Гор Видал

Калки

Кукриту Прамоджу, который первым рассказал мне о Калки.

1

1

С чего начать?

С тех пор как я написала эту первую фразу, прошла неделя.

Я сижу за просторным письменным столом в кабинете Белого дома. Меня просили изложить свою версию случившегося. Кроме того, меня просили сохранять объективность историка и всячески избегать дружеской пристрастности. Задача не из легких.

Несколько минут я смотрела в окно. Стояла поздняя осень. Падали бурые листья. Год назад я была в Лос-Анджелесе и торчала на мели. А сейчас работаю в Белом доме. Может быть, это история успешной карьеры?

Попробуем сначала.

Рядом с моей пишущей машинкой лежит бортовой журнал. Я брала его с собой в каждый полет после того, как получила международную премию Хармона за вклад в мировую авиацию. Единственной женщиной, которая до меня удостаивалась этой почетной награды, была Жаклин Кокран, завоевавшая ее в далеких пятидесятых. Кокран была замужем за миллионером, который поддерживал деньгами ее любовь к авиации. Но за мной деньги не стояли.

В конце бортжурнала я записывала фразы и предложения, которые приходили мне в голову. Хотя в шестьдесят четвертом году я окончила Университет Беркли и получила диплом инженера, я всегда была склонна к тому, что принято называть гуманитарными науками, в отличие от естественных и технических. В прошлом сентябре мне захотелось начать жизнь заново. Вернуться в университет и написать докторскую диссертацию о Паскале. Множество женщин моего возраста испытывает подобный кризис. Операция «Последний шанс». Однажды я пришла в университет и выстояла долгую очередь на регистрацию. Хотя я не выгляжу на свои тридцать четыре года, но и семнадцать мне тоже не дашь. За метр-другой до регистрационной стойки я сбежала. У меня пошла носом кровь.

Я всегда хотела знать все. Быть всем. Достичь высот каждой из двух великих культур. Быть на «ты» с Ронсаром. На «ты» с Гейзенбергом. Но когда я «писала» свою книгу, моим партнером был литературный поденщик Герман В. Вейс. Если верить издателю, я была не в ладах с музами.

Здесь уместна цитата из Горация: «Рожденный под изменчивой звездой…»

Мне это нравится. Я не знаю, кого или что имел в виду Гораций, но эта фраза как нельзя лучше описывает то состояние, в котором мир пребывал весь прошедший год.

Еще одна цитата. На сей раз из Дидро. Я предпочитаю его Вольтеру. «Первый шаг к философии есть недоверие». Под этой фразой я написала «последние слова». Чьи? Дидро? Я забыла. Но эти слова, первые или последние, тоже прекрасно описывают состояние моего ума в прошедшем году. Если бы недоверчивость измерялась в милях, то можно было бы сказать, что в тот февральский день, когда мы встретились с Морганом Дэвисом у бассейна возле отеля «Беверли-Хиллз», я надела семимильные сапоги.

Эврика! Я нашла! Нашла, с чего начать.

Однако, во-первых, сначала нужно объяснить, кто такой Морган Дэвис. А во-вторых, кто такая я сама. «Тедди, ты должна учитывать интересы читателя, — вдалбливал мне в голову корифей структуралистики Г. В. Вейс. — Ставь себя на его место».

Если бы вы поставили себя на мое место, то оказались бы Теодорой Гехт-Оттингер, известной под именем Тедди, тридцати четырех лет от роду, летчиком-испытателем, родившейся в Сан-Диего, окончившей Университет Беркли (степень в области технических наук), лауреатом международной премии Хармона, попирающей рекорды и мужское самолюбие (по словам коллег-завистников), автором (совместно с Г. В. Вейсом) бестселлера «За гранью материнства» (паршивое название!) — изложением моей биографии летчика, женщины, матери и т. д. и т. п., а также моих простодушных взглядов на собственную жизнь и мир, переживающий тяжелые времена. Несмотря на сверхэмоциональный стиль Г. В. Вейса, книга имела широкий резонанс. Большинство женщин восхищалось тем способом, с помощью которого я решительно избавилась от биологического воспроизводства — ловушки, подстроенной мне природой (коей я преданно послужила, произведя на свет двоих детей). Будучи в здравом уме и твердой памяти, оповестив об этом как можно больше народу, я легла в клинику Мэри Стоупс (Дейли-Сити) и подверглась хирургической операции — билатеральной парциальной сальпингэктомии, более известной под названием «иссечение труб». Мне сделали две крошечные насечки в области таза, перерезали трубы, и я оказалась «за гранью материнства» в буквальном смысле этого слова. Перешла в новую категорию. По крайней мере, для себя. К несчастью, я все еще остаюсь женщиной в мужском мире, и битва продолжается.

В течение двух лет я была знаменитостью. Я участвовала во всех теле- и радиошоу США и Канады. Я никогда не высказывала своего мнения о модах, кулинарии или миссис Онассис. Я говорила о перенаселении. Военном бюджете. Авиации. Магии полета. (Я хотела назвать книгу «Вызов тяготению», но мой издатель Морган Дэвис не согласился.) Я живу только тогда, когда управляю самолетом. Впрочем, конструирование и проектирование тоже доставляют мне радость. В шестьдесят восьмом я испытывала «Локхид-1011». Я убедила фирму «Боинг» отказаться от самолетов с изменяемой геометрией крыла («свинг — винг») в пользу аэропланов с фиксированным дельтообразным крылом и хвостом. А затем получила «Хармон». Феминистки ненавидят слово «летчица». Мне оно нравится.

Восемнадцать месяцев назад на моей деятельности был поставлен крест. Или, как бы выразился Г. В. Вейс, «занавес упал». Я участвовала в шоу Мерва Гриффина. Кто-то упомянул имя Индиры Ганди. Я сказала, что считаю ее величайшей женщиной нашего времени. После этого на меня посыпалось множество гневных писем. Остатки тиража «За гранью материнства» были распроданы по дешевке. Ни на телевидение, ни даже на радио меня больше не приглашали. Ну, да я не жалею. Думаю, что кампания миссис Ганди за стерилизацию индийцев была самым смелым и самым необычным актом политических деятелей всех времен и народов — вплоть до появления на сцене человека, благодаря которому я и тружусь сегодня здесь, в Белом доме.

Дают ли эти страницы представление о моей личности? Может читатель видеть и слышать Тедди Оттингер? Хотелось бы верить, что да. Потому что я не смогла бы увидеть своего читателя ни за что на свете. По причинам, которые вскоре выяснятся.

Еще одна строчка из бортового журнала. «Qui veut faire l’ange fait la bête»[1]. Паскаль. Подходит? Надеюсь, что нет. В конце концов, я летала на самолете не для того, чтобы чувствовать себя ангелом (а зверем и подавно). Я просто хотела существовать. Действовать. Чтобы меня принимали всерьез. Так же, как принимали бы мужчину, обладающего моими талантами. Судя по моему бортжурналу, в шестидесятых я перечитала всего Паскаля. Полагаю, это чтение было прививкой от контр культуры. Если вдуматься, странно, что дочь двух христианских теологов-практиков так влекло к христианской мистике.

Меня считают красивой. Хотя я темноволоса и темноглаза, во мне находят сходство с моим кумиром Амелией Эрхарт. Мой отец учился вместе с Амелией в Беркли. Он влюбился в Амелию и последовал за ней в Бостон, где та занималась общественной деятельностью в Денисон-хаусе. Она деликатно отказала ему. Потом Амелия стала мировой знаменитостью и сгинула в Тихом океане — в тридцать седьмом, за семь лет до моего рождения. Я всегда хотела быть похожей на нее. Она носила мужскую одежду. Я тоже. После того как я получила премию Хармона (о которой упоминаю в третий раз. Неужели я так тщеславна? Как мужчина?), в авиационных кругах появилась сплетня, что я лесбиянка. Моим ответом на эту сплетню стала книга «За гранью материнства». Я выбрала бисексуальность — вместе с Джоан Баез, Кейт Миллет, Сьюзен Зонтаг и другими тогдашними знаменитостями. Я была сдержанной, но сказала все. В результате мой муж, Эрл Оттингер-младший, не только развелся со мной, но и получил опеку над детьми. Я обнаружила, что многие мужчины ненавидят меня, а большинство женщин восхищается, но стремится держаться от меня подальше.

Почему я произвожу столь обманчивое впечатление?

Правда заключается в том, что я еще школьницей решила стать лучшим пилотом в мире. Я была очарована Амелией Эрхарт. Собирала ее портреты. Читала о ней все, что могла найти. После отчаянной борьбы в том, что можно назвать мужским миром, я добилась своего. Стала лучшим пилотом. Обрела твердость. И все же я — анахронизм. В век повальной автоматизации такие летчики, как Амелия, я сама и даже сказочно богатая миссис Одлум, не требуются. Именно потому, что в шестидесятые и семидесятые годы профессия пилота стала архаичной, большинство людей и испытывает ко мне интерес. В том числе мужчины, которые восхищаются мной, но предпочитают держаться подальше, и женщины, которые меня ненавидят.

Сейчас, когда я пишу эти строки, на мне надет ремень, который Амелия сорок лет назад подарила моему отцу. Узкий, с белыми и синими клеточками. Я могла бы полюбить ее… Но к тому времени, когда я родилась, она умерла. Почему-то я верю, что Амелия разбилась в самолете за нас обеих. Думаю, поэтому я никогда не боялась погибнуть в авиакатастрофе.

Изменения не всегда бывают пагубными. Но тогда, по дороге к бассейну отеля «Беверли-Хиллз», я сознавала, что для меня все меняется только к худшему. Я была на мели. Задолжала алименты за два месяца. Да, алименты платила именно я. Гордо настояв на этом праве. В результате на неделю с лишним я стала национальной героиней — для мужчин. Женщины присылали мне отвратительные письма. Что ж, я и впрямь не сахар.

Кто такой Морган Дэвис? Морган работал на Клея Фелкера. Кто такой Клей Фелкер? Он издавал несколько журналов в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Один из таких журналов опубликовал отрывки из «За гранью материнства». Кроме того, именно Морган познакомил меня с Г. В. Вейсом. Когда Клей Фелкер продал свои периодические издания одному австралийцу (типу, вызывающему бесконечный интерес у журналистов, а всем остальным совершенно безразличному), Морган Дэвис стал главным редактором «Нейшнл сан» — мерзкой газетенки, разлагающей мораль людей с низким коэффициентом умственного развития. Пару раз я встречалась с Морганом, но у нас ничего не вышло. Он был слишком толстый. И, кроме того, страдал одышкой. Он говорил, что это астма, но на самом деле у него была простая эмфизема от неумеренного курения. Я не люблю курящих. Пока мы с Морганом были нужны друг другу, у нас были неплохие отношения. Похоже, сейчас я понадобилась ему снова. Он просил встретиться с ним «безотлагательно!».

Нищим выбирать не приходится, подумала я в стиле Г. В. Вейса. При виде загорающих у бассейна возле отеля «Беверли-Хиллз» я почувствовала негодование. Каждый старался показать, что ему здесь очень приятно. Среди пляжников был и Мерв Гриффин. Он сказал: «Привет, Тедди!» Думаю, его вежливость была очень рискованной. Скандал из-за Индиры Ганди мог прийтись не по душе его многочисленным спонсорам.

Я села в шезлонг рядом с Морганом, на котором были спортивные трусы с цветочным рисунком. Он говорил по телефону. Это было его любимое занятие. Светловолосый швед или норвежец — местный администратор — сказал:

— Здравствуйте, миссис Оттингер! Давно мы вас не видели.

— Испытывала самолеты, — ответила я. В Голливуде всегда нужно напоминать, что ты по-прежнему занимаешься делом, которое тебя прославило. В радиусе мили от бассейна «Беверли-Хиллз» неудач не прощают никому. Если подобное случится, поднимется такая волна, которая утопит пришельца.

— Калифорния ужасно скучна, — сказал Морган. А потом одобрительно кивнул мне. На спине моей летной куртки красовалась надпись «Тедди Оттингер». Дешево, но сердито, а главное — узнаваемо. Я была товаром широкого потребления. Была выставлена на продажу. И одновременно сдана в архив.

Морган сбросил с себя воскресный номер «Нью-Йорк таймс». Значит, мы встретились в воскресенье. Можно было бы вычислить точную дату этой в буквальном смысле слова исторической встречи. Газетные листы упали на плитки у бассейна — шлеп, шлеп, шлеп.

— О чем задумалась, Тедди? — Затем он сделал паузу и по своей всегдашней дурацкой привычке повторил то, что я сказала администратору: — Ты говорила, что испытываешь самолеты.

— Да, Морган. — На солнце было жарко, и я сняла старую куртку. Мне доставило удовольствие, что он помимо воли так и вылупился на мою блузку. Грудь Тедди Оттингер была и осталась знаменитой. Через три года занятий йогой я заново создала свое тело и возродилась в образе… кто знает кого? Каждый из нас является отражением многих людей — и никого в отдельности.

— Догадываюсь, — сказал Морган, — что испытание самолетов все еще считается выгодным делом. Эти новые ассигнования на военные нужды…

— Ошибаешься. — Сказала я правду, сама того не желая. — Все, что делает Министерство обороны, не имеет отношения ни к мужчинам, ни к женщинам. У нас есть «МАРВы», есть «МИРВы», есть «M-Иксы», а теперь и снаряды «Круз». У нас был «Б-1», но теперь он снят с вооружения. Нет ничего нового, для чего требовались бы человеческая плоть, мозг и я. Поэтому все, что мне остается, — проверять самолеты для линий воздушного сообщения, которые тоже дышат на ладан. — Я не собиралась говорить ничего, но сказала слишком много.

Над высокими чахлыми пальмами у бассейна разнесся ритмичный рокот — пыльное бурое небо над Лос-Анджелесом чертило с полдюжины реактивных самолетов. Я понимала, что реактивные самолеты выжигают озон в верхних слоях атмосферы. И все равно они мне нравились.

— Хреново, — сказал Морган, явно довольный тем, что мне приходится нелегко. Я следила за струйкой пота, которая текла по его вислой груди, поросшей седыми волосами. Соски были втянуты внутрь. У него началась одышка. Он вдохнул облако сигаретного дыма (очевидно, в лечебных целях), закашлялся и спросил:

— Что случилось с тем кино, в котором ты собиралась играть роль этой… как ее?..

— Амелии Эрхарт. Съемки отложили. Возникла проблема со сценарием. — «Проблему со сценарием» звали Ширли Маклейн. Она сказала, что сама собирается снять фильм о жизни Амелии. Моя подруга и продюсер Арлен Уэгстафф хотела дать ей отступного. Но Ширли не согласилась.

— Ты была неплохим писателем. — Морган накрыл грудь и живот страницей «Нью-Йорк таймс», посвященной путешествиям.

— Никаким писателем я не была, — сказала я. — Так называемым писателем был сосватанный тобой Герман В. Вейс.

— Во-первых, мысль о Германе сначала пришла в голову Клею. А во-вторых, старина Герман неплохо сделал свое дело. Но если ты больше не желаешь работать с ним, то и не надо.

Предложение было ясным и недвусмысленным.

— Ты хочешь, чтобы я написала новую книгу? «Еще дальше от материнства»?

— А что, неплохо! — Морган похлопал меня по руке. Ладонь у него была липкая от пота. — Поведаешь миру о всех цыпочках, с которыми ты развлекалась.

Мужчины на стенку лезут при виде женщины, которая может без них обойтись. Я обдумывала вежливый ответ, когда зазвонил телефон, и Морган целую вечность болтал о том, избавится ли президент от вице-президента перед началом избирательной кампании. Или о чем-то из той же оперы? Тогда синие «делатели королей» так никогда и не узнали, чем дело закончится.

Но кое-что я все-таки успела понять. Моргана не интересовало продолжение книги. Я помрачнела. На то имелись причины. В конце концов, я безработная летчица, обремененная долгами в размере ста одиннадцати тысяч долларов на двоих детей — девяти и одиннадцати лет. Сумма алиментов ежемесячно возрастала на тысячу долларов без учета дополнительных расходов на детей — например, на пластическую операцию для Тессы, у которой была «заячья губа». Такие операции медицинская страховка не предусматривала, хотя компания уверяла, что все наоборот. В реальной жизни мне никогда не позволяли удаляться от «грани материнства» больше, чем на пару метров.

Единственным светлым пятном в моей жизни была Арлен Уэгстафф, лет сорока двух с хвостиком. На сколько тянул этот «хвостик», одному богу известно. Но Арлен хорошо сохранилась и не боялась показываться публике. В прошлом феврале она была самым высокооплачиваемым человеком на телевидении. У нее были внешность и имя типичной семейной женщины. Шедевром Арлен стал рекламный клип кофе «Джедда». Там она впервые сыграла классическую домохозяйку, хмурую и нервную. Она пытается убраться с помощью пылесоса, терпит неудачу и без сил падает в кресло. Тут добрая соседка приносит ей чашечку кофе «Джедда». Арлен пьет кофе, и это приводит к поразительному результату. От усталости не остается и следа; она полна сил и управляет пылесосом как реактивным самолетом. Доходы от этого клипа до сих пор позволяли нам жить относительно безбедно.

Нет, мы с Арлен не составляли настоящую семейную пару. Мы были скорее сестрами. Сестрами, которые действительно нуждаются друг в друге. Она зарабатывала на хлеб. И была алкоголичкой. Я — нет. Я следила за количеством ее коктейлей с текилой. Лечила похмелье. И в полночь прятала от нее таблетки.

— Что ты знаешь об индуизме? — Морган бросил на меня проницательный взгляд главного редактора и одновременно «делателя королей». Однажды Дэвис сказал, что лучшим временем в его жизни был момент, когда он мог сделать губернатором Нью-Йорка кого-то по имени Кэри или Кари. Точнее, это могли они с Клеем Фелкером. Но у Фелкера было больше возможностей… Не знаю. Честно говоря, мне не нравился ни тот ни другой.

— У всех богов много рук. И голов. Коров не едят. Переселение душ. Ненавижу карри. Эта их приправа для меня слишком остра.

Морган крепко прижал к животу страницу «Путешествия». На нас продолжали глазеть. Кое-кто узнавал его, кое-кто меня. Поскольку настоящие звезды у бассейна отсутствовали, соперников у нас не было. Мерв Гриффин уже ушел.

— Кроме того, есть еще парни с бритыми головами, — сказала я. — Их можно увидеть на бульваре Голливуд. Они поют: «Харе Кришна». Носят желтые одежды. Сандалии. Или шлепанцы.

Морган кивнул.

— Ага. Это индуисты. Во всяком случае, одна из сект. Кажется, их очень много.

— Как и христиан. Однажды, дважды, трижды рожденные… и вообще нерожденные.

— Тедди, сегодня у тебя злой язык, — сказал главный редактор «Нейшнл сан». Морган любил президента. Я считала его старым иисусиком. Президента, конечно. Морган, по всеобщему мнению, был Иудой.

— Есть один малый. Американец, который живет в Непале. В Катманду. Он индуист. Точнее, считает себя индуистским мессией. Действует под именем Калки. Может быть, ты видела его учеников. Они заполонили весь город. Раздают листовки. И белые бумажные цветы. Даром! — Морган выдернул из-под себя брошюру и сунул мне. На обложке красовалось слово «Калки», а под ним — не слишком обнадеживающая новость: «Грядет конец мира». Давление и влажность огромных ягодиц Моргана явно не улучшили ни внешний вид, ни содержание книги.

— Я видела их, — сказала я. — И помню, удивлялась, что они не просят денег. Религиозные секты вечно заняты вымогательством.

— Меня это тоже заинтриговало. И еще то, что об этом Калки ничего толком не написано. Кроме крошечного сообщения Ассошиэйтед Пресс. Пытались брать интервью у его местных учеников, но выяснилось, что те и сами без понятия. Только повторяют то, что написано в брошюре. Поскольку, мол, близится конец света, давайте жить по совести. Сенсацией тут не пахнет. До сих пор Калки никому не давал интервью. Только проповедовал в этом своем… как его… аш…

— Ашраме. Монастыре. — Внезапно я вспомнила, что видела ашрам Калки на бульваре Санта-Моники. Когда-то это здание принадлежало радиостанции. Почему-то мне стукнуло в голову, что огромные буквы «КАЛКИ» на крыше дома означают название новой радиовещательной корпорации.

Морган бросил на меня суровый и пронзительный взгляд поклонника Г. В. Вейса, оскорбленного в лучших чувствах.

— Через три недели Майк Уоллес собирается взять у Калки интервью для программы Си-би-эс «Шестьдесят минут». Калки только что согласился. Вот что я предлагаю. Я хочу опередить Си-би-эс. Хочу, чтобы ты попала к Калки первой. Хочу, чтобы ты взяла у него интервью для «Сан».

Морган снял с живота раздел «Путешествия»; как и следовало ожидать, на его потном брюхе отпечаталась первая страница раздела, набранная задом наперед. Тут солнце скрылось за полосатым тентом стоявшего на берегу бара, и мне до смерти захотелось выпить.

— С чего ты взял, — спросила я, — что я смогу взять интервью у Калки или кого-нибудь другого? Я летчица, а не журналист.

— Настоящая фамилия Калки — Келли. — Морган накрылся полотенцем. Я обрадовалась. Несовершенные тела ввергают меня в депрессию. — Джим. Джон. Джек. Что-то в этом роде. А может, и нет. Я дам тебе досье на него. Увы, довольно тощее. Он был в армии. Служил во Вьетнаме. Точнее, в Южном Вьетнаме. А потом осел там. — Морган показал рукой на запад. На Малибу, Каталину, Азию. — Обжился. А год назад ни с того ни с сего заявил, что он Калки.

Что-то вспыхнуло у меня в мозгу. Мне действительно приходилось читать об этом! Я открыла брошюру. На первой странице был напечатан портрет симпатичного молодого человека в индийской одежде. Калки.

— Значит, он называет себя богом?

Морган кивнул.

— Да. Если верить написанному, он является конечной инкарнацией бога… не помню какого. Его миссия…

— Эсхатология, — сказала я, наслаждаясь каждым слогом этого полезного слова. Прежде чем Морган успел спросить, что оно означает, я постаралась произвести на него впечатление широтой кругозора и глубиной знаний, почерпнутых из газет. — У него ашрам в Катманду. Он окружен хиппи. Все они принимают наркотики. Настоящее имя Калки — Джеймс Дж. Келли. С его появлением на Земле человечеству придет конец. Понимаешь, у меня фотографическая память. — Это правда. Если я что-то читала, то запоминала на всю жизнь. Слава богу, большинство моих воспоминаний надежно загнано в глубь подсознания, заперто. От избытка воспоминаний можно сойти с ума, особенно от бесконечного потока бессмысленных изображений на экране телевизора и черных цепочек слов на страницах газет, которые, вторгаются в мозг и разрушают хрупкий дом памяти, как муравьи-убийцы.

— Молодец, малышка! Так что, ты будешь писать о нем?

— Морган, я летчик-испытатель.

— Ты — автор бестселлера «За гранью материнства».

— Его автором является Герман В. Вейс. Поручи это ему. Он преподает структурную лингвистику и семиотику в университете Сан-Фернандо.

— Я хочу, чтобы это сделала ты.

— Почему?

— Потому, Тедди, — его голос звучал мрачно, убедительно и искренне, — что он хочет иметь дело с тобой.

— Кто «он»?

— Калки. В прошлый понедельник он сообщил по телексу в лос-анджелесское бюро «Нейшнл сан», что в данное время на свете есть только один писатель, которому он согласится дать интервью, и что этот писатель — точнее, писательница, летчица и роскошная женщина — не кто иная, как Теодора Гехт-Оттингер. Я свалял дурака, рассказав тебе об этом, потому что теперь ты сможешь взять меня за глотку. Но меня это не волнует. Ты нужна мне, Тедди. Нет ничего проще. После интервью Майка Уоллеса репортеры слетятся на Калки, как мухи на мед. Вот почему я решил стать первым. Сделать это я могу одним-единственным способом: послав тебя.

— Ему известно, что я не умею писать? — Сама не знаю, почему я решила, что стоит упомянуть о такой мелочи. Как будто писать умел кто-то другой. Я могла прочитать одну страницу Джоан Дидион, даже страницу Ренаты Адлер. Но не больше. Я читала Мишеля Фуко. Однако тогда я как проклятая зубрила французский. Начиная с февраля литература и искусство деградировали на глазах, и отрицательная энтропия стремительно нарастала.

— Я найму для тебя писателя, — сказал Дэвис (или «липучка Дэвис», как бы написал Г. В. Вейс).

— Не знаю… — начала я и вдруг прикусила язык, поняв, что мне наконец опять привалила удача.

— Тедди, золотко, это действительно может быть очень важно. Я уже связался с издательством «Даблдей». Они подпишут с тобой договор на книгу. Ничего не может быть проще. Все, что от тебя требуется, — включить свой верный диктофон и заставить парня разговориться. Ты войдешь в историю.

— Почему?

Дэвис сузил (как сказал бы Г. В. Вейс) маленькие глазки. Я заметила, что они покраснели от дыма. В прошлом феврале в Лос-Анджелесе было нечем дышать.

— Потому что, — сказал Морган, — мистер Келли говорит, что он бог. Потому что Калки финансируют богатые люди, считающие его богом или говорящие, что они так считают. Если у людей с большими деньгами есть для этого какие-то особые причины, постарайся обнаружить их. — Нюх Моргана на деньги был почти таким же острым, как у Клея Фелкера. — За последний год он приобрел в Индии огромное количество последователей. Это особенно интересно, если учесть, что он американец. Можно было ожидать, что весть о бывшем солдате, объявившем себя индуистским богом, доведет индусов до белого каления. Но они не злятся. Скорее наоборот. Миллионы их занимаются самоочищением, готовя себя к концу света.

— Может быть, он действительно бог? — Эта история начинала казаться мне забавной.

Выхлопы реактивных самолетов образовали над пальмами трапецию.

— Но если он бог, — рассудительно спросил Морган, — чего он хочет? У него и так все есть.

— У Нельсона Рокфеллера тоже было все, но он еще хотел стать президентом. Боги всегда чего-то хотят. Хотят, чтобы ты жил, подчиняясь «золотому правилу», но, будучи всемогущими, не позволяют тебе делать это, потому что такое поведение испортило бы им игру. — В частности, это было справедливо для первоначального бога моих родителей, вспыльчивого старого брюзги Иеговы. За несколько лет до моего рождения супруги Гехт сменили Иегову на Мэри Бейкер-Эдди, бунгало в пригороде Сан-Диего и клуб, открытый только для гоев. В результате еврейскими у нас остались лишь носы. Отец умер, убежденный в том, что смерти не существует. Согласно моей теории, Мэри Бейкер-Эдди тоже не существовало, потому что смерть есть. Это уж как пить дать.

— Как бы там ни было, — сказал Морган, снова садясь на своего любимого конька, — самое главное — это деньги. Откуда они берутся? Почему он позволяет себе посылать детей на улицы раздавать брошюры, цветы и отказываться от денег?

— О’кей, Морган. Ты меня заарканил. Я стану Теодорой Оттингер, женщиной-репортером. Орианой Фалаччи Западного Голливуда. Но почему? Почему из всех профессиональных журналистов, рыщущих вокруг, он хочет говорить именно со мной?

— Ну, он говорит, что читал «За гранью материнства».

— Тогда ты должен был послать к нему Германа В. Вейса.

— Нет. Тебя. И только тебя. — Профессиональный острый взгляд Моргана сменился искренне растерянным. — Слушай, малышка, я удивлен не меньше твоего. Я даже отправил ему телекс и предложил встретиться с Норманом Мейлером. Сама знаешь, Мейлер писать умеет. Ответ был: «Оттингер или никто».

— Значит, Оттингер. О’кей. — Мы пожали друг другу потные руки, после чего я вытерла ладонь уголком полотенца Моргана. Он сказал, что свяжется с моими литературными агентами в офисе издательства «Уильям Моррис». И что передаст мне всю информацию о Калки, которую сможет найти.

На груди Моргана отпечаталась перевернутая статья «Проведите свой отпуск на Карибах».

2

— Привет, ма! — Тесса крепко обняла меня. Потом я обменялась рукопожатием со своим бывшим супругом Эрлом Оттингером-младшим.

— А где Эрик? — спросила я.

— У врача. Проходит тест на аллергию.

— Это уже третий.

— Тедди, они ему необходимы. Мальчик очень уязвим. Он слишком многое испытал. Как и все мы.

Я напомнила себе, что не должна устраивать сцену из-за денег. Особенно при Тессе, очень хорошенькой. От «заячьей губы» почти не осталось следов, и я порадовалась, что часть моих исчезнувших денег была потрачена с умом. Затем Тесса оставила нас с Эрлом-младшим наедине, или, как выразился бы Г. В. Вейс, «бросила на произвол судьбы».

— Мартини?

Я согласилась, потому что бокалы были уже наполнены.

Я осмотрела комнату, не в силах поверить, что провела восемь лет — лучшие (точнее, худшие) годы своей замужней жизни — в этом доме на склоне пыльного холма, за которым раскинулся Тихий океан и застроенная роскошными виллами Санта-Моника.

Вообще-то я пью мало, но тут осушила бокал с мартини в два глотка. Так на меня действовал Эрл-младший.

— Как дела на работе? — спросила я, привыкшая каждую полночь задавать этот дурацкий вопрос, когда он возвращался, уставший (как он говорил) гнуть спину в своей риэлторской фирме, а на самом деле лишенный остатков не слишком обильной сексуальной энергии той или иной девицей, служившей в массажном салоне на бульваре Мелроуз, постоянным клиентом которого он был начиная с шестьдесят восьмого года. Я знала это. Владелицей салона была бывшая рок-певица из Нью-Йорка, дружившая с Арлен. Она говорила нам, что девушки считают визиты Эрла-младшего шуткой и жалеют меня. Девушки были славные. Теперь я сомневаюсь, что были времена, когда мне нравились мужчины.

— Паршиво, — привычно ответил Эрл-младший. Он пополнел, но, слава богу, больше не носил бусин и стригся коротко. В прошлом феврале все мы боролись с контркультурой; борьба с контрконтркультурой эпохи Джимми Картера[2], то есть попыткой восстановить моральные ценности евангельских христиан, была еще впереди. Для будущих историков нашей культуры рассказываю то, чему была свидетельницей года полтора назад на одной вечеринке в Лонг-Бич. К мужчине, с которым я разговаривала, подошла девушка и заявила: «Привет! Я Беттина. Я родилась под созвездием Рыб. Я люблю здоровую пищу, водный спорт и рабство». Позже меня осенило, что это было знамением скорого конца света и воцарения Великой Анархии. Джонсон[3]? Нет. Александр Поп[4]. Правда, как выяснилось впоследствии, мировая тьма хоронит отнюдь не все. Впрочем, воздержусь от преждевременных намеков.

Ты всегда так говоришь. Но сейчас недвижимая собственность переживает бум. Я читаю газеты.

Эрл-младший уставился на меня с ненавистью. Конечно, я не могла его осуждать. Когда-то я была миссис Эрл Оттингер-младшей, женой, матерью, домашней хозяйкой и только отчасти летчиком-испытателем и лауреатом престижной премии. За чем волей-неволей последовали операция, книга и развод. В один прекрасный день я стала новой Амелией Эрхарт. Оставила позади мужа, детей, перерезанные трубы. В тот чудесный год, согласно результатам опроса Института Гэллапа, я была девятой в списке самых знаменитых женщин мира.

Честно говоря, Эрл-младший никогда не воспринимал это всерьез. Но ведь и я никогда не воспринимала его всерьез. Доктор Менджерс, одно время бывший моим психоаналитиком, был уверен, что я стала летчиком-испытателем, стремясь оторваться от земли, от собственной способности к деторождению, от Эрла-младшего и детей, которых никогда не хотела. «Неужели я когда-то что-то испытывала к этому человеку?» — думала я, видя сквозь блаженную пелену первого бокала мартини бледный двойной подбородок своего экс-супруга.

На моих глазах были слезы. У него — тоже. Любовь? Нежность? Сожаление? Нет. Это был раздражающий веки смог, тянувшийся вверх по ущелью Санта-Моника от Тихоокеанского скоростного шоссе. Окись углерода от десятков тысяч легковых машин, бампер к бамперу ехавших с юга на север и с севера на юг.

Мы вытерли глаза, высморкались в бумажные салфетки для коктейлей, которые я купила на распродаже три года назад, и дружно прокляли смог.

— Что поделывает Арлен? — Эрл-младший ненавидел Арлен и подозревал ее во всех смертных грехах.

— Пытается стать продюсером фильма об Амелии Эрхарт.

Эрл-младший фыркнул… Впрочем, изданный им звук был больше похож на цыканье зубом.

— Дальше можешь не рассказывать, — посоветовал он.

— Не беспокойся. Я и так молчу.

— Я слышал, ты собиралась выступить в конгрессе с речью о необходимости остановить прирост народонаселения. — Это означало начало ссоры. Мы всегда спорили о перенаселении и необходимости установить равновесие в биосфере. Эрл-младший думал, что у нас всего полно. Я же знала, что у нас нет ничего. За исключением людей. Тех четырех-пяти миллиардов, которые существовали на Земле в прошлом феврале, было слишком много. Поэтому я при первой же возможности сунула в бочку меда свою ложку дегтя, опубликовав статью, которая была выжимкой из «За гранью материнства». Главными пророками того дня были доктор Пауль Эрлих, доктор Барри Коммонер и летчик-испытатель Тедди Оттингер. Мы говорили с глухими. Но все же говорили.

— С этим покончено, — сказала я. — Я получила новую работу.

— Неужели наконец решила остепениться? И когда это случится? — Эрл-младший изо всех сил старался пробудить во мне чувство вины. Иногда ему это удавалось. В конце концов, он был отцом моих детей, причем куда лучшим отцом, чем я — матерью. Даже в прежние дни я всегда куда-то торопилась, изучала технику и воздухоплавание, испытывала самолеты и оставляла Эрла-младшего присматривать за ребятишками, вечно больными то ветряной оспой, то какими-нибудь другими детскими болезнями. Но это действительно были его дети. Он хотел их. Я — нет. Догадываюсь, что именно поэтому я постоянно испытывала чувство вины. Отвергая условности, я шла против собственной природы. Но у всех нас одна жизнь. Каждый получает то, что заслуживает. Я жила в соответствии с этим лозунгом. И живу до сих пор.

— Больше никаких свадебных колоколов. С этим покончено, малыш. Навсегда. — Понимая, что уязвила его чувства, я быстро добавила: — Не хочу сказать, что в нашем браке не было ничего хорошего. Было. Честно, было. Но тебе слишком хотелось настоять на своем.

— Ну, никто не может сказать, что ты здесь не преуспела, — язвительно ответил Эрл-младший. Я была довольна. Начиналась привычная ссора. В старых обидах есть что-то успокаивающее. Это единственное, что остается постоянным в меняющемся мире.

Однако я решила положить конец знакомой перепалке. На уме у меня было другое.

— Кстати, о преуспевании. В данный момент…

— Тедди, ты задолжала алименты за два месяца.

— Именно об этом я и хотела поговорить с тобой, Эрл. Я на мели…

— Но не настолько, чтобы по старой памяти не показываться в «Плазе» с Арлен и ее подругами-лесбиянками.

— Женщины без мужей — не всегда лесбиянки. — Когда-то обвинение в этом доводило меня до белого каления. Теперь нет. В стране вибраторов бисексуальная женщина — королева, а гетеросексуальный мужчина находится на грани вымирания.

— Знаешь, — сказал Эрл-младший, — детям требуется помощь психиатра, а это стоит денег.

— Никаких психиатров! — Я была непреклонна. — Во-первых, я не могу этого позволить…

— Значит, ты не заплатишь и в феврале?

— Подавай в суд! — Услышав этот голос, я пролила половину мартини на свои новые джинсы. В комнату ворвалась миссис Эрл Оттингер-старшая, моя бывшая свекровь. Похожая на разъяренного терьера, она представляла собой изрядную опасность и была вполне способна действительно цапнуть меня за ногу. Думаю, в ней была четверть негритянской крови. Но даже после телесериала «Корни» у меня никогда не хватало духу нарушить этот заговор молчания. Она приехала из Балтимора и презирала «цветных». Покойный Эрл Оттингер-старший тоже был риэлтором, выйдя в отставку в чине уоррент-офицера[5] Военно-воздушных сил. Зачем я пишу обо всем этом? Оттингеры больше не имеют для меня значения. И для всех остальных тоже. Неужели я сентиментальна?

— Привет, Ленор, — сказала я.

— Пошла к черту! — Миссис Эрл Оттингер-старшая взбесилась, когда я развелась с Эрлом-младшим. — Ты перерезала трубы. Да. А почему бы и нет? — Это был ее тогдашний «пунктик». — Если ты больше не хочешь иметь детей и принимать таблетки, это твое дело. Но не вздумай забыть, что ты всегда будешь матерью моих внуков и женой Эрла-младшего! Оттингеры никогда в жизни не разводились! — Можно было подумать, что она готова простить мне все, кроме нарушения семейной традиции.

Мы смешивали коктейль, продолжая трехстороннюю битву. Как всегда, я утешала себя тем, что вижу их в последний раз в жизни. Они были омерзительны. Каждый по-своему.

— Ты должна вернуться домой. — Хотя второй мартини обычно действовал на Ленор успокаивающе, но зубы терьера не притуплялись никогда. — Дети нуждаются в тебе. Отчаянно.

— Они уже давно взрослые, Ленор, — начиная вскипать, ответила я (Г. В. Вейс назвал бы это «потеплением»). — Спасибо вам. И Эрлу-младшему.

Я зачерпнула пару ведер из скрывавшегося в душе источника лицемерия и вылила их содержимое на врагов. Они принялись жадно лакать. Лесть, даже вымученная, оружие безотказное. На какое-то время она заставила их замолчать.

Мы смотрели друг на друга почти дружелюбно. Но затем Эрл-младший разорвал магические чары.

— Тедди без работы, — сказал он.

— «…Синие стрелы, летящие в небе…» — запела Ленор гимн Военно-воздушных сил. Дни Второй мировой, когда она вслед за мужем перелетала с одной воздушной базы на другую, были для нее самым счастливым временем.

— Улетаю в Индию, — сказала я. — На следующей неделе.

Это заставило Ленор замолчать. Эрл-младший захлопал глазами.

Я рассказала им о своей встрече с Морганом Дэвисом. Никто из них не слышал о Келли, или Калки, но, с другой стороны, никто из них не слышал о Горации, Александре Попе и Паскале. Так же как о Дидро, Гейзенберге или энтропии. Они жили, успешно отторгая от себя информацию. Христианские сайентологи называли таких людей «совершенно чистыми».

Когда я закончила, Эрл-младший меня ошарашил.

— У Ленор, — он всегда называл мать по имени, к чему я была не приучена, — рак. Самый настоящий рак.

Это заявление было столь ужасным, что в комнате потемнело.

— Так и есть, — подтвердила Ленор, очень довольная собой. Для многих людей слово «рак» — что-то вроде символа их высокого общественного положения. Но только не для меня. Если я находила на своем теле хотя бы прыщик, то цепенела от ужаса.

— Вообще-то мы еще не знаем результатов, — сказала Ленор, прихлебывая третий мартини с маринованной луковичкой. — Операция состоится в больнице «Синайский кедр» во вторник. Ровно в семь утра. Тогда они будут знать. После биопсии все станет известно.

— Это просто ужасно… — Ничего другого я сказать не могла.

— Знаю. — На ее лице застыла странная полуулыбка, как будто Ленор было известно то, о чем мы и не догадывались. Возможно, так оно и было. — Думаю, это диета, — сказала она. — Из-за нее все беды. В том, что мы едим, недостаточно клетчатки. Миссис Хендон… ты помнишь миссис Хендон из Шерман-Оукс? Ей удалили грудь в августе, и все прошло благополучно…

Я сказала Эрлу-младшему, что пришлю детям первый же цент, полученный мною от Моргана Дэвиса и «Нейшнл сан». Но, с другой стороны, я ни под каким видом не соглашалась, чтобы их отправляли к психиатру.

— Они ничуть не расстроены, — сказала я. — Но непременно расстроятся, если вы станете капать им на мозги.

Тут Эрл-младший поджал губы и ответил:

— Конечно, с какой стати им расстраиваться? Учитывая то, как ты с ними обошлась…

По инерции мы сделали еще несколько па знакомого танца. Тем временем Ленор ушла на кухню. Я слышала, как она разговаривала по телефону с миссис Хендон, которая лежала в палате для умирающих.

Я сумела уйти до того, как она вернулась в гостиную.

Я никогда не любила смерть. Так же, как водный спорт. Или рабство. Я не Рыбы, а Весы.

3

Мои последние дни в Лос-Анджелесе были лихорадочными.

Морган Дэвис передал мне газетные заметки о Келли-Калки и свел с репортером по имени Брюс Сейперстин. Мистер Сейперстин работал в нью-йоркском офисе «Нейшнл сан». Он позвонил мне в дом Арлен и даже вызвался прилететь «на Побережье», как жители востока называют Калифорнию. Но я сказала: пока не надо. Тогда Сейперстин ответил, что пришлет все, что сможет, но этого совсем немного. В смысле, на английском. «Конечно, на хинди этого добра пруд пруди». Мои антенны тут же поднялись дыбом, и я поняла, что Брюс Сейперстин недалеко ушел от Г. В. Вейса.

— А вдруг Калки действительно бог? Что ты будешь делать в таком случае? — Арлен сидела на краю своего бассейна, напоминавшего формой желчный пузырь. Вечерами на дне зажигались большие имитации желчных камней. У Арлен было чувство юмора сороковых годов — времени, когда я родилась.

При утреннем свете и без грима Арлен выглядела вполне прилично — несмотря на треугольный кусок липкой ленты между бровями. Она называла этот пластырь «морщинником». Арлен испытывала поистине мистическую веру в то, что этот кусок ленты может разгладить морщины, которые уже однажды полностью (но не окончательно) были уничтожены инъекцией силикона, сделанной в Бразилии. Морщины вернулись благодаря солнцу, попойкам и близорукости. Хотя профессиональная карьера Арлен зависела от способности читать титры и телеподсказки, она упорно отказывалась носить очки при стечении публики. А контактные линзы приводили ее в ужас, даже мягкие пластиковые.

— Но я не верю в бога, — сказала я. Арлен уже принялась за свой первый из множества коктейлей. Ее врач предупреждал, что нельзя пить текилу по утрам, и умолял Арлен употреблять во время завтрака хорошее, легкое, приятное виноградное вино из долины Напа. Он сам владел там долей виноградника. Врач предлагал лично поставлять Арлен свою продукцию. Но Арлен решительно отказалась. «От вина меня пучит», — сказала она.

— О, бог — это все на свете. — Арлен обернулась и обвела взглядом «все на свете». В данном случае им были окружавший бассейн экран красного дерева, который Арлен выкрасила в желтый цвет, клочок затянутого смогом бурого неба, пыльные кусты гибискуса и мертвая птица, которую садовник-японец забыл вынуть из клумбы с кактусами.

— Или ничего.

— Вопрос философский. — Арлен нравилось напоминать мне, что она получила хорошее образование на Среднем Западе. Но в то же время она первая признавалась, что забыла все, чему ее учили, из-за миллионов слов, которые ей приходилось заучивать как актрисе, певице и участнице телерекламы. Она всегда говорила, что в детстве хотела быть ветеринаром. Но вмешался шоу-бизнес, мозолистые лапы которого сомкнулись на ее прелестной шейке. В конце сороковых — начале пятидесятых она действительно едва не стала кинозвездой. А сейчас, в вечно среднем возрасте, она была самой высокооплачиваемой звездой телевизионных клипов после Барбары Уолтерс. Настоящей знаменитостью. — Но это неважно. На твоих фотографиях он выглядит симпатичным.

— С чего ты взяла? — спросила я. — У нас нет ничего, кроме кучи неразборчивых фотокопий, переданных по факсу. — Я открыла досье Калки. Там не было ни одного приличного снимка. Просто какой-то тип с длинными волосами и бородой, похожий на кого угодно.

— У меня такое предчувствие. А предчувствия меня до сих пор не обманывали. — Арлен одарила меня профессиональной улыбкой, и мне вдруг показалось, что я тоже участвую в клипе. Появилось чувство нереальности, двойного существования, ощущения того, что ты живешь с человеком, лицо которого всю жизнь видишь на экране телевизора. Он продает пылесосы, что-то делает, болтает… Личное и общественное, внутреннее и внешнее смешалось и превратилось в туманное пятно.

— Почему бы тебе не полететь со мной? — Я слегка ущипнула ее за ляжку. В прошлом феврале эта ляжка благодаря пластической хирургии была достаточно упругой. Арлен уже много лет никуда не летала. По ее словам, она согласилась бы иметь дело с силой земного тяготения только в том случае, если бы это не грозило опасностью разбиться насмерть.

— Ты же знаешь, что я не могу. Очень мило, что ты меня приглашаешь. Но весь следующий месяц мне предстоят съемки. А потом еще это «Гонг-шоу»… В общем, март у меня забит под завязку. Сколько времени тебя не будет?

— Не знаю. Едва ли дольше пары недель. Морган ужасно торопится. Он хочет рассказать о нем раньше, чем это сделает Си-би-эс.

— Но что рассказать? Этот малыш утверждает, что он бог. О боже, да между Лос-Анджелесом и Кармелом можно найти две тысячи жуликов, которые говорят то же самое!

— Да, но почему это делает именно он? И откуда у него деньги? А самое главное, почему я? Почему он хочет разговаривать только со мной?

— «Ты восхитительна, моя и просто ангел!» — промурлыкала Арлен строчку из лирической песенки, которую она когда-то пела с джаз-оркестром Томми Дорси.

Арлен успела дойти до середины второго куплета, когда зазвонил телефон, стоявший на бортике бассейна. Это был Эрл-младший.

— Ну вот, — тоном прокурора сказал он, — у Ленор таки обнаружили рак. Ей удалили…

Эрл-младший принялся долго и подробно описывать зловещие подробности того, что делали с Ленор в больнице «Синайский кедр». Я изо всех сил пыталась его не слышать. Позже Арлен рассказала, что я держала в одной руке трубку, а второй судорожно мяла собственную грудь, пытаясь найти уплотнения.

Но я действительно помню то, о чем инстинктивно думала в тот момент: о народонаселении, погоде, о множестве клеток человеческого тела… Дела шли так, что все грозило неминуемой катастрофой. Арлен уже шесть лет болела лейкемией. Сейчас у нее была ремиссия. Мы никогда не говорили об этом. Но это ничего не меняло. Я была на мели, потому что из-за сокращения вооружений и депрессии отпала нужда в летчиках-испытателях. А еще…

Положив трубку, я внезапно обрадовалась, что улетаю в Индию, а потом в Непал, чтобы встретиться с американцем, который объявил себя Калки, пришедшим покончить с миром, потому что «хуже некуда». Эти последние слова я произнесла вслух.

— Ты о чем, Тедди? — «Морщинник» не помешал Арлен нахмуриться.

— О жизни.

— О, только-то? Тебе нужен мужчина. И мне тоже.

— Это последняя вещь на свете, которая мне нужна.

— А мне — первая. И вторая, и третья. — Арлен хихикнула, сняла с себя лифчик и спустила трусики. На ее бог весть какого возраста, но все еще упругом теле не было ни одного шрама.

Сладострастно вздохнув, Арлен раздвинула ноги, словно соблазняя солнце изнасиловать ее. А потом сладко уснула на виду у прислуги-мексиканки, готовившей салат из овощей и орехов, который мы всегда ели во время ленча. Служанка смотрела на нас в окно кухни, и ее смуглое ацтекское лицо хранило полное бесстрастие. Впрочем, она привыкла к наготе Арлен. Ей нравилось показываться людям без одежды. Более того, Арлен нравилось показывать другим, как она занимается любовью, потому что «если смотреть правде в глаза, секс — одна из немногих вещей, которые у меня хорошо получаются. Во всяком случае, тут труднее промахнуться, чем при игре в гольф».

Арлен не представляла себе жизни без зрителей и камеры. Привлекала ли меня ее сексуальность? Да. Так же, как многих других.

— Замахивались тысячи, — порочно улыбаясь, частенько говорила она, — и никто ни разу не промазал!

2

1

Морган Дэвис довез меня до аэропорта на собственном лимузине с шофером.

— Это предусмотрено моим контрактом, — гордо сказал он. Дэвис всегда состязался с Клеем Фелкером. Я никогда не знала почему.

Но Морган был щедр ко мне. А меня продолжали одолевать сомнения. Точнее, я была совершенно ошарашена.

— Я все еще понятия не имею, с какой стороны подойти к этому Калки. — Когда сомневаешься, можешь говорить честно. Тебе все равно не поверят.

— Я думал, ты навестила этот шалман на бульваре Санта-Моники.

— Ашрам. Да. Я провела там целый день. Там все верят, что он земной бог. Но я по-прежнему не знаю почему.

— А как насчет наркотиков?

— Не видела. И даже не чуяла.

Это посещение окончательно сбило меня с толку. Ученики Калки (им нравилось называть себя «мандали»; единственное число — «мандала») были абсолютно убеждены, что конец света настанет с минуты на минуту и что они должны очищать себя не только с помощью молитв, но и путем воздержания от мяса, секса, алкоголя и наркотиков, чтобы возродиться в новом человечестве. Только настоящие святые станут Просветленными, как Будда, и достигнут нирваны, которая есть великое ничто.

— Неужели это действительно привлекает вас? — спросила я Нила, бывшего преподавателя гимнастики. Его руки так густо обросли рыжими волосами, что смахивали на ноги тарантула. Между нами не было и намека на какие-то нежные чувства. Мы сидели в помещении, когда-то служившем микшерной. По другую сторону огромного стеклянного окна располагалась гигантская студия, из которой обычно передавались концерты симфонического оркестра. Сейчас студия была заполнена самыми обычными мужчинами и женщинами в тренировочных костюмах, голубых джинсах или купальниках. Каждый сидел в позе лотоса. Звуковой фон создавала запись Джорджа Гаррисона, игравшего на ситаре. Солировал человек в желтом балахоне. Он пел на санскрите. Меня охватило то же обескураживающее чувство, которое я испытала год назад, посетив собрание поклонников ПЧЭ, что означало «повышение чувствительности по методу Эрхарда».

— Вопрос бессмысленный, — свысока улыбнулся Нил. — Я имею в виду, что это и не должно привлекать. Каждый должен решать сам, потому что шоу кончилось. Вот почему здесь Калки. Срок жизни человечества подошел к концу. Нам осталось только очиститься.

Да, эту религию нельзя было назвать оптимистической. Впрочем, христианство в этом смысле тоже не подарок.

Нил проводил меня до машины.

— Я искренне завидую. Вам предстоит встретиться с ним, — сказал он. Я рассказала Нилу о своей миссии.

— Передать от вас весточку? — спросила я, иронически улыбнувшись в стиле Г. В. Вейса.

Но победа осталась за Нилом.

— Нельзя передать весть вестнику. — Затем он вручил мне белый бумажный лотос. — Это, — нахмурившись, сказал он, — символ нашего бога Вишну. — Я была твердо убеждена, что он зазубрил свою речь, как попугай, ибо было ясно, что значение слова «символ» ему не объяснили. — Который был рожден лотосом. Когда лотос придет к каждому, настанет конец света. Кроме того, — добавил Нил уже своим голосом, — на внутренней стороне лепестка напечатан номер. Если он выиграет, можно получить денежный приз. Поэтому следите за газетами. Денежные призы будут вручаться, пока не настанет конец света. — Я спросила, когда он настанет, но Нил ответил, что этого ему не сказали.

Примечание для будущих историков. Весь последний год мир был настроен эсхатологически. Все катилось под откос, на военную тропу вышла отрицательная энтропия. Этот настрой делал популярными секты, обещавшие спасти некоторые души от приближающейся катастрофы. Проведя день в ашраме на бульваре Санта-Моники, я решила, что Калки является кем-то вроде индуистского «свидетеля Иеговы». На меня произвели сильное впечатление счастливая убежденность Нила, его уверенность и глупость. Именно такие люди и создают царства — если не небесные, то земные. Калки искусно манипулировал ими.

Когда мы добрались до аэропорта, Морган чмокнул меня в губы.

— Тедди, я люблю тебя, — солгал он. — Я хочу только одного. Опереди Си-би-эс. — Морган не был честолюбив.

В самолете, направлявшемся на Гаваи, рядом со мной уселся высокий, худой пожилой индус. На нем был темный костюм в полоску. Он широко улыбнулся мне. Его верхние зубы были белыми, ровными и явно искусственными. Зато нижние — кривыми и желтыми. Белки глаз были бледно-золотистыми, а радужки — темно-бронзовыми. Благодаря Г. В. Вейсу я научилась описывать. Особенно главных героев. Значит, этот человек — одно из главных действующих лиц моего повествования? Да.

— Не курить. — Он говорил с британским акцентом.

— Не курить? — Сначала я не поняла, о чем он говорит.

— Это салон для некурящих, а они посадили меня в салон для курящих. Надеюсь, вы не будете возражать? — Я сказала, что не буду, решив, что этот человек либо чокнутый, либо лжец, либо то и другое. Если не считать нас, салон первого класса был совершенно пуст. Индус мог занять любое из дюжины пустовавших кресел.

— Позвольте представиться, мадам Оттингер. Я — доктор Ашок. Вот моя визитная карточка. — На карточке значилось: «Р. С. Ашок, доктор философии, профессор сравнительного религиоведения, университет Фэрли-Дикинсон».

— Откуда вы меня знаете? — спросила я отнюдь не из тщеславия. Я хотела услышать, что он обратил на меня внимание во время шоу Мерва Гриффина. Хотела, чтобы он разнес меня в пух и прах за преклонение перед Индирой Ганди. После этого я могла бы минут тридцать-сорок говорить о регулировании рождаемости и необходимости решительных мер. Это заняло бы половину пути до Гонолулу. Я хотела укоротить его, но вышло так, что он укоротил меня.

— Я мог бы сказать, — на смуглом лице блеснули белые и желтые зубы, — что узнал вас, потому что вы лучшая летчица мира. Или что я прочитал ваше имя на бумажной карточке, прикрепленной к оборотной стороне вашего сиденья. Но я скажу вам правду. Я лечу этим рейсом, поскольку наш общий друг мистер Морган Дэвис сказал мне, что в этом самолете полетите вы.

— Морган привез меня в аэропорт. Он ни слова не сказал о вас. — Раз уж попала в переплет, надо выражаться прямо.

— Дорогой Морган не знал, сумею ли я купить билет именно на этот рейс.

Я не стала упоминать о пустом салоне первого класса.

— Как бы там ни было, у нас, если так можно выразиться, сходная миссия. Я тоже с увлечением преследую этого лже-Калки.

— Почему «лже»?

— Видите ли, моя дорогая мадам Оттингер, вы… Ну, начнем с того, что вы, как я догадываюсь, не индуистка.

— Нет. Я никто.

— Это означает, что вы поистине мудры. — Он подмигнул. — Мне до вас далеко. Я индуист. Брамин. Принадлежу к высшей из четырех каст.

— Да, я знаю. Брамины — это жрецы. Потом идут воины и так далее. Я кое-что читала. — За две недели, потраченные на чтение «Упанишад» и других священных книг индуистов, я не обнаружила ни одной строчки, которую мне захотелось бы вставить в бортовой журнал.

— Следовательно, вы имеете представление о том, какие чувства я должен испытывать, когда на нас, точно гром с ясного неба, сваливается иностранец, человек с Запада, урожденный христианин, белый и заявляет всему миру, что именно он и является конечной аватарой Вишну.

— Конечной — чем? — В своем чтении я не продвинулась дальше бесконечных похождений Рамы и Кришны — древних комических персонажей, которые должны были доставлять удовольствие поколениям людей, не имевших письменности (или, как минимум, телевидения). С этими инкарнациями Вишну не случалось ничего, кроме приключений. Легенда о Вишну — это не история живого человека. Но, возможно, легенды о богах и должны отличаться от рассказов о смертных. Значит, я составляю жизнеописание бога? Не спешите.

— «Аватара» означает «наследник»… точнее, нет, не наследник, а реинкарнация Вишну, который является богом из богов.

— Что будете пить? — К нам присоединилась слишком красивая стюардесса. Я заказала кока-колу.

— Водку. — Доктор Ашок одарил меня желто-белой улыбкой, на которую я не ответила. — Видите ли, я не слишком хороший индуист. Я ем мясо. Употребляю алкоголь. Но, несмотря на это, являюсь неотъемлемой частью вечного круговорота. Кроме того, — абсолютно тем же тоном сказал он, — я считаю Арлен Уэгстафф самой яркой звездой нашего телевидения.

— В самом деле? — ледяным тоном отозвалась я. — Я ей передам. — Я знала, что он хотел вызвать у меня удивление. Спросить, откуда он знает, что мы с Арлен подруги. Задуматься, что еще ему известно. Однако я была холодна как лед. — А теперь, доктор Ашок, расскажите, почему вы так уверены, что Джим Келли не является последней инкарнацией бога Вишну?

Павлиний хвост доктора Ашока если и не упал, то сильно покосился. Но индус был хорошим игроком и в отместку начал читать мне лекцию.

— До настоящего времени Вишну появлялся на Земле девять раз. В последний раз это случилось больше двух тысяч лет назад, когда Вишну принял образ непальского царевича Гаутамы. В должное время этот царевич познал все на свете и стал известен миру под именем Просветленного, или, на нашем языке, Будды… Мисс, у вас есть русская водка?

— Только «Смирновская», сэр.

Доктор Ашок вздохнул и выпил «Смирновской».

— Десятой инкарнации Вишну не будет до тех пор, пока этот цикл развития не подойдет к концу. Нынешний цикл называется…

— Веком Кали. — Я испытывала удовольствие от того, что могла цитировать «Индуистскую мифологию» с такой же легкостью, как и он. — А иногда веком железа, — добавила я. Хотя у меня больше не было менструаций, иногда в соответствующие дни я чувствовала себя как-то странно. Это что, спазмы? Или просто воспоминание о спазмах, их тень? Как бы ни называлось это чувство, я испытывала его вблизи доктора Ашока. Честно говоря, у меня всякий раз при мысли о нем ныло внутри.

— Верно, — доктор Ашок скроил вежливую улыбочку, скорее уж японскую, чем индусскую. — Но как бы он ни назывался, веку Кали предстоит длиться еще примерно сто тридцать пять тысяч лет. Следовательно… следовательно… — Доктору Ашоку так нравилось это слово, что он повторил его в третий раз: — Следовательно, мистер Келли не может быть Калки. Он — скороспелка. — Почему-то это слово тоже пришлось ему по вкусу, и он хихикал до тех пор, пока не выветрилась водка. Потом у него начался приступ кашля. Я сочувственно улыбалась, но и не думала бросаться на помощь. Это мне всегда хорошо удавалось.

— Извините, дорогая мадам Оттингер. Я не сдержался. Меня переполнили чувства, вызванные притворством вашего соотечественника.

— Но если не считать того, что Калки скоросп… явился раньше времени, — я не хотела, чтобы Ашок задохнулся, — многое из того, что он делает, кажется, соответствует легенде. — Я достала экземпляр «Индуистской мифологии». — Здесь сказано, что последней инкарнацией будет белый человек верхом на коне.

— Вы неправильно трактуете текст. — Первый раунд остался за доктором Ашоком. — Это будет человек неизвестного цвета кожи верхом на белом коне. А затем Калки вынет свой меч… — Доктор Ашок закрыл глаза. Казалось, эта перспектива несказанно радовала его. — Меч будет полыхать, как комета, порочные будут уничтожены, темная эпоха Кали подойдет к концу, и ужасный Яма — то есть смерть — будет царствовать до тех пор, пока человеческая раса не начнет новый цикл, новый золотой век, в котором брамины вновь обретут свою первоначальную власть и восстановят чистоту. Естественно, я несколько упрощаю картину для того, чтобы помочь вам в ваших… гм, исследованиях.

— Когда мне говорят то, что я уже знаю, я чувствую себя в безопасности. Спасибо, доктор Ашок, за то, что вы позволили мне испытать это ощущение. — На этот раз я не собиралась погружать ведро в колодец неискренности. И не пыталась быть вежливой. Никто не вызывал у меня таких подозрений, как доктор Ашок во время полета в Индию. Все в нем было не так. Он знал слишком много и в то же время слишком мало.

Доктор Ашок промычал несколько тактов какой-то мантры. Он изрядно осоловел.

— Возможно, — сказал он наконец, — вы хотите знать, почему я возвращаюсь в Индию.

— Я бы никогда не осмелилась задать вам такой вопрос.

— Вы слишком хорошо воспитаны. Но я скажу. — Взгляд доктора Ашока уперся в мой бюст; я затаила дыхание. — Я получил отпуск в университете. Некая федеральная служба интересуется мистером Келли. Меня попросили выяснить о нем все, что удастся.

— То есть является ли он инкарнацией Вишну?

— О небо, конечно, нет! Смешная мысль. — Он начал пожирать слишком сухие, слишком соленые орешки, которыми кормят только на коммерческих авиалиниях. — Я ни на секунду не верю в это. Давайте будем соблюдать логику. Вишну никогда не вернулся бы в облике белого человека. — Голос доктора Ашока изобиловал эмоциями (выражение Г. В. Вейса). Я едва не изменила свою манеру поведения, едва не прониклась сочувствием, представив себе, как доктор Ашок пытается нанять такси в Атланте. Впрочем, даже мысль о том, что он мог стать жертвой расизма, не примирила меня с этим человеком.

— Если бы Вишну вернулся, он был бы брамином, как я. Нет. Нет! — истерически расхохотался доктор Ашок. — Я не Калки!

— Я и не думала этого. У вас нет белого коня, — рискнула я пошутить. Может быть, ему приходилось ездить в задней части автобуса? Пользоваться туалетами с табличкой «Для цветных»?

Но доктор Ашок не слушал.

— Индуизмом в корыстных и, возможно, преступных целях воспользовался бывший американский солдат, по уши увязший в торговле наркотиками!

— Он торгует наркотиками? — Вот это новость! Я была совершенно убеждена, что ашрам Калки на бульваре Санта-Моники чист как стеклышко. Поскольку я сама вообще ничего не курю, достаточно было бы малейшего запаха, чтобы мои внутренние колокола забили тревогу.

— Он торгует ганжой. Так в Непале называют гашиш. Кроме того, кокаином, опиумом и белым героином… намного более сильным, чем мексиканский героин, широко известный под названием «бурый сахар». В конце концов, ваш мистер Келли…

— Не мой, доктор Ашок.

— …начал свою карьеру в медицинских частях американской армии, воевавшей во Вьетнаме, а известно, что эти части стали рассадником будущих торговцев наркотиками.

— Не кажется ли вам, что это подмена понятий? — С самого начала я не принимала доктора Ашока всерьез. Если продолжать аналогию с колоколами, он фальшивил. Но я не могла заставить его отвечать на вопросы и приводить доказательства. Наоборот, он задавал риторические вопросы мне, причем самые худшие.

— Почему этот омерзительный мистер Келли вылез на поверхность именно сейчас? Где он был в этот темный период с шестьдесят восьмого года до настоящего времени? Вы знаете, что почти за четыре года до того, как ваша победоносная армия с триумфом возвратилась из Вьетнама, следуя за знаменем Великой Американской Республики, которое с величайшим уважением нес хитрый дипломат и патриот на все времена посол Мартин, сержант Келли, специалист высшего, пятого класса, исчез в джунглях? Уверены ли вы, что после восьми лет, проведенных в пустыне, как об этом было бы написано в вашей умной священной книге…

— Не моей священной книге, доктор Ашок. Мой герой — Паскаль, а не Иисус.

Но доктора Ашока не интересовали чужие слова. Он был из породы глухарей.

— …тоже хорошей книге! — На губах доктора Ашока расцвела мечтательная, искренняя улыбка. Как я поняла, эта улыбка относилась не к паскалевским «Pensées»[6], а к недоброй памяти Новому Завету. — Как бы там ни было, в один прекрасный день ваш Келли — теперь мистер Келли — появился в Катманду, в чайном домике «Голубая луна», и заявил ошалевшим посетителям, что он Калки. Дорогая мадам Оттингер, я спрашиваю вас — почему?

Этот риторический вопрос заставил меня дать ответ, который просился сам собой:

— Рехнулся?

Видимо, доктору Ашоку послышалось «орехов»[7] — протянул мне последний пакетик с сухими солеными орешками.

— Нет. Я имела в виду, что он сумасшедший.

Доктор Ашок убрал пакетик. Вдруг я поняла, что его волнистые седые волосы — это всего-навсего парик, и вспомнила, что мужчины более тщеславны, чем женщины. Для нас внешность — средство выживания. Для них — средство сделать карьеру. Почему я была так шокирована, когда прочитала, что Джон Уэйн[8] сделал подтяжку? Впрочем, какой смысл сейчас задавать риторические вопросы в стиле доктора Ашока? Смешно…

— Святые безумцы известны с давних времен, так что вполне возможно, что он сумасшедший. Но важнее другое, моя дорогая леди: с какой целью он это сделал и кому это выгодно?

Наступила долгая пауза. Он смотрел на меня. Золотые глаза сузились. Нет, не сузились. Я снова впадаю в вейсизм. Когда доктор Ашок хотел силой привлечь ваше внимание, он моргал. Сейчас его глаза были круглыми, как испанские золотые дублоны, в прошлом году найденные двумя любителями серфинга к северу от Транкас. Потом дублоны оказались поддельными. Но любители серфинга были настоящими.

Мне пришлось вставить в его монолог пару фраз.

— Поскольку я не имею об этом представления, какой смысл спрашивать? — Я хмыкнула.

— Кто больше всего похож на этого псевдо-Калки?

— Настоящий Калки. — Ответ показался мне удачным. Я видела, что начинаю действовать доктору Ашоку на нервы почти так же, как он действовал на нервы мне.

— Настоящий Калки появится в будущем, через тысячи лет. Они разделены стеной времени. «Есть что-то любящее стены», как когда-то писал ваш великий поэт Эдгар Но. — Доктор Ашок явно страдал слабой формой метафазиса. Он непроизвольно менял местами слоги и буквы. Я с трудом догадалась, что он имел в виду Эдгара По. — Нет, я считаю вашего мистера Келли пешкой в политической игре…

— Минуту назад вы обвиняли его в торговле наркотиками.

— Одно другому не мешает! — Доктор Ашок хлопнул в ладоши. — Теперь мы начинаем видеть общую картину. Допустим, некое государство хочет совершить подкоп под Запад. Самый лучший способ добиться своего — это развратить и ослабить противника с помощью наркотиков. И предложить им фальшивую религию, которая говорит, что вот-вот начнется конец света. В конце концов, кто пошел бы служить в ваши доблестные вооруженные силы, если бы находился в невменяемом состоянии?

— По-моему, в нашу армию только такие и идут, — буркнула я. Будучи летчиком-испытателем, я почти десять лет работала с представителями Военно-воздушных сил и была уверена, что Соединенные Штаты не могут выиграть никакую войну. Американскую армию губили алкоголизм и некомпетентность. К счастью, русские находились в таком же положении. Кое-кто понимал, что равновесие между Востоком и Западом последние тридцать лет поддерживается благодаря не ядерному оружию, а водке и виски. Можно не говорить, что я не собиралась делиться этим соображением со штатским в волнистом седом парике.

Доктор Ашок не обратил внимания на мою реплику.

— Общество, ослабленное наркотиками и фальшивой верой в таинственный конец света, не может защитить себя от коммунизма. Псевдо-Калки — агент… — Доктор Ашок осекся. — Именно это мы и должны выяснить, моя дорогая леди. России? Китая? Вьетнама? Кореи?

— А почему не Кубы? ЦРУ считает…

В этот момент «Боинг-747» дрогнул, провалился в воздушную яму, и в салоне прозвучал голос капитана:

— Внимание, ребята, мы проходим атмосферный фронт. Прошу пристегнуть ремни, а членов экипажа вернуться на свои места.

Самолет начало мотать из стороны в сторону, и я испугалась, что вот-вот умру. Раньше я испытывала это чувство только тогда, когда летел кто-то другой. Но доктор Ашок продолжал пить. Как ни странно, он не расплескал ни капли. И продолжал объяснять, объяснять, объяснять… Он подозревал, что Калки — советский агент. По его мнению, было очень подозрительно, что Калки объявился именно в Непале — буферном государстве между врагом Советов Китаем и предполагаемым другом Советов Индией. Он сравнивал Келли с преподобным Сан Муном, другим мессией, работавшим в Соединенных Штатах. Считалось, что преподобному Сан Муну платит правительство Южной Кореи, которому платит американский конгресс, члены которого, в свою очередь, получают взятки от южнокорейцев.

Доктор Ашок был из той породы людей, которым нравится связывать все на свете. Я придерживалась противоположного мнения. Я признавала только ощутимые связи. Но, с другой стороны, я достаточно подозрительна. Я понимала, что доктор Ашок не случайно оказался моим спутником. Догадывалась, что он хочет использовать меня, чтобы получить информацию о Калки. Прошу обратить внимание: я с самого начала была уверена, что он — агент ЦРУ. Иначе зачем бы ему понадобилось носить этот дурацкий парик?

2

В Нью-Дели я прилетела, выжатая как лимон. Совершенно дезориентированная (точнее, дезоксидентированная)[9], я вместе с доктором Ашоком ехала на машине от аэропорта до гостиницы. Узкие улицы были заполнены смуглыми уродливыми людьми. Доктор Ашок махал им рукой, как будто он был далай-ламой. На западе стояла все еще яркая луна. Рассвет был бледно-розовым. Воздух пах древесным дымом, карри и навозом. Если бы о путешествии, проделанном в наркотическом бреду, можно было составить отчет, то Нью-Дели был бы как раз таким случаем.

На бледно-зеленой лужайке у гостиницы «Оберой-Хилтон» торчали розовые фламинго. То ли розовыми их делал восход, то ли я бредила и никаких фламинго — ни розовых, ни серо-буро-малиновых в крапинку — не было и в помине. Как и лужайки.

Я прошла прямо в свой номер, где обнаружила четырех красивых девушек в сари. Они просто стояли там, хихикали и ничего не делали. Думаю, они были горничными, иностранными агентами или продуктом моего воображения. Я шуганула их из номера. Не раздеваясь, легла в постель. И уснула.

Шесть часов спустя у моей кровати зазвонил телефон. Я закинула руку за голову и взяла трубку. Откуда-то издалека донесся юный женский голос, с американским акцентом произнесший то, что показалось мне нечленораздельным набором слогов:

— Миссис Оттингер? Это Лакшми.

Я все еще находилась в плену кошмара. Мне снились розовые фламинго, желто-белые зубы доктора Ашока и Арлен, стоящая рядом с бассейном в форме желчного пузыря. На Арлен было ожерелье из зубов доктора Ашока и больше ничего, если не считать вечной невротической морщинки, вызванной рекламой кофе «Джедда». Когда раздался звонок, один из фламинго изогнул шею и превратился в телефон. Я вздрогнула и поднесла к уху птичий клюв. Фламинго прошептал:

— Я жена Калки. Я внизу, в вестибюле.

— Не подходите близко к фламинго, — сказала я. — Они могут быть опасными. — Тут я проснулась, отменила упоминание о фламинго и сказала жене Калки, что я спущусь к ней, как только приму душ и переоденусь. Что и сделала. То есть надела платье. Я была слишком измучена и не в том настроении, чтобы одеться по-мужски. После сна у меня было такое ощущение, что я могу пройти сквозь стену.

В вестибюле под пальмой в горшке стояла светловолосая американка в пурпурном сари, державшая в руке белый лотос. Настоящий лотос. Без счастливых номеров внутри. Рядом находилась витрина с уродливыми медными ожерельями.

Едва я вышла из лифта, как женщина направилась ко мне. Когда я протянула руку, она сложила ладони и поклонилась. Таким оказалось мое первое знакомство с индийским «пранам», то есть приветствием. Я тоже поклонилась.

— Пранам, — сказала Лакшми.

— Привет, — ответила я.

— Присядьте, миссис Оттингер.

— Спасибо… Миссис Калки?

— Зовите меня Лакшми.

— А вы меня — Тедди.

Мы сели на диван. Большинство постояльцев ушло на ленч. Вестибюль выглядел весьма экзотично: медь из Бенареса, яркие мозаичные плитки, пальмы в горшках, ветки которых шелестели в потоках ледяного воздуха, источаемых плохо отлаженным кондициднером. За десять лет скоростных полетов из одной точки земного шара в другую я узнала большинство международных отелей и ненавидела их попытки поддерживать равновесие между типично американскими неудобствами, предписанными святым Конрадом Хилтоном, и ужасными местными требованиями к цвету. Нью-делийский «Оберой-Хилтон» был классическим примером такого сочетания.

Как ни странно, несмотря на то, что я облетела весь земной шар, до прошлого года я ни разу не была в Париже — единственном городе, по-настоящему возбуждавшем мое воображение. Я могла побывать в нем несколько раз — по пути в какое-нибудь другое место. Но я решила: нет. Подожду, пока не влюблюсь. И прошлым летом все-таки совершила это путешествие. Но я отвлекаюсь. Достаточно сказать, что я оказалась достаточно романтичной, чтобы смотреть на Париж не из окон отеля «Хилтон», а видеть его влюбленными глазами. Я уверена, что в предыдущей жизни была француженкой. Учась в Беркли, я получила премию за перевод первых двух глав «Человека, который смеется». Какой была бы моя жизнь, если бы я получила степень магистра не в области технических наук, а по французской литературе? Или не вышла бы замуж за Эрла-младшего? Если бы я… была кем-то совершенно другим? «Consoletoi, tu ne me chercherais pa si tu ne m’avais trouvé». Снова Паскаль: «Утешься; ты бы… никогда… не искала меня, если бы уже не нашла». Я бы никогда не стала этой ненавистной личностью (его слово, не мое), если бы эта личность не нашла меня сама.

Лакшми улыбалась. Она была застенчивой или казалась такой.

— Вы прихватили с собой, — неожиданно спросила она, — свое удостоверение летчика?

Я удивилась.

— Да. Но я здесь как журналист, а не…

— Вы умеете летать на «Лирджете»?

— Конечно. Но я здесь затем, чтобы получить интервью у вашего мужа.

— Конечно. — Лакшми была уменьшенной копией молодой Грейс Келли в «Последнем шоу». — Но Калки хотелось бы, чтобы вы помогли ему. Как летчик…

— Богу нужна помощь? — Эта реплика была явно заимствована у Арлен. — Извините. Надеюсь, вы не сочтете меня бестактной. — Лакшми с самого начала показалась мне привлекательной. Как женщина и как… Лакшми.

Она продолжала улыбаться.

— Тедди, бог требует от нас многого. Мы только что купили «Лирджет». Он стоит здесь, в аэропорту. Вчера я приехала из Катманду, чтобы забрать его. Но у летчика началась дизентерия. А второй пилот не умеет летать на таких самолетах. Так что вас мне сам бог послал. Вы поможете нам, правда? Сядьте за штурвал «Гаруды». Пожалуйста.

— Меня легко убедить. — Тем более такой красивой девушкеу мысленно добавила я. — А что такое «Гаруда»?

— Согласно легенде, так звали огромную птицу, на спине которой обычно летал Вишну. Я подумала, что это имя подойдет «Лирджету». Надеюсь, мы вам понравимся.

Не успела я пылко согласиться, как нас прервал доктор Ашок. Он шел к нам и мерзко улыбался. Парик косо сидел на его голове.

— Мадам Оттингер! Вы проснулись! И уже нашли друг друга! — Доктор Ашок метал в нас восклицательные предложения; видимо, он тоже прошел школу Вейса. Теперь я была как никогда уверена, что он — агент правительства. Прежде всего, он узнал Лакшми. Но я не встречала в прессе ни единого упоминания о ней. Тем более фотографии.

К моему удивлению и досаде Лакшми, доктор Ашок закряхтел и начал медленно опускаться на колени.

— Прекратите! — Голос Лакшми был негромким, но очень решительным; похоже, что и она не избежала влияния Г. В. Вейса.

Раздался треск пораженных артритом суставов, и доктор Ашок начал медленно выпрямляться. Судя по всему, подъем был болезненным, однако это не помешало ему промолвить:

— Пранам, ох… царица небесная. Ох…

— Для этого будет достаточно времени в Вайкунте.

Согласно бесценной «Индуистской мифологии», Вайкунтой называлось небо, на котором жили бог Вишну и его жена Лакшми.

Воспринимала ли я тогда это всерьез? Нет. Во-первых, я страдала от разницы во времени и непривычки к чужой культуре. Во-вторых, я никогда не испытывала ни малейшего интереса к Христу (ученому или чудотворцу), Магомету, Моисею и всякому из любимых идолов человеческой расы. Я выиграла диспут у руководителя отделения французского языка и литературы Университета Беркли. Я утверждала, что Декарт потерпел неудачу, пытаясь доказать существование бога. «Je pense, done je suis»[10] — это не истинное утверждение, а всего лишь слова, произнесенные актером в сторону. Декарт хотел найти реальное доказательство существования бога. Он делает это, утверждая, что человек конечен, а господь бесконечен. Как может кто-то конечный представить бесконечное, если бесконечное (бог) здесь не присутствует? Очень просто. У нас нет опыта вечности, но мы без труда можем ее себе представить, пусть очень приблизительно. Мне нравится только то, что доказуемо. Например, если бы Амелии Эрхарт не существовало, я бы осталась на земле и изучала философию.

— Я поеду в Катманду, ох, рожденная океаном, ох, мать мира… Там я предстану перед твоим непогрешимым супругом, бесконечным, спящим на водах…

Несмотря на наше нетерпение, доктор Ашок сумел процитировать еще несколько из многих тысяч постоянных эпитетов богини Лакшми и бога Вишну, последняя инкарнация которого (как думали многие, но не я) произошла тридцать пять лет назад, когда в ирландском квартале городка Индастриал-Кэнал у озера Понтшатриан близ Нового Орлеана родился мистер Дж. Дж. Келли.

— У нас рады всем, доктор Ашок, — коротко кивнула Лакшми, давая знать, что беседа в индуистском стиле окончена. Изображая глубочайшее почтение, доктор Ашок попятился и склонил голову. Помню, в тот момент я подумала, что он вызывает у меня омерзение.

— Он ваш враг, — небрежно сказала Лакшми.

— Насколько я понимаю, ваш тоже.

Вместо ответа Лакшми смерила меня долгим взглядом. У меня порозовели щеки. Должно быть, я вспыхнула, что случается со мной довольно редко. Потом она сказала:

— Давайте посмотрим на людей. — Странная замена выражению «давайте прогуляемся», подумала я. Но, в конце концов, она была божеством. Или считала себя таковым. Никакой разницы? «Я мыслю…»

Тот час-другой, когда мы с Лакшми гуляли по старому кварталу Нью-Дели, определили мое будущее. Я влюбилась в нее. Я влюбчива. Арлен считает меня неразборчивой в связях, но это не так. Я могу быть фригидной. Видимо, содержание нравится мне больше, чем форма.

Лакшми говорила очень мало. В ее словах не было ничего особенно интересного, но мне не было до этого дела. Я ощущала эйфорию. Мне больше нравилось ее молчание. Были моменты, когда казалось, что мы действительно стали одним целым. Отец говорил, что Амелия тоже могла подолгу молчать.

Мы посетили индуистский храм, в котором жили одни обезьяны. Обезьяны были чрезвычайно умными и очень злобными. Сторож, стоявший у главного входа, дал нам по палке.

— Это плохие обезьяны. Кусачие. Бейте их, миссис. — Он улыбнулся, обнажив зубы, выглядевшие не менее грозными, чем обезьяньи клыки.

Через маленький дворик Лакшми провела меня в каменную часовню без крыши. Каждый дюйм часовни был покрыт прихотливой резьбой. Обезьяны были всюду. Они сидели кучками. Прыгали с разрушенных подоконников и обратно. Внимательно следили за нами. Некоторые протягивали руки, выпрашивая еду. Другие тянули нас за одежду и отставали только тогда, когда им грозили палкой. Они разговаривали — нет, не с нами, а друг с другом. Обстановка была тревожная. Они были настроены враждебно и все сильнее взвинчивали себя.

— Это я. — Лакшми дотронулась лотосом до резного изображения смеющейся девушки, которая тоже держала в руке лотос. — Я рождена морем. — Остальную резьбу, покрытую экскрементами летучих мышей и обросшую мхом, разобрать было трудно.

— Как Венера. Вы похожи на Венеру Боттичелли.

— Возможно, я тоже вдохновляла его. — Лакшми подарила мне боттичеллиевскую улыбку. Она что, шутит? Понять было невозможно. Она прикоснулась настоящим лотосом к вырезанному из камня. Когда лотосы соприкоснулись, я наполовину ожидала увидеть луч света, вспышку молнии или то, что нашептали на ушко Деве Марии в некоей интересной ситуации. Несмотря на мой скептицизм, настроение для этого было самое подходящее.

Внезапно с потолка спрыгнула большая обезьяна-самка. В руках она держала болезненного розово-серого младенца. Что-то хрипло бормоча, она протянула детеныша Лакшми, и та нежно коснулась младенца лотосом. Обезьяна молчала. Детеныш заворочался. Затем мать взвилась вверх, и оба исчезли.

Потрясенная, я задала вопрос, который мог задать только человек, находящийся в состоянии шока от любви, столкновения с чуждой культурой и перепада во времени:

— Вы действительно богиня?

— Вы удивлены?

— Я не религиозна. Мне нравится собирать доказательства существования богов. Это бывает забавно. — Я начала цитировать Декарта, но передумала. Малейшего упоминания о моих любимых французах было достаточно, чтобы Арлен отправилась смотреть телевизор в семейную комнату, как называют ее риэлторы, «в расстроенных чувствах».

— Не думаю, что мы мастера убеждать. — Лакшми попыталась очистить кончиком палки фигуру четырехрукого бога. — И не думаю, что мы забавны.

— Так кто же вы?

— Царица небесная. — Ну что ж, день был вполне подходящим для того, чтобы подобные заявления не казались полным бредом. Обстановка этому способствовала. — И если вы примете нас… — Лакшми сделала паузу и улыбнулась. Ее глаза были такими же светло-дымчатыми, как глаза боттичеллиевской Венеры.

— То что будет?

— Когда век Кали кончится, мы примем вас в Вайкунте. — Лакшми произнесла это так же, как сделала бы Арлен, обещающая добыть пару билетов на модный спектакль «Кварталы Голливуда».

— А когда кончится век Кали? — Я вспомнила о своей миссии репортера. Впрочем, это дело вызывало у меня искренний интерес. Как и у любого другого, оказавшегося на моем месте.

— Когда придет время.

Все обезьяны, находившиеся поблизости, уставились на нас. Неужели они сознавали, что в храме находится богиня? Они неестественно притихли. Я почувствовала неловкость.

Лакшми наконец очистила палкой резное изображение.

— Вот он — Вишну. — Я увидела фигуру молодого человека с четырьмя руками. На нем была корона. — У него в руке ракушка. Видите?

Я тоже поработала палкой.

— Действительно ракушка. Но почему?

— Когда Вишну появился на Земле в восьмой раз, его звали Кришна. Тогда в море жил демон, прятавшийся внутри этой ракушки. Кришна убил его. — Лакшми указала на круглый предмет в другой руке бога. — Это метательное кольцо, оружие. В третьей руке дубинка. А в последней — видите? — такой же лотос, как у меня.

— Почему лотос?

— Когда Вишну спал на водах — из которых родилась не только я, но сама Земля и все живое, — из его пупка вырос лотос. Из лотоса родился Брахма. А Брахма создал мир.

Все это было чересчур даже для человека, немного знакомого не только с довольно путаными религиозными воззрениями Мэри Бейкер-Эдди, но и со взглядами философов семнадцатого-восемнадцатого века, считавших бога продолжением математики. В Беркли я отдала дань проблеме, над которой бились Галилей, Декарт и Паскаль. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что та же самая чистая математика, которая привела Декарта к идее божества, привлекла меня к технике.

— Я думала, что богом-создателем был Вишну.

— Бог — это все. И ничто тоже.

Влюбившись в нее, я была вынуждена сдерживать нетерпение. На это я была мастер.

— С чего, — готовно спросила я, — началась Вселенная?

— До ее создания существовал верховный бог, которого звали Праджапати. Он имел — и имеет — три ипостаси. Брахма — создатель. Вишну — хранитель…

— Где теперь находится Брахма? — Я знала ответ. Но хотела слышать, что скажет Лакшми. Любой вариант индуизма мог стать намеком.

— Он спит. И не пробудится, пока не настанет время заново воссоздать мир.

— А третий бог?

— Третья ипостась единого бога — это Шива, разрушитель. — Лакшми нахмурилась. — Некоторые ставят его выше Вишну.

— А где теперь Шива?

— Здесь… там… всюду. Всегда ждет.

— Чего? — Жаль, что я не успела вымыть голову перед выходом…

Но Лакшми не ответила. Мы снова пересекли разрушенный внутренний дворик. Обезьяны молча следили за нами; среди них была мать с младенцем. Когда мы проходили мимо, она уставилась на Лакшми агатовыми глазами. Глаза детеныша были закрыты. Я не могла сказать, умер он или уснул.

Лакшми протянула руку и коснулась головы большой обезьяны. Я физически ощущала близость длинных клыков к этой белой руке. Но, к моему удивлению, ничего не произошло.

— Это наши друзья, — сказала Лакшми. — Когда Вишну появился на Земле в образе Рамы, он женился на Сите… моей предыдущей инкарнации. Когда царь демонов Равана похитил Ситу, между Рамой и Раваной началась большая война. В этой войне обезьяны бились бок о бок с Рамой, и царь демонов, как всегда, был повержен. С тех пор обезьяны любят нас, а мы любим их. — М-да… А вот Мэри Бейкер-Эдди считала боль, болезни, старость и смерть «ошибками».

Мы вышли из храма. Все вокруг казалось настолько нереальным, что я сначала приняла очень злую обезьяну с желтыми клыками и глазами доктора Ашока за нищего. Затем, поняв свою ошибку, я едва успела избежать укуса в ногу. Когда я ударила злобную обезьяну палкой, то с опозданием поняла, что это действительно безногий нищий.

Мы с Лакшми сели в такси до того, как нас успела линчевать разгневанная группа людей и обезьян. Точнее, две разгневанные группы, потому что обезьянам столпившиеся вокруг люди нравились ничуть не больше, чем людям обезьяны.

В тот странный день меня не любили ни те ни другие.

3

На следующее утро мы с Лакшми поехали в аэропорт Нью-Дели, где она непонятным образом сумела договориться обо мне с властями за какой-нибудь час.

— Я пользуюсь влиянием, — сказала Лакшми. Так оно и было. Джип по разбитой колее отвез нас туда, где хранились и обслуживались частные самолеты.

Там нас ждала дюжина мандали. Большинство составляли белые американцы. Они выглядели очень обычно. Ни одной пары безумных глаз. Но они низко поклонились Лакшми. Хотя она старательно представила меня каждому из мандали, я не запомнила ни одного имени. Меня интересовали только аэропорт, бригада обслуживания и коровы, которые как-то пробрались через изгородь и бродили по полю.

Будучи пилотом, я подняла шум из-за коров на взлетно-посадочной полосе. Но меня никто не слушал. Несколько тысяч лет назад Индия тоже страдала от перенаселения. Перед ее правителями встал вопрос: есть коров или использовать их в сельском хозяйстве? Сельское хозяйство победило. Коров сделали священными животными. Никто не имел права причинять им вред, тем более есть. Корова была первым трактором. Результат? Слишком много людей плюс слишком много коров. Индия стала беднейшей из стран третьего мира и превратилась в макрокосм худших черт, свойственных человеческой расе в прошлом феврале.

Пока дерзкая и невероятно грязная обслуживающая бригада шныряла вокруг, я обшарила «Гаруду» с зубной щеткой (как выразился бы Г. В. Вейс) и обнаружила под брезентом в багажном отделении то, что сначала показалось мне набором батареек, а в действительности представляло собой бомбу с часовым механизмом.

Меня всегда привлекали электрические приборы любого вида, включая те, с помощью которых можно было что-нибудь взорвать. Эта штука имела весьма мудреное устройство и была никак не индийского производства. Я повернулась к бригадиру — маленькому толстенькому человечку с лицом убийцы. Да, есть такое понятие, как лицо убийцы. Достаточно посмотреть в любое зеркало. Направила на него фонарик. Заставила заморгать.

— Что это? — Я протянула ему бомбу. К счастью, я была слишком испугана, чтобы бояться. Иногда такое случается в воздухе, при чрезвычайных обстоятельствах.

— Батарейка, — сказал он. — Запасная батарейка. Очень полезная. В Катманду нет запасных частей. Очень дорогая.

— Не думаю, что она нам понадобится, — улыбнулась я. — Можешь взять ее. — И сунула ему бомбу.

— Нет, нет! — Он был испуган. Это до некоторой степени доказывало, что он был участником заговора. — Нужна батарейка, — сказал он, пятясь.

— Батарейка делает бум-бум, — сказала я и сделала вид, что хочу бросить в него бомбу. Он с воплем вылетел из багажного отделения, и больше мы его не видели.

Я принялась за работу. Зная, что малейшей ошибки будет достаточно, чтобы превратить нас в грязное облако над Нью-Дели, я отключила взрывной механизм. Как видите, ошибки не произошло. Когда я работаю, то думаю только о работе… и Амелии. Когда мне приходится тяжело, я вспоминаю о том, как Амелия летела из Порт-Морсби. Думаю о ее штурмане, Фреде Нунане, который валялся пьяный в задней части самолета. Представляю себе их диалоги. Катастрофа или вынужденная посадка произошла всего несколько часов спустя. Иногда мне кажется, будто я действительно знаю, что именно она сказала, а Фред ответил. Думаю, она разбилась нарочно. У нее было больше силы воли, чем у меня.

Когда я вынесла бомбу из самолета, Лакшми сказала:

— Мы опаздываем. — Я вздрогнула, когда поняла, что на отсоединение и разрядку взрывного устройства ушло больше часа. Наверно, время умеет останавливаться.

— Прошу прощения, — хладнокровно сказала я. — Была небольшая проблема. Теперь она решена. — Больше я ничего не стала объяснять, чтобы никого не тревожить.

Взлетная бригада следила за мной, как сказал бы Г. В. Вейс, с бесчувственными лицами. Я подошла к ржавой жестяной бочке с водой, оставшейся от муссонных дождей, и утопила бомбу на дне. Потом выпила бутылку приторной апельсиновой воды. И тут у меня затряслись руки. Лакшми пристально посмотрела на меня. Она понимала: что-то не так. Но ничего не говорила.

Вскоре после полудня мы взлетели.

Я не сидела за штурвалом «Лирджета» год с лишним. Хотя это не самая любимая из моих машин, я была счастлива оказаться на высоте в сорок пять тысяч футов над этими злобными обезьянами, бродячими коровами и умирающими с голоду людьми. Антуан де Сент-Экзюпери где-то писал, что настоящий авиатор — это фашист. Конечно, это неправда, но я понимала, что именно он имел в виду. Когда ты летишь в одиночестве, то перестаешь быть частью человечества. Ты находишься снаружи, выше и вне его. Существуют только ты и космос. По крайней мере, так тебе кажется. Я понимаю, как легко такому пилоту сбросить бомбу. Действительно, под тобой нет ничего, кроме омерзительной силы тяжести. Для летчика имеет значение только одно — тонкая сине-черная пленка, сквозь которую он смотрит в космос, не удостаивающий его ответного взгляда.

Я была рада увидеть Гималаи, дымившиеся, как сухой лед на солнце. В такие моменты мне всегда хочется запомнить и рассказать другим, на что это похоже… ну, ветер, песок, звезды, квазары и другие солнца. Однако я всего лишь прирожденный летчик, не больше. А Сент-Экзюпери, с какой стороны ни глянь, не только не являлся прирожденным летчиком, но был паршивым пилотом, просто обязанным разбиться и в конце концов так и сделавшим. Но зато он знал, как следует описывать космос словами.

Лакшми подошла и села в кресло второго пилота. Она хотела знать, что задержало наш вылет, и я все рассказала. А потом спросила, была ли это первая попытка покушения на ее жизнь или жизнь Калки.

— Да, это первая, — безмятежно ответила Лакшми. — Но если верить Калки, будут и другие попытки. — Хотя Лакшми улыбалась, я видела, как ее рука судорожно сжала увядший лотос. Я спросила, не знает ли она, кто мог положить в самолет бомбу. Она пожала плечами.

— Век Кали кончается, поэтому надо быть готовыми ко всяким ужасам. — После этого она умолкла.

Я спросила, почему о ней не говорится ни в одной заметке о Калки.

Лакшми улыбнулась.

— Потому что я одна из скрытых.

— И когда же вам предстоит обнаружить себя?

— Очень скоро.

Я попыталась поскорее отвлечься от туманной сущности Лакшми и увидеть в ней красивую бренную оболочку.

— Когда вы впервые встретили Калки?

— Когда мы вместе вышли из моря и покоились на лепестках лотоса. — Я повернулась, посмотрела на нее и увидела ее улыбку, озорную улыбку маленькой девочки. Впрочем, Лакшми тут же снова стала серьезной и важной богиней.

— Я имела в виду то, что случилось здесь и сейчас…

— В Сочельник накануне семидесятого года. В Чикаго. — Лакшми была пугающе лаконична. — На вечеринке в отеле «Дрейк». Я была с мальчиком, за которого собиралась замуж.

— Вы родом из Чикаго?

— Нет. Из Силвер-Спринг, штат Мэриленд. Мой отец был лоббистом в Вашингтоне. Защищал интересы Кубы на сахарном рынке. Но потом Кубу захватил Фидель Кастро, и все кончилось. К счастью, денег хватило, чтобы дать мне окончить Американский университет. Потом я два года была аспиранткой в Чикагском университете. Специальность — ядерная физика. А потом встретила в «Дрейке» Калки. Вот и все.

— Вы бросили учебу?

— Я бросила все. Больше не виделась с семьей. Порвала связи со всеми старыми знакомыми, кроме Джеральдины О’Коннор. Вы видели ее в аэропорту. Мы знаем друг друга целую вечность. Калки она тоже нравится. Мы вместе учились в Американском университете. Но потом ее отправили в МТИ[11]. Она…

Я вежливо прервала ее. Меня не интересовала Джеральдина О’Коннор, присутствия которой в аэропорту я так и не заметила.

— Как ваше настоящее имя? — Я была заинтригована. До сих пор мне и в голову не приходило, что я смогу раскопать что-нибудь полезное для «Сан». Но оказалось, что я уже утерла нос Си-би-эс (пользуясь жаргоном Г. В. Вейса). Я познакомилась с женой Калки, о которой никто не имел понятия.

— Мое имя в крещении — Дорис Пэнникер. Через два «н». И одно «к».

— Стало быть, вы рождены не волнами…

— Впервые я действительно родилась из морской пены. Но в последний раз произошла путаница. Благодаря кесареву сечению. Мать так и не простила меня.

— Вы вышли за Калки в Чикаго?

Но беспечная Дорис Пэнникер внезапно снова превратилась в Лакшми, царицу небесную.

— Вам следует спросить его, — сказала она и встала. — Я хочу, чтобы вы познакомились с остальными.

Мандали подходили один за другим и усаживались рядом со мной в кабине. Все они были совершенно неинтересны, за исключением Джеральдины О’Коннор, близкой подруги Лакшми. Джеральдина была рыжая, веснушчатая и обладала хорошей фигурой.

Джеральдина сказала мне, что она изучала биохимию. Кроме того, она писала докторскую диссертацию по биофизике и проводила самостоятельные генетические исследования.

— Я должна была получить место на кафедре в МТИ, когда бросила все и присоединилась к Калки.

Похоже, Калки терпимо относился к женщинам-ученым. Я всерьез задумалась над тем, какую степень он получил, окончив свой Тьюлейн[12]. Может быть, по сравнительному религиоведению? Учась у кого-нибудь, вроде доктора Ашока? Знал ли он доктора Ашока? От попыток связать концы с концами голова у меня шла кругом.

Я спросила Джеральдину, как к ее уходу отнеслись в МТИ. Она засмеялась. Смех был приятный.

— Отказаться от места на кафедре? Это было неслыханно! Теперь для университетского мира я не существую. Но все это каль.

— Что?

— Каль на хинди означает «вчера». Впрочем, и «завтра» тоже.

Это хорошо сочеталось с впечатлением, которое у меня сложилось об индийской культуре.

— Каль объясняет, почему у них нет ни истории, ни науки. Все случается в настоящем или не случается вовсе.

Джеральдина ответила мне словом, являющимся суммой тысячи имен бога Вишну, который наполняет собой всю Вселенную:

— Сахасра-нама.

Мне нравилась Джеральдина. Я любила Лакшми. И боялась неизвестного Калки.

Аэропорт в Катманду — один из худших в мире. Но нам повезло. Видимость была хорошей. Никаких грозовых туч при снижении не было и в помине. Амелия как-то говорила моему отцу, что, когда приходилось лететь, она боялась не гор, не моря, а джунглей.

— Разбиться в африканских джунглях! — У нее начинал дрожать голос. — И выжить… — Но ее поглотила вода. Или то был необитаемый остров?

Я остановилась. На взлетно-посадочной полосе нас ожидало полдюжины джипов с солдатами. Солдаты держали наготове автоматы. Когда мы вышли, они окружили самолет.

Лакшми поздоровалась со старшим офицером. Тот отдал ей честь. А затем очень уважительно показал Лакшми, Джеральдине и мне на старый «Кадиллак». Других мандали забрал автобус.

— Мы забронировали вам номер в гостинице «Ананда», — сказала Лакшми.

— Именно в ней останавливаются все шпионы, — рассмеялась Джеральдина. — Вам там понравится.

Я задумалась. Что она имеет в виду? Считает меня шпионкой? Или двойным агентом? Конечно, я была двойником. Но ведь двойственность (она же duplicité, duplicitatem), если верить Моргану Дэвису, есть неотъемлемая часть профессии журналиста. Впрочем, половина всего, что встречается в жизни, тоже имеет двойное дно.

Благодаря полицейскому эскорту нам не пришлось проходить обычные формальности, которые проходят при въезде в страну. С нами обращались, как с особами королевской крови. Или как с заключенными.

Лакшми сказала, что Калки будет ждать меня на следующий день.

По дороге из аэропорта Джеральдина показывала мне достопримечательности Катманду. Самый величественный памятник принадлежал… как вы думаете кому? Конечно же, Конраду Хилтону.

3

1

Я заполнила регистрационный листок гостиницы «Ананда». Служащий поцеловал мне руку. Он был венгром. Он передал мне телеграмму от Моргана Дэвиса, которая гласила: «ОПЕРЕДИ СИ-СИ-СИ. ЦЕЛМРЯ». Я поняла это как: «Опереди Си-би-эс. Целую. Морган».

Вестибюль был заполнен народом, главным образом мужчинами. Многие из них были европейцами, но не туристами. В те дни в Гималаях делался большой бизнес. Под портретом в золоченой рамке, изображавшим тучного молодого человека (тогдашнего короля Непала), стояла моя азиатская Немезида мужского пола.

— Добро пожаловать в Катманду! — Доктор Ашок крепко пожал мою только поцелованную руку. Парик лез ему на брови. Зрелище было идиотское. Он так и дышал коварством.

— Как вы очутились здесь так быстро?

— Ковер-самолет, дорогая мадам Оттингер. Он намного быстрее вашей «Гаруды» и — осмелюсь сказать — куда безопаснее.

Ясно, доктор Ашок знал о бомбе. Не он ли и подложил ее? Теперь я была убеждена, что он — агент ЦРУ. Кроме того, я знала, что он считает меня сексуально привлекательной. Я улыбнулась ему. Женщина инстинктивно многое прощает мужчине, которого влечет к ней (смотри Грира, Милле, Фиже). С другой стороны, покушение на убийство относится к вещам, которые может простить только законченный мазохист. А мне скорее нравится причинять боль, чем испытывать ее.

— Мы окружены тайными агентами, — сказал доктор Ашок.

— Похоже, вы правы, — ответила я. Так оно и было. Все китайские агенты носили очки в стальной оправе. Русские агенты напоминали американских бизнесменов, если бы американские бизнесмены готовы были ради длинного доллара отправиться на конец света, а заодно на высочайшую вершину последнего. ЦРУ было представлено доктором Ашоком, пригласившим меня на ленч. Он сказал, что хорошо знает Катманду.

— Чтобы написать статью для «Сан», вам понадобится немного местного колорита.

Пока мы шли к ресторану в старой части города, я обратила внимание, что даже здесь имеется смог. Климат был бодрящий. Несмотря на высоту, в Катманду никогда не бывает снега. Если бы не смог, можно было бы видеть высочайшие вершины Гималаев, раскинувшиеся прямо за городом. Эти горы — сплошной снег и лед.

Древняя часть города мне понравилась. По дороге мне хотелось делать заметки, но вокруг было слишком много интересного. Храмы, статуи, пагоды, круглые буддийские алтари, называющиеся ступами. Цвета были яркие, в основном алые и шафрановые. Запахи — острые, с преобладанием сандала и корицы. Формы — изощренные и…

Люди были высокими, светлокожими и раскосыми; по виду они больше напоминали китайцев, чем индусов. Похоже, что у всех них либо начиналась, либо заканчивалась простуда. Впрочем, у многих она была в самом разгаре. Многие сухо кашляли и сплевывали. Я пожалела, что не позволила врачу Арлен сделать мне прививку от гриппа.

Доктор Ашок остановился перед темным деревянным зданием. Тяжелые резные балки поддерживали высокую остроконечную крышу из желтой черепицы. Маленькие окна были забраны деревянными решетками. Внезапно решетки на втором этаже раскрылись, и в окне показалась плачущая маленькая девочка. Чем громче она плакала, тем большее удовольствие испытывал не только доктор Ашок, но и непальские зеваки. Затем девочку обвили руки взрослого человека, и она исчезла.

— Богиня, — сказал доктор Ашок. — Когда ее обнаруживают, то на всю жизнь запирают в этом дворце. Некоторое время назад предыдущая богиня утратила свое тело, и им понадобилось немало времени, чтобы найти ее новое земное воплощение. Естественно, на первых порах реинкарнация бывает немного расстроена.

— Но как можно определить в ребенке богиню?

— С помощью астрологических знаков. Физических признаков. О, наши… их жрецы хорошо знают свое дело. Как бы вы сказали на моем месте, непальские боги более кошерные, чем некоторые самопровозглашенные божества. — Доктор Ашок фыркнул. Однажды я спросила Г. В. Вейса, какая разница между фырканьем и смехом. Между хихиканьем и хмыканьем. Между… Толку не было никакого. Хотя Вейс считал себя принадлежащим к современной французской школе структуралистов, он ничего не знал о словах. С другой стороны, в языке тогда разбирался мало кто из профессионалов-теоретиков. Я обратила внимание на этот феномен, когда слушала лекции Ноэма Хомского. Ему было трудно выражать свои мысли словами. Возможно, он знал о них слишком много, чтобы расставлять правильно.

Чайный домик «Голубая луна» представлял собой несколько маленьких грязных комнат, отделенных друг от друга шторами из бисера. Его посетителями были в основном западные хиппи (старое слово; а было ли новое?) или азиаты, притворявшиеся американцами азиатского происхождения.

— Обычно этих типов здесь намного больше. — Доктор Ашок показал на полудюжину американцев с каменными лицами, облаченных в костюмы по моде шестидесятых. Катманду напоминал часто описываемое в научно-фантастических романах место, где время останавливается; в данном случае это было американское время. — К счастью, непальское правительство придерживается жесткой линии — точнее, более жестко относится к наркотикам. Поэтому большинство подонков убралось отсюда. Или перестроилось, как ваш мистер Келли.

Нам подали жидкий овощной суп с карри и кусочками поджаренного хлеба. Еда была не слишком впечатляющая. Мы пили пиво.

— Каково, — спросил доктор Ашок, — ваше личное впечатление от Дорис Пэнникер?

— Вы имеете в виду Лакшми? Она красива. Умна. И верит, что Калки — бог. Как все они.

— Дорогая мадам Оттингер, я хочу сделать вам одно признание. Я не профессор университета Фэрли-Дикинсон в Нью-Джерси. Это, как мы выражаемся, прикрытие. Я — специальный агент Центрального разведывательного управления при правительстве Соединенных Штатов. Иногда называемого Компанией. Вот мое удостоверение. — Доктор Ашок быстро показал под столом то, что могло быть любым документом с самостоятельно приклеенной фотографией. И тут я впервые заподозрила, что он вовсе не из ЦРУ.

— Доктор Ашок, ваше первое прикрытие нравится мне куда больше, чем второе.

Доктор Ашок не обратил на это никакого внимания. Он приступил к тому, что показалось мне тщательно разученной арией.

— Дорогая леди, мне нужна ваша помощь. Мы подозреваем, что Дж. Дж. Келли, дезертировавший из медицинских частей американской армии, является не только ключевой фигурой в торговле наркотиками, ведущейся из так называемого «Золотого треугольника», на северо-западной гипотенузе которого лежит Катманду. Одновременно он — возможно, с противоположными целями — сотрудничает с советской разведкой КГБ, в намерения которой входит не только создание как можно более сильных трений между Китаем и Индией, с одной стороны, и Непалом — с другой, но и спланированное просачивание религиозной организации Калки в Соединенные Штаты с целью дальнейшей деморализации США не только путем торговли наркотиками, но и сознательным ослаблением морали гордых протестантов — которая сделала вашу республику земным чудом — с помощью пропаганды индуизма, религии, которую я считаю единственно истинной, но неприемлемой для тех, кто курит фимиам Моисею, Христу и семейству Рокфеллеров… Это Джейсон Макклауд из Американского бюро по борьбе с наркотиками. Не удивляйтесь и не вздумайте с ним здороваться. Просто оставайтесь на своем месте. Он сел слева от вас. Сделайте вид, что вы старые друзья. В этом помещении присутствует агент КГБ.

Я как можно более непринужденно повернулась налево. Рядом со мной сидел огромный негр-американец. На нем был синий костюм.

— Макклауд, — сказал чернокожий.

— Оттингер, — ответила я.

Макклауд показал мне свое удостоверение открыто. Похоже, он не слишком заботился о конспирации.

— Важно, что вы проникли в окружение Келли. — Макклауд говорил сквозь стиснутые зубы, подражая популярному актеру телевидения, фамилию которого я так и не смогла вспомнить.

— Я уже объяснил. — Доктор Ашок зажег сигарету с марихуаной… Я слегка испугалась. Агент ЦРУ засвечивается перед одним из тех, кого поклонники Бюро по борьбе с наркотиками называют нарками? Доктору Ашоку явно не хватало такта. Но, как часто говорил Г. В. Вейс, чудесам предела нет. После глубокой затяжки доктор Ашок передал «косяк» Макклауду, который тоже глубоко вдохнул в себя дым. И тут я впервые подумала, что Макклауд действительно тот, за кого себя выдает. Хорошо известно, что агенты Бюро по борьбе с наркотиками — сплошь наркоманы. Лично я от «косяка» отказалась.

Одурманенный Макклауд начал вводить в меня информацию.

— Этот малый… Келли… осел здесь в шестьдесят восьмом. Он возглавляет изрядную сеть. Имеет агентов в Кабуле. В Дакке. В Веракрусе. Его американская штаб-квартира расположена в Новом Орлеане. Мы хорошо представляем себе общие масштабы операции. Однако отсутствуют связи. Вот такие дела, миссис Оттингер.

— Но не забывайте политических последствий деятельности Келли. — Елейные манеры доктора Ашока были вызваны действием не только гашиша или ганжи. — Естественно, наш дорогой друг Макклауд вынужден мыслить только в категориях торговли наркотиками. Джейсон, это действительно важнейшая часть уравнения, если так можно выразиться, и я понимаю вашу верность Бюро по борьбе с наркотиками, тысячи агентов которого по всему миру тщательно выкорчевывают и распространяют… то есть подавляют торговлю наркотиками, как сильными, так и слабыми. Только подумать, какая работа проделана! И немалый личный вклад внес в нее милейший человек и проницательнейший тайный агент Джейсон Макклауд, ужас «Золотого треугольника», бич его северо-западной гипотенузы.

Глаза Макклауда, ошарашенного этой пышной тирадой, закатились так, что сверкнули белки и остались в этом положении. Эффект был впечатляющий. Малый окончательно окосел.

С небольшим опозданием я поняла, что чайный домик «Голубая луна» был тем, что принято называть опиекурильней. С той разницей, что курили здесь не трубки с опием, а сигареты с ганжой или гашишем.

— Спокойной ночи, милый Джейсон, — промурлыкал доктор Ашок. — Пусть ангелы слетят к тебе на грудь. Местная ганжа очень крепкая… Можно, я буду называть вас Тедди?

— Нет, — ответила я с самой сладкой улыбкой, какую смогла изобразить. Похоже, пребывание в этой опиекурильне положительно повлияло на мои светские манеры.

— Я в отчаянии. Вы не только знаменитая летчица, но очень красивая женщина. Как вы думаете, почему мистер Келли согласился дать вам интервью?

— Не знаю. Будьте любезны, перестаньте выпускать дым мне в лицо. У меня голова кружится.

Доктор Ашок тщательно погасил сигарету. А потом, как настоящий скупердяй, сунул окурок в карман.

— Пытаясь проникнуть в ашрам Калки — кстати сказать, великолепный образчик непальской архитектуры тринадцатого века, — мы столкнулись с некоторыми трудностями. Мы ищем доказательства связи вашего мистера Келли с КГБ.

— Развратители юношества, — сказал Джейсон Макклауд, белки которого все еще ярко выделялись на черном лице. — Мерзкие черви. — Макклауд заскрежетал зубами. — И марихуана — это еще далеко не самое худшее.

Миг спустя он уснул мертвым сном.

— Бесстрашный и самоотверженный нарк. — Доктор Ашок повернулся ко мне. Его желтые глаза светились коварством. — Моя дорогая мадам Оттингер, ЦРУ будет перед вами в вечном долгу — а вместе с ним и весь народ, — если в логове Келли вы станете нашими глазами и ушами.

— Нет уж, спасибо. — Доктор Ашок начинал утомлять меня. Скопившиеся в помещении клубы дыма вызывали у меня головную боль. — Я корреспондент «Нейшнл сан», а не шпион на службе правительства Соединенных Штатов.

— У вас, у меня и у всех истинных американцев есть общий идеал, и называется он «свободный мир». Служить этому высокому, но подвергающемуся опасности божеству, особенно теперь, когда силы тьмы, как мы говорим…

— Это вы говорите, — ответила я.

Но он не слышал. Слова изливались каскадом с его темно-синих губ.

— …здесь, в неприступных Гималаях, сошлись в яростной битве с силами света, и речь идет ни больше ни меньше как о душе человека, о самом гнуснопрославленном атмане. — Я была довольна тем, что он не знает значения слова «гнуснопрославленный». И довольна своим знанием того, что на хинди слово атман означает «душа».

— Я требую верности флагу Соединенных Штатов… — Глаза Макклауда оставались закрыты. Низким хриплым голосом он запел приветствие флагу.

Мое ощущение реальности поколебалось. Я испытывала такую же двойственность только тогда, когда Арлен напивалась, а я нет. С этими двумя зомби меня охватывало то же чувство.

— Что вы знаете о Келли? — спросила я, устав от пустого красноречия.

— Джеймсу Джозефу Келли тридцать пять лет. Он всего на два года старше, чем было вашему богу Иисусу, когда тот пережил несколько неприятных минут на вершине горы Голгофа.

— Иисус — не мой бог. Я атеистка. — Я хотела процитировать Дидро, но не могла вспомнить, как это звучит по-французски. Я всегда завидовала уверенности в себе этих philosophes. Они думали, что знают все. И даже дерзали писать энциклопедию. Умела ли Амелия говорить по-французски? Она писала стихи. Кое-что я читала. Она тоже хотела быть всем. Или я приписываю ей собственные черты?

— Вас можно поздравить. — Доктор Ашок был верток, точно угорь. — О жизни Келли до шестьдесят четвертого года, когда он, недавний выпускник университета Тьюлейн, в возрасте двадцати одного года поступил в армию Соединенных Штатов, известно не так уж много. Тут-то и скрыта тайна. Поскольку Келли был студентом и протеже знаменитого адъюнкт-профессора Джайлса Лоуэлла, доктора медицины, он мог избежать отправки на вьетнамскую войну — или «полицейскую акцию», как принято называть эту доблестную попытку сохранить Юго-Восточную Азию для свободного мира. Келли мог продолжить учиться на врача. Или стать офицером в вашей… нашей армии. Вместо этого он предпочел завербоваться. Предпочел служить в медицинских частях. Предпочел отправиться во Вьетнам. Предпочел остаться унтер-офицером. Почему? Думаю, я знаю ответ. Он принимал наркотики. Торговал ими. Ergo, место скромного добровольца медицинской службы устраивало его как нельзя более. Нельзя было придумать ничего лучшего, чтобы получить тайный и неограниченный доступ к наркотикам, особенно в охваченном войной Сайгоне.

Макклауд склонил голову мне на плечо. Доктор Ашок помог мне прислонить его к стене. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Другие наркоманы ели подозрительного вида пирожные. Наркоманы обожают сахар.

— В послужном списке Келли есть несколько пробелов. Например, в шестьдесят пятом он получил какое-то особое задание. Армейская разведка отказывается сообщать нам, в чем оно заключалось. Вы только подумайте! Как будто от Компании можно что-то скрыть! Но на самом деле нас волнует вовсе не эта древняя история, какой бы забавной она ни была. На самом деле нам нужно знать только одно — и тут я вынужден просить вас о помощи… Почему он вдруг стал объектом религиозного поклонения? Почему он вкладывает деньги, поступающие от его собственного преступного синдиката, торгующего наркотиками, в фирму «Калки Энтерпрайсиз», которая платит за сотни ашрамов, раскиданных по всему миру? Использует ли он, как мы подозреваем, свое потенциально огромное влияние в качестве религиозной фигуры для ниспровержения американского образа жизни и внедрения чуждых идей, основанных на антигуманном коллективизме? — Парик отступил назад, как волна в отлив, обнажив высокий смуглый лоб. Доктор Ашок вынул из кармана маленькую серебряную коробочку.

Как можно безразличней я ответила:

— Если верить людям, близким к Калки, он действительно считает себя возродившимся Вишну. И действительно думает, что до конца света подать рукой.

Я зачарованно смотрела, как доктор Ашок достал из коробочки щепотку кокаина, шмыгнул носом и убрал коробочку назад. Словно дело происходило на звездной вечеринке где-нибудь в окрестностях Лос-Анджелеса.

— Это не аргумент, дорогая леди! — Он фыркнул. — Допустим, Келли действительно верит в то, что он Калки и что миру наступит конец, когда он сядет верхом на белого коня. Кстати, мы выяснили, что он и в самом деле купил себе белого коня. Сей питомец джайпурских конюшен прибудет в Катманду в воскресенье. Келли не умеет ездить верхом, но я догадываюсь, что он будет брать уроки. Однако позвольте спросить: если он искренне верит в легенду о Калки, зачем ему регистрировать свою фирму «Калки Энтерпрайсиз» в штате Делавэр? Зачем ему покупать «Джефферсон Армс», развалины каменного особняка в принадлежащем Ватикану комплексе Уотергейт близ Вашингтона, округ Колумбия? Зачем вкладывать большие деньги в земельные участки неподалеку от Лос-Анджелеса? Почему его последователи уже сейчас, в эту самую минуту, распространились по всем Соединенным Штатам и проповедуют его учение с пылом, превосходящим усердие учеников преподобного Сан Муна? Ответьте мне на эти вопросы, и вы сделаете прекрасную карьеру в Компании, а заодно совершите подвиг во имя Соединенных Штатов.

— Читайте «Сан». Мне пора идти. Мистер Макклауд, случаем, не умер? Кажется, он перестал дышать.

Доктор Ашок весьма профессионально пощупал Макклауду пульс.

— Жив. Просто спит. Дорогая леди, как следует подумайте о нашем предложении перейти в штат. И помните, что Компания не может достать только луну с неба. — Я несказанно удивилась, когда доктор Ашок начал совать в карман моего жакета двадцатидолларовую бумажку. — Это первый платеж. Знак доверия. Подарок на день святого Валентина, дорогая мадам Оттингер. — Было как раз четырнадцатое февраля.

В конце концов мне удалось избавить его от необходимости не только подкупать меня от имени правительства Соединенных Штатов, но и от необходимости платить за мой обед.

— Заберите свои деньги. — Я положила на стол пригоршню мелочи. Я ощущала себя очень благородной. И вдребезги пьяной. Возможно, так оно и было.

— Я думал, вы патриотка. — Взгляд доктора Ашока помрачнел. Парик снова съехал вперед, прикрыв благородный лоб.

Я с трудом встала и обошла Макклауда, уткнувшегося лицом в стол.

Воздух поголубел от дыма ганжи. Чайный домик «Голубая луна»?

У дверей сидела одинокая девушка-американка. На ней были очки времен моей бабушки и панама. Она плакала и пила мятный чай. Фигура у нее была отвратительная.

В кухне кто-то играл на флейте.

2

В отеле меня ждала записка Лакшми: «В десять часов утра за вами придет машина и отвезет вас в ашрам». Вместо подписи она нарисовала цветок лотоса.

Однако машина приехала не в десять утра, а в полдень. В результате меня снова перехватил доктор Ашок, который сегодня был менее приторным и скользким, чем обычно. И руки у него дрожали. Ломка?

Когда я вышла на террасу перед отелем, доктор Ашок отделился от группы американских тайных агентов (или ротарианцев[13], или торговцев) и поздоровался со мной по-китайски.

Я сказала ему, что не знаю китайского. Он извинился. А затем сделал очередное грязное предложение. Он хотел снабдить меня приспособлением, с помощью которого все сказанное в ашраме было бы слышно в штаб-квартире ЦРУ, располагавшейся в симпатичном деловом центре Катманду. Я отказалась. Похоже, доктора Ашока это ничуть не удивило. Все происшедшее окончательно убедило меня, что он рехнулся.

Я распрощалась с ним. Села за столик. Заказала чай, который не несли целую вечность. Следила за толпами японских туристов, которые сновали через улицу и фотографировали друг друга. Возилась с плохо работавшим диктофоном. Все это время на моем лице было крупно написано: «Близко не подходить».

Приехала машина из ашрама. Шофер был непальцем. Я была уверена, что меня похищают. Почему-то в Гималаях пышно цвела паранойя. Я видела себя прикованной к горе Эверест, где меня по очереди насилуют шайки «снежных людей», которым помогают странного вида шерпы.

Окраины Катманду были такими же, как все окраины в мире, иными словами — уродливыми, запущенными, беспорядочно разбросанными метастазами цементных блоков. Но за городом раскинулись зеленые холмы, и в хорошую погоду (которой сегодня, увы, не было) отсюда можно было видеть Гималаи, похожие на сверкающие глыбы кварца и хрусталя.

Я терпеть не могу книжные описания. С какой стати мне вздумалось описывать Непал? Наверно, потому что он действительно был неожиданным и ни на что не похожим.

В старых кварталах Катманду дома были сложены из темно-красного кирпича и напоминали джорджтаунские[14] особняки восемнадцатого-девятнадцатого веков. Правда, у непальских домов были маленькие решетчатые окна, резные балки и острые крыши из желтой черепицы, которые нависали над узкими улицами… Впрочем, это я уже описала. Я убеждена, что на смену миллионам страниц описательной прозы, которые никто никогда не читает, пришли миллионы километров любительских фильмов, которые никто никогда не смотрит. Мои любимые Дидро, Вольтер, Паскаль почти ничего не описывали. С другой стороны, Г. В. Вейсу нравилось на каждой странице упоминать величественные горы, журчащие ручьи и бесплодные пустыни. И небо над головой. Ни в коем случае не под ногами. И не где-то в стороне.

Я доехала до ашрама в целости и сохранности. Ашрам представлял собой просторный особняк из красного кирпича, стоявший посреди высоких деревьев с перистыми листьями. Доктор Ашок был прав. Дом оказался очень красивым. Вход охраняли двое непальских полицейских. Похоже, они нервничали.

Навстречу мне вышла Джеральдина. Полицейские посмотрели сначала на нее, потом на меня. Причем довольно враждебно. Моя паранойя крепчала с каждой минутой. После шумного веселья в чайном домике «Голубая луна» и попытки взорвать «Гаруду» я перестала быть неустрашимой и легендарной Тедди.

— Пранам, Тедди.

Я ответила тем же.

На Джеральдине было зеленое шелковое сари, лишь ярче подчеркнувшее рыжие волосы. Она мне нравилась. Но мое сердце принадлежало Лакшми, перефразируя любимую песню Арлен, относившуюся к далеким сороковым годам.

Мы вместе вошли в длинную комнату с темными балками из резного тика. Эффект был неожиданный. На мгновение мне показалось, что я снова в Лос-Анджелесе, в гостиной неоколониального испанского стиля, последнем прибежище тех принадлежащих к моему поколению домашних хозяек, которые терпеть не могли стиль «французская провинция». Я в свою бытность домашней хозяйкой строго придерживалась стиля «баухауз»[15]. Хотя Эрл-младший был убежденным «французским провинциалом».

— Калки медитирует, — сказала Джеральдина. — И все остальные тоже. Кроме меня. Я ждала вас все утро.

Я объяснила причину опоздания.

— Тогда давайте устроим ленч. Надеюсь, вы любите рис. Это все, что у нас есть.

Я хотела включить диктофон, но Джеральдина покачала головой.

— Калки не разрешает пользоваться диктофонами.

— А записи делать можно?

— Если хотите. Но разница невелика. Я хочу сказать, что вы получите от него только… ну, волновой импульс. Он посылает, а мы принимаем. Если можем, конечно. Садитесь.

Мы уселись рядом на длинной скамье. У меня было такое ощущение, словно мы ждем поезда.

— Вы давно здесь? — спросила я, изо всех сил притворяясь профессиональным журналистом. Единственная сложность заключалась в том, что обычно я задавала правильные вопросы, но никогда не слушала ответов.

— Уже год. Это было просто захватывающе. Здесь у меня есть собственная лаборатория.

— Генетическая?

— Да. Я пыталась выделить некоторые… — Джеральдина запнулась и не стала продолжать. Думала, что я не пойму? Или боялась, что пойму? — Главная трудность состоит в доставке сюда нужного оборудования. Вот почему я отправилась с Лакшми в Дели. Мне нужно было получить новый лазер. — Джеральдина нахмурилась. — Лакшми сказала, что вы нашли бомбу…

Я кивнула.

— Как вы думаете, кто мог ее подложить?

— Не знаю. У Калки есть враги. Так что это может быть кто угодно. Он невероятно популярен в Индии. Поэтому старомодные брамины ненавидят его. У него есть тайные сторонники даже в красном Китае. Если бы китайцы узнали, им это не понравилось бы… а они должны знать.

— Но зачем убивать нас вместо Калки?

— Предполагалось, что Калки тоже полетит на этом самолете. Он решил остаться в Катманду в последнюю минуту.

— Не очень спокойная у вас работа, верно?

Джеральдина улыбнулась.

— Ну да, есть люди, которые не хотят, чтобы век Кали закончился. Они думают, что, если убьют Калки, жизнь будет продолжаться как обычно. Но они ошибаются.

Не успела я спросить, что она имеет в виду, как в недрах дома прозвучал гонг. Г. В. Вейсу нравилось наделять дом «недрами» — хвала богу, без полезных ископаемых!

— Калки в зале для аудиенций. — Внезапно тон Джеральдины стал очень почтительным. Она поднялась. Взяла меня за руку. Повела к двойным тиковым дверям в конце комнаты. Те открылись автоматически. Как Джеральдина, так и Лакшми обожали электрические приспособления. С тогдашней точки зрения, мы трое не обладали женственностью.

Зал для аудиенций был того же размера, что и приемная. У одной из стен находился подиум высотой сантиметров в шестьдесят. Заднюю часть подиума украшала деревянная статуя Вишну в полный рост. В своих четырех руках он держал ракушку, дубинку, метательное кольцо и лотос. Статуя была выкрашена в омерзительный синий цвет… официальный цвет Вишну.

На подиуме, скрестив ноги, сидел Калки. Он смотрел прямо перед собой. Теоретически он мог нас видеть, потому что мы находились в поле его зрения, но на самом деле, если верить Джеральдине, он нас не видел, потому что атман, или душа, покинула его тело.

Верила ли я в это? Конечно, нет. Я просто делала свое дело, вот и все.

Пока мы с Джеральдиной лежали на расстеленном перед подиумом дорогом персидском ковре, у меня было достаточно времени, чтобы рассмотреть Калки. На нем была шафраново-желтая мантия, подпоясанная веревкой. Худощав, даже худ. Скрещенные босые ноги — мощные и мускулистые, поросшие золотистыми волосками. В отличие от виденных мной фотографий, распространявшихся ИМКА[16], на которых Калки напоминал Иисуса Христа, он был гладко выбрит. Вьющиеся русые волосы были коротко острижены. Темно-синие глаза смотрели в какую-то неимоверную даль.

Во мне слабо шевельнулась скрытая гетеросексуальность. Калки привлекал меня. Он был блондином, я — брюнеткой. Одного этого было достаточно, чтобы возбудить наши гормоны. Противоположности сходятся. Но я еще не слышала его голоса. Для мужчин голос — это все. Меня возбуждает только определенный тембр. Если этого тембра нет, я остаюсь холодной. У женщин это не голос, а определенный изгиб ляжки. У Арлен он был. Я надеялась, что он есть и у Лакшми.

Должно быть, мы пролежали так минут десять, дожидаясь, когда Калки вновь воссоединится со своим телом, а заодно и с нами. Наконец он сделал глубокий вдох и замигал. Джеральдина прошептала мне на ухо:

— Прикоснитесь к его ноге. Это знак уважения.

Я робко (любимое слово Г. В. Вейса) притронулась к большому пальцу правой ноги Калки. Кожа была грубой и сухой.

Калки смотрел прямо на меня. Потом он улыбнулся.

— И что же находится «за гранью материнства»? — спросил он.

— Свобода, — ответила я. Этот вопрос мне задавали не впервые. — Возможность быть и женщиной, и мужчиной.

— Тиресий[17].

Меня удивило, что Калки знал, кто такой Тиресий. Сама не знаю почему, но я решила, что он должен быть слегка глуповат. Но он оказался быстро соображающим, эрудированным и привлекательным. А голос? Настоящий афродизиак. Приворотное зелье. Он говорил с легким южным акцентом, который казался мне приятным — в отличие от невнятного бормотания тогдашнего президента. Более того, у Калки оказался баритон, иногда переходящий в бас. Я тут же вспыхнула, как спичка. Мои гормоны заработали вовсю.

— Пранам, — сказал Калки и начал свою речь. — Я — аватара. — Говорил он вполне разумно. — Я — величайший из великих. Бог, который любит вас больше, чем вы сами любите себя. До меня были Заратустра, Рама, Кришна, Будда, Иисус и Магомет. Теперь пришел я. Атча. Я здесь. Я — последняя аватара, последняя инкарнация в этом цикле жизни. В тот день, когда я сяду на белого коня и в моей правой руке кометой полыхнет меч Нандака, я уничтожу порочных. При моем приближении плоть мира будет падать, как скошенная трава, и век Кали прекратится. Затем в пустоте и неподвижности я воссоздам человеческою расу. Снова наступит Золотой Век. Потому что я Калки. Я Вишну. Величайший из великих. Я был до сотворения мира. И буду тогда, когда погаснет последняя звезда.

Калки умолк так же неожиданно, как заговорил. Казалось, его совершенно не интересовала моя реакция. Видимо, он произносил эту речь уже много раз.

Потрясенная его физической привлекательностью, я с трудом вспомнила о своей миссии.

— Когда, — спросила я, — вы сядете на белого коня?

— Завтра. Я беру уроки, — с поразительной беспечностью ответил Калки.

— Я имела в виду, когда вы… ну, покончите с миром?

— Когда придет пора. — Похоже, Калки не собирался выдавать свои секреты. — А теперь… Тедди?

— Да, конечно, — сказала я. — Зовите меня Тедди.

— В каждый определенный момент на Земле есть Пять Совершенных Мастеров. Я думаю, что нашел трех. До конца света я должен найти еще двух. — Калки смерил меня долгим (антоним слова «краткий») взглядом.

— Что такое Совершенный Мастер? — спросила я.

— Один из тех, кто осуществляет духовное руководство миром. До наступления века Кали узнать их было легко. Даже в сравнительно недавние времена Моисея было нетрудно сказать, кто является Совершенным Мастером, а кто нет. Но сейчас, когда все вещи, созданные людьми, портятся и приходят в упадок, Совершенные Мастера впали в такое же ничтожество, как все остальные. Теперь Совершенный Мастер может жить и умереть, не подозревая о собственной сущности.

И тут до меня дошло. Меня принимали за Великого Мастера. Я слегка струсила. Я понятия не имела, почему Калки понадобилось вовлекать меня в свое движение. Возможно, это был стандартный ход или уловка. Видимо, он был величайшим соблазнителем, и я была готова к тому, чтобы меня соблазнили. В буквальном смысле. Религиозные проповеди Калки интересовали меня еще меньше, чем отчеты миссис Эдди из лаборатории Христа-Ученого.

— Ты знаешь Майка Уоллеса? — спросил Калки.

— Нет. Я видела его только по телевидению.

— Я никогда не видел его. Но, с другой стороны, я несколько лет не смотрел американское телевидение. Как бы там ни было, он собирается взять у меня интервью для компании Си-би-эс.

Я сказала ему, что Уоллес хороший телеведущий и что программа «60 минут» имеет высокий рейтинг. Я не могла поверить своим ушам. Неужели мы действительно находимся в Гималаях и я, Тедди Оттингер, летчик-испытатель, болтаю о рейтинге телепрограммы Майка Уоллеса с конечной аватарой бога Вишну? Удар был слишком силен.

Из другой части дома донесся новый удар гонга.

— Ленч, — сказал Калки и встал. Он оказался не так высок, как я ожидала, но держался очень прямо, и его движения (да здравствует Г. В. Вейс!) напоминали крупного хищного кота.

Когда Калки жестом пригласил нас следовать за ним, я увидела золотой браслет с единственным крупным рубином-кабошоном. То была легендарная Сьямантака (да здравствует «Индуистская мифология»), которую всегда носит бог Вишну. Но у Калки была еще одна черта бога: завиток светлых волос в середине груди, несомненный знак божественности. Я решила, что остальные волосы он сбрил из уважения к традиции. Я была настроена скептически. И в то же время меня неудержимо влекло к мистеру Келли.

На ленче присутствовало человек двадцать-тридцать. Мы сложили циновки в круг и присели на корточки. Я оказалась по левую руку от Калки. Справа от него сидела Лакшми, которая поздоровалась со мной, как старая подруга. Слыша голос Калки и воображая ляжку Лакшми, я чувствовала себя в своей стихии. «За гранью материнства» не означает «за гранью Эроса». Совсем наоборот.

Сидевшие за ленчем мандали были самого разного сорта. В основном американцы, похожие на бизнесменов. Того типа, которые обделывают свои дела, присутствуя на воздушных шоу. Единственным мандала, выглядевшим по-настоящему религиозным, был старый седобородый индус — благостный, святой и отстраненный. Я была уверена, что это Совершенный Мастер. Но Джеральдина сказала мне, что это счетовод из Мадраса, прибывший к Калки по делам бизнеса.

В ашраме играл «Мьюзек»[18], и все мы были вынуждены слушать бесконечные аккорды «Битлз», этих поющих идолов шестидесятых. Я предпочитала Джоуни Митчелл, но мода на нее до Катманду еще не дошла.

Молодые — как их там, аколиты? — в широких желтых одеждах поставили перед нами горы риса и вареных овощей. Калки небрежно пробормотал слово «шанти», на хинди означавшее «мир вам». Видимо, он не хотел смущать нас (меня?) своей божественностью. Он сказал мне, что умеет управлять «Сессной».

— Но я никогда не сидел за штурвалом реактивного самолета. Я хочу, чтобы ты научила меня летать на «Гаруде».

— Вишну должен уметь летать на «Гаруде» без всяких уроков. — Мне хотелось немного позлить его.

Однако разозлился не он, а Джеральдина.

— Калки, — решительно сказала она, — умеет делать все. — Она говорила так, словно была полностью уверена в своих словах.

Калки улыбнулся.

— И все же мне бы хотелось немного поучиться управлять реактивным самолетом. — Я была рада, что он взял за образец подражания не Моисея, Иисуса или какого-нибудь другого бога с плохим характером. Видимо, Вишну был достаточно добродушным создателем, несмотря на четыре руки.

— Давай полетаем, — сказал Калки. — Сразу после ленча.

Однако дело оказалось нелегким. Сначала пришлось связаться с аэропортом Катманду. На это ушел час. Потом понадобилось поднять по тревоге бригаду обслуживания, что можно было сделать только с разрешения местных властей. Поэтому мы смогли выехать только в пять часов.

Тем временем у ашрама собралось несколько тысяч индийских и непальских паломников. Они окружили осыпающуюся ступу, обвитую еще не распустившимся шиповником.

Мы с Лакшми стояли у окна и следили за тем, как Калки идет… нет, плывет к ступе. При его приближении паломники простерлись ниц. Они были охвачены экстазом, но вели себя достаточно тихо. Когда Калки взошел на ступу, толпа издала странный звук, напоминавший вздох.

Калки поднял руки и благословил их. Затем заговорил на хинди. Его голос казался обманчиво тихим. Некоторые из его почитателей плакали. Другие стонали. Третьи истерически смеялись. Многие в знак уважения прикасались к его ногам.

Я спросила Лакшми, о чем он говорит.

— Описывает конец века Кали. Рассказывает, как очиститься. Он прекрасно говорит на хинди. И, конечно, знает санскрит, изначальный язык богов.

— Я уверена, что он учил санскрит не в Тьюлейне.

Лакшми засмеялась.

— Бог может говорить на любом языке. Тем более бог, проживший в Непале восемь лет.

Наконец Калки снова благословил собравшихся и ушел.

— Он подождет тебя в машине. Что ты о нем думаешь? — Похоже, Лакшми искренне интересовало мое мнение о Калки.

— Ну… он очень привлекателен.

— О небо! И ты тоже очень привлекательна, — с чисто вейсианской печалью ответила Лакшми.

Но я была беспечальна (прошу прощения за неологизм).

— Ты действительно считаешь меня привлекательной? — Вопрос был дерзким, но сомневаюсь, что Лакшми правильно поняла его смысл. Она просто видела во мне еще одну хорошенькую женщину, которая имеет виды на ее мужа.

— Конечно, считаю. Знаешь, — добавила (нет, поделилась) она, — мы блюдем воздержание. Это часть очищения. — Она обняла меня, как сестра. Я вздрогнула от возбуждения. — Тебе предстоит сыграть свою роль в священной истории. — Лакшми целомудренно поцеловала меня в щеку. Я чуть не вскрикнула. — Наверняка.

— Какую роль?.

Но Лакшми только улыбнулась. От нее пахло жасмином.

Я присоединилась к Калки, сидевшему на заднем сиденье старого «Кадиллака». Поношенные шторы были задвинуты. Шофера отделяла от нас стеклянная перегородка. Когда мы проезжали через ворота, стражи отдали нам честь. Они казались еще более встревоженными, чем прежде. И я снова испытала странное чувство, что в Непале Калки был особой королевской крови и пленником одновременно.

Я спросила Калки, изучал ли он санскрит в школе.

— Нет. Но языки даются мне легко. Так и должно быть.

— Должно быть?

— Да. Для того, что я обязан сделать.

— Ты всегда был Вишну?

— Всегда.

— И всегда знал, кто ты?

Сквозь дырочку в шторе проник солнечный луч, и темно-синие глаза Калки внезапно вспыхнули.

— Нет, — сказал он. А потом усмехнулся. — Да.

— И да, и нет?

— Или — и нет, и да.

— Я не отношусь к числу твоих последователей.

— А я никого не веду.

— Но ведь ты же должен… чему-то учить.

— Я пришел не учить, но готовить, — незамедлительно последовало в ответ.

— Готовить к чему?

— К концу.

— И когда он наступит?

— Скоро.

— Как скоро?

— Когда я сяду на белого коня и возьму в руку меч. Ты веришь в меня?

Я не знала, что ответить. Конечно, я не верила ни одному его слову. И тем не менее улавливала исходившую от него слабую ауру. Она могла быть религиозной. Но я была уверена, что эта аура была исключительно — да, исключительно! — сексуальной. Поклонники святой Терезы из Авилы считают, что эти два чувства не так уж отличаются друг от друга.

— Ты требуешь слишком многого.

— Я должен.

— Мне бы хотелось узнать одну вещь. — От близости его тела у меня захватывало дух. — Зачем тебе все эти хлопоты, если ты собираешься уничтожить мир? Я хочу сказать: почему бы не покончить с ним одним махом? А потом начать все заново, или что там у тебя на уме… Иными словами, зачем молиться? Зачем устанавливать свои законы, если все равно все умрут? — От Калки пахло не то сандалом, не то чистой кожей блондина. Кожа у блондинов пахнет иначе, чем у нас, брюнетов.

— Я больше не устанавливаю новых законов. — Калки вытянул ноги. Меня бросило в пот. — В прошлом я формулировал общие принципы. Давал законы. Но со времени зарождения человеческой расы их придерживалась лишь горстка людей. Сейчас я здесь в десятый и последний раз. Для законов слишком поздно. Самое большее, что я могу для вас сделать, это помочь очиститься, помочь вам достичь безмятежности, помочь стать ближе ко мне.

Калки смотрел мне в лицо так, словно оно было картой с крестиком в том месте, где зарыт клад.

— Будучи Буддой, я показал путь к просветлению, лежащий через отказ от всех желаний, а в конечном счете от себя самого. С теми, кто следовал по моему пути, я поделился знанием того, что «Я» не существует, что есть только Сунья, прекрасная пустота, бездна, в которой есть все и ничего более. Но я не достиг успеха и в образе Будды. До Будды я был Кришной и проиграл. До Кришны я был Рамой и проиграл тоже. Хотя в образе Рамы я уничтожил царя демонов Равану, который украл мою жену. За исключением нескольких святых душ, меня всегда скрывала от людей пелена их собственного невежества.

— Но если ты действительно бог, то можешь смахнуть эту пелену когда захочешь.

Калки не дал ответа на этот вечный вопрос. До сих пор раздражительные боги никогда не отвечали, если их спрашивали прямо: «Раз ты не любишь зло, зачем ты изобрел его?» Думаю, де Виньи был прав: «J’aime la majesté des souffrances humaines»[19]. И все же если бы богом была я, то бы не радовалась человеческим страданиям, какими бы величественными они ни были. Совсем наоборот. Скорее всего я вообще не стала бы наживать себе лишние хлопоты и создавать человеческую расу.

— Занавес упадет только в последний день, — лаконично сказал Калки. — Тем временем я тоже развиваюсь. Хотя моя сущность вечна и неизменна, я не завершусь как Калки, пока не настанет день, когда я воссяду на белом коне и истреблю человечество.

— Чтобы начать все сначала?

— Как я пожелаю.

Надо сказать, что ничто так не подавляет физическое желание, как беседа о конце света. Но тут я почувствовала… что? Я обязана быть абсолютно точной. Эта часть повествования — критическая. По-латыни круциальная. Круциальная — производное от «крукс». То есть крест. Я думала, что он либо сумасшедший, либо гениальный актер, либо то и другое вместе. Но от деловитости, с которой он говорил о конце — о Конце Света! — у меня побежали по спине мурашки. В тот момент я ощутила, что моя жизнь тоже приближается к концу. Главным и нерушимым законом нашего существования является второй закон термодинамики: все катится под откос. Но я не могла думать о том, что кто-то уже выключил двигатель.

В аэропорту мы поднялись на борт «Гаруды».

— Мне всегда хотелось быть хорошим летчиком. — Калки опустился в кресло второго пилота и пристегнул ремни. Я продемонстрировала ему приборы. Он все схватывал на лету. Повторять дважды не требовалось.

Наверху я позволила ему взять управление. У него была хорошая координация. Он сказал, что ему очень понравилась книга «За гранью материнства», особенно места, посвященные описанию полетов.

— Вот почему я захотел познакомиться с тобой. — Он был прост, прям и обаятелен. Бог?

Мы говорили об авиации. Я рассказала ему о проблемах, с которыми пришлось столкнуться женщинам-летчицам. Во время Второй мировой войны Жаклин Кокран и Нэнси Лав (я однажды встречалась с ней; она была красавица) научили многих женщин испытывать и перегонять самолеты для американской армии. Они создали организацию «Женщины-летчицы, обслуживающие Вооруженные силы» (ЖЛОВС), в которую входило больше тысячи человек. Естественно, мужчины пришли в ярость. В сорок четвертом году конгресс распустил ЖЛОВС. Тридцать лет спустя (в частности, благодаря и моим усилиям) женщины-летчики завоевали право служить как в армии, так и на коммерческих авиалиниях. Временем нашего триумфа стал сентябрь семьдесят шестого года, когда десять женщин стали участниками программы подготовки военных летчиков на военно-воздушной базе Уильямс близ Финикса. После этого меня избрали почетным членом ордена Фифинеллы, основанного оставшимися в живых членами ЖЛОВС. Я любила встречаться с этими женщинами. Некоторые из них знали Амелию. Мы были сестрами… Калки слушал меня с интересом и сочувствием.

Я дала Калки подняться на высоту двенадцать тысяч метров и взять курс на гору Эверест, дымившуюся, как сухой лед на солнце. Кажется, я уже использовала это сравнение. Г. В. Вейс не повторил бы его. А я повторю.

— Кто, — спросила я, — вчера подложил бомбу в «Гаруду»?

Похоже, Калки нет до этого дела.

— Индийская разведка. Американская разведка. АСЕАН. Кто знает? Какая разница?

— Ты знаешь доктора Ашока?

Калки кивнул.

— Как тебе нравится его парик?

— Выглядит неубедительно.

Калки засмеялся.

— Они все гоняются за мной. ЦРУ, Бюро по борьбе с наркотиками…

— Почему?

— А почему бы и нет? Я — их судьба, а только люди пытаются избежать судьбы, которая грозит им смертью.

— Доктор Ашок думает, что ты участвуешь в торговле наркотиками.

— Возможно, он прав, — невозмутимо ответил Калки.

— Странное занятие для бога.

— Для меня не существует правил, за исключением тех, которые я устанавливаю сам. — Впервые в голосе Калки прозвучал холодок. Это был именно холодок. Г. В. Вейс воспользовался бы этим словом в другом смысле. Я же имею в виду что-то нечеловеческое и даже бесчеловечное. Внутри Калки была некая зона, находившаяся в другом измерении и заставлявшая его реагировать не так, как все остальные. Я замечала то же качество у животных. Нейтральность. Отдаленность. Непохожесть.

— Что написать о тебе для «Сан»?

— Что я — солнце… звезды, луна. — Калки очаровательно улыбнулся. — Пиши все, что тебе нравится.

— Ты — конец…

— …и начало. И середина. Ты привлекательная женщина, Тедди.

— Я уже написала, что вы блюдете воздержание. — Внезапно я покрылась гусиной кожей.

— Из правил бывают исключения. Бог еще может войти в тебя. Ты можешь быть избрана.

— Это предложение? — Я отчаянно желала его.

Калки желал меня. Но ответ был загадочным.

— Выйдя «за грань материнства», ты пришла ко мне.

Остаток беседы был посвящен авиации. Он никогда не слышал об Амелии Эрхарт. Я рассказала о ней все. У нее был неудачный брак с издателем и публицистом по имени Джордж Палмер-Патнэм. Если в том последнем полете она нарочно покончила с собой, то причиной этого был Джи-Пи (так она называла мужа). Временами я грезила, что Амелия была моей матерью.

Поздно вечером мне в номер позвонил Брюс Сейперстин. Я была уверена, что наш разговор подслушивали все шпионы в Катманду. К абсурду привыкаешь очень быстро.

— Я звоню из Нью-Йорка, — сказал Брюс. Я пыталась представить его. Судя по голосу, он был молод. Понемногу в моем воображении возникли рыжие кудряшки. Сначала в виде бакенбард на висках. Потом на макушке. Иными словами, он был омоложенным вариантом Г. В. Вейса.

— Я видела Калки, — сказала я. В трубке что-то трещало и попискивало. Это наверняка были подслушивающие устройства дюжины агентов. Я начала диктовать ему наброски первой статьи для «Сан». Я хорошо представляла себе, как это обыграет Морган. В старомодном стиле а-ля знаменитый исследователь Африки доктор Ливингстон. Со мной в роли неустрашимого сэра Стэнли на крыше мира. Сейперстин был доволен. Я добавила несколько деталей для местного колорита.

— Я воспользуюсь этим, — сказал он. Снова «литературная запись такого-то», подумала я. Вечно вторая. Видно, так мне на роду написано.

— Самое главное, — сказал Сейперстин, — кто подложил бомбу в «Гаруду»?

— Калки это не заботит.

— Странно.

— Ничуть, если учесть его мнение о том, что скоро настанет конец света.

— Он уже назвал вам дату?

— Нет. Но я думаю, что это случится довольно скоро.

А затем репортер Брюс Сейперстин сообщил новость, действительно достойную репортера.

— «Калки Энтерпрайсиз» сняла «Мэдисон сквер-гарден» на вечер пятнадцатого марта. Видимо, для проведения какого-то массового мероприятия. Узнайте…

— Ради этого я и нахожусь здесь. — Затем связь прервалась. В последние дни века Кали телефонные компании всего мира находились в состоянии отрицательной энтропии. Как, впрочем, и все остальные компании.

На следующее утро, ожидая машины из ашрама, я имела еще одну беседу с доктором Ашоком. Он стоял на террасе и разговаривал с группой китайцев. Увидев меня, доктор Ашок резко оборвал беседу.

— Дорогая мадам Оттингер! — Церемонии были отброшены. — Мы только что узнали, что через две недели Калки прибудет в Соединенные Штаты. Он проведет митинг в нью-йоркском «Мэдисон сквер-гардене». — Я догадалась, что он узнал это из моего разговора с Сейперстином. — На этом митинге он объявит, что близок конец света. А затем назовет точную дату. — Он выглядел настолько ошарашенным, что я впервые подумала о нем как о здравомыслящем и серьезном человеке (несмотря на его дурацкое предложение поступить на службу в ЦРУ). — Пока вы находитесь в ашраме, вы должны определить эту дату!

— Сделаю все, что в моих силах, — заверила я.

— Дорогая леди! — Доктор Ашок мрачно пробубнил мне на ухо: — Считайте это приказом. Именем Золотой Богини или Белой Ветви! — Было совершенно ясно, что он рехнулся. Я с грустью подумала о заплаченных мною налогах, которые без толку тратятся на таких людей, как доктор Ашок или Джейсон Макклауд.

Следующие несколько дней мне удавалось избегать доктора Ашока. Тем временем Калки избегал меня. Я видела его только на людях, принимающим паломников. Против моих лучших (или худших?) ожиданий, на меня произвело сильное впечатление то, с какой легкостью он говорил на хинди и китайском. Он действительно обладал чертами звезды — тем, чего не было ни у кого из знаменитостей, входивших в круг друзей Арлен. Я знала, что не лишена этого таланта. А воплощением его была Амелия.

Лакшми извинялась. Говорила мне о том, как занят Калки. Предлагала посетить занятия, «чтобы иметь хотя бы общее представление о том, чем мы тут занимаемся». Я приняла предложение. И провела несколько смертельно скучных часов, выслушивая абсолютно непонятные мантры на санскрите. За исключением односложного слова «ом», означающего индуистскую троицу. Похоже, американские новички зубрили это понятие особенно тщательно. Видимо, эти нескончаемые мелодии должны были помочь нам совместить понятия Конца и бесконечности. Если говорить о философских абстракциях, то я всегда считала бесконечность понятием отталкивающим.

Когда я начала ощущать, что мои душевные силы тоже близятся к концу, меня спасла Джеральдина. Она появилась тогда, когда я вышла из класса, доведенная словом «ом» до состояния слабоумия. На Джеральдине был белый лабораторный халат. Она взяла меня за руку.

— Вы достаточно выстрадали, — с привлекательной улыбкой сказала она. — Пойдемте покатаемся.

И мы сели в пыльный «Фольксваген».

Стоял ясный, прохладный, но не холодный день. Бурые зимние поля. Случайно попадавшиеся навстречу сельские домики. Купы странного вида деревьев, среди которых попадались знакомые хвойные. Маленькие храмы или часовни того или иного бога. Однако чаще всего они были посвящены Будде — местному юноше, сделавшемуся божеством. Последняя же инкарнация Вишну чувствовала себя как дома в золотистом теле Дж. Дж. Келли.

— Ну что, вы довольны? — спросила Джеральдина тоном хозяйки гостиницы.

— Нет. После первого дня я ни разу не говорила с Калки.

— Возможно, для этого есть веская причина.

— На меня давят со всех сторон. — Это была правда. Звонил сам Морган. — Первая статья имела успех. Где вторая?

— Этого не будет, если вы плюнете на статью.

— Плюнуть? Да от этого зависит моя журналистская карьера!

— Есть и другие виды карьеры.

— Нет новых самолетов, которые можно испытывать. И новых рекордов, которые можно бить.

— Я всегда была вашей поклонницей, — сказала Джеральдина так просто, что я положительно влюбилась в нее. В Гималаях я вообще была необычно чувствительной. Была готова рыдать от вида горных вершин, освещенных закатным солнцем. И горстями принимать валиум.

Джеральдина остановила машину. Мы были на вершине небольшого холма с маленьким круглым кратером, наполненным темной водой. Вода сверкала, как отшлифованный металл.

— Это исток реки Ганг, — сказала Джеральдина.

— Впечатляюще. — Я не лгала. Даже если этот темный пруд и не был настоящим истоком великой реки, он был — как бы это сказать — зловещим. Джеральдина показала мне место, где вода переливалась через край, превращаясь в ручей, быстро исчезавший среди елей. Я думала о прохладных зеленых деревьях, о тающем снеге, о водопадах и страшных наводнениях. Так вот он какой, Ганг, кормящий Индию и рассекающий ее надвое! Священная река, «впервые вытекшая из пальцев ноги Вишну», как с абсолютно серьезным видом промолвила Джеральдина.

— Ради бога! — Я была бы более резкой, если бы она не сказала заранее, что восхищается мной. — Неужели вы действительно верите в такие вещи?

Джеральдина села в высокую траву. Я опустилась рядом. Было сыровато, но не слишком.

— Это начало, — сказала она. Кажется, ей нравилось говорить загадками.

— Из пальцев ноги Вишну?

— Я верю в эти пальцы! — Джеральдина посмотрела на меня искоса. Я не могла понять, шутит она или нет.

— Позвольте взять у вас интервью, — сказала я. — Скажите мне, профессор О’Коннор…

— Джеральдина.

Уже прогресс.

— Ты действительно веришь в конец света и в то, что Калки возьмет всех вас в рай, который кое-кто называет Вайкунтой?

— Конец света будет.

— Когда?

— Этого мне не сказали.

— И каким способом это будет сделано?

— Этого мне тоже не сказали.

— Расколется небо? Появятся ангелы с лестницами?

— Ты говоришь глупости.

— Я пытаюсь понять, как Калки сумеет избавиться от нас.

— Он будет командовать концом так же, как командовал началом. — Хотя этот разговор казался настоящим безумием, убежденность Джеральдины поражала меня не меньше, чем ее интеллект. Сидя у темного пруда, который мог быть или не быть истоком Ганга и вытекать или не вытекать из пальцев ноги Вишну, я постепенно теряла свой скептический настрой. Я не верила в божественность Калки. Но думала, что человек, достаточно умный, чтобы завербовать Джеральдину, мог оказаться достаточно умным, чтобы включить (если можно так выразиться) ядерную реакцию, которая может убить все и всех, включая его самого. Вопрос: зачем? Я задала его. Но Джеральдина не собиралась рассказывать мне ничего, кроме официальной версии. Я положила руку ей на плечо. К моему удовольствию, Джеральдина не отстранила ее. Еще один шаг вперед.

Мы сидели тихо, слушая свист ветра в еловых ветках. Потом она сказала:

— Тедди… — Она впервые назвала меня по имени. — Калки нуждается в тебе.

— Как Иисус?

— Кто?

— Что, не понимаешь? Есть такие надписи: «Иисус нуждается в тебе».

— Я серьезно.

— А разве Иисус говорит несерьезно?

— Иисус тут ни при чем. Он — прошлое. А Калки — настоящее. Калки — аватара в образе живого человека. Он может спасти тебя.

Я скептически фыркнула.

— Ну, если тебе это неинтересно… — Джеральдина сбросила мою руку с плеча. Это был шантаж.

Хотелось плакать, но я засмеялась.

— Конечно, мне интересно. Но почему именно меня?

— А почему меня?

— Ты веришь в него.

— Ты тоже поверишь. Но имеет значение только то, чего хочет он. Это и есть твой шанс.

— А что будет, если я им воспользуюсь? Рай? И что мне придется сделать взамен?

Джеральдина мрачно уставилась на пруд. Я тоже. Время от времени на темной воде появлялась какая-то странная рябь. Может быть, под ее поверхностью таились чудовища? Отвратительные водяные змеи?

— Так что от меня требуется? — наконец сдалась я.

— Отказаться от мысли написать статью. — Все тут же встало на свои места. С рухнувшим сердцем (выражение Г. В. Вейса) я поняла, что все слухи оказались правдой. Доктор Ашок и Макклауд были правы. «Калки Энтерпрайсиз» не имела никакого отношения к религии. Тут были только наркотики и деньги.

Я сказала то, что было и так ясно.

— Мне нужна работа.

— Калки позаботится о тебе.

— А что мне придется делать за его деньги?

— Очень скоро таких вещей, как деньги, не будет вообще.

— А как мне быть до тех пор?

— Он будет платить тебе столько, сколько захочешь. Нет проблем. — Пока Джеральдина говорила, я представляла себе тысячи уличных торговцев наркотиками, берущих плату у отравленных детей и отправляющих эту мзду фирме «Калки Энтерпрайсиз», зарегистрированной в Уилмингтоне, штат Делавэр.

— Что мне придется делать, кроме как верить в Калки?

— Возить его на «Гаруде».

К столь практичному и одновременно разумному предложению я была не готова. Теперь весь замысел стал ясен до боли. Морган Дэвис хочет получить у Калки интервью. Но Калки не дает интервью. Морган хвастается тем, что опубликовал книгу «За гранью материнства», написанную лучшей летчицей мира. Скромности в этой книге кот наплакал. Тогда Калки соглашается дать интервью Тедди Оттингер не потому, что он собирается сделать это, а потому, что хочет нанять вышеупомянутую лучшую летчицу на работу. В каком-то смысле меня надули. Но иначе я не оказалась бы здесь и не познакомилась бы с ним. Вот оно что… Тайна того, почему Калки согласился дать интервью мне и только мне, больше не была тайной.

Я стояла на распутье, и выбор оставался за мной.

— Я подумаю.

Мы с Джеральдиной дошли до края холма. Сразу за прудом стоял потрепанный временем деревянный храм, к которому вели пыльные щербатые ступени из мягкого камня. С шестов свисали красные и золотые знамена. Нас приветствовали толстые грязные жрецы. В алтаре копошились толстые грязные щенки. Заглянув туда сквозь треснувшую решетку, я увидела позолоченную статую Будды, улыбавшегося знаменитой улыбкой человека, знающего секрет, который стоит пять долларов. Мне казалось, что человеку, желающему разыгрывать из себя земного бога или его суррогат, следовало бы брать пример с Будды: полный нейтралитет, погружение в самого себя и отрицание суеты. Помню, в тот момент мне хотелось, чтобы Калки был похожим на своего предшественника. Я не могла представить себе Будду в «Мэдисон сквер-гарден» и на телевидении. Но, с другой стороны, Будда не собирался уничтожать мир. А Калки собирался.

Жрец пнул щенка. Тот покатился по ступеням алтаря, как меховой мячик. Все засмеялись. Но остальные собаки ничуть не испугались. Джеральдина заговорила со священнослужителем, стоявшим у алтаря. Жрецы были удивлены и обрадованы. Они обрадовались еще больше, когда Джеральдина дала им денег.

По пути к «Фольксвагену» я задала тот самый критический вопрос. Во всяком случае, критический для «Сан». Наркотики.

Реакция Джеральдины была спокойной.

— Я тоже слышала об этом, — сказала она.

— Говорят, дыма без огня… — начала я.

— Не бывает? — закончила она. — Бывает. Понимаешь, все хотят дискредитировать нас. Другие церкви. Американская разведка. Индийская разведка. Даже непальцы постоянно грозят нам. К счастью, у нас есть деньги, чтобы откупиться от них.

— Откуда? — Если сомневаешься, спрашивай прямо.

— От паломников. Людей, которые верят. В мире их миллионы. — Джеральдина явно не относилась к людям типа «душа нараспашку».

— Едва ли миллионы. — Я попыталась вспомнить данные, сообщенные Сейперстином. Возможно, десятки тысяч… больше, чем сторонников южнокорейского священника, пользовавшегося людской доверчивостью, но намного меньше, чем членов американской секты «черных мусульман». Приведенные им цифры говорили о больших суммах и значительных капиталовложениях, но все это были расходы, а не доходы. Кто же тот миллиардер, который верит в Калки и оплачивает его счета?

Поскольку Джеральдина упорно молчала, я решила разыграть религиозную карту.

— А эти миллионы верующих тоже будут спасены?

— Когда начнется новый цикл, все будет новым. Естественно, тот, кто очистился, продолжится. Он родится заново. А немногие счастливцы будут приняты в Вайкунту.

Каждый раз, когда упоминалась Вайкунта, я теряла интерес к делу. Так вышло и на этот раз.

Мы молча подошли к высокому темному сверкающему камню, стоявшему посреди поля. Джеральдина поклонилась ему и замурлыкала какую-то мантру. Я присмотрелась и увидела, что скала обтесана в форме фаллоса.

— Ого! — сказала я.

— Это лингам. Символ бога Шивы, — хмуро объяснила Джеральдина.

Мне захотелось доказать, что я не зря читала «Индуистскую мифологию».

— Шива — одна из ипостасей триединого бога.

Мой дедушка Гехт был раввином, притом очень ортодоксальным.

— Троица! — шептал он. — Как она может быть единым целым? Это же голову сломать можно! — Он всегда говорил о христианстве шепотом, так как думал, что казаки есть повсюду, даже в Сан-Диего. Дед умер вскоре после того, как мои родители примкнули к секте христианских сайентологов. Я была убеждена, что Троица, окутанная белым дымом и вооруженная иголками для втыкания под ногти, была — или были? — выше его понимания. Он родился в Люксембурге. Пытался жить в южной Калифорнии, но, не вынеся здешнего солнца, вернулся в Огайо, где и умер. В Дейтоне. Почему в Дейтоне? Не знаю. Братья Райт были родом из Дейтона. Он вдовел почти всю свою жизнь.

— Шива родился изо лба Вишну. У него синяя шея. Он ужасный, грозный, трехглазый, с луной на груди. — Джеральдина процитировала несколько постоянных эпитетов, используемых для описания Шивы. Я была совершенно уверена, что она не пытается меня надуть.

— Кто главнее, — спросила я, — Вишну или Шива?

— Вишну! — Джеральдина выглядела мрачной. — Так должно быть! — Развивать эту мысль она явно не собиралась. Я заметила, что слово «должно» она произнесла с ударением. Видимо, между Вишну-Калки и Вишну-Шивой существовало какое-то соперничество. Но… не будем опережать события.

Впервые индуизм показался мне привлекательным. Относительно привлекательным, но все же. Мне понравилась идея изображения богов как человеческих гениталий. Бог-отец — пенис, Бог-сын — мошонка, а Бог — дух святой — эякуляция. Евреи до такого не додумались бы. В Ветхом Завете секс существует только для царей, а также для продолжения рода. Изображений у них не было вообще. Они считали серьезными только слова — может быть, самое опасное оружие на свете.

3

На следующий день я приехала в ашрам и попросила разрешения увидеться с Калки. Невозможно. А с Джеральдиной? То же самое. С Лакшми? Она оставила для меня записку с предложением прийти в класс.

Я мрачно поплелась туда. Класс был полон неотличимых друг от друга молодых американцев. У всех была одинаковая приклеенная улыбка и невидящий взгляд пустых глаз. Они напоминали роботов, ждущих, когда их включат. Казалось, они слишком натерпелись. Да, семидесятые годы были самым подходящим временам для основания новой религии. Если вы родились, зная, что на самом деле не существуете и нигде не найдете себе пристанища, то почему бы это пустое пространство не заполнить богу… любому богу?

Распевая мантры вместе с остальными и пытаясь не свихнуться, я смотрела в окно классной комнаты и поэтому увидела прибытие команды Си-би-эс, вооруженной телекамерами, звуковой и осветительной аппаратурой и сознанием собственной важности. Все были возбуждены и довольны. Даже непальские полицейские улыбались. Им нравилось это вторжение из двадцатого века.

Майк Уоллес был облачен в коричневый костюм с визиткой на лацкане, желтую рубашку и темный галстук. Он разговаривал не то с директором программы, не то с ее продюсером. Как следует подумав, я решила, что встречаться нам не стоит. Накануне вечером я разговаривала с Морганом.

— Вторая статья — просто сила! — Морган все еще пользовался такими выражениями. — Мы опередили Си-би-эс и утерли им нос. Тедди, держи хвост пистолетом! — Я сказала ему, что держала бы хвост еще выше, если бы получила возможность прочитать «свои» две статьи. Он счел это забавной шуткой. Как бы там ни было, а «60 минут» проиграла.

Хотя я редко смотрела телевидение, Уоллес мне нравился. На новом телевидении существовала странная традиция: люди, которые его делали, обычно телевизор не включали. Арлен была исключением: она могла смотреть на экран день и ночь. Правда, одновременно с этим она напивалась. И все же у нее были свои вкусы. Она была верной поклонницей. Она знала Уоллеса с пятидесятых годов и высоко ценила; в этом сказывался ее консерватизм. Наша единственная крупная ссора произошла тогда, когда она снялась в рекламном клипе кандидата в президенты по имени Рональд Рейган.

Когда от мантр у меня начала раскалываться голова, в класс на цыпочках вошла девушка и прошептала:

— Лакшми хочет видеть вас. Идите в Зал Богини.

Залом Богини называлось внутреннее святилище Лакшми. Туда дозволялось входить только немногим избранным. В самом помещении не было ничего особенного, кроме древней бронзовой статуи богини Лакшми, у которой, как я с облегчением убедилась, было обычное количество рук и ног. Индуистские боги — народ, как видно, занятой, и двух рук им просто не хватает.

Лакшми сидела на подушке между двумя зажженными жаровнями. День был морозный.

— Извини, что мы не могли оказать тебе должного внимания. — Я тут же растаяла. В Гималаях я только и делала, что таяла. Я приписывала свое состояние высоте. Видимо, тем же объяснялась моя любовь к авиации. Высота, скорость. Невесомость. Земля оставалась внизу, и на нее можно было не обращать внимания.

— Занятия были интересные, — солгала я, как все любящие.

— Джеральдина рассказала тебе о нашем… плане? — Лакшми, еще не совсем оправившаяся от смущения, была еще милее.

— Да, она сделала мне предложение. О цене не упоминалось. — Я кое-что смыслю в бизнесе.

А Лакшми не смыслила.

— Это не просто работа. Это жизнь. Будущая жизнь.

— Но я не отношусь к числу верующих. — Можно ли называть ее Лакшми? Я решила, что пока рано.

— Ты станешь верующей, если мы этого захотим. — Это не было чушью. Она говорила слишком серьезно.

— Неужели ты так уверена в убедительности Калки?

— В какой-то степени. — Лакшми улыбнулась. А затем взорвала атомную бомбу над ничего не подозревавшей Хиросимой. — Конец света будет третьего апреля. — Лакшми говорила очень деловито. Г. В. Вейс написал бы, что ее голос дрожал или охрип. Но она была совершенно спокойна. Как будто называла дату вечеринки, на которой очень хотела бы меня видеть. — Я не собиралась говорить этого. Пожалуйста, не сообщай об этом в свою газету. Я пользуюсь последней возможностью. Хочу, чтобы ты присоединилась к нам. Осталось не так уж много. Всего несколько недель.

— Значит, третьего апреля. — Я никогда не упускала важных фактов. — Ты хочешь сказать, что будет ядерный взрыв? — «Хиросима, любовь моя»[20]… — Война? Что?..

— Это знает Калки. Я — нет. Я знаю только одно: он хочет, чтобы во время Конца ты была с нами. И после тоже.

Толстые каменные стены не мешали нам слышать грохот, с которым бригада Си-би-эс устанавливала свое оборудование.

— Света! Больше света! — крикнул кто-то. Мне бы тоже, подумала я. Человек я земной, не люблю метафизики. Логика — моя сильная черта. Обычно я легко нахожу изъяны в аргументах оппонентов. Так случилось и сейчас.

— Если конец света и впрямь настанет, какая разница, сделаю я свою работу или нет? Все равно я умру вместе с остальными. Первоапрельская шутка, запоздавшая на два дня.

— Это не шутка, — сказала Лакшми. — Железный век кончится. Это значит, что мир, который мы знаем, больше не будет существовать. Останется лишь несколько человек. Так решил Калки.

— Останется лишь несколько… — Даже сейчас эта фраза звучит и звучит у меня в голове. Это был первый намек. Я продолжала удить рыбку в мутной воде. — Если кто-то выживет — значит, радиоактивности не будет. Пламя не будет ядерным.

— Какое пламя?

— Я думала, что век Кали закончится в пламени.

Но Лакшми не клюнула ни на этот крючок, ни на все последующие. Она просто сидела на подушке и ждала.

— Если твои слова — правда, мне бы хотелось выжить. Естественно. Но я не верю в конец света. Все всегда продолжается. Меняется — вот и все. Сколько Калки будет платить мне, если я стану его личным пилотом?

— Сколько захочешь.

— А после третьего апреля контракт будет действителен? — слегка пошутила я.

— Да, — ответила Лакшми. И, как позднее оказалось, тоже пошутила.

На этом разговор закончился.

Мы вместе спустились во двор, где началась съемка. Уоллес и продюсер стояли у алтаря и делали какие-то заметки. Рядом с ними стоял дизельный генератор. В прошлом феврале повсюду были проблемы с энергией.

— Где Калки? — спросил продюсер.

— Гримируется, — ответил телеоператор. Он смотрел в видоискатель на дверь, из которой должен был появиться Калки. — Будет здесь через минуту. — Оператор был высоким, ярким блондином примерно моего возраста или немного младше. На нем были очки в роговой оправе и красно-бело-синие кроссовки. У него были большие красные руки. Я помню все случившееся в тот день. Крупным планом. Наплывом. На широком экране. Со стереофоническим звуком. Я вспоминаю детали не нарочно. Они вспоминаются сами. Я их просто записываю.

Включили освещение. Красная кирпичная стена ашрама засияла. Звукооператор расставил микрофоны, а потом начал крутить верньеры записывающей аппаратуры. Я повернулась к Лакшми, собираясь сказать, что уже встречалась с телеоператором. Но Лакшми исчезла. Она приходила и уходила незаметно. Майк Уоллес откашлялся.

Дверь рядом с алтарем открылась, и на яркий свет вышел Калки. Все перестали разговаривать, двигаться… и дышать? Мгновение он стоял на пороге. Его желтые одежды казались огненными. Его глаза пугали, и виной тому была не их поразительная синева, но зловещее свойство не отражать, а производить свет.

— Пранам, — сказал Калки. Он сделал жест рукой, и блики от рубина на браслете полетели во все стороны, как обещание пламени.

Уоллес подошел к нему. Они говорили вполголоса. Я пыталась прислушиваться, но ничего не слышала. Затем телеоператор сказал:

— О’кей. Все по местам.

Калки вернулся в ашрам, и между дверью и камерой встал человек с «хлопушкой».

— Начали! — скомандовал телеоператор.

Человек с «хлопушкой» произнес уверенным, хорошо поставленным голосом:

— Интервью с Калки. Конец света. Дубль один. — Затем человек отошел в сторону, и в освещенное пространство вступил Уоллес.

— Выход Калки! — крикнул оператор.

Дверь открылась. Калки снова застыл на пороге. Снова сказал «пранам». Снова вспыхнул рубин. И его глаза снова казались источником света.

Калки сел на алтарь, а Уоллес — на поставленный рядом табурет. Началось интервью. К несчастью, я не слышала ни одного слова. Могу сказать только одно: Калки был спокойным и безмятежным, а Уоллес — очень скованным. Впечатление было такое, словно какой-то озорной декоратор поместил рядом с золотым Буддой деревянного индийца.

Съемка закончилась. Калки и Уоллес ушли в ашрам. Я собралась искать Лакшми, но тут оператор повернулся ко мне и сказал:

— Привет, Тедди! Помните меня? Я был техническим директором шоу Майка Дугласа. В Филадельфии, помните?

Я помнила. И опять растаяла. Сейчас я думаю, что тогда в Катманду у меня был нервный срыв. Сначала Лакшми. Потом Джеральдина. А сейчас мужчина в роговых очках и красно-бело-синих кроссовках. Семь лет назад я поболтала с ним каких-то пять минут, когда была в Филадельфии, рекламируя «За гранью материнства». А теперь мы снова были вместе на крыше мира, и я таяла, как масло на огне.

— Тогда я здорово пил, — заявил телеоператор. Хотя я проявляла к нему только вежливый интерес, он наверняка ощущал мою взвинченность — точнее сказать, вожделение. Я пыталась не завыть, а он продолжал гудеть: — Чуть не потерял работу. Пегги ушла от меня. И детей забрала. Теперь я — член общества анонимных алкоголиков. — Все это время он пожирал меня алчным взглядом. Это тут же оттолкнуло меня. Неправда, что синица в руках лучше журавля в небе. — Я читал ваше первое интервью с Калки. Это было замечательно. Но в Си-би-эс здорово расстроились. Они должны были быть первыми. Знаете, чего мне здесь не хватает больше всего? Пива. Хорошей кружки пива. Забавно. Я никогда не пил пива, пока не стал анонимным алкоголиком.

— Попробуйте ганжу.

— Пробовал. Вчера вечером. Но она сухая, а мне нужно что-нибудь мокрое. Давайте вместе поужинаем. Я тоже живу в «Ананде».

Я охладила его пыл парой резких, лаконичных реплик. Спросила, будут ли интервьюировать для программы «60 минут» еще кого-нибудь, кроме Калки.

— Нет. Все шоу будет посвящено ему. Он — настоящая звезда. Знаете, держу пари: когда в Нью-Йорке увидят то, что мы тут наснимали, этот фрагмент минут на десять-одиннадцать будут прокручивать не меньше, чем фрагмент с английской королевой.

В тот вечер я рано легла спать, тщательно избегая бригады Си-би-эс и телеоператора в кроссовках. Дважды звонил телефон, но я не подошла. Я ревела белугой. А как ревет белуга? На этот вопрос мог бы ответить только Г. В. Вейс.

Когда на следующее утро мне сказали, что Калки хочет полетать, я воспарила душой. Потому что мне самой хотелось полетать. Сломать звуковой барьер. Убить тяготение.

Я была в комбинезоне, а Калки — в своих желтых одеждах. В нем не было ничего экзотического, ничего богоподобного. Он был очень похож на фотографии молодого Линдберга, который, в свою очередь, был похож на молодую Амелию, на которую почему-то похожа я. Мы видели друг в друге собственное отражение. Я спросила его, понравилось ли ему давать интервью Майку Уоллесу.

— Это было необходимо, — тотчас же ответил он.

— Для твоего дела?

— Для человеческой расы. Меня должны видеть и слышать все. Должны иметь возможность подготовиться. — Калки дал крен налево. — Если ты хочешь контракт, — сказал он, — будет тебе контракт. — Но он сказал это с улыбкой, как будто мир действительно катился в пропасть, а мы играли в детские игры.

Незаконно вторгаясь в воздушное пространство Китая, я сменила курс всей своей жизни… а заодно и мировой истории.

— Идет, — сказала я.

Калки кивнул. Казалось, его не удивило мое решение.

— Я хочу, чтобы завтра ты вернулась в Штаты.

— Я думала, что ты нанимаешь меня в качестве пилота.

— Да. Но у меня есть для тебя и другая работа.

— Например?

— Я хочу, чтобы ты продолжала заниматься моей историей. Так ты сможешь узнать, что там обо мне говорят и что делают.

— Ты имеешь в виду нарков?

— Ты узнаешь, что я имею в виду. — Вот так.

Мы провели в воздухе два часа. Я была в приподнятом, даже чересчур приподнятом настроении. Чертя круги над Эверестом, я была счастлива. Бог ли Калки или притворщик, не имело значения. Мы и так находились на седьмом небе.

Мне было хорошо даже тогда, когда мы приземлились и я передала самолет обслуживающей бригаде. Помятый «Кадиллак» уже ждал на взлетной полосе. Калки что-то сказал шоферу на хинди. Потом мы сели на заднее сиденье. Калки вытянул ноги и закрыл глаза. Казалось, он спит.

Полчаса спустя шофер свернул с шоссе и через густую рощу проехал на берег быстрого ручья, где и припарковался. За ручьем стояло несколько сотен мужчин и женщин в ярких одеждах. Они чего-то ждали, окружив гладкий старый алтарь.

Никто не обращал на нас внимания. Калки проснулся.

— Что они делают? — спросила я.

— Увидишь.

Из лесу вышла процессия. Мужчины в алых и шафрановых одеждах тащили на цепочке козу. Кто-то редко бил в барабан. Высокий худой человек в желтом дудел в то, что издали казалось раковиной, извлекая из нее звуки сердитого автомобильного рожка. Я посмотрела на Калки. Он судорожно напрягся и вытянул ноги. Я испугалась, что у него вот-вот начнется припадок эпилепсии, и стала рыться в сумочке, ища то, что можно будет вставить ему в зубы, чтобы не откусил себе язык. Мой двоюродный брат был эпилептиком. «Дерьмо», — громко сказал бы он, упав навзничь с пеной на губах. Но Калки просто впал в своего рода транс. Поняв это, я спрятала расческу обратно.

Двое мужчин втащили козу на алтарь. Коза пыталась освободить спутанные передние ноги. Животные знают, что их ждет. Я закрыла глаза и открыла их как раз тогда, когда жрец полоснул ножом по горлу козы. Люди начали смачивать тряпки в залившей алтарь свежей крови. Снова зазвучал горн и забил барабан.

Калки вышел из транса и что-то сказал на санскрите или хинди. Потом постучал в стекло, отделявшее нас от шофера, и машина тронулась. Он обернулся ко мне.

— Я принял жертву.

— Это было омерзительно. — Я вздрогнула. — Меня тошнит. Ненавижу то, как мы обращаемся с животными. Это предательство. Мы ухаживаем за ними. Кормим. Обращаемся, как с друзьями. А потом убиваем. Что они должны чувствовать перед смертью?

— Таков ритуал.

— Я не люблю крови.

— Ты сама и есть кровь. Собравшиеся здесь знают это, а ты нет. Они хотя бы на миг были неразрывно связаны со Вселенной.

— Которой вот-вот придет конец.

— Не Вселенной, а всего лишь данному циклу.

* * *

Как описать остальное?

Я не боюсь летать — похоже на заглавие типичного женского романа семидесятых годов — времени, когда иудейские женщины царили в беллетристике так же, как десять лет назад иудейские мужчины. Но меня отвратила от всего иудейского антисептическая христианская сайентология. Я не могу использовать уловки своих сестер. Они стремились освободиться от стереотипов иудаизма, презирающего женщин. Это вполне естественно. Мы начинаем с самих себя. У нас нет выбора. Но затем мы идем дальше. А они начинают с себя и дальше не идут. Они повторяют то, что было. И играют по старым правилам. Стремятся овладевать мужчинами так же, как мужчины когда-то овладевали ими. Дерзко. Без всяких чувств. Стремясь к достижению оргазма и больше ни к чему. Как ни странно, я и сама вела себя так же — за исключением первых недель знакомства с Эрлом-младшим в университете Беркли. Я влюбилась в него, не зная, что это ненормально. А что нормально? Постараюсь сформулировать. Я полюбила Эрла-младшего (вернее, думала, что полюбила), вышла за него замуж и больше никогда не была счастлива. Но нежность я приберегала для своего собственного пола. Видно, так было предусмотрено природой.

В начале веков женщины проводили большую часть времени друг с другом, жили в одной пещере, вместе растили детей, готовили обед, шили одежду, изобретали колесо и огонь. Пока женщины творили и создавали, мужчины занимались охотой и общались друг с другом. Ох, эта мужская солидарность! Но у нас тоже была своя солидарность. Особенная. Которую мы знали с рождения. В конце концов, именно женщина первой открыла связь между менструальным и лунным циклом. Именно женщина поняла: если ее цикл является лунным, то луна должна послушно следовать за истечением женской крови. Иными словами, матка командует небом, веля луне то прибывать, то убывать. Вызывать приливы и отливы. В утробе все зародыши сначала бывают женскими. Мужское начало возникает впоследствии.

Но в последнее время все перепуталось. Женщины захотели «освобождения». Примерно такого же, какое я придумала для себя. В своих литературных опусах еврейские принцессы стремились стать еврейскими принцами. Результат получился не слишком эротичным. Они пытались описывать мужские гениталии так же, как, по их мнению, мужчины описывают женские половые органы. Но их девственные сердца в этом не участвовали. Девушки, боявшиеся летать, закрывали глаза и трахались направо и налево. Образ мужчины растворялся в потоке фальшивых слов, потому что сам по себе секс этих дам никогда не интересовал. Как это могло быть, если на самом деле они интересовались только самими собой? В результате их писательские изыски оживали лишь тогда, когда дело доходило до подробного описания их собственных чар. От роскошных тел с тщательно удаленными волосами до пикантных лиц с хирургически укороченными носиками и зубов, выправленных с помощью скобок.

После обязательного перечисления всех женских прелестей наступало время перекусить. До сих пор ни один парадный обед не описывался с такой сладострастной тщательностью. Поскольку описать настоящую форму мошонки они не могли (как можно описать то, на что ты смотришь, но чего не видишь?), это заменялось описанием соусов с креветками и майонезом или салатов с крабами (эти принцессы дерзко обжирались некошерными деликатесами), подававшихся на роскошном пиру при свечах в честь дерби на приз королевы.

Я трачу время на изложение своей точки зрения, потому что сама никогда не могла как следует описать любовный акт. Г. В. Вейс был поклонником литературного стиля, предшествовавшего эпохе принцесс и известного под именем зубодробительного синдрома Хемингуэя. В книге «За гранью материнства» (которую я сама так и не сумела прочитать от корки до корки) отголосков этого стиля очень много. За исключением описаний полетов она насквозь вейсианская и лишена каких бы то ни было достоинств.

Я не буду описывать гениталии Калки. Это твердое решение. Принцессы решили бы, что это отговорка. Замечу только, что он не был обрезан. Помню, я задумалась, не есть ли это признак божественности. Видимо, обрезание было бы символом иудейско-христианской божественности в противовес индуистскому принципу создания мира, для которого требовался неиспорченный самец. Насколько я могла судить, он не брил грудь. Одинокий завиток волос был настоящим. Как и Лакшми, Калки пах белой кожей, аромат которой так притягивает нас, брюнетов.

Каким он был любовником? В последние дни века Кали мужские достоинства измерялись с помощью шкалы, значения которой стремительно убывали. Калки хорошо знал, что он делает, и при этом принимал в расчет меня. Насколько я могу судить, такое у мужчин встречается нечасто. Это обычно для женщин — то есть для той любви, которую мой дед-раввин называл «сапфической». Ему нравилось использовать греческие слова для описания сексуальных извращений гоев. Видел бы он меня сейчас! Или хотя бы тогда, когда мы с Калки лежали бок о бок на одеяле, которое Калки нашел (случайно ли?) в багажнике машины, припаркованной у храма, который недавно посетили мы с Джеральдиной. Шофер был невозмутим.

Я натянула брюки. Калки надел свою накидку. Я зашнуровала ботинки. Он сунул ноги в сандалии. Было прохладно, хотя солнце сияло вовсю и на небе не было ни облачка.

— Ну… — начала я и остановилась.

— Довольна? — Бог, дарящий свою благодать, не так уж отличается от мужчины, благородно поделившегося с тобой избытком сексуальной энергии.

— Пожалуй. — Я надела летную куртку. — Здесь холодно.

— Этот пруд…

— Вытек из большого пальца твоей ноги. Джеральдина мне говорила.

Калки отвел со лба золотистые пряди. Да, меня влекло к нему. Но даже в тот самый прекрасный миг совокупления, когда мое тело дрожало в экстазе так, словно я хотела как следует чихнуть (о Вейс, что ты сделал с моим словарем?), я думала не о влажной, гладкой, белой коже рук, державших меня в объятиях, но о Лакшми, регулярно получавшей то, что получила я. На мгновение я почувствовала себя Лакшми. И была счастлива.

— Ты не веришь в меня. — Калки говорил скорее с грустью, чем с досадой.

— Нет. — Лучше быть честной.

— Ничего, поверишь. В свое время.

— А как же Лакшми? — Вопрос был чудовищно глупым. С женщинами такое случается. Во время лунного затмения. Предвестника великого бедствия. Я не была влюблена. Но он мог быть влюблен. Я пишу чушь. Калки хотел секса. И я тоже. Думаю, в этом сказывалось влияние Гималаев. Я была чувствительна. Ощущала жар. А он был в своей стихии. Как большинство мужчин большую часть времени. Во всяком случае, так они думают. Что, впрочем, одно и то же. Я ненавидела Д. Г. Лоуренса, пока не прочитала Кейт Миллетт.

— Лакшми — моя жена навсегда. — Даже Г. В. Вейс не смог бы придумать героя, способного произнести такую тираду. Впрочем, в усталых фразах Калки было не слишком много чувства. — На вечные времена. — Калки подчеркивал буквальность этого выражения… подразумевая, что он бог. В чем я в тот холодный солнечный день, находясь вблизи предполагаемого истока реки Ганг, уверена не была.

— Не знаю, почему я заговорила о ней. Извини.

— Кого ты любишь больше, мужчин или женщин? — Все мужчины хотят это знать, уверенные в том, что я предпочитаю их.

— Женщин, — наполовину солгав, ответила я. — Но случай случаю рознь. До сих пор я не занималась сексом с богом. — Я дразнила его. Он отнесся к этому спокойно. Взявшись за руки, мы вышли из машины и направились к фаллосу Шивы. Проходя мимо темного сверкающего камня, Калки что-то пробормотал.

— Что ты сказал?

Калки усмехнулся.

— Я говорил сам с собой. Точнее, с одним из моих «я». Ты уже готова к Концу?

Я остановилась. Прямо перед нами стоял храм Будды. Я обратила внимание на то, что красные и золотые знамена трепал северо-восточный ветер. Сила привычки. У меня есть внутренний барометр. Который позволяет достаточно точно предсказывать погоду.

— Нет, — сказала я. — Хочу продолжаться.

— Всё и продолжится. Но в другой форме.

— Мне бы хотелось как можно дольше оставаться в этой форме.

— Возможно, так и случится.

— Лакшми сказала, что выживут немногие. Это правда?

Калки кивнул. Он редко смотрел на меня, когда говорил.

— Можно хотя бы намекнуть, как ты собираешься покончить с… этим циклом?

— Разве ты не видишь знаков? — Он не ответил мне прямо. — Воздух отравлен. Вода отравлена. И люди…

— Количество людей увеличивается в геометрической прогрессии, а производство сельскохозяйственной продукции — в арифметической, только и всего. В моей книге «За гранью материнства» этому посвящена целая глава.

— Следовательно, ты понимаешь, что человеческая раса находится в своей заключительной фазе. Поэтому я и пришел очистить ее, как было предсказано пророками.

— То есть уничтожить?

— Век Кали — век железа. Век железа — век правления зла. Он кончится, когда я воссяду на белого коня — что, между нами говоря, нонсенс, потому что я до смерти боюсь лошадей.

Мы немного посмеялись над этим. Ни над чем другим смеяться не приходилось.

— Бог должен уметь ездить на лошади и вообще уметь делать все, что ему понадобится.

— Но в данный момент бог представляет собой нечто составное. Я ношу облик Дж. Дж. Келли. Я ограничен его телом. Кстати, как оно тебе?

— Понравилось, — искренне ответила я.

— А его телу понравилось твое. — Калки улыбнулся. — Но он не сказал бы этого ни одной женщине.

По дороге в ашрам мы вернулись к своим прежним ролям интервьюера и скрытной знаменитости. Я спросила его о докторе Ашоке.

— У доктора Ашока много ролей. И он играет их с увлечением.

— Он из ЦРУ?

— Если он играет эту роль. — Это не было ответом.

— А Джейсон Макклауд?

— Нарк. — А это уже ответ.

— Ты имеешь дело с наркотиками?

— А что будет, если я скажу «да»?

— Не знаю. Ты можешь доверять мне. Особенно сейчас, когда я служу тебе.

— Но ты еще работаешь на Моргана Дэвиса и «Нейшнл сан».

— Я знаю, когда ты собираешься покончить с миром. Третьего апреля.

Калки это не понравилось.

— Лакшми сказала?

— Она хотела повлиять на меня. Показать, как мало осталось времени.

— Ты опубликуешь эту дату?

— Нет. А ты расскажешь мне про торговлю наркотиками?

— Нет. Есть более важные вещи, которые тебе следует знать.

— Например?

— Лети в Новый Орлеан. Там ты встретишь одного из Пяти Совершенных Мастеров.

— Как?

— Он найдет тебя. Не волнуйся. Принимай вещи такими, какие они есть.

Вот и все. Интерлюдия под названием «Катманду» закончилась. Я спустилась с гор. Разлюбила Лакшми и Джеральдину. Перестала рыдать по ночам. Выкинула валиум. Да, на какое-то время я позволила себе распуститься. Но когда «Боинг-747» приземлился в Лос-Анджелесе, я снова стала собой.

Калки не был богом. Я была в этом уверена. Кроме того, я была уверена, что он занимается торговлей наркотиками. Мне предстояло обнаружить связь между наркосиндикатом и новой религией. Было ясно, что такая связь есть. Я не верила, что третьего апреля Калки покончит с человеческой расой, как бы желательно это ни было.

Во что же я беспечно верила в прошлом марте? Я думала, что Калки не в себе. Но в то же время верила, что он действительно считает, будто он способен сделать то, о чем говорит.

Странно одно: даже самое тщательное мытье не мешало мне ощущать запах его светлой кожи, исходивший от моего тела. Он сохранялся целую неделю. Стигматы? Я надеялась, что Арлен этого не заметит.

4

1

В день моего возвращения из Азии мы с Арлен два часа занимались любовью. Я снова стала собой, хоть и слегка пошатывалась из-за разницы во времени. Я спустилась с гор.

Я никогда не понимала, почему мы с Арлен составили «дуэт», как выражались ведущие колонок сплетен. Арлен не интересовалась авиацией. Я не любила шоу-бизнес. Арлен за всю жизнь не прочитала ни одной книги, а я читала и читаю. По возрасту она годилась мне в матери. Что ж, на некоторые вопросы можно ответить, как только они отзвучали. Моя христианско-сайентологическая мать была чудовищем. Приведу строчку из своего бортового журнала. Это цитата из «Рыжика» Жюля Ренара: «Нет ничего тяжелее, чем смотреть в лицо матери, которую ты не любишь, а только жалеешь». Но я жалела не мать, а себя, ее единственного ребенка. Я сбежала в книги, полеты, технику, французскую литературу. Я не шла, а… неслась в школу. Делала все, чтобы уйти из дома.

В один прекрасный день, когда мне исполнилось двадцать пять лет, миссис Гехт тщательно убрала квартиру с двумя спальнями в Санта-Ане, купленную после смерти моего отца. Потом налила чашку чая и села в кресло напротив сломанного телевизора. С минуты на минуту должен был прийти мастер. За эту минуту она разложила на коленях газету, надела на голову целлофановый пакет и задохнулась.

Телевизионный мастер запоздал и обнаружил миссис Гехт только вечером. Заголовок газеты, лежавшей на ее коленях, гласил: «ТЕДДИ ОТТИНГЕР ВЫИГРЫВАЕТ МЕЖДУНАРОДНУЮ ПРЕМИЮ ХАРМОНА». Я убила ее. Ее убил мой успех. Сомневаться не приходится, она была ревнивой женщиной. Однажды во время бриджа она пыталась задушить своего партнера. У нее почти не было подруг.

Вскоре после смерти моей матери (в которую она не верила, а я верила) меня стало тянуть к немолодым женщинам. Эрл-младший ни о чем не догадывался. Впрочем, как и я сама. Я долго не понимала, почему мне так нравится бывать в компании Хильды Барфилд или Рене Дюбилье. Именно Хильда в конце концов соблазнила меня. Я никогда не жалела об этом. После выхода в свет книги «За гранью материнства» мы с Арлен жили вместе открыто. «Суррогатная» мать? А почему бы и нет? В конце концов, это именно она оплачивала счета.

— Надеюсь, ты сказала Майку Уоллесу, что я считаю его душкой. — Арлен сморщила нос, как когда изображала недовольство в своем знаменитом рекламном клипе с пылесосом до того, как ей приносили кофе «Джедда». Как ни странно, ее манера разговаривать никогда не выводила меня из себя.

— Я вообще не разговаривала с ним. Шоу уже показывали или нет?

— Ты же знаешь, мой ангел, я никогда не слежу за этим.

Я до сих пор не могу разложить по полочкам события прошлого марта. Лучше всего я помню ощущение постоянного страха. Мне регулярно снился один и тот же кошмар, чего не было ни до, ни после. Я стою в боковой театральной кулисе. Играю главную роль. Занавес поднят. Я жду своего выхода. И внезапно понимаю, что не знаю, о чем пьеса. Я не выучила свою роль. Пытаюсь ускользнуть. Но помощник режиссера возвращает меня. Выталкивает меня на сцену. Меня слепят огни рампы. Оглушают аплодисменты. А потом актер заканчивает свой монолог. Оборачивается ко мне и ждет. Моя реплика. Я пытаюсь говорить, но не могу выдавить ни звука. Молчание. Я вижу публику по другую сторону рампы. Она следит за мной и ждет. Молчание продолжается, и первыми нарушают его зрители. Они шепчутся друг с другом. Потом начинают злиться. А затем я просыпаюсь в холодном поту. До сих пор я ни разу не выступала на сцене. Должно быть, каким-то таинственным образом Арлен и ее друзья-актеры передали мне собственные страхи. На свете много заразных болезней; почему кошмарам тоже не быть заразными? События прошлого марта казались мне кусочками головоломки, которые я не могла сложить вместе, или пьесой с не разученными мною диалогами.

Я не видела ни Эрла-младшего, ни детей. Но несколько раз говорила со своей худшей половиной по телефону. Обычно беседа проходила так:

— Ты уже вернулась, Тедди. — Эрл-младший укорял меня. Подчеркивая слово «вернулась».

— Как дети?

— А разве тебя это интересует? — Эрл-младший дышал чаще, чем обычно. Дело объяснялось просто: я снова опаздывала с алиментами.

— Конечно, интересует.

— Ты не хочешь спросить о Ленор и операции?

— Как она себя чувствует?

— Ей удалили правую грудь. А потом пришлось сделать вторую операцию и удалить все лимфатические узлы на правой руке. Три из них оказались злокачественными. Сейчас Ленор у меня. Живет в бывшей твоей комнате и проходит курс химиотерапии в больнице. Тедди, у нее выпали все волосы, ее прекрасные пышные волосы. — Если бы Мать-Природа замыслила классическую пару, состоящую из старой педерастической ведьмы и педераста-сына, то это были бы Ленор и Эрл-младший. Но Мать-Природа славится своим юмором. Эрл-младший был отъявленным гетеросексуалистом, а у Ленор не было времени на педерастию.

Я вышла замуж слишком рано. Это была дежурная отговорка и в то же время чистая правда. Наше с Эрлом-младшим счастье длилось от силы четыре недели. Я считала, что это только моя вина, пока Хильда не убедила меня, что выше головы не прыгнешь и что кем бы я ни была, первоначальный проект моей психики не предусматривал для меня участи жены и матери. Тут не может быть виноват только один. Мой отец всегда говорил, что мне нужно было родиться мальчиком. Не буду останавливаться на том, какие последствия имело это мнение. Отец был умным человеком. Он делал фиберглассовые яхты, пока не был вынужден продать свои патенты крупной компании. Умер он в бедности. Хотя я любила его, а он гордился мной, я никогда не могла простить ему, что он не женился на Амелии Эрхарт. Уверена, он мог бы сделать это. В то время он интересовался авиацией. И благотворительностью. Какое-то время он работал вместе с Амелией в бостонском Денисон-хаусе. Они имели дело с бедняками. Но он был слишком скромным, а она слишком беспокойной. В конце концов она ушла в авиацию, потому что это было веселое дело. «Веселое дело» — название ее лучшей книги. Однажды отец сказал мне, что Амелия была настолько светлой, что у нее были белыми даже ресницы. Смуглого отца тоже влекло к блондинкам.

Я сказала Эрлу-младшему, что жалею волосы Ленор, но рада, что операция прошла успешно. Пообещала заплатить алименты, как только получу первый чек от «Калки Энтерпрайсиз». Потом я поговорила с детьми. Они отвечали охотно. Я сказала, что увижусь с ними на Пасху, когда вернусь из Нью-Йорка. Отсюда следует, что я не принимала пророчество Калки всерьез. Именно я настояла на трехмесячном контракте — с первого марта до первого июня. Калки согласился. Но добавил с лукавой улыбкой:

— Не думай, что ты меня поймала.

На второй день моего пребывания в Лос-Анджелесе прибыл Брюс Сейперстин. По его словам, он прилетел на Побережье только для того, чтобы познакомиться со мной.

Я приняла его в библиотеке Арлен, единственной книгой которой была переплетенная в кожу подшивка «ТВ-гида» с первого до последнего номера. Само собой разумеется, что Арлен фигурировала в каждом номере; это было достойно Книги рекордов Гиннесса.

Брюс Сейперстин оказался высоким, смуглым и сутулым. Полностью противоречащим моему представлению. Телефон — великий обманщик. Я с грустью перекрасила в черный цвет придуманные мной морковные кудри, сбрила густые бакенбарды и смазала розовую веснушчатую кожу тестом для оладий «Загар Акапулько». Он был младше меня почти на десять лет. Окончил факультет журналистики Колумбийского университета. Работал в «Виллидж Войс», оттуда перешел в «Нейшнл сан». Статьи, которые он написал от моего имени, были похожи на худшие опусы Нормана Мейлера. Мне казалось, что это лучше любимого Г. В. Вейсом рубленого хемингуэевского стиля, но ненамного. Когда дело доходит до так называемых «обработчиков», чаша моего терпения переполняется.

— Тедди, в жизни ты намного лучше, чем на фотографиях. — Типичное начало беседы. Если я и не растаю, то, во всяком случае, холоднее не стану.

— Спасибо, Брюс. Я читала твои статьи. Я думала, что ты моложе.

— Спасибо, Тедди. — Как большинство журналистов, Брюс редко слушал то, что говорили другие. — Мы с тобой сделали большое дело. Моргану повезло; бум продолжается. Все вокруг следуют нашему примеру. Но нам придется еще здорово поработать, пока этот пузырь не лопнет.

— Пузырь?

— Калки говорит, что в «Мэдисон сквер-гардене» он назовет дату конца света. А когда та наступит, Калки выйдет из игры. Хочешь щепотку? — Брюс достал табакерку с кокаином. Я покачала головой. Он понюхал. Когда из порозовевшего носа потекло, Сейперстин начал просвещать меня. — Мы копнули тему торговли наркотиками. Сейчас этим вовсю занимается полиция. Скоро они дадут зеленый свет, и тогда нам придется взяться за дело.

— Какие у тебя доказательства?

Брюс открыл записную книжку.

— После того как Келли дезертировал из армии, он отправился в Таиланд. В Бангкоке он связался с китайской фирмой «Чао Чоу Оверсиз», одним из главных наркосиндикатов мира. «Золотой треугольник» — их питательная среда. С тех пор Келли работал на них, торгуя в розницу не только белым героином, но и героином-3, нашим старым знакомым «бурым сахаром». У Келли есть партнер в Новом Орлеане — некий Джайлс Лоуэлл, доктор медицины. Записывай. — Я начала записывать. — Они являются совладельцами некой фирмы, которая называется «Новоорлеанской компанией тропических птиц и рыб». Вместе с легальными партиями птиц и рыб, поступающими из Латинской Америки, они получают партии наркотиков, которые затем распространяются по всей стране. Морган хочет, чтобы ты отправилась в Новый Орлеан. Описала магазин. Взяла интервью у доктора Лоуэлла. А затем вернулась и перестала работать на нас. — Брюс закрыл записную книжку, очень довольный собой. На его носу повисла прозрачная капля.

— Сделай одолжение, — сказала я. — Но какая связь между торговцем наркотиками Келли и богом Калки?

— Не знаю.

— Значит, я должна ее обнаружить.

— Да, а также выяснить дату конца света. Когда мы узнаем две эти вещи, дело будет в шляпе. — Похоже, на Брюса сильно повлияли годы, проведенные в университете. Впрочем, на меня тоже. Если бы в прошлом году очередь на регистрацию в Университете Беркли была короче, если бы я чувствовала себя чуть получше и если бы у меня не пошла носом кровь, я бы сейчас училась в заочной аспирантуре, как половина знакомых мне умных женщин (и несколько не столь умных). Да, я бы вернулась в университет. Взяла бы новый старт, написала докторскую диссертацию и начала вторую жизнь… если первая заслуживала столь пышного названия. «За гранью материнства». Чем не диссертация на соискание ученой степени доктора философии? Как бы там ни было, очередь оказалась слишком длинной. Я сбежала. А теперь сижу в Белом доме. Да, это история успешной карьеры. По крайней мере, пока.

Я не сказала Брюсу, что знаю таинственную дату. Не упомянула, что подписала контракт с «Калки Энтерпрайсиз». И не ощущала, что совершаю предательство. В конце концов, без меня не было бы никаких статей. Я наглела, но меня это не заботило. Мы с Морганом использовали друг друга. Однако меня тревожило странное совпадение. Калки хотел, чтобы я полетела в Новый Орлеан и встретила Совершенного Мастера. А теперь и «Сан» тоже хотела, чтобы я отправилась в Новый Орлеан. Сговор? Если у меня еще не началась паранойя, то до этого было недалеко.

С кончика розового носа Брюса упала капля. Казалось, он этого не заметил. В последний год масса моих знакомых нюхала коку. Мне это претило. Если мои рефлексы не будут достаточно быстрыми, меня просто вынесут вперед ногами.

— Мы забронировали для тебя номер в отеле «Лафит». Во Французском квартале. — Брюс передал мне конверт. — Тут билет. Удостоверения. Морган советует тебе следить за каждым шагом. Ты можешь угодить в историю.

Это было слишком. Я перешла границу, отделявшую меня от паранойи.

— Я не знала, что в Луизиане есть китайцы.

— Я не об этом. Когда Келли в прошлом году публично объявил себя этим дерьмовым мессией, он порвал с синдикатом «Чао Чоу». Вот почему его хотят убить. — Не успел Брюс закончить, как я отчетливо увидела бомбу в багажнике «Гаруды». Мне захотелось удрать в ванную. — Чао Чоу заключил договор. С китайским тайным обществом «Триада». «Триада» имеет своих людей повсюду. Это наемные убийцы. Им платят. Они убивают. Очень удобно. Согласно последнему донесению из Гонконга, на Келли в апреле будет совершено покушение. Апрель, — пьяно хихикнув, сказал одурманенный кокаином Брюс, — самый жестокий месяц. Улавливаешь? — Я улавливала.

2

Новый Орлеан был похож на все американские города века Кали. Воздух был темным от дыма нефтеочистительных заводов. Тут было слишком много машин, людей, преступлений, насилия и анонимности. Поэтому Калки вошел в моду и здесь. Пока я была в Азии, национальным увлечением стала так называемая лотерея «Лотос». Конечно, никакой лотереей тут и не пахло. В лотерее ты покупаешь билет, и если его номер оказывается счастливым, ты получаешь выигрыш. Но белые бумажные лотосы не продавались, а раздавались бесплатно. Затем каждую неделю газеты публиковали выигравшие номера, и «Калки Энтерпрайсиз» раздавала небольшие денежные призы. Имя Калки теперь было на устах у всех. Хотя никто не понимал, откуда берутся деньги, всем очень нравилось участвовать в лотерее «Лотос».

Все впечатления от Нового Орлеана перебил шофер такси, везший меня из аэропорта. Он был белый, средних лет, родом из Нью-Йорка и считал, что… Впрочем, приведу его слова дословно: «Я никогда не сажаю в машину цветных».

Я послала в его направлении убийственный взгляд. Хотя взгляд вонзился шоферу в прямо в затылок, мерзавец и ухом не повел.

— Вы можете подумать, — сказал шофер, — что я расист или фанатик. Ну, я не был таким до прошлого года, пока не посадил двух черных парней. А потом один из них навел на меня пушку и говорит: «Вези нас на окраину города, где стоит недостроенный небоскреб». Ну, я сказал им, что у меня с собой всего несколько долларов, которые они могут забрать. Но нет, это их не интересовало. «Мы убьем тебя», — твердил один из них. Когда мы доехали до этой заброшенной стройплощадки, они велели мне выйти из машины. А тот, с пушкой, продолжал талдычить: «Мы убьем тебя!»

— И что было дальше? — невольно заинтересовалась я.

— Я схлопотал две пули в живот, а они убежали. Ну, мне повезло, потому что я сумел добраться до автомобильной рации и вызвать подмогу. Вот. Вырезки из газет. — Он показал мне две заметки, оправленные в маленькую золоченую рамку. «Стреляли в шофера такси». Все было верно. Это произвело на меня впечатление.

Как только мы свернули на Кэнал-стрит, я увидела первую афишу с цветным портретом Калки. Его лицо было увеличено раз в тридцать. Под ним было написано: «Конец». Вот и все. Двадцать тысяч подобных афиш было расклеено по всем Соединенным Штатам с целью привлечь внимание к появлению Калки в программе Си-би-эс «60 минут», которая сама по себе была разогревом перед встречей в «Мэдисон сквер-гардене». Поскольку беседа с таксистом знаменовала собой новый этап в моей карьере журналиста, я спросила водителя, что он думает о Калки.

— Я больше не сажаю цветных, — решительно повторил он. А потом повторил свой рассказ, не изменив в нем ни слова. Из этой эпохи я живо запомнила только две вещи. Шофера такси с толстой шеей. И телеоператора в красно-бело-синих кроссовках, мечтавшего о глотке пива. Странная штука — память.

«Лафит» оказался новой, только что построенной гостиницей, изо всех сил притворявшейся шикарным отелем прошлых лет. А я притворялась лучшей летчицей этого года. Я спросила, нет ли мне сообщений. Их не было. Попыталась дозвониться до Моргана Дэвиса. Он был на совещании. Тогда я позвонила доктору Джайлсу Лоуэллу. Он уехал из города. Начало не из лучших.

Легендарный Французский квартал был по-настоящему зловещим. Пьяные в стельку попадались здесь и днем, и ночью. Но некоторые дома были поистине очаровательны, а балконы с резными чугунными решетками будили воображение. И не все магнолии были чахлыми. На одной-двух красовались желтые цветки, стыдливо распустившиеся в сухом воздухе.

В конце Дофин-стрит стоял большой двухэтажный деревянный дом с зарешеченной галереей на втором этаже. На вывеске было крупно написано: «Новоорлеанская компания тропических птиц и рыб».

Сквозь окна от пола до потолка были видны сотни птичьих клеток. Жако, какаду, майны… Теперь названия птиц выветрились из моей памяти, хотя в детстве я могла следить за ними часами. Но в южной Калифорнии мне никогда не попадались эти экзотические алые, зеленые, желтые, синие создания.

Птицы смотрели на меня сквозь окно; глаза попугаев были такими же яркими и неподвижными, как глаза их ископаемых кузенов. Клювы открывались и закрывались, но ни звука не доносилось сквозь стекло (пуленепробиваемое?).

Я расплылась в блаженной улыбке и вошла внутрь. Я знала свою роль: домашняя хозяйка из пригорода хочет купить аквариум для маленького сына, чтобы научить его, каким образом природа сохраняет равновесие в экосистеме: когда большие рыбы съедают маленьких, они начинают пожирать друг друга. Иными словами, показать ему, что имеет в виду Мать-Природа, когда зовет детей к столу.

Магазин занимал весь нижний этаж дома. Внутри было несколько человек, похожих на покупателей. Но я привыкла не доверять внешности. Я была уверена, что те, кто особенно интересовался аквариумами и клетками, были нарками, а те, кто входил и выходил с деловым видом, торговцами наркотиками. Я скрытно изучала каждого, боясь увидеть китайца с гибким мускулистым телом наемного убийцы. Но никаких экзотических лиц в магазине не было.

С другой стороны, сам магазин был не только экзотичен. Это был «улет», как говорят наркоманы. Горевшие в аквариумах светильники пускали по стенам мерцающие блики. В сочетании с нестройными криками птиц это быстро вызвало у меня одуряющую головную боль наподобие той, которая бывает во время месячных.

Я опустилась на стул у дверей с табличкой «Частная квартира» и закрыла глаза. Попыталась избавиться от психоделического эффекта, но добилась лишь того, что разноцветные круги поплыли за моими закрытыми веками.

— Мисс, вам помочь? — спросил женский голос.

Я открыла глаза. На меня сверху вниз смотрела маленькая женщина, которую Г. В. Вейс назвал бы «серенькой мышкой». Что было в ее взгляде? Подозрение? Тревога? Равнодушие? Я быстро приближалась к вершинам паранойи. Мне и в голову не приходило, за кого она меня принимала. Я могла быть как законной покупательницей, которой стало дурно, так и потребительницей запретного снадобья, страдающей от того, что положила в чай слишком много «бурого сахара».

Я молилась, чтобы моя дурацкая улыбка сыграла свою роль.

— У меня заболела голова. Вот и все. Эти птицы так громко кричат…

— Понимаю. Я сама их ненавижу. — У нее был сильный южный акцент. Она нервничала. — Но вынуждена работать здесь.

— Должно быть, это ужасно.

— Вообще-то работа как работа. Если бы не эти мерзкие птицы… Чем могу быть полезна, мисс?

— Ну, не знаю… Я хотела купить аквариум. Для сына. Ему десять лет. Замечательный возраст. Когда ты еще открыт всему, и вместе с тем…

— Но вы не из Нового Орлеана. — Она тоже заметила мой акцент.

— А что, аквариум с тропическими рыбками может купить только коренной новоорлеанец? — Дурацкая улыбка постепенно сползала с моих губ на подбородок.

Она бросила на меня острый взгляд. Неужели я по наитию произнесла пароль?

— Вообще-то нет…

— Честно говоря, мы с мужем переехали сюда недавно. Мы жили неподалеку от Сакраменто. В городе, который называется Мэрисвиль…

В этот момент дверь с табличкой «Частная квартира» открылась, и из нее вышел Джейсон Макклауд. На нем был хорошо сшитый деловой костюм из серой фланели. Он нес «дипломат». Я постаралась стать невидимой, прикрывшись идиотской улыбкой. Наши глаза на мгновение встретились — в лучших традициях вейсианского стиля. Но эта встреча оказалась очень краткой. Выкатив глаза с чересчур яркими белками, Макклауд обратился в бегство и при этом чуть не перевернул клетку. Обитательница клетки издала недовольный крик.

— Вы знаете друг друга? — спросила девушка.

— Сомневаюсь. — Я чуть было не ляпнула, что для меня все негры на одно лицо, как всерьез говорили некоторые друзья Арлен, делая вид, что это шутка. Для них Рональд Рейган был и оставался «последней белой надеждой Америки».

— Это апартаменты доктора Лоуэлла? — указала я на дверь с табличкой.

— Да. — Девушка нахмурилась. — Но его здесь нет. Вам назначена встреча?

Я уже была готова сыграть роль Тедди Оттингер, независимого журналиста, готового перерезать глотку любому ради хорошего куша, длинного доллара или как там еще говорят в таких случаях, но в это время кто-то, находившийся в передней части магазина, позвал: «Миссис Келли!» Девушка извинилась и ушла.

Мне повезло. Девушка оказалась Эстеллой Келли, первой женой Джеймса Дж. Ни в одной из статей о Калки ее имя не упоминалось; это была «не персона», как говорят о таких людях в Нью-Йорке, Бостоне и прочих райских уголках северо-востока Соединенных Штатов. Но независимо от того, была ли Эстелла персоной или нет, она существовала. Я пригласила ее на ленч. И сделала все, чтобы ей понравиться.

Однако понравиться застенчивой, хмурой и нервной Эстелле Келли оказалось нелегко. Для начала мне пришлось многое рассказать. Я раскинула мозгами и сообщила ей столько правды, сколько могла себе позволить. Сказала, что я личный пилот Калки, что хочу встретиться с доктором Лоуэллом и что пишу статьи для «Сан», но лишь с целью помочь Калки. Эстелла отвечала мне с глубочайшей подозрительностью. Тем не менее она согласилась отвести меня в ее любимый ресторан, где я смогла бы отведать знаменитые блюда креольской кухни, которой так славится Новый Орлеан.

— Джим — ублюдок. — Так охарактеризовала Эстелла своего бывшего мужа после пары бокалов местного убийцы — коктейля «Сазерак». Ресторан был переполненный, дорогой и плохой. Я ковыряла вилкой какое-то затейливое блюдо, состряпанное из замороженных креветок и отдававшее йодом. Всю прошлую весну вы рисковали жизнью, если ели рыбу (конечно, в том случае, когда у вас было чем за нее заплатить).

Официант принес нам вторую бутылку калифорнийского вина. Я хотела напоить Эстеллу и заставить ее разговориться. К несчастью, она могла перепить меня и отправить под стол в любое время суток. И все же этот миг приближался. Фраза «Джим — ублюдок» была хорошим признаком. Но только не для меня. Я не могла служить Калки так же, как «Сану». В положении двойного агента есть свои преимущества и свои недостатки. Я попыталась успокоить ее, задав невинный вопрос:

— Но вы по-прежнему в хороших отношениях?

— С какой стати? — нахмурилась Эстелла. — Только что я была его женой. Вдруг раз! — и я бывшая жена. Без всяких объяснений. Всему приходит конец. Так он сказал. Тогда он связался с этой потаскушкой Пэнникер. Не думаю, что они состоят в законном браке. Но Джимми это нипочем, хотя мы оба католики. По крайней мере, я католичка. Думаю, что и он тоже.

— Сейчас, — сказала я с улыбкой заговорщицы и в то же время с долей скепсиса, — он и сам бог.

— И вы в это верите? — На болезненно-желтых щеках Эстеллы вспыхнул лихорадочный румянец. Я заметила, что кожа у нее была пористая. — Я чуть не лопнула, когда услышала новости. Сначала он пытается избавиться от меня. Верно? А потом я беру газету и читаю, что он удрал и основал новую религию. Он чокнутый!

Я попыталась объяснить ей, что индуизм — совсем не новая религия. Но к тому времени, когда я перешла к изложению того, что такое аватара, Эстелла отвлеклась.

— Я думаю, — сказала она, — что за всем этим стоят большие деньги. Вы же сами видели всех этих ребятишек на улице с брошюрами и бумажными цветами. Ну, они же должны от кого-то что-то получать. А тут еще эти афиши! Когда я сегодня утром ехала на работу, то не поверила своим глазам, увидев этот здоровенный портрет Джимми с надписью «Конец». Неужели вы верите в эту чушь?

Пришлось ответить, что лично я не верю в послание Калки. Но чувствую, что он относится к своей религии всерьез и действительно считает, что конец света настанет.

— Вы та самая, — внезапно сказала Эстелла, — которая платит алименты своему бывшему мужу.

— Я думаю, что женщины должны делать это. Некоторые женщины, — быстро добавила я. — Видимо, это не ваш случай. Калки оставил вас. И поэтому в большом долгу перед вами. Но я сама оставила мужа. И зарабатываю больше, чем он. А когда он получил опеку над детьми… — Я прекратила излагать свою автобиографию. — Калки платит вам алименты?

Эстелла кивнула. Я понимала, что не выгляжу в ее глазах героиней. Я дискредитировала команду всех этих кошечек, выступавших с постоянным боевым кличем: «Стерилизовать ублюдков!» Но я прилетела в Новый Орлеан не для того, чтобы проповедовать равноправие.

— Владельцем этого птичьего и рыбного магазина является Калки, не правда ли?

Если бы Г. В. Вейс и теперь сказал, что глаза Эстеллы сузились, его пришлось бы поправить. Они превратились в настоящие щелки.

— Его владельцем является доктор Лоуэлл, — осторожно сказала она. — Конечно, они старые друзья. Джимми учился у доктора Лоуэлла в Тьюлейне. Готовился стать врачом. Доктор Лоуэлл был его учителем. А теперь должна предупредить вас, что я не собираюсь ничего говорить о Джимми — ни плохого, ни хорошего — кроме того, что он ублюдок. Потому что он несколько лет позволял мне думать, что мы по-настоящему женаты и будем жить вместе, когда он вернется из Азии. Но он так и не вернулся.

— Когда вы видели его в последний раз?

— В последний год его службы в армии. Мы встретились в Бангкоке. Он тогда получил отпуск для отдыха и восстановления сил. Это был шестьдесят восьмой год. Он говорил, что, как только выйдет в отставку, сразу вернется домой, в Новый Орлеан… Это лучший ромовый кекс в городе. — Кекс и в самом деле был хороший. Настроение Эстеллы начало улучшаться. — Кроме того, он говорил, что хочет и дальше учиться на врача. Но я уже тогда знала, что все это одни разговоры. Потому что он действительно заболел Азией. Я хочу сказать, что он говорил на всех тамошних языках. Думаю, у него там была куча подружек. Местных, вроде мадам Баттерфляй. Я всегда считала его чересчур сексуальным… Так вот, когда он бросил армию, то остался в Сайгоне. Я говорила, что готова жить с ним вместе, хотя ненавижу китайскую кухню. И тут он попросил развода. Вот так вот. Должна сказать, он был щедрым. Прислал мне денег на поездку в Мексику. А когда я вернулась, позвонил мне аж из Бангкока. Сказал, что женился на этой богатой потаскушке Дорис Пэнникер. Пожелал мне счастья. Он, мол, надеется, что я снова выйду замуж. О господи, какие все мужики подонки! Я бросила трубку. И пошла работать.

— В магазин?

Эстелла кивнула. На ее глазах были слезы. Я понимала ее чувства.

— Джайлс… то есть доктор Лоуэлл в том году ушел из Тьюлейна. Мы всегда были близкими друзьями. Честно говоря, Джимми был его любимчиком. Но Джайлс устал от преподавания. И от бедности. Он любил тропических птиц. Рыбы появились позже. По зрелом размышлении. Как морщины на лбу. В общем, он открыл магазин, и я пошла к нему работать. Дело пошло очень успешно. Мне вообще нравится работать. — Последнее утверждение прозвучало не слишком убедительно. Мы допили бутылку молча. За соседним столиком начали подгорать блинчики. Испуганный официант плеснул на огонь бренди. В воздух с шумом взвилось голубое пламя. Все были довольны и пьяны. Тропики.

— Откуда приходят деньги?

— Деньги? — Эстелла сосредоточенно следила за официантом, который варил нам кофе-брюле. — Дела в магазине идут неплохо, если вы об этом…

— Я имею в виду деньги от Калки.

— Один бог знает. Но ему достаточно бросить взгляд, чтобы клиент раскошелился. Он настоящий мошенник. — Эстелла потеряла нить разговора, и я не могла заставить ее сосредоточиться. — Знаете, — внезапно поделилась она, — между нами, я ненавижу птиц. У меня к ним отвращение. Я даже ходила к психиатру, другу Джайлса… доктора Лоуэлла. И он рассказал мне историю о том, как одна женщина приходила к Юнгу — ну, к швейцарскому психиатру — и жаловалась, что стоит ей выйти из дома, как на нее набрасываются птицы. Доктор Юнг сказал: «Мадам, я уверен, что вам это только кажется. Давайте пройдем в мой сад, и вы убедитесь, что это всего лишь ваше воображение». Правильно? Так вот, когда они вышли в сад доктора Юнга, все птицы набросились на нее. Мне нравится этот рассказ. Нет, я не хочу сказать, что они бросаются на меня. Просто приводят в дрожь.

К тому времени я тоже слегка опьянела. Кофе с ликером сделал свое дело.

— Кажется, вы выбрали не слишком подходящую работу.

— Я чувствую себя спокойнее, когда птицы в клетках. — Первая мадам Келли явно была скрытной особой. Я нуждалась в Эстелле и изо всех сил пыталась вытянуть из нее еще что-нибудь. Однако это было бесполезно. Кажется, она не испытывала к Калки никакого интереса. Они не встречались несколько лет. С другой стороны, она ревновала его к Лакшми. Считала, что та содержит его. Деньги много значили для Эстеллы. Как и религия.

— Вы должны помнить, — сказала она, — что Джимми никогда не был религиозным. Он никогда не ходил к мессе. Его мать очень расстраивалась из-за этого, потому что они были очень религиозны, эти ирландцы из Индастриал-Кэнал. Мои родители были креолами. Это не значит, что в них была часть негритянской крови. Мы — первопоселенцы из Франции, породнившиеся с испанцами. Ирландцы пришли сюда намного позже. Знаете, я воспитывалась в монастыре святой Урсулы. Только некоторым семьям позволяется отдавать туда своих дочерей. Нас всегда предупреждали, чтобы мы держались подальше от этих ирландских парней с канала. Но я не слушала.

— Где вы впервые встретились с… Джимми? — В эту минуту я была настоящим репортером; во мне проснулся интерес.

— В балетной школе. Мы оба учились у Еглановой. Здесь, в Новом Орлеане. Она умерла. Но ее студия на Наполеон-стрит продолжает успешно работать. Она была прима-балериной Русского балета в Монте-Карло.

— Балет? — Как сказал бы Г. В. Вейс, у меня голова пошла кругом. — Классический танец?

— О да. Сказать по правде, Егланова всегда говорила, что у Джимми все задатки великого танцовщика, хоть он и начал заниматься слишком поздно — в семнадцать лет.

— Трудно поверить… Зачем ему это понадобилось?

— Сама не знаю. Знаю только, что он относился к этому очень серьезно. Видите ли, у него был полиомиелит. В легкой форме. Он хотел укрепить ноги и поэтому начал ходить в балетную школу. Мы оба ходили туда, когда учились в Тьюлейне.

Теперь было понятно происхождение необычно мускулистых ног Калки. Большинство кусочков головоломки было собрано. Балет. Фельдшер. Католическое венчание с Эстеллой. Вьетнам. Медицинские части. Наркотики? Гражданский развод. Повторный брак? Религия. Звенья позвякивали, но еще не соединялись в цепь.

— В нем не было ничего от современных женоподобных танцовщиков. Понимаете, Джимми вовсе не был «голубым». — Понимаю, думала я про себя. Впрочем, кто его знает. Бисексуальность — вещь странная. Согласно мнению виднейших авторитетов, бисексуальности не существует — есть только бисексуалы. — У него был великолепный прыжок. А у меня хорошая растяжка, но недостаточно выносливости. Джимми — странный парень, — сонно сказала Эстелла, глотая гласные еще сильнее, чем это обычно делают южане. — Думаю, он всегда был таким. Но в юности я об этом не догадывалась. Мы были слишком молоды. Верно? Просто плыли по течению. Хотите верьте, хотите нет, но в Тьюлейне я изучала право. А он — медицину. Потом переключился на химию. Думаю, он мог бы стать настоящим ученым. У него была исследовательская жилка. Так и вижу его в белом халате — стряпает химические снадобья для компании «Дюпон»… — Эстелла вздохнула. — Уилмингтон такой красивый город. Я всегда надеялась, что мы будем там жить. Я бывала в Уилмингтоне. У меня там родня неподалеку, в Джарвисе. Но тут начался Вьетнам… — Эстелле явно хотелось пролить слезу. А мне требовался кислород. Запах от сгоревших блинчиков стоял нестерпимый.

— Я знаю, что это такое, — сказала я, притворяясь подругой по несчастью. — Когда я выходила замуж за Эрла-младшего, то думала, что мы будем жить в Сиэтле. Он должен был работать инженером в компании «Боинг». Я любила Сиэтл. — Это было сплошным враньем, но мне было нужно, чтобы она слегка оттаяла. — Но он занялся торговлей недвижимостью в Санта-Монике. А это совсем не то.

— Нет, — согласилась Эстелла, — совсем не то. — Она явно пьянела. Вторую бутылку вина она выпила практически в одиночку.

— Когда Джимми взялся за наркотики? — негромко спросила я, пытаясь застать ее врасплох.

Эстелла сразу протрезвела и ткнула только что зажженную сигарету в остатки ромового кекса. Потом взяла с пола сумку и поставила ее на стол.

— Я ничего не знаю о наркотиках, миссис Оттингер. Мне пора идти. Ленч был замечательный…

Я оплатила счет, продолжая сохранять поразительное хладнокровие.

— Забавно. Я думала, вы в курсе дела. Вы ведь знаете Джейсона Макклауда, а он из Бюро по борьбе с наркотиками. Тот самый чернокожий с «дипломатом».

— Я видела этого человека в первый раз. — Эстелла встала. — Мне пора.

Я проводила ее до магазина. На углу Кэнал-стрит нас остановила дюжина мальчиков и девочек Калки. На них были желтые накидки и сандалии. Они несли книги, журналы и белые бумажные лотосы.

— Калки пришел, — вежливо сказал один из них. — Конец света близок. Хотите быть готовыми к нему? Хотите очиститься? — Каждой из нас вручили брошюру. И белый бумажный лотос.

— Мне всучивают эту дрянь два раза в сутки. — Эстелла бросила брошюру в открытый ящик для мусора. Но взяла лотос. Было ясно, что она участвует в лотерее. — Я никогда не читаю эту чушь. Никогда! У меня в голове не укладывается, как Джимми, такой хороший католический мальчик, мог связаться с этим индуистским бредом…

— Вы не думаете, что он действительно бог?

— Вы что, с ума сошли? Конечно, нет. — Лицо Эстеллы затвердело — если это действительно происходит с лицом, когда подбородок становится квадратным, а губы раздвигаются, обнажая десны. — С другой стороны, я не думаю, что он чокнутый. Он что-то задумал. Вот только не знаю, что именно.

— Деньги?

— Нет. — Эстелла предпочитала не развивать свои мысли. Разве что если речь шла о птичье-рыбном магазине. — Он очень упрям. Если считает себя правым и что-то вобьет себе в голову… что ж, он способен кое-что сделать. Понимаете, он — гений.

— В чем это сказывается?

— В интеллектуальном коэффициенте. В способностях к науке. Джайлс… доктор Лоуэлл говорит, что он уникум.

— Они все еще видятся?

Эстелла посмотрела мне прямо в глаза, как обычно делают лжецы.

— Никогда. Это невозможно. Джимми не был дома несколько лет. А Джайлс никогда не уезжает из города.

— Кажется, вы недавно сказали, что его нет в Новом Орлеане.

— Его нет в квартире. Он вернется позже. Я скажу ему, что вы остановились в отеле «Лафит».

На Дофин-стрит нас остановила вторая группа калкитов и учтиво спросила, не хотим ли мы зайти в их ашрам. Гуру расскажет нам о разных эпохах развития человечества, которые привели к веку Кали, нашему веку, последнему веку. Кроме того, нас научат медитировать, быть и не быть, очищаться для того, чтобы проникнуть в более высокую сферу. Когда мы ускользнули от ребятишек, они помахали нам вслед. Они были очень милые.

— Не понимаю, почему людей так влечет к Калки. — Я действительно этого не понимала. Вернее, понимала, но не совсем. — Он не обещает им ничего, кроме Конца. А это не такое уж приятное обещание.

— Может быть, людей тошнит от этой жизни так же, как тошнит меня! — неожиданно резко ответила Эстелла.

— Но ведь всегда есть надежда…

Мою фразу, полную розового оптимизма в стиле незабвенной Полианны[21], оборвали на полуслове.

— Дерьмо, — сказала Эстелла. Мы стояли у дверей магазина. — Спасибо за ленч. Кланяйтесь Джимми. Я передам доктору Лоуэллу, что вы хотите увидеться с ним. — Она вошла внутрь.

Я вернулась в гостиницу донельзя довольная собой. Чаще всего журналисты лишь переписывают то, что и без того известно. Но я сумела раздобыть действительно нечто новое, а именно факты. Прибыв в Новый Орлеан, я сумела познакомиться с никому не известной первой женой Калки. А при известной доле везения смогу встретиться с его старым учителем Джайлсом Лоуэллом.

Почему этого не сделал никто другой? Я пыталась найти разумные причины своей удачи, отметая все темные подозрения. Во-первых, Калки был сенсацией меньше года… года, в течение которого он сражался за информационное пространство с такими животрепещущими темами, как энергетический кризис, засуха, застой, безработица, преподобный Сан Мун и слепота вашингтонской администрации. Он сумел набрать инерцию только в последние две недели. Юные калкиты на улицах (сколько их, тысячи?) и громадные афиши сделали Калки мировой знаменитостью. Однако из всех журналистов мира только я была знакома с обеими его женами, только я одна…

Внезапно на меня вновь накатил приступ паранойи. Калки нарочно облегчил мне задачу. Он велел Эстелле поговорить со мной. Хотел, чтобы я записала ее версию жизни Джимми Келли. Меня водят за нос. Сначала Эстелла (или женщина, представившаяся ею), а затем этот таинственный Совершенный Мастер. Меня проверяют. Но зачем? С какой целью?

3

Когда я увидела сидевшего в вестибюле Джейсона Макклауда, мне на один ужасный миг показалось, что он и есть Совершенный Мастер, притворяющийся нарком. Но он оказался обычным нарком, причем очень нервным. Макклауд встал. Я сказала:

— Привет. — Портье передал мне телефонограмму. Я должна была позвонить Брюсу Сейперстину в Нью-Йорк. Домой.

— Я хотел увидеться с вами. — На сей раз Макклауд был без «дипломата». Я сказала, что встречусь с ним в гостиничном баре. А потом позвонила Брюсу.

— Привет, Тедди! — Брюс был под кайфом. Я сразу представила себе его блестящий розовый нос.

— Я была в магазине, торгующем птицами и рыбами. Все еще пытаюсь взять интервью у доктора Лоуэлла. Познакомилась с первой женой Калки.

— Здорово! Как только услышишь гудок, начинай диктовать. — Я услышала гудок и начала рассказ. Когда я закончила, снова заговорил Брюс. — Отличный материал. Не знаю, как мы умудрились прохлопать его первую жену. Видно, паршивые у нас репортеры. Ладно, этого сырья хватит на несколько статей. Связь с наркотиками становится все яснее.

— Но как вы сможете это использовать?

— Морган пытается договориться с полицией. За «Калки Энтерпрайсиз» стоят большие деньги. А за нами правительство — правда, тайно. Но все равно это сложно.

— Моргана не тревожит, что я служу у Калки личным пилотом? — Когда сомневаешься, говори правду. Я написала Моргану письмо, где изложила все как есть. До сих пор ответа не было.

— Нет. Он считает, что это отличная идея. Мы собираемся подать следующую статью как интервью с великим личным пилотом Калки. Опубликуем твой роскошный портрет, со знаменитыми «буферами»…

— Иди к черту, Брюс. Я — женщина в разводе.

Брюс пьяно хихикнул. Я положила трубку.

Макклауд сидел в темном углу бара, рядом с чернокожим барменом, который по замыслу должен был напоминать довоенного дворецкого. Я решила рискнуть и выпить еще один «Сазерак». Макклауд же глушил бурбон за бурбоном. Он говорил шепотом, хотя в баре мы были одни.

— Миссис Оттингер, я думаю, вы должны кое-что объяснить Бюро по борьбе с наркотиками.

Он пер напролом, как атомный ледокол.

— Что именно?

— Как вы оказались в магазине «Новоорлеанской компании тропических птиц и рыб»?

— Хотела присмотреть аквариум.

— Я не шучу, миссис Оттингер.

— В самом деле? — нахально ответила я. — А что вы сами там делали?

— Выполнял свою работу.

— Какую?

— Выслеживал торговцев наркотиками.

— Что было в «дипломате», который вы несли? Наркотики или откупные?

Макклауд бросил на меня взгляд, не лишенный вейсианской желчи.

— Я могу вас арестовать. Прямо сейчас.

— По какому обвинению?

— В обладании кокаином. В вашей сумочке. Три унции.

Я прижала сумку к груди.

— В ней нет никакого кокаина!

— Если я говорю, что там есть кокаин, — с придыханием произнес Макклауд, — значит, он там есть. И вы отправитесь в тюрьму. Мое слово против вашего.

Я слегка встревожилась. Хватать невиновных было излюбленным приемом многочисленных американских тайных и открытых полицейских служб. Например, в Лос-Анджелесе было принято совать в карман окурок сигареты с марихуаной. Если кто-то им не нравился, окурок могли подкинуть в дом или машину жертвы. Потом подходил полицейский и говорил: «Ага, попался?» После чего невинного человека бросали за решетку. Где он обычно и оставался, потому что ни один судья не позволял себе усомниться в показаниях полицейского. В конце концов, судье тоже можно было устроить веселую жизнь. Лос-анджелесская полиция умела делать это не хуже, чем любая другая.

Я продолжала хамить.

— Я знаю о вас многое. — И принялась безудержно фантазировать. — Вам платит «Калки Энтерпрайсиз». Сегодня вы были у доктора Лоуэлла. Он дал вам деньги. Я не могу этого доказать… пока. Но за этой историей, одним из героев которой являетесь вы, следит несколько репортеров «Сан». Так что мой вам совет — выходите из дела. И поищите себе хорошего адвоката. — Похоже, эту сцену я отыграла неплохо. Я напоминала себе Клер Тревор в фильме с участием Хэмфри Богарта.

К несчастью, Макклауд тоже видел эту картину и считал себя чернокожим Богартом.

— Все это ваши фантазии, миссис Оттингер. — Он по-прежнему говорил хриплым шепотом, но начал дергать верхней губой. Как Богарт. — Вы правы только в одном: магазин птиц и рыб. Я проник в него. Познакомился с доктором Лоуэллом. И хочу продолжить знакомство. Не желаю, чтобы вы путались под ногами. Я профессионал. А вы любитель. Мы готовим арест. Поэтому не вмешивайтесь.

— Что вы имеете в виду под вмешательством, мистер Макклауд?

— Попытку взять интервью у доктора Лоуэлла. И упоминание о магазине птиц и рыб в «Сан».

— Я могла бы написать то, что пойдет на пользу вашей работе.

— Все решает время, миссис Оттингер. Слишком раннее разоблачение сведет насмарку всю нашу работу. Я от Уайта.

Мне послышалось, что он сказал «я белый»[22]. Когда я имела дело с неграми, то думала только о цвете кожи.

— Вы… что?

— Я работаю на комиссию Уайта. — Похоже, я уставилась на него, как баран на новые ворота, потому что Макклауд, не скрывая досады, начал объяснять: — Сенатор Джонсон Уайт — глава сенатской комиссии по борьбе с наркотиками. В настоящее время они расследуют дело по международной торговле наркотиками. Я занимаюсь «Калки Энтерпрайсиз». Вот почему я был в Катманду. Вот почему я здесь. Калки вызовут на заседание комиссии. Вот почему сенатор Уайт не хочет, чтобы кто-нибудь раньше времени сообщил ему эту новость.

Я подозревала, что Макклауд лжет. Работал ли он на комиссию Уайта, неизвестно, но в том, что он работал на самого себя, сомневаться не приходилось. Я была уверена, что он состоит на жалованье в «Калки Энтерпрайсиз». Но притворилась дурочкой. И, кажется, сделала это великолепно.

— Не понимаю! — Я бросила на него типичный взгляд испуганной женщины. — Вы ведь очень важная персона, правда?

Макклауд клюнул на лесть или сделал вид, что клюнул; впрочем, в данном случае это роли не играло.

— Да, — прошептал нарк. Точнее, прохрипел. Он пьянел на глазах.

— Вы не могли бы представить меня сенатору Уайту? Без протокола? Интервью за кулисами? Со ссылкой на «осведомленные источники с Капитолийского холма»?

— Мог бы. — Теперь Макклауд пялился на мою блузку. В воздухе носилась идея о смешении рас; она распухала, как атомный гриб. Меня спас звон колоколов. В буквальном смысле. Зазвонил телефон. Я встала. Макклауд остался сидеть. Я обхватила его огромную черную ладонь своими ладошками, маленькими, хрупкими и белыми.

— Сегодня мой день, — прошептала я. — Вы просто ангел. — На миг я сложила губы трубочкой, а потом пустилась в бегство. Макклауд не сдвинулся с места. Он улыбался.

— Говорит доктор Джайлс Лоуэлл. — Голос в трубке был приятным; южный акцент едва чувствовался в нем. — Эстелла Келли сказала, что вы хотите встретиться со мной.

— Да, очень! Понимаете, я работаю у Калки.

— Да, я знаю. Я сейчас в магазине. Не хотите заехать? Позвоните в дверь три раза. Я впущу вас.

Я сказала, что немедленно приду. А потом для страховки позвонила Брюсу в Нью-Йорк. Он проскрипел:

— Привет. — Видимо, у него была вечеринка. В трубке слышались звуки музыки. Пела Джоуни Митчелл.

— Слушай, Брюс. Я иду на встречу с доктором Лоуэллом. В магазин.

— Доброй охоты. Держи хвост пи…

— Заткнись. Я говорю это тебе на случай, если меня убьют.

— Ого! — присвистнул Брюс. — Ты думаешь, он опасен?

— Вся эта история опасна. Жизнь вообще опасная штука. Ладно, иду. Кстати, проверь некоего Джейсона Макклауда, называющего себя нарком. Он черный. Ведет себя так, словно насмотрелся телесериалов. Говорит, что он работает на комиссию сенатора Уайта…

— Уайт следит за Калки?

— Так сказал Макклауд.

— Уайт из команды президента.

— Я опаздываю. — Я положила трубку. Я нервничала. Иногда в положении женщины есть свои недостатки. Я никогда не боялась изнасилования. Или полетов. Или людей вообще. Но меня постоянно пугала мысль о высоком, грузном мужчине. Он идет за мной по темной улице. Ему нужно не мое тело, а моя жизнь. Я чувствую, как его рука хватает меня за горло. Я не могу дышать. Я беспомощна.

По крайней мере, Бурбон-стрит была хорошо освещена, и я прошла ее всю, по возможности избегая переулков, а особенно Дофин-стрит с нависающими галереями, под которыми было абсолютно темно. Я была убеждена, что в этой темноте прячется множество высоких, грузных мужчин, у которых так и чешутся руки схватить меня сзади за горло.

Бурбон-стрит была не слишком подходящим местом для женщины без провожатого, одетой в платье цвета морской волны от Холстона. Воздух был пропитан сексом. Из баров доносились звуки музыки. В свете неоновых ламп все выглядели зловеще. Вечером в этом городе, на этой улице одинокая женщина представляла собой вызывающее зрелище. На меня смотрели мужчины. Некоторые косились. Но, слава богу, пока не приставали.

Я сконцентрировалась на своей сумочке, представляя себе, что в ней лежит револьвер. Если как следует сосредоточиться, можно убедить любого пьяного в стельку, что я вооружена и очень опасна. Впрочем, женщины были еще хуже. Они тоже думали о сексе, но не со мной. Я была соперницей. Меня толкали локтями и пинали. Уличные проститутки не боятся воображаемых револьверов.

Я шла быстро. Всеми способами избегая контактов с кем бы то ни было. Какого-то моряка рвало. В подворотне стоял белый и угрожал черному ножом. Все смеялись этому нарушению естественного положения вещей. Мимо проплывали наркоманы с полузакрытыми глазами и обвисшими щеками. Ребятишки Калки по вечерам на улицу не выходили. И правильно делали.

Последние два квартала, которые я прошла по Дофин-стрит, были ужасны. Скопившаяся под галереями темнота с запахом кофе таила в себе множество опасностей. Я сначала шла, потом затрусила, а последние несколько метров, отделявшие меня от птичье-рыбного магазина, пробежала во все лопатки. Магазин был закрыт. Сквозь не закрытые ставнями окна пробивался свет от аквариумов, напоминавших жидкие опалы. Я трижды позвонила в колокольчик.

Дверь открылась. Доктор Лоуэлл оказался высоким, худым и лысым. Помню, в тот момент я облегченно вздохнула. Слава богу, он не был громадным, грузным и не стоял сзади.

Когда я хотела заговорить, он приложил палец к губам. А потом жестом позвал меня за собой. Мы на цыпочках прошли между рядами мерцающих аквариумов и накрытых клеток. Для нейтрализации острого запаха птиц использовался какой-то цветочный аэрозоль. Образовавшаяся смесь вызвала у меня второй за день приступ головной боли.

Доктор Лоуэлл отпер дверь с надписью «Частная квартира» и посторонился, пропуская меня на темную лестницу. У меня заколотилось сердце. Теперь он стоял сзади. Но я добралась до его квартиры, не подвергшись ни насилию, ни нападению, ни покушению на убийство. Он включил свет.

— Входите, миссис Оттингер, — любезно сказал он. — Простите за то, что вам пришлось идти, крадучись в темноте. Но если бы вы зажгли в магазине свет или сказали хотя бы два слова, все эти проклятые птицы до единой проснулись бы и снова угомонились только через час. Прошу садиться. Как вы догадываетесь, я и есть доктор Лоуэлл.

— Конечно, — тупо сказала я, рассматривая убранство комнаты. Тут не было ничего особенного. Большой письменный стол, диван, два стула, секретер и несколько акварелей экзотических птиц. — Доктор Лоуэлл. — Я сделала ударение на его титуле. — Вы все еще практикуете?

— О нет. На самом деле я никогда не был практикующим врачом. Всего лишь преподавал. А потом стал «бизнесменом». — В свете висевшей на потолке лампы дневного света его лысая куполообразная макушка отливала голубым. — Насколько я могу судить, Джим Келли был способным студентом. Я знаю, что вы пишете о нем. Читал две ваши статьи в «Сан».

— На самом деле их писала не я, — начала защищаться я. Я вовсе не собиралась быть литературным псевдонимом сначала Г. В. Вейса, а потом Б. Сейперстина. Амелия писала свои книги сама. И стихи тоже.

— Прекрасно понимаю вас. Я говорил о вас с Джимми… или Калки. Он сказал, что вы будете его личным пилотом.

— Да. Но, кроме того, он хотел, чтобы я продолжала сотрудничать с «Сан». Чтобы выяснить, что они… знают. — Я никогда не была сильна в притворстве.

— Что они знают, — повторил доктор Лоуэлл. В голубом свете он выглядел необычайно зловеще. С другой стороны, каждый будет выглядеть зловеще в голубом свете. — На самом деле имеет значение только то, что знаете вы, верно?

Я почувствовала угрозу и снова прикинулась дурочкой.

— Я знаю очень мало, особенно о его юности.

Доктор Лоуэлл кивнул.

— Я думаю, Джимми… нет, будем называть его Калки. В конце концов, он действительно Калки. У Джимми настоящий талант к химии. Мы оба поняли это, когда в первый год его учебы он создал совершенно новый галлюциноген — вы не поверите — из простых абрикосов.

— Совершенно новый… что?

— Наркотик. — Доктор Лоуэлл без всякого смущения произнес слово, бывшее причиной моего полуночного визита. — Он был гением… скажем так, у него были замечательные способности создавать наркотики-галлюциногены. Он получал их из совершенно неожиданных источников. Но потом пошел в армию, и тут все началось.

— Он сам принимал наркотики?

— Вопрос деликатный, особенно в данных обстоятельствах. — Доктор Лоуэлл выдвинул ящик письменного стола. Я ожидала, что он вынет оттуда настоящий, а не воображаемый пистолет. Вместо этого он достал бутылку шотландского виски и два стакана. — А теперь давайте отведаем разрешенного наркотика, этой нирваны средней Америки. Выпьем! — Он угрюмо засмеялся. В докторе Лоуэлле было что-то удручающее и смутно знакомое. Он наполнил стаканы. — За Калки! — сказал он. Мы чокнулись и выпили.

— Доктор Лоуэлл… — Я, не привыкшая к чистому виски, с трудом проглотила обжигающую жидкость. Арлен буквально полоскала горло текилой. В результате за десять лет ее голос понизился на пол-октавы. — Меня предупреждали о репутации вашего магазина…

— Лучшие тропические птицы и рыбы на свете. Их присылают из джунглей Амазонки прямо к вам на ранчо, в роскошные апартаменты или жалкую квартирку с одной спальней. — Свет, лившийся сверху, мешал разглядеть его глаза. — Мы отгружаем товар куда угодно.

— Я видела Джейсона Макклауда в Катманду. А сегодня днем — в вашем магазине. Сегодня вечером я встретила его снова. Понимаете, у меня возникла проблема. Забудьте про «Сан». Я вовсе не обязана продолжать писать статьи. Но я подписала контракт с «Калки Энтерпрайсиз». Считается, что я служу реинкарнации Вишну. Звучит пышно, но кто знает? А сейчас позвольте мне открыть карты. Если все эти религиозные фокусы являются лишь фасадом, за которым прячется торговля наркотиками, что будет со мной, когда поднимет шум комиссия сенатора Уайта? Я окажусь невинной овечкой в «черном вороне», едущем прямиком в Синг-Синг. — Когда я выложила все начистоту (почти), мне стало намного легче.

Доктор Лоуэлл закрыл невидимые глаза.

— Понимаю вашу проблему, — сказал он. — И отношусь к ней с уважением. Попытаюсь вам помочь. Калки не связан с этим магазином. Это целиком мое детище. Да, Макклауд действительно работает на комиссию Уайта. Как комиссии, так и сенатору Уайту нужна шумиха. Меня подозревают в торговле наркотиками. Я близко знал Калки, и мы до сих пор поддерживаем отношения. Ergo, Калки вовсе не аватара всемогущего бога, а распространитель наркотиков. Макклауд и Уайт несколько месяцев понапрасну тратили время. Но по мере роста известности Калки будет расти и известность комиссии. Уайт собирается стать сороковым — или сорок первым? — президентом этой огромной страны. А Макклауд собирается подняться вместе с ним. Если, конечно, сам Макклауд не двойной агент.

— Он берет у вас деньги? Я видела «дипломат». — Я совала голову в петлю. Но виски сделало меня беспечной… и сонной.

Доктор Лоуэлл выслушал это обвинение, как обычно, не моргнув глазом.

— У всех американских бизнесменов существует привычка откупаться от агентов федеральных служб, каким бы невинным ни был их бизнес. Макклауд вполне способен доставить мне неприятности.

Я кивнула.

— Коп с чинариком, — пробормотала я.

— Прошу прощения? — При этом холодном освещении он казался туманным пятном.

— Я хотела сказать… — Но даже под угрозой расстрела я не смогла бы вспомнить, что хотела сказать, потому что была одурманена.

Перед тем как потерять сознание, я поняла, что доктор Лоуэлл — это доктор Ашок.

5

1

Если бы мне не было так плохо, я испытала бы удовольствие от старомодного мелодраматического чувства, которым обладал доктор Лоуэлл. Как говорится, он не упустил своего случая. Во-первых, меня опоили наркотиком, точно героиню авантюрного романа. Во-вторых, я лежала в кровати, которая стояла посреди современной спальни, оформленной в скандинавском стиле. В-третьих (и это самое зловещее), на мне была черная шелковая ночная рубашка, о которых никто и не слыхивал с сороковых годов — того времени, когда в докторе Лоуэлле только просыпалась мужественность. Была ли я изнасилована? Возможно. В промежности саднило. Один бог знал, в какие развратные игры играл со мной доктор Лоуэлл. Меня тошнило. Я ощущала жар.

До меня, как сквозь слой ваты, донесся женский голос:

— Как вы себя чувствуете, миссис Оттингер?

— Хуже некуда, — ответила я, повернулась и увидела женщину приятной наружности в обличье профессиональной сиделки.

— Я доложу доктору Лоуэллу. — Она вышла из комнаты. Я закрыла глаза. Хотелось только одного: спать. Снова потерять сознание. Избавиться от боли, озноба, лихорадки.

Очнувшись в очередной раз, я увидела сидевшего рядом доктора Лоуэлла. Он щупал мой пульс. Казалось, его искренне волновало мое состояние.

— Меня опоили наркотиками? — с трудом спросила я. В глазах двоилось.

— Да. Увы, мне пришлось сделать это. Но к тому времени вы уже были больны. Поверьте мне. Разновидность гриппа. Не знаю, какая именно. Должно быть, вы подхватили ее в Непале.

— От «легионера»? — Мне показалось, что я удачно пошутила.

Но доктор Лоуэлл явно не принял шутки. Он проверял мои реакции, зрение, слух. Похоже, все было более-менее в норме.

— Вы правы, — сказал он. — Слава богу. Я испугался до смерти.

— Зачем меня одурманили?

— Мне нужно было увезти вас из Нового Орлеана. Подальше от Макклауда.

— Из Нового Орлеана? — Его слова доходили до меня с трудом.

— Да. Мы в Вашингтоне, округ Колумбия. В номере «люкс» гостиницы «Джефферсон Армс», принадлежащей «Калки Энтерпрайсиз».

— А «Сан» знает об этом?

— Там знают, что вы заболели. — Доктор Лоуэлл достал шприц. Я позволила сделать себе подкожный укол. — Через несколько минут вам станет легче.

Так и случилось. Я догадывалась, что он ввел мне что-то стимулирующее.

— А что с Макклаудом?

— Он собирался убить вас. Это террорист, работающий на китайцев.

Я пропустила эту чушь мимо ушей. Тут он откинулся на спинку стула и одарил меня улыбкой, которую, несомненно, считал любезной.

— Вы — Совершенный Мастер, миссис Оттингер. И я тоже. — Доктор Лоуэлл смотрел на меня желтыми глазами доктора Ашока. Я закрыла глаза. Хотя сейчас в них не двоилось, но чувство двойственности оставалось.

— Калки говорил, что в Новом Орлеане я должна встретиться с одним из Совершенных Мастеров. Но не сказал, что меня будут опаивать, похищать… и насиловать? — Я брала пресловутого быка за его знаменитые рога. Книгу мисс Браунмиллер о мужчинах и изнасилованиях я знала наизусть.

— Нет. Вы не были изнасилованы. Хотя и очень красивы. Можно мне называть вас Тедди?

— Называйте как хотите. А как мне называть вас? Доктор Лоуэлл или доктор Ашок?

— Моя маска оказалась прозрачной! — Доктор Лоуэлл ничуть не огорчился. — Ну что ж… В Непале мне пришлось быть доктором Ашоком, потому что в этой таинственной стране доктор Лоуэлл — персона нон грата. Следовательно, мне пришлось путешествовать под чужим именем. Кроме того, я агент ЦРУ, хоть и внештатный. Они не идентифицируют меня с доктором Лоуэллом.

— Поставляющим наркотики на Запад.

Лоуэлл проигнорировал вызов.

— Калки с самого начала хотел, чтобы мы познакомились. Вот почему я оказался на борту самолета, летевшего в Нью-Дели. Он хотел, чтобы я понаблюдал за вами. Я так и сделал. И сказал ему, что считаю вас Совершенным Мастером.

— Как, — спросила я, — неиндуистка — более того, атеистка — может быть Совершенным Мастером?

— Все мы индуисты, знаем мы об этом или нет. Это такой же факт, как сотворение мира. И как то, что один бог имеет три ипостаси и что Калки является последней инкарнацией одной из этих ипостасей. Дорогая Тедди, не хмурьтесь! Я знаю, к этой мысли надо привыкнуть. Когда Джимми сказал мне, что он Калки… это было во время его последнего визита в Штаты, в семидесятом… я решил, что он рехнулся.

— Я могу делать заметки? — Несмотря на слабость, я все еще пыталась соблюдать свои обязательства перед Морганом.

— Нет. Говорю это как ваш врач. Перед концом света у вас будет достаточно времени. — Лоуэлл посчитал эту мысль настолько забавной, что зашелся смехом. — Как и вы, я сказал Джимми: «Я не индуист». Кроме того, я сказал Калки, что он тоже не индуист. Разве что выкрест. Он ответил, что это бессмысленно. Мы есть то, что мы есть, и пребудем такими во веки веков. Иногда мы знаем это, иногда нет. Мы нуждаемся в просветлении. Именно это слово имел в виду Будда — тот самый, которого тоже кто-то «просветлил».

— Значит, вы… мы все Будды?

— Стоящие на пороге. Конечно, кроме самого Калки. Он — бог. — Лоуэлл сказал это с такой спокойной убежденностью, что Мишель Фуко[23] непременно счел бы нас выжившими из ума.

Мне ужасно захотелось посмотреть на себя в зеркало.

— Был ли он Калки уже в Тьюлейне? — Неужели у меня действительно такая сухая кожа, как показалось? Я пыталась заглянуть в зеркальце лежавшего на тумбочке стетоскопа, но тщетно.

— Был. Однако не знал этого. По крайней мере, он так говорит. Но я этого не подозревал. За пределами лаборатории он был вполне обычным.

— Он занимался балетом.

— Ненавижу балет. И пантомиму. Если для меня приготовлено местечко в аду, то я провел бы вечность, следя по очереди то за балетом Большого театра, то за Марселем Марсо. — Лоуэлл выражался более решительно, чем я. Тем не менее в наших вкусах было много общего.

— Вы виделись с Калки до семидесятого года?

— Нет, но часто разговаривали. Кроме того, мне о нем много рассказывала Эстелла. Славная девочка. Я жалею ее. И Калки жалеет тоже. Эстелла не виновата, что она не Лакшми.

— Калки мог сказать обо всем раньше. Женщины обычно быстро понимают намеки.

— Что он мог ей сказать, если и сам не знал? Когда он осознал себя Калки, вечной супругой которого является Лакшми, то сообщил об этом. Кроме того, он попросил меня подыскать ей работу, и я с удовольствием сделал это. Когда я говорю, что после открытия магазина мы с Эстеллой стали очень близки, речь идет не об интимной близости.

— Женщинам, — от души сказала я, — паршиво живется в этом мире.

— Тогда радуйтесь, что ему приходит конец.

— Вы могли бы по крайней мере жениться на Эстелле.

— Слишком поздно. Конец…

— Ну да, ну да. Но почему вы не сделали этого десять лет назад? Она была бы рада. — Я продолжала битву за женскую солидарность.

Лоуэлл потерял свою обычную учтивость.

— Эстелла — католичка. Я — нет. Кроме того, я подвергся вазэктомии[24] и не могу иметь детей. Какой в этом смысл?

— Если вы этого не видите, объяснять без толку. Все мужчины — дерьмо. Дайте мне зеркало.

Лоуэлл протянул мне ручное зеркало. Зрелище было душераздирающее.

— Я выгляжу, как смерть. Где здесь ближайший салон Элизабет Арден[25]?

— Вы были при смерти, Тедди. Не будь вы Совершенным Мастером, вас уже не было на свете.

— Если бы вы не опоили меня наркотиком, я бы не заболела.

— Я клянусь, что это никак не связано между собой. — Лоуэлл очень хотел, чтобы я ему поверила, но я не позволила себя обмануть. Меня заразили с какой-то неясной целью.

По столь же неясной причине меня воскресили. Внезапно я ощутила не то прилив бодрости, не то прилив крови. Введенное им снадобье действовало с умопомрачительной быстротой. Вскоре я почувствовала, что полна сил.

— Я все еще не понимаю, каким образом оказалась Совершенным Мастером.

Теперь Лоуэлл пожал плечами, сделав это типично по-вейсиански. Обостренное мелодраматическое чувство помогало доктору Джайлсу Лоуэллу чувствовать себя в стране Г. В. Вейса своим человеком.

— Я тоже не понимаю. Калки догадался об этом, читая вашу книгу, чего я, увы, до сих пор сделать не удосужился. Впрочем, теперь я точно знаю, что вы — одна из пяти Совершенных Мастеров. Не спрашивайте откуда. Просто знаю, и все. Ваше путешествие в Новый Орлеан доказало, что Калки был прав. Выходит, мы с вами и Джеральдина были выбраны с самого начала, чтобы руководить Концом Света. Так что выбора у нас нет. Как ни странно, изо всех нас свободой действий обладает только Калки. Конечно, он бог, но у него тоже есть свои обязанности. Нравится ему или нет, он должен разорвать этот бесконечный цикл рождения, смерти и возрождения. Как Вишну, он является творцом Вселенной. Будучи Калки, он является Вишну, временно заключенным в человеческом теле. Легенда об Иисусе — всего лишь вариант легенды о Калки.

Я замахала руками, пытаясь усилить кровообращение и прийти в себя. При этом левый рукав черной шелковой ночной рубашки спустился к плечу и обнажил черно-багровый синяк на локтевом сгибе.

— Что это?

— Один из многих уколов. Первый я сделал вам в самолете, когда вы начали приходить в себя. Помните?

Я пришла в ужас.

— В каком самолете?

— В том, который доставил вас из Нового Орлеана в Вашингтон. Частном самолете, принадлежащем «Калки Энтерпрайсиз». К тому времени вы были серьезно больны. Температура повысилась до сорока. И дыхание затруднилось…

Я снова ощутила нереальность происходящего.

— Сколько времени я пробыла здесь?

— Шесть дней.

— О боже! Мне надо встать! Я должна поговорить с Морганом Дэвисом!

— Всему свое время. В данный момент вам предстоит разговор с куда более важным человеком, чем мистер Дэвис. Я договорился, что завтра утром вы завтракаете с сенатором Джонсоном Уайтом в ресторане гостиницы «Мэйфлауэр». Я уже разговаривал с мистером Дэвисом. Когда я сказал ему, что вы собираетесь взять интервью у Уайта, он просто затрясся. Потому что все это связано с Калки и вашими статьями для «Сан».

— Вы слишком много берете на себя, Лоуэлл.

— Джайлс.

— Джайлс. Где мой багаж?

— Все здесь. — Лоуэлл поднялся на ноги. — Если вам что-то понадобится, дайте мне знать. Или скажите сиделке…

Даже сейчас, сидя в кабинете Белого дома, я все еще с трудом складываю кусочки головоломки.

Цитата из Жюля Ренара: «Когда я замечаю что-то смешное, то даю себе в этом отчет намного позже. Я не наблюдаю за настоящим моментом. Лишь позже я осмысливаю каждую деталь своей жизни». Именно это я и делаю сейчас. Запечатлеваю прошлую жизнь. Но должна признаться: многое из того, что я видела в Вашингтоне, а позже в Нью-Йорке, казалось мне сюрреалистическим. Впрочем, так и должно было быть. «Нама Шивайя». Переведу позже.

2

Когда на следующее утро я шла по Висконсин-авеню, мне и в голову не приходило, что через год я буду работать в Белом доме и… Но нет. Это как раз тот намек на будущие события, которых меня просили всячески избегать. Буду излагать только факты и придерживаться случившегося. Моим образцом для подражания станет Жюль Ренар — человек, не признававший ни метафор, ни вейсианизма. «Романтик, — писал Ренар, — смотрит в большое зеркало и верит, что перед ним море. Реалист смотрит на море и верит, что перед ним зеркало. И лишь человек прямой и честный, стоя перед зеркалом, говорит: „Это зеркало!“, а стоя на берегу моря, заявляет: „Это море!“»

В Вашингтоне я столкнулась с сенатором Соединенных Штатов, который хотел стать следующим кандидатом в президенты от республиканской партии. Вот это прямо и честно.

Дабы не отклоняться от этой линии, скажу сразу, что я всегда терпеть не могла политиков. Они тратят слишком много времени на ток-шоу, избегая важных тем и говоря о том, что имеет значение лишь в уютных стенах клуба какого-нибудь заштатного городка. Я стала известной потому, что действительно сделала кое-что полезное. Я была летчицей, ставила рекорды, рисковала жизнью, испытывая самолеты. Но ни один политик, начиная с президента, за всю свою жизнь не сделал ничего реального. «Это паразиты», — думала я про себя, видя, как они натужно улыбаются перед камерой.

Сенатор Уайт уже сидел в отдельном кабинете ресторана гостиницы «Мэйфлауэр». Он был один. Позже мне сообщили, что я удостоилась большой чести. Обычно сенаторы (а тем более те, кто метит в президенты) бывали окружены не только людьми, которые чего-то хотели от правительства, но и членами собственного штаба, всеми правдами и неправдами стремившимися к тому, чтобы имя их босса непременно попало в газеты или прозвучало с экрана телевизора. Учитывая, что ни один сенатор никогда не сделал ничего стоящего, все это смахивает на сплошное мошенничество. Как бы там ни было, а соревнование между примерно сотней сенаторов шло отчаянное. Чтобы выжить, каждый государственный муж был обязан по крайней мере раз в год на тридцать-сорок секунд показаться в первом, шестичасовом выпуске вечерних новостей, сидя лицом к лицу (а еще лучше бок о бок) с Уолтером Кронкайтом, самым уважаемым человеком в стране, потому что тот пять вечеров в неделю лично читал семиминутную сводку новостей.

Уайт был толстеньким коротышкой с маленькими руками и ногами и очень большой головой. Ему было около пятидесяти. Когда я подошла, он изобразил стандартную улыбку политика, обнажив зубы с коронками. Они были слишком белыми, слишком блестящими, слишком правильными и нисколько не напоминали те искусные подделки настоящих зубов, которые давно распространились в Калифорнии. Уайт красил волосы и делал это совершенно напрасно. Но в то время американские политики стремились походить на второразрядных теледикторов со стандартной внешностью, напрочь лишенной индивидуальных черт. Контактные линзы делали глаза Уайта более крупными и блестящими, чем было предусмотрено Матерью-Природой. «О, какое чудо природы человек!» — написал один великий муж.

Я никогда не могла понять, почему американцы приняли в штыки короткое замечание Индиры Ганди. В конце концов, кому какое дело до того, что говорят на экране? Президенту Индии можно было похлопать только за то, что она нарушила привычную мучительную скуку нашего телевидения. Думаю, Сент-Экзюпери был прав. Мы, летчики, не демократы. С высоты в десять тысяч метров мир кажется муравейником. Из космоса Земля выглядит куском зелено-голубого мрамора. Думаю, это хорошо, что за исключением Чарльза Линдберга (да и тот поддался соблазну лишь ненадолго) летчики оставались вдали от политики. Ну да, Амелия ходила по жалким лачугам, помогая бедным. Но она была святой, спустившейся с неба в трудные времена.

Я представилась сенатору Уайту. Он слегка приподнялся со стула, блеснул тремя десятками белых зубов и заговорил приветливым по политическим стандартам голосом (то есть низко и слегка монотонно). Я заметила… нет, это Арлен указала мне на тот весьма любопытный факт, что политики всегда копируют самого известного из них в данный момент. Я помню те времена, когда даже сенаторы-калифорнийцы подражали бостонскому акценту Дж. Ф. Кеннеди. Когда в Белом доме сидел дважды рожденный красношеий тип с Юга, все сенаторы, метившие в президенты, усиленно имитировали южное произношение. Сенатор Джонсон Уайт от штата Мичиган, окончивший юридический факультет Гарварда, строил из себя такую деревенщину, что у меня кровь застыла в жилах.

— Рубленая солонина здесь отличная, — сказал он, безбожно глотая гласные. Я содрогнулась. И заказала кофе.

Кода мы выпили кофе и как следует присмотрелись друг к другу, он прозрачно дал понять (с помощью языка тела), что я могу стать любовницей если не президента, то кандидата в президенты. Я отодвинула ногу как можно дальше, а потом включила диктофон и лучезарно улыбнулась. Если бы я была мужчиной, женщина с диктофоном никогда не смогла бы вызвать у меня желание.

— Я слышал, будто вы только что прибыли из Нового Орлеана. — Это было сказано сухо и довольно откровенно. Но потом Уайт вспомнил, что он человек из народа и претендует на президентский пост. — Шикарный город, — проквакал он, — где люди относятся к тебе по-доброму.

— В самом деле? — Я изо всех сил показывала, что не отношусь к числу его потенциальных сторонников.

Уайт принялся за жареные грибы.

— Я — горячий поклонник Моргана Дэвиса. — Это было сказано тепло и искренне; впрочем, таким было каждое сказанное им слово. — Я думаю, его… это… периодическое издание сделало большое дело. Я регулярно читаю «Сан». На мой вкус, она чересчур далека от политики. Он слишком цацкается с этими мошенниками от экологии, но решительно настроен против наркотиков. Как и я. Я думаю, он сделал прекрасный выбор, когда направил вас расследовать это дело с наркотическим рэкетом.

— Наркотики тут ни при чем, сенатор, — мягко сказала я. В кабинете напротив сидела компания профессиональных избирателей. С полдюжины человек пялилось на нас во все глаза. Они узнали Уайта и завидовали мне. — Моя цель заключалась в том, чтобы написать статью о Калки и конце света.

Уайт одарил меня улыбкой заговорщика.

— Конечно, конечно. Я читал ваши статьи, Тедди. — Политики всегда называют собеседника по имени. — Тедди, вы знаете, — тут он принял мрачный и унылый вид, с которым все президенты обязаны говорить о своих противниках в Кремле, — что этому Калки и концу света в воскресной передаче Си-би-эс «60 минут» будет посвящено целых одиннадцать с половиной минут? — Уайт готов был кусать себе локти.

— Калки — хороший актер, — хладнокровно ответила я. — А тема представляет определенный интерес.

Впрочем, мои намеки не подействовали. Преуменьшения на политиков не действуют.

— Эти афиши! — вскричал уязвленный Уайт. — Вы знаете, сколько стоит увешать всю страну двадцатью тысячами собственных многокрасочных портретов? Даже Дик Никсон в семьдесят шестом году не потратил столько!

— Мне говорили, что вы считаете Калки и доктора Лоуэлла участниками торговли наркотиками. — Я достала шариковую ручку и блокнот.

— Я думал, — ответил Уайт, — что главной целью вашего разоблачения в «Сан» является сообщение о том, что за фасадом «Новоорлеанской компании тропических птиц и рыб» скрывается один из крупнейших наркосиндикатов мира. Кроме того, я думал, что мой друг Морган уже сказал вам о нашем желании подождать с разоблачениями до того времени, когда пройдут первые слушания моей комиссии в Нью-Йорке. Это случится через две недели, и Келли, называющий себя Калки, будет вызван на них в качестве свидетеля.

Ссылка на Моргана меня обеспокоила. Неужели Уайт о чем-то договорился с Морганом за моей спиной? Если дело обстояло именно так, это объясняло, почему я не могла связаться непосредственно с Морганом со дня своего вылета из Лос-Анджелеса. Все сообщения передавались через кокаиниста Сейперстина, который едва ли заслуживал доверия.

— Об этих слушаниях мне говорил Джейсон Макклауд.

— Преданный слуга общества. — В голосе Уайта прозвучала металлическая нотка. — Он — единственный чернокожий, которому удалось проникнуть в гонконгскую ветвь «Чао Чоу». Без него мы ни за что не получили бы данных на Келли и Лоуэлла.

— Зачем?

Этот простой вопрос поставил будущего президента в тупик.

— Что «зачем»? — Уайт повернулся и недоуменно посмотрел на меня.

— Зачем успешно орудующему наркосиндикату наживать себе лишнюю головную боль, основывая религиозное движение?

— Потому, Тедди, — с упором произнес кандидат в президенты, — что религиозная деятельность не облагается налогами.

— А-а… — Не знаю, почему автоматически считается, что кандидат в президенты непременно глуп как пробка. Мне никогда не приходило в голову, что Джонсон Уайт может придумать то, на что не способна я сама. Но он придумал. И это действительно имело смысл. — Если Калки сумел додуматься до такого, то он гений.

— Или Лоуэлл. Мы считаем, что настоящим мозгом новоорлеанского синдиката является Лоуэлл, а Калки — всего лишь исполнитель. И, конечно, участник телешоу. Одиннадцать с половиной минут! — При мысли о том, что Калки обладает драгоценными минутами «прайм-тайм», а он нет, на глазах Уайта проступили слезы. Он вздохнул. А потом заговорил снова: — Они отмывают деньги через свои американские ашрамы. Делают вид, что это поступления от зарубежных вкладчиков. Потому, что каждая добропорядочная религия в Соединенных Штатах свободна от налогов, у них развязаны руки. И они вовсю пользуются этим. В прошлом году они купили большие земельные участки и несколько компаний на западе Северной Дакоты. Тедди, эта штука — настоящий спрут. И поэтому вы должны помочь. Помочь своей стране. И этим несчастным детям, которых приучают к «бурому сахару», а то и к чему-то пострашнее.

Хотя туристы из кабинета напротив не могли слышать, о чем идет речь, они безошибочно уловили в голосе Уайта патриотический подъем, столь же неприкрытый и столь же заразительный, как первые такты Боевого Гимна Республики. Я видела, что они готовы захлопать.

Я закрыла блокнот.

— Сенатор, я не могу сказать вам, что собирается делать «Сан». Договаривайтесь об этом с мистером Дэвисом. Я могу только одно: собирать материал. Публикуют его они.

— Вы можете оказать мне большую помощь, Тедди. — Он снова заговорил с акцентом красношеего. Слово «помощь» прозвучало у него как «пом…щь». — Вы очень симпатичная девочка. Даже чересчур. — В воздухе снова завитала мысль о связи на одну ночь. Точнее, на одно утро. Американские сенаторы пользовались репутацией людей сексуально ненасытных, но импотентов. Несколько лет назад у Арлен был роман с одним сенатором от штата Аризона. Она рассказала мне все.

— Сенатор, вы мнете мне платье.

Крошечная ножка Уайта отодвинулась.

— Что, — спросил он, — вы делали последние несколько дней с Джайлсом Лоуэллом? И как и когда вы прибыли в Вашингтон?

— Сенатор, мое дело знать, а ваше — догадываться.

— В таком случае вы будете вызваны повесткой в сенатскую комиссию по контролю и борьбе с наркотиками и обязаны будете дать показания под присягой.

— Первая поправка к конституции. Я имею право не называть свои источники информации. — Я воспользовалась избитым журналистским приемом, хоть и сделала это в несколько шаржированной форме.

— Решение Верховного суда по этому вопросу еще не отменено, — отбарабанил Уайт столь же избитый ответ. — Вас можно обвинить в неуважении к конгрессу. — Затем он одарил меня умильной улыбкой в стиле красношеего. На его глазах выступили две слезы, вызванные любовью ко мне и всему человечеству. — Тедди, но я не хочу, чтобы мы с вами оказались в двусмысленной ситуации, потому что безмерно восхищаюсь вами как летчицей и Американкой с большой буквы.

— Спасибо. — Я добавила в его бочку меда ложку дегтя. — Я не могу сообщить о докторе Лоуэлле ничего интересного. Я прилетела с ним в Вашингтон в частном самолете и оставалась с ним в отеле «Джефферсон Армс», номер 437. Это не приглашение. Последние несколько дней я болела гриппом, и доктор Лоуэлл действовал как мой врач. Я согласна с вашими общими выводами относительно «Калки Энтерпрайсиз». Я тоже убеждена, что они имеют дело с наркотиками. Теперь я понимаю, что они основали новую религию, чтобы отмыть деньги. Все абсолютно ясно, кроме одного. При чем тут конец мира?

— Просто приманка. Все в стране только и говорят, что об этих плакатах. Каждый комик на телевидении отпускает шутки насчет «Конца». Калки ведет себя, как барон Мюнхгаузен, который заявил, что в такой-то день полетит верхом на ядре. Такое заявление автоматически взвинчивает цену на входные билеты. А тут еще лотерея «Лотос»! Все попадаются на этот крючок. На прошлой неделе я сам чуть не выиграл пять тысяч долларов. Не совпала всего одна цифра.

— Сенатор, но что будет, если конец света не состоится?

— А ничего. Этот малый хорошо поживет на ваши денежки. — Уайт видел во всем этом только одну сторону, а именно рекламу. Еще бы… Самореклама для политика — важнейшая вещь на свете.

— Да нет, я думаю, что Калки относится к этому всерьез. Думаю, он искренне верит в наступление конца света. Нам не хватает ни энергии, ни еды. Слишком много людей, необратимое загрязнение окружающей среды…

Меня должно было насторожить недавнее упоминание Уайта о «мошенниках от экологии». Извержение вулкана началось немедленно.

— Да знаю, знаю! Римский клуб, экология, перенаселение, нефтяные пятна! Весь Мичиган отравлен ядохимикатами, содержащимися в молоке! В Средиземном море нет рыбы, а повсюду в мире рыба содержит повышенное количество ртути и кадмия. Женщина, соблюдающая диету, умирает от того, что ест слишком много меч-рыбы. Благодаря интенсивному сельскому хозяйству все водоемы стран Первого Мира отравлены ДДТ. Падение интеллекта у жителей Третьего Мира в результате роста окиси углерода, приводящего к постоянным изменениям климата и началу нового ледникового периода. Тем временем озоновый слой атмосферы выжигается выхлопами реактивных самолетов вроде сверхзвукового «Конкорда»… Тедди, все это старые уловки коммунистов, и меня удивляет, что такая хорошая американка, украшение штата Калифорния, могла клюнуть на эту удочку. Разве вы не понимаете, что таким образом «комми» хотят нанести нам поражение? Они пытаются встревожить нас. Хотят остановить экспансию нашей промышленности, величайшей промышленности, которую когда-либо видел мир, выступая против уничтожения всяких гадов, мошек, бесполезных птиц и рыб. Тедди, но мы сами окажемся на грани вымирания, если сейчас отступим и проиграем битву за контроль над мировым рынком. Выбор прост. Между гадами, мошками, никому не нужными птицами и рыбами с одной стороны и обществом, которое дает тебе все благодаря использованию электричества, в котором телевещание занимает больше часов, чем где бы то ни было, которое обладает самой большой военной мощью, не говоря об уровне жизни, вызывающем зависть у каждого «комми» и приводящем в отчаяние каждого жителя Третьего Мира. Тедди, неужели вы готовы продать Америку за миску овсянки?

Сенатор Уайт выражался, как настоящий президент. Видел мир соответственно. Плюс к тому имел безупречно работающие мозги, как выразился бы Г. В. Вейс. К несчастью, он не понял, что именно я имела в виду.

— Ваше красноречие почти убедило меня, — сказала я. — Это очень большой комплимент, потому что я отношусь к числу ненавистных вам «мошенников от экологии». Но когда я говорила, что до конца света подать рукой, то имела в виду вовсе не то, что известно всем и каждому. Я думаю, даже до американского конгресса наконец дошло, что мы находимся в состоянии отрицательной энтропии и что все катится под откос. Нет, я имею в виду нечто куда более простое. Настоящий конец мира, который несет с собой Калки.

Тут Уайт начал просвещать меня.

— Бред сивой кобылы, — сказал он. — Если вы думаете, что эта задница Калки способен уничтожить человеческую расу, то вы сильно ошибаетесь. Потому что, — теперь его голос ничем не напоминал голос «дважды рожденного», но был голосом президента Уайта, говорящего со своим народом, — быстро покончить с человечеством невозможно. Тому порукой неизмеримая американская ядерная мощь, сдерживающая орды международных коммунистов. Будь я президентом и главнокомандующим, я прибег бы к помощи этого оружия, если бы от этого зависела судьба мира. Правда, сделал бы это крайне неохотно. — Туристы за соседним столиком негромко зааплодировали. Уайт понизил голос. — Келли не может покончить с миром. Это технически невозможно. Даже если бы он обладал дюжиной нейтронных бомб модели Б, все равно не смог бы. Я знаю. Я наводил справки в Пентагоне. Но вопрос чисто теоретический, потому что у Калки нет даже одной такой бомбы. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Просто знаю, и все.

Слова «модель Б» заставили меня навострить уши. Я выступала против разработки нейтронной бомбы. Даже если такая бомба могла довольно успешно и безболезненно убивать персонал (эвфемизм понятия «народ») и оставлять целыми здания, радиоактивные следы подобного взрыва сохранялись бы в атмосфере добрую тысячу лет.

— Новая модель? Вы не могли бы рассказать, в чем заключаются ее особенности?

— Тедди, ни о какой новой модели я не говорил, — не моргнув глазом соврал он. — То ли я что-то не так сказал, то ли вы чего-то не поняли. Но дело не в этом. Не следует думать, что безопасность всего свободного мира зависит от какой-то маленькой нейтронной бомбы, которая может научить любого агрессора уважать частную собственность. По-другому думают лишь коммунисты и их колесящие по всему миру подпевалы из «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс». — Сенатор Уайт предпочитал называть знакомые ему, но в данном случае не имевшие никакого отношения к делу издания. — Люди, равнодушные к отечественной промышленности, почему-то видят в огромном «Конкорде» угрозу для окружающей среды, в то время как куда более опасные аэрозольные баллончики считаются безобидными, как сельский домик… Значит, номер 437 в «Джефферсон Арме»? — с неожиданной страстью пробормотал он.

— Я улетаю в Нью-Йорк, — с ослепительной улыбкой ответила я и тоже пробормотала: — Как-нибудь в другой раз. — Я предпочитала не ссориться с ним. Вызов на комиссию мне не требовался. Как и сенаторский пенис. Я широким жестом оплатила счет. Джайлс заранее предупредил меня, что сенаторы никогда ни за что не платят. Уайт поблагодарил меня.

Когда мы выходили, Уайт нарочно сделал так, чтобы пройти мимо столика напротив. Болельщики затрепетали.

— Мы за вас, сенатор, — сказал один. — Вы будете президентом, — сказал второй. — Задайте им жару, Тедди! — сказал третий.

Лицо Уайта потемнело. Я решила, что он расстроился из-за того, что узнали и меня.

— Выходит, и у меня еще есть поклонники, — бросила я.

— Вы тут ни при чем, — типично по-вейсиански огрызнулся Уайт. — Тот малый решил, что я — Тедди Кеннеди. Не народ, — буркнул он себе под нос, — а куча траханых придурков…

У дверей гостиницы Уайт взял мою руку и долго не выпускал ее.

— Не теряйте со мной связи, Тедди. — Швейцар, несколько прохожих и я выслушали заключительную арию в стиле красношеего. — И как следует п…думайте над тем, что я ск…зал. Потому что, Тедди, с вашей пом…щью я сделаю эту страну такой доброй, открытой и сердечной, как вы и я. Такой, какой эта великая страна может стать и непременно станет, если вы, я и весь народ вновь сделают ее величайшим государством в мировой истории.

Конечно, его слова были всего лишь сотрясением воздуха. Однако в прошлом марте так изъяснялся не только наиболее реальный кандидат в президенты от республиканской партии, но и почти все остальные политики. Отрицательная энтропия приводит к бессмысленной трате энергии. Она влияет и на язык. Слова становятся всего лишь заклинаниями. Это означает, что до конца рукой подать. Наступает тепловая смерть.

3

По прибытии в Нью-Йорк выяснилось, что я снова требуюсь телевидению. Мои добрые слова в адрес Индиры Ганди были прощены, если не забыты. Все хотели получить интервью у человека, который интервьюировал Калки. Его афиши произвели фурор. Мне дали четыре минуты в «Сегодняшнем шоу» и шесть в «Доброе утро, Америка». Кроме того, Морган Дэвис пригласил меня на ленч в симпатичный Дубовый зал ресторана гостиницы «Плаза», отделанный резными деревянными панелями. Эта мода до Лос-Анджелеса еще не дошла.

Морган набрал вес. Еще никогда он не был таким тучным.

— Отклик потрясающий. Калки-«Конец»! — Он засмеялся старой и порядком надоевшей общенациональной шутке. Я сообщила ему последние новости. Он остался доволен.

— Надо будет опубликовать портрет миссис Келли. — Морган что-то черкнул на листке бумаги. — И то, что Калки бывший танцовщик, тоже по делу. Думаю, в его старой балетной школе остались кое-какие фотографии. — Он сделал еще одну запись. — Он педик?

— Нет, Морган.

Во время ленча несколько раз подходил метрдотель и шепотом сообщал Моргану, что тому звонят. Морган брал трубку поставленного рядом телефона и обсуждал, избавится ли президент от вице-президента еще до следующего съезда. Это была единственная тема, которая в прошлом году интересовала «делателей королей». Калки пока оставался в стороне.

— Кандидатом от республиканцев будет Джонсон Уайт, — сказал Дэвис, кладя трубку после того, как звонивший сообщил ему, что президент наконец решил утопить вице-президента. — Но только в том случае, если слушания действительно состоятся.

— А они состоятся?

— Это зависит от тебя. От Калки. От ФБР, ЦРУ, Бюро по борьбе с наркотиками, Внутренней финансовой инспекции. Все делают за Уайта его работу. Но даже если он будет выдвинут, я не думаю, что он победит нынешнего президента, если только… — Морган любезно сообщил мне результаты своего анализа великой американской политической интриги. Несмотря на свою принадлежность к активной части большинства электората, которое не остается равнодушным к выборам, но никогда не ходит голосовать, потому что это бессмысленно, я вежливо слушала. Итоги выборов действительно волновали Моргана. Но ему не хватало воображения.

Когда Морган закончил, я спросила его о деле с наркотиками.

— Уайт сказал мне, что ты согласился придержать эту информацию до слушаний.

— В самом деле? — Морган захихикал. Вернее сказать, эти звуки не были похожи на хихиканье. «Кхе-кхе-кхе» — это неудачное звукоподражание междометию, с помощью которого английские крестьяне скликали цыплят в семнадцатом веке. Я только что узнала это из личного словаря президента, хранящегося в Овальном зале.

— Сенатору Уайту это не понравится.

— Плевать на сенатора Уайта. — Глаза Моргана были как у кобры, наблюдающей за мангустом. — Тедди, не могу выразить, как я восхищаюсь твоей работой. — Он был искренен. Он сказал мне, что из этого выйдет отличная книга. Он уже обо всем договорился с «Даблдей». Они ждут только меня, чтобы подписать договор. То, что я пилот Калки, говорило само за себя и заранее обеспечивало книге успех. Как он выразился, «место во главе списка бестселлеров ей забронировано». Я поблагодарила его. Он посоветовал мне связаться с доктором Лоуэллом, который тоже сейчас в Нью-Йорке.

— Он в главном ашраме. Это на Пятьдесят третьей улице, возле Первой авеню. Кстати, мы склоняемся к мысли, что настоящим боссом является именно Лоуэлл.

— Сенатор Уайт думает так же.

— Джонни, — Морган называл знаменитостей только их уменьшительными именами, — не всегда ошибается, знаешь ли. — Он засмеялся, а затем тяжело задышал (описать этот звук можно было бы лишь с помощью неологизма, но неологист из меня никудышный). — Однако не вздумай ему доверять. Похоже, он на крючке у торговцев наркотиками.

— Все продажны. — Я не слишком удивилась. Просто приуныла.

— Ну, пока это только слух. Но мы его проверяем. Есть мнение, что кампания Уайта финансируется бандой «Чао Чоу» из Гонконга. Они хотят уничтожить «Калки Энтерпрайсиз». Поэтому платят Джонни, натравливая его на соперника. Джонни получит свое паблисити, Калки и Лоуэлл сядут в тюрьму, Джонни станет президентом, а «Чао Чоу» восстановит контроль над мировым наркобизнесом. Таков сценарий. Конечно, если это правда. Как бы там ни было, мы поручили это дело частному сыщику, и он доведет его до конца. Честно говоря, нас волнует только одно: как бы Калки не убили до сборища в «Мэдисон сквер-гардене».

— Можно мне написать некролог? — О, мы вели игру по всем правилам.

Морган довольно хрюкнул (да, пожалуй, это самое подходящее слово).

— Нет. Некролог напишет Брюс. Но мы опубликуем твое фото в полный рост. Ты будешь печальной и безутешной. На тебе будут черная кожаная летная куртка и высокие шнурованные ботинки. Осиротевший личный пилот…

На этой высокой ноте ленч закончился. Я заметила, что вокруг губ Моргана появилась характерная синева, и мне стало ясно, что вскоре «Сан» понадобится новый издатель.

Я шла к ашраму пешком. Благодаря телевидению меня многие узнавали. Кое-кто подходил, чтобы поговорить со мной о Калки. Как бы там ни было, он захватил (если не воспламенил) воображение ко всему привычных ньюйоркцев. Я одолела дюжину кварталов только через час.

Ашрам представлял собой три узких здания, тесно прижавшихся друг к другу. Вестибюль был выкрашен бежевым. Напротив входной двери висела цветная фотография Калки в полный рост; он выглядел настоящим красавчиком. Нет, я не хотела, чтобы его убили.

Афиши рекламировали предстоящее мероприятие: «Калки! „Мэдисон сквер-гарден“, 15 марта. Конец света». Длинный стол был завален благоухавшими краской брошюрами. «Кто такой Калки?», «После Конца», «До Конца». В центре вестибюля сидел человек, раздававший лотосы. Над его головой висел перечень счастливых номеров, выигравших на прошлой неделе. Судя по нему, лотерея «Лотос» выплатила победителям больше миллиона. Следовательно, мальчикам и девочкам Калки беспокоиться было не о чем. Их послали на улицы. Каждому хотелось получить счастливый лотос.

Повсюду стояли мужчины и женщины с дежурными сайентологическими улыбками и пустыми глазами. Они управляли потоком. Люди входили и выходили, брали брошюры, спрашивали, как записаться на курсы, покупали билеты на встречу в «Мэдисон сквер-гардене», собирали лотосы. По «Мьюзеку» громко звучал битловский «Сержант Пеппер».

Я представилась тучному молодому человеку с бородой и порчеными передними зубами. Он знал меня. Он сиял. Или лучился.

— Тедди Оттингер! Пранам! Пранам! Какая честь! Какое счастье! Я только что видел вас в «Утреннем шоу». — Он был полон религиозного экстаза. — Я сейчас проведу вас. Только что прибыл доктор Лоуэлл. А теперь и вы здесь! Два Совершенных Мастера! Какая радость! Я не могу дождаться Конца! — Да, именно так он и сказал. Мне захотелось взять у него интервью не сходя с места. Говоря о Конце, видел ли он себя мертвым? Или видел, как раскрывается небо и к нему спускается лестница? Или думал, что третье апреля (эта дата все еще оставалась тайной для мира) будет для всего человечества изменением к лучшему? Жалею, что я так и не успела проанализировать глубину (или мелкоту) представлений типичного прошлогоднего калкита.

Меня вели через кабинеты, оснащенные самыми современными средствами связи. Телетайпы изрыгали груды закодированных лент. Компьютеры складывали и вычитали. Около машин сидели серьезные мужчины и женщины. Это производило сильное впечатление. Гид оставил меня у двери, на которой красовалась медная табличка с надписью «Совершенный Мастер».

Я постучала и вошла. На диване лежал Джайлс, вытянувшись в полный рост, и разговаривал по телефону. Увидев меня, он сказал в трубку:

— Только что в комнату вошла Тедди Оттингер, Совершенный Мастер. — Наступила пауза; потом он повернулся ко мне. — Лакшми передает вам горячий привет. — Закончив говорить с Катманду, Джайлс поднялся; он был энергичен и возбужден. Лоуэлл показал мне эскиз последнего постера, рекламирующего митинг Калки в «Мэдисон сквер-гардене». — Впечатляет?

— Очень, — от всего сердца ответила я. Наверху значилось «Калки» и «Конец». Далее следовали названия четырех рок-групп. Я не поклонница рока. Но Джайлс придерживался другого мнения.

— Это просто сенсация! Невиданное зрелище! У них в сумме восемь «золотых дисков»! Мы будем продавать их пластинки вместе с записью нового калкианского рэпа «Конец света» в сопровождении флейты и ситара.

Я оказалась счастливой свидетельницей еще одной метаморфозы Джайлса. Теперь он был мистером «Шоу-бизнес». Он расхаживал по комнате. Говорил о контрамарках в ложи. О торговле пластинками. О рекламе по телевидению. Мне чуть (но «чуть-чуть» не считается) не захотелось, чтобы он снова стал доктором Ашоком. Тем временем приходили и уходили помощники, показывали ему какие-то бумаги.

— Одобряете, Совершенный Мастер?

Наконец Джайлс велел секретарше, сидевшей в приемной, не соединять его ни с кем, кроме Катманду.

— Как прошел ваш ленч с сенатором Уайтом?

— Он собирается вызвать Калки повесткой. Собирается прижать к ногтю вас обоих как торговцев наркотиками.

— Бедный Джонни. Готов на все ради паблисити. Когда он собирается провести слушания?

— На следующей неделе, сразу после митинга.

Джайлс нахмурился. Он больше не был мистером «Шоу-бизнес».

— Надо будет как-то задержать его.

— До третьего апреля?

Джайлс кивнул.

— Что ж, придется пораскинуть мозгами. О боже, Тедди, да вы красавица! — Пришлось спасаться от него бегством. К счастью, гоняться за мной его заставлял адреналин, а не сердце. Вскоре он прекратил погоню и рухнул на диван.

Я чинно уселась в кресло с прямой спинкой. После дня, проведенного в салоне Элизабет Арден, я снова выглядела самой собой. Ни сухой кожи, ни ломких волос. Ныне я была Тедди Оттингер, пленительной звездой телеэкрана.

— Сенатор Уайт убежден, что это религиозное движение является всего лишь фасадом, за которым скрывается наркосиндикат.

Джайлс рассмеялся бы, не будь он так утомлен преследованием.

— Переверните фразу задом наперед, и вы будете ближе к истине.

— Наркотики являются прикрытием для Калки?

Но Джайлс тут же стал уклоняться от ответа, как случалось всегда, когда речь заходила о теме номер один. Я неохотно перешла к теме номер два.

— Джайлс, я пытаюсь понять смысл происходящего. — Я говорила чрезвычайно искренне. Этому фокусу я научилась у Арлен, следя за тем, как она играет в рекламных клипах. — Если третьего апреля будет конец света, зачем вам вся эта возня с продажей билетов, пластинками и выручкой?

Пальцы Джайлса расчесали остатки седых волос.

— Нам — а значит, и вам тоже — поручена божественная миссия. Мы были посланы на Землю именно в это время, чтобы очистить людей, помочь им достичь мира и безмятежности, чтобы они в начале нового цикла могли возродиться браминами и впоследствии восстановить первоначальный Золотой Век. — Эта чепуха лилась из него гладко и естественно, как мед.

— Я слышу ваши слова, Джайлс. — Я заговорила еще искреннее. Так любитель виндсерфинга из Малибу разговаривает сам с собой, пытаясь достичь нужного психического состояния. — Но по-прежнему не вижу в них никакого смысла.

— Тедди, ничто не будет иметь смысла до тех пор, пока вы не признаете, что наши души рождаются и возрождаются в вечности. Вот почему мы суетимся, продаем билеты, пластинки…

— Похоже, это занятие приносит кучу денег. — Моя искренность сменилась резкостью.

Джайлс воспринял это как шутку.

— Куча денег? Видели бы вы наши расходные книги! Мы по уши в долгах. Кроме того, благодаря Джонни Уайту у нас появилась еще одна проблема.

Джайлс открыл дверь рядом с письменным столом. В следующей комнате за длинным столом сидела дюжина усталых людей, просматривавших бухгалтерские книги и что-то считавших на ручных калькуляторах. Они посмотрели на нас без всякого удовольствия.

— Аудиторы, — сказал Лоуэлл. — Из Внутренней финансовой инспекции. Как дела, мистер Прейджер?

Мистер Прейджер был маленьким и бурым, как сверчок. Он сидел во главе стола.

— Мы добились большого прогресса, доктор Лоуэлл. Так что не беспокойтесь. — Голос у него был недружелюбный.

— Надеюсь, вы не слишком запутались, мистер Прейджер?

— Совсем наоборот, доктор Лоуэлл.

Джайлс закрыл дверь.

— Прейджер — главный федеральный аудитор. Бедный ублюдок. На этот раз он встретил равного себе. Вы не будете возражать, если мы приставим к вам охрану?

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить эту типично ашоковскую смену темы.

— Телохранителей?

Джайлс кивнул.

— Они не станут вам мешать. Но будут работать двадцать четыре часа в сутки. Именно поэтому мы забронировали вам номер в гостинице «Американа». Там вам гарантирована полная безопасность.

— Зачем?

— Макклауд в городе. Дорогая Тедди, лучше перестраховаться, чем…

— Вы так и не дали убедительного объяснения, зачем я нужна Макклауду. — Я не стала добавлять, что Джайлс Лоуэлл должен дать убедительное объяснение и всему остальному. Этот человек лгал так же непринужденно, как поют птицы.

— Ему нужны все мы. — Лицо Джайлса снова стало непроницаемым. В воздухе опять запахло темой номер один.

— Он знает, что вы доктор Ашок?

— Откуда? — Джайлс снова влез в шкуру Ашока. — Я — мастер маскировки. Помните, дорогая мадам Оттингер? Этот нарк понятия не имеет, что дружелюбный коллега по работе в Непале, доктор Ашок из ЦРУ, одновременно является доктором Лоуэллом, его главным осведомителем в Новом Орлеане.

— Следовательно, — сказала я, — Макклауд намного тупее, чем кажется.

— Такое бывает. Тем не менее остерегайтесь его. А теперь хорошая новость. Завтра прилетает Джеральдина. — Я обрадовалась. Мне не хватало ее. Несколько раз я мечтала о ней. О Калки я не мечтала ни разу. «Что это значит? — думала я. — Ничего или что-то? С мечты начинается… что угодно».

Джайлс выделил мне кабинет в ашраме. На его двери тоже висела табличка «Совершенный Мастер». Меня представляли разным мандали. Я чувствовала себя самозванкой. Все они относились ко мне со священным трепетом.

— Возможность разговаривать с Совершенным Мастером — это благословение, — сказала одна ясноглазая девушка.

Я сбежала из ашрама, зашла в редакцию «Сан» и нанесла визит Брюсу Сейперстину. По крайней мере, здесь никто не говорил, что знакомство со мной — это благословение свыше. Скорее проклятие.

— Тедди, меня выворачивает наизнанку при мысли о том, что я просиживал задницу над этими статьями, а вся слава досталась тебе. — Брюс сердито шмыгал носом. Потом он передал мне письма от поклонников. Большинство их принадлежало христианским фундаменталистам, которые молились за меня, одновременно шили ку-клукс-клановские капюшоны, жгли кресты и планировали погромы.

Но одно письмо доставило мне величайшее удовлетворение. «Не могу не сказать: „Молодчина, Тедди!“ Твои фразы входят в голову, точно гвозди раз и навсегда. Ты пишешь именно так, как я мечтал. Всегда твой — Герман Виктор Вейс».

6

1

Большинство южнокалифорнийцев не любило Нью-Йорк. В этом отношении я присоединялась к большинству. Прежде всего, погода здесь по большей части угнетающая, за исключением поры листопада. К несчастью, я никогда не посещала Нью-Йорк в это время года и была вынуждена принимать данное утверждение на веру. В одной старой песне воспеваются красоты нью-йоркской осени, подобные трепету первой ночи. Таинственная фраза. Намек на обольщение девственницы?

Март был холодный. Ветреный. Пасмурный. В небе не было и намека на голубизну. Облака и смог накрывали остров Манхэттен целлулоидным колпачком. По ветру летели обрывки газет. Все, что могло быть погнуто и сломано, было погнуто и сломано — по крайней мере, насколько хватал глаз. Мусор не убирали уже несколько недель. Мусорщики бастовали, требуя денег и уважения их человеческого достоинства. На их месте я бы эмигрировала.

Несмотря на погоду, грязь и неудобства, я была в прекрасном настроении. Я была с Джеральдиной и испытывала ту же эйфорию, что и на высокогорье. Она тоже остановилась в «Американе» и тоже имела своего телохранителя. Делать нечего; меня скорее радовало, чем огорчало постоянное присутствие здоровенного чернокожего в свитере с высоким воротом и портативной рацией в руке. На улицах было опасно. Конечно, если ходить по ним пешком, а я всегда только так и делала. В отличие от большинства южнокалифорнийцев я предпочитала ходить, а не ездить.

Мы встретились с Джеральдиной в вестибюле «Американы». Она была одета, как юная матрона из Коннектикута, которых можно видеть только в журналах типа «Город и деревня» (по крайней мере, я видела их только там). Хотя Восточное побережье и тамошние порядки были для меня тайной, мне нравилось читать колонки светских сплетен и рассматривать фотографии свадеб, конных шоу и красивой жизни среди эпплуайтовских интерьеров и собак породы золотистый ретривер. Я была очень чувствительна к прелестям Джеральдины из Новой Англии.

Мы обнялись.

— Я ужасно рада видеть тебя, Тедди. — Она была само обаяние.

Мне нравилось ее пальто из темно-зеленого твида. Нравилось то, что от нее слегка пахнет сандалом — ароматом Калки. Я подумала, не соблазнил ли он и ее тоже. Волновало ли это меня? Да, волновало. Но причины этого… скажем так, от меня ускользали; понадобилось некоторое время, чтобы я смогла в них разобраться. Короче, мы были вдвоем. Пока мы завтракали в «Американе», я была на шестом, если не на седьмом небе. Наши охранники сидели за другими столиками, у двери.

— Я каждую минуту думаю о Непале, — мрачно сказала Джеральдина. — В конце концов, именно Калки велел мне лететь. Он сделал это очень мягко. Но я чувствовала себя виноватой, оставляя его и Лакшми. Знаешь, нас держали в ашраме как в тюрьме, пока Калки не позвонил в Нью-Дели, премьер-министру. Калки действительно популярен в Индии. Как бы там ни было, индийское правительство припугнуло непальцев. И мне позволили покинуть страну.

— Когда прилетают Калки и Лакшми?

— Как только Джайлс подыщет для них в Нью-Йорке безопасное место.

Я пила охлажденный апельсиновый сок, который отдавал химикалиями. В прошлом марте ни один американец по доброй воле не стал бы выжимать апельсины.

— Как ты думаешь, кто хочет убить Калки? — спросила я с таким видом, будто не имела об этом ни малейшего представления.

Джеральдина вздохнула.

— Соперничающие религиозные секты. Мы забираем все деньги. По крайней мере, так они говорят. С другой стороны, Джайлс утверждает, что мы разорены. Я не знаю. Знаю только то, что Калки популярен во всей Азии. Странно, правда? Как легко индуисты приняли инкарнацию Вишну в образе белого американца! Так же легко они приняли идею Конца. Ведь погибнут миллионы. С другой стороны, половина населения Индии и так умирает от недоедания…

Мы с Джеральдиной неторопливо шли по Пятой авеню. Здесь грязи и мусора было меньше. Оказавшись у Публичной библиотеки, мы решили зайти в «Мэдисон сквер-гарден». Наше дыхание застывало в холодном воздухе. Джеральдина сказала:

— Я хочу познакомить тебя с профессором Джосси, физиком-ядерщиком. Он — мандала. Готовит кое-какие спецэффекты для подростков.

Мы прошли в Брайант-парк, маленький островок зелени позади библиотеки. Запущенный газон окружали высокие голые деревья. На скамейках сидели жалкого вида бедняки. Большей частью — негры и латиноамериканцы. Некоторые пили вино из бутылок, завернутых в пакеты из коричневой бумаги.

Мимоходом мы присели на скамью у позеленевшей бронзовой статуи бородатого мужчины, покрытой белыми струйками голубиного помета. Бледное солнце тщетно пыталось пробиться сквозь бурое марево. На соседней скамейке сидел белый и втыкал грязный шприц в распухшую красно-синюю лодыжку. Никто не обращал на него внимания.

Мы без особого ужаса следили за парадом монстров. Пьяные, одурманенные, сумасшедшие, они шатаясь проходили мимо нас и беседовали сами с собой. Я подумала, что один из плакатов «КАЛКИ. КОНЕЦ» висит на здании напротив очень кстати. Я не могла представить себе, что кто-нибудь из этих людей хочет продолжать существование.

Джеральдина прочитала мои мысли; впрочем, это было нетрудно.

— Это не жизнь, — сказала она.

— Нет, не жизнь.

Наши охранники явно встревожились. Сидя на скамейке в этом парке, мы были отличной мишенью для… «Триады»? Я попыталась это выяснить.

— «Сан» собирается открыто обвинить Калки в торговле наркотиками.

— Когда? — Джеральдина оставалась спокойной.

— После встречи.

— Калки готов к этому.

— Мне бы хотелось, чтобы ты рассказала мне правду.

Джеральдина слегка улыбнулась. Я заметила, что три веснушки на ее переносице образуют треугольник… «Золотой треугольник»?

— Понимаешь, — сказала она, — то, чем мы были, что мы есть и чем мы будем, — это три разные вещи. Я была аспиранткой МТИ. В данный момент я есть Совершенный Мастер, сидящий в нью-йоркском Брайант-парке рядом с другим Совершенным Мастером. А после третьего апреля снова буду кем-нибудь еще.

В парк вошла дюжина калкитов. Они двигались от скамьи к скамье… Раздавали брошюры, карточки с адресами разных ашрамов, бумажные лотосы. Они держались очень вежливо, учитывая опасность этого места.

Поразмыслив, я смирилась с тем, что о теме номер один ничего нового узнать не удастся. По крайней мере, до… До Конца? Или придется ждать еще? Хотя у меня вошло в привычку говорить о конце, я никогда не относилась к этому всерьез. Моя фантазия не простиралась дальше гигантского телевизионного шоу. Затем последует несколько объявлений об отсрочке исполнения смертного приговора человечеству. Или (что было бы умнее всего) объявления о том, что конец света уже произошел и что теперь все мы чудесным образом очистились и живем в начале нового Золотого Века.

Кто понял бы разницу? Раньше я часто чувствовала, что умираю. Как ни странно, я никогда не чувствовала, что рождаюсь и тем более возрождаюсь. Короче, я пыталась придумать несколько решений дилеммы третьего апреля и была уверена, что Калки делал то же самое. Независимо от того, кем он был или не был, шоумен из него получился отличный.

Джеральдина рассказала мне о себе и Лакшми.

— Мы с Дорис жили в Вашингтоне и вместе учились. Сначала в Национальной кафедральной школе. Потом в Американском университете. Мы всегда были очень близки. Одни праздники проводили у нее, другие у меня. И даже когда поступили в разные колледжи, продолжали общаться. По телефону. Каждый день. Иногда по два раза на дню. Она жила в Чикаго, а я в Бостоне. Потом она вышла замуж за Джима Келли и переехала в Сайгон. Мне долго не хватало этих разговоров.

— Господи, да о чем вы разговаривали? — Я ненавидела телефоны. И сводила разговоры до минимума.

— Обо всем! О ее браке. О моей карьере. О ее реакции на ядовитый сумах. О моих исследованиях. О законе Гейзенберга. Она пыталась его опровергнуть. О моей докторской диссертации «Отклонения от закона Менделя». Телефон не давал нам разлучаться. А потом она вышла замуж…

— Это был… это удачный брак?

— В ходе телефонных разговоров мы решили, что такой вещи, как удачный брак, не существует. Это было еще до того, как она улетела из Чикаго в Азию. Помню, в тот раз мы говорили три часа. Как раз была моя очередь платить за телефон.

— Она была счастлива с ним?

— Ну, она была женой, а он мужем. Это ведь всегда проблема, не так ли?

— Почему ты сама не вышла замуж?

— Я хотела детей. Но не могу их иметь. Я… неправильно сделана. А иначе зачем выходить замуж?

— Хороший вопрос.

Было ясно, что Джеральдина расстроилась.

— Ты счастливая, — с неожиданной завистью сказала она. — Ты испытала материнство до того, как оказалась за его гранью.

— Я плохая мать. — Это было правдой. Я почувствовала себя виноватой. Надо будет зайти в магазин Шварца. Купить игрушки.

— Но в Бостоне я была довольно счастлива. А потом внезапно появилась Дорис… Лакшми. Сказала мне, кто она такая. Кто такой Джимми. И кто такая я сама.

— Ты поверила ей?

Джеральдина покачала головой.

— Конечно, нет. По крайней мере, не сразу. Но Лакшми настаивала, чтобы я прилетела к ним в Катманду. Она была беременна. И хотела, чтобы я была рядом. Когда родился ребенок, она заболела тифом. И ребенок тоже. Мы с Джайлсом спасли Лакшми. Но ребенок умер. О том, чтобы снова оставить ее, не могло быть и речи. Меня включили в штат и дали лабораторию. МТИ прислал мне ультиматум. Либо я возвращаюсь, либо теряю место. Я осталась в Катманду. — Холодный ветер трепал ветки над нашими головами. Джеральдина дрожала. — Тедди, нам выпала чудесная судьба. Не могу сказать тебе большего. Потому что… Крысы! — внезапно воскликнула она. — Крысы в плюще!

Я посмотрела на кусты позади статуи. На задних лапках стояли две крысы. Их глаза были яркими, нахальными, немигающими. Они смотрели нам вслед, пока мы уходили из парка. Наши охранники были довольны.

В подворотнях Сорок второй улицы жались черные проститутки (с виду женщины) в серебряных париках и коротких юбках. «Книжные лавки для совершеннолетних» чередовались с массажными салонами и, что еще хуже, с греческими ресторанами, чад которых напоминал о кругах дантовского ада. Сколоченные на скорую руку кинотеатры рекламировали порнофильмы и фильмы об убийствах, знакомых здешней публике отнюдь не понаслышке.

— Они все такие… непривлекательные. — Реакция Джеральдины была точь-в-точь моей. Но она употребила слово, которым я не пользовалась. — Когда век Кали кончится, они будут счастливы.

— Откуда ты знаешь? — заупрямилась я. — Может, им нравится так жить.

— Сомневаюсь.

На углу Восьмой авеню красовалась еще одна афиша, рекламировавшая митинг в «Мэдисон сквер-гардене». Имя Калки было написано двухметровыми буквами. Под портретом Калки на белом коне значились имена артистов, которые должны были выступить с ним пятнадцатого марта. Смесь шоу-бизнеса и религии резала глаз и внушала смутную тревогу. Я подумала о выступлении магараджи в хьюстонском «Астродоме». Или об Александре Попе на стадионе «Янки». Видимо, целью всей этой шумихи был массовый психоз. Но при чем тут конец? Конец с большой буквы?

Джеральдина смотрела на афишу как завороженная.

— Ты молишься?

Она покачала головой и засмеялась.

— Нет. Вернее, да. В каком-то смысле. Я молилась, чтобы Калки не свалился с этой лошади и не свернул себе шею. Он ужасно боится лошадей.

Мы быстро шли по Восьмой авеню. Бледное солнце махнуло рукой на свои попытки, и небо приобрело цвет грязи. Меня начало знобить.

У пятачка, облюбованного танцорами в стиле «гоу-гоу» (мужчинами), я спросила, как бы выразился Г. В. Вейс, в лоб:

— Что будет с нами третьего апреля? Мы тоже сгорим?

— Мы продолжимся. — Ответ прозвучал слишком быстро.

— В прежней форме?

— Думаю, в измененной. Но точно не знаю. У меня не сохранилось воспоминаний о предыдущем конце света. А у тебя?

— Конечно, нет. — Эта игра начинала раздражать меня. — У меня не сохранилось ничего, кроме воспоминаний о настоящем времени. — Я отступила в сторону, пропуская шедшего мимо наркомана. Его глаза были закрыты; он спал на ходу. — Я не верю, что мы продолжимся.

— Продолжимся. — Когда Джеральдина не молчала, то говорила очень убежденно. Я решила, что у них с Лакшми любовная связь. Именно поэтому Джеральдина стремилась поддерживать веру и помогать им играть в божественность. Или же (возможно ли?) она тоже принимала участие в распространении наркотиков. Я поняла, как мало я знаю о своих коллегах, Совершенных Мастерах. Думаю, если бы у меня тогда была возможность сбежать, я бы сделала это. Меня не вдохновляли идущие за нами по пятам китайские убийцы. Кандидаты в президенты с их повестками. Агенты Бюро наркотиков с обвинительными актами. К несчастью, я нуждалась в деньгах. Нуждалась в «Сан». Нуждалась в Калки. У меня была работа. Но счастья это не приносило.

Таинственный «Мэдисон сквер-гарден» (возле которого не было и намека на сквер) был знаком благодаря телевидению. Здесь проводились съезды политических партий. Охрана свирепствовала. К счастью, наши стражи сумели договориться с коллегами. Нас пропустили, но предупредили, что доктор Лоуэлл только что уехал.

Мы с Джеральдиной вошли в зал. Лучи полудюжины прожекторов были направлены на середину сцены, где несколько человек заканчивало сооружать двенадцатиметровую пирамиду. По словам Джеральдины, это сооружение должно было раскрываться при одном нажатии на кнопку; она сама принимала участие в его проектировании. Вершину пирамиды украшал предназначенный для Калки низкий трон.

У подножия пирамиды стоял маленький седой мужчина с бородой, наблюдавший за монтажом какой-то сложной аппаратуры. Джеральдина представила меня профессору Людвигу Джосси. Он получил Нобелевскую премию за выделение мельчайшей (на тот момент) частицы энергии, кварка. Он преподавал в Лозанне. Много лет изучал Веданту. А недавно признал Калки последней инкарнацией Вишну. Поскольку профессор Джосси был первым крупным ученым, присоединившимся к Калки, это тоже было пущено в ход ради дополнительной рекламы. Видимо, он должен был составлять приятный контраст с рок-звездами, проникшимися верой в Калки. На взгляд постороннего человека, все эти исполнители были абсолютно «задвинуты» (как бы сказали они сами) на идее Конца.

Профессор Джосси говорил по-английски с заметным акцентом.

— Я думаю, техника не подведет. Изображение будет отличное.

— А оно не сорвется в момент расщепления атома? — настойчиво спросила Джеральдина. В то время достаточно было одного упоминания о расщеплении атома, чтобы лишить меня покоя.

— Я нажму на кнопку сразу же, как только Калки назовет точную дату конца века Кали. Потом мы сможем наблюдать реальную картину исчезновения атома на специально сконструированном экране, расположенном над его головой. Цвета будут роскошные и захватывающие дух. Это будет самое драматическое зрелище в мире, доказывающее, что у Вишну есть сила создавать и разрушать…

Мне стало плохо. Если эти люди действительно так безумны, как я начинала думать, машина профессора Джосси собиралась уничтожить не только один атом. Начнется цепная реакция. Все посыплется как костяшки домино. Землю окутает пламя ядерного взрыва. Изо всех сил стараясь казаться небрежной, я спросила, нет ли опасности возникновения термоядерной реакции.

Профессор Джосси не принял этот вопрос всерьез.

— Конечно, нет. Это будет всего лишь проверка и предупреждение. Людям нужно дать время очиститься. Позже, конечно…

Джеральдина прервала профессора, словно боялась, что он скажет лишнее:

— Позже Калки сделает то, что должен сделать. — Внезапно она указала на пирамиду за нашими спинами. — А вот и он!

Мы с профессором обернулись, наполовину ожидая увидеть Калки. Но Джеральдина указывала на верхнюю часть огромной пенопластовой статуи Вишну. На шкиве медленно спускались увенчанная короной голова и туловище (с четырьмя руками), готовые соединиться с нижней частью, которая уже стояла за пирамидой.

Мы молча следили за тем, как половины сошлись. В полумраке это зрелище казалось призрачным и вызывало мистический ужас. Я тут же сбежала от Джеральдины и провела остаток дня, покупая игрушки в магазине Шварца.

2

Телефон зазвонил в восемь утра. Я проснулась с трудом. Я снова принимала валиум. Из-за постоянного присутствие охраны, из-за угрозы со стороны Джейсона Макклауда (реальной или мифической), из-за китайских снайперов (реальных или мифических), конца света (реального или мифического) нервы у меня были, как любил выражаться Г. В. Вейс, натянуты до предела.

— Кто? — Я была не в силах сказать «алло».

— Джеральдина. Калки здесь. Мы на корабле. Он называется «Нараяна». Мы все ждем тебя. — Она дала мне адрес пристани на Ист-ривер. Я ответила, что выхожу немедленно.

Я положила в стакан ложку растворимого кофе, налила горячей воды из-под крана и залпом выпила эту смесь. Вообще-то я была «жаворонком», но только не в тот день. Во-первых, на меня еще действовал валиум. Во-вторых, я понимала, что мне снились какие-то сны, но ни одного из них не помнила; обычно это был плохой признак. Я решила пройти до пристани пешком, чтобы выветрить из головы угар.

Утро было холодным. Небо — темным. Весна запаздывала. Я шла на восток по Пятьдесят седьмой улице и наблюдала за тем, как ученики Калки делают свое дело. Это было впечатляюще. Сначала они подходили к хорошо одетому человеку того типа, который обычно за милю обходит каждого попрошайку, призывающего жертвовать на храм того или иного бога. Потом начинали очаровывать его (или ее). Брошюры обычно брали. Бумажные лотосы брали всегда. Лотерея «Лотос» привлекала даже процветающих. Вся страна торопилась купить пятничную газету, в которой печатались выигравшие номера.

«Нараяна» оказалась чем-то вроде знаменитой «Куин Мэри», к величайшему прискорбию, вставшей на прикол в Лонг-Бич. Поскольку до сих пор мне не случалось бывать на столь огромном корабле, я была уверена, что именно такими были океанские лайнеры до появления реактивного судового двигателя.

Как всегда, вокруг было полно охраны. На берегу стояли вооруженные люди. На палубе тоже. По соседству дежурили толпы нью-йоркских полицейских и (предположительно) агенты в штатском, представлявшие тысячу и одну шпионскую правительственную службу. После того как один из них долго переговаривался по портативной рации с кем-то на корабле, мне было позволено подняться на борт. Трап опасно раскачивался на ветру.

На палубе меня проверили еще раз, а потом указали на огромное помещение, которое было либо гостиной, либо кают-компанией. Ничто внутри не напоминало, что ты находишься на корабле. Тут были люстры, мраморные камины, зелено-голубые гобелены, самаркандские ковры. Все это немного напоминало Сан-Симеон, огромный замок Уильяма Рандольфа Херста, ныне музей.

Я присела на краешек обтянутого гобеленом кресла, слегка ошеломленная «Нараяной» (то было одно из имен Вишну, означающее «ходящий по водам»). Вскоре ко мне присоединились Джеральдина, профессор Джосси и дюжина незнакомых мандали.

Мы с Джеральдиной обнялись, как будто не провели вместе весь предыдущий день.

— Калки здесь! — прошептала она. — Он на корабле!

— Знаю. Ты уже говорила. — Внезапно во мне проснулось любопытство. — Как он прошел таможню? — Мне представилось, что человека, заподозренного в торговле наркотиками, обыскивают нарки, исследуя каждое отверстие, пока багаж просвечивают рентгеновские лучи и обнюхивают огромные эльзасские овчарки. Потом мне представилось, как человек, объявивший себя богом, едет по улице — Уолл-стрит? — в открытой машине, из открытых окон небоскребов сыплются тонны серпантина и конфетти, а он машет собравшимся толпам рукой, как делали в старых кинохрониках Линдберг и Амелия.

— Без всяких трудностей. Таможенники очень сговорчивы. Никто не хотел поднимать шума. Этот корабль, — добавила она, — является третьей по величине яхтой мира. Джайлс купил ее неделю назад для «Калки Энтерпрайсиз».

— На какие деньги? — спросила я. Это относилось к подробностям, которые очень хотели знать Морган и «Сан».

Джеральдина улыбнулась.

— Это был только аванс, учитывая… — Да, она действительно думала, что до конца света остался всего двадцать один день. Как будто речь идет о Рождестве, подумала я и обрадовалась, что успела отправить детям посылку с игрушками.

Прозвучал гонг. Затем в гостиную проскользнул Джайлс Лоуэлл. Он отдал всем низкий поклон, сложив ладони по-индийски. Мы ответили тем же. Пока мы «пранамились», вошли Калки и Лакшми.

Я едва узнала Калки. На нем был модный костюм из коричневой шерсти. В шафрановой накидке он нравился мне гораздо больше. Напротив, Лакшми в платье от Сен-Лорана выглядела ошеломляюще. В «Саксе» или другом месте, торгующем такими нарядами, оно наверняка стоило целое состояние. Русский крестьянский стиль, цвет голубых павлиньих перьев… Я всегда любила этот цвет, но не носила голубое. Моя внешность убивала голубой цвет, а он в отместку убивал меня.

— Шанти! — Калки сделал благословляющий жест. Он по-братски обнял меня, и я на мгновение сомлела от аромата сандала и белой кожи. Лакшми обошлась без объятий, что было к лучшему: влияние двух столь ярких блондинов полностью выбило бы меня из колеи — даром что мы находились на воде.

Затем Калки и Лакшми сели в двойное кресло, а все остальные уселись возле, образовав полукруг. Джайлс остался стоять.

— Я уже обо всем доложил величайшему из великих, — заявил он в стиле доктора Ашока. — Были приложены значительные усилия, чтобы не только дискредитировать нас, но и уничтожить физически. Как здесь, так и в Катманду. Тем не менее мы добьемся своего, как добивались до сих пор. К несчастью, одна треть билетов на встречу в «Мэдисон сквер-гардене» попала в руки спекулянтов, которые продают лучшие места в первых шести рядах по цене тысяча долларов за билет! — Мы восприняли эту новость с воодушевлением. Но Джайлс негодовал. — Мы не делаем на этом деньги. А спекулянты делают. Нужно будет прибегнуть к помощи полиции! — Мне казалось, что это не слишком существенно. В конце концов, через три недели…

Когда Джайлс закончил свой казначейский отчет, мы выжидательно посмотрели на Калки. Он был мягок и дружелюбен.

— Я рад снова видеть всех вас. Надеюсь, вам не слишком докучали. — Калки расслабился до такой степени, что стал похож на простого человека. Он сделал паузу, глядя не на нас, а на носки своих туфель. На мгновение показалось, что он хочет уйти. Но тут Лакшми что-то прошептала ему, и он вернулся. Его атман (душа) снова был атча (здесь).

— В следующие несколько дней на меня будет совершено по крайней мере одно покушение. — Калки говорил так, словно объяснял устройство какой-нибудь машины. — Не следует воспринимать это слишком всерьез. — Вдруг он улыбнулся, скрестил ноги и поставил носки на пуанты, как балетный танцовщик. Он был чрезвычайно привлекателен. Я снова ощутила легкий приступ горной лихорадки. — Я знаю будущее так же, как знаю прошлое. Но возможности этих глаз ограничены. — Он дотронулся до своих век так равнодушно, словно они были парой свеч зажигания. — Я не могу сказать вам, что случится в ближайшие несколько дней. Хотя хотел бы. Я вижу только возможные комбинации. Это напоминает игру в кости. Поэтому давайте надеяться, что никто не сглазит Джима Келли, потому что, — он провел руками по груди, — пока я остаюсь здесь, меня могут убить.

— Ох, нет! — Это воскликнула не Лакшми, а Джеральдина. Меня вдруг осенило. Джеральдина влюблена не только в свою лучшую подругу, но и в мужа этой подруги. Я ревновала. Кого к кому? Думаю, что всех. Но Лакшми была совершенно недостижима, а о Калки вообще речи не было, несмотря на наше приключение у непальского пруда. Оставалась Джеральдина. Да, именно Джеральдина. Уже тогда. Но я была в отчаянии. Я не получала от нее и намека на поощрение. Хуже того, если она влюблена в Калки, у меня не оставалось никаких шансов. Будущее представлялось мне чем-то вроде турецкого гарема, где мы втроем расхаживаем с колокольчиками на носках туфель, ожидая, когда придет наш повелитель и сделает свой выбор на эту ночь.

— Не беспокойтесь, — утешил нас Калки. — Если я буду вынужден покинуть тело Джима Келли, то найду себе другое, и век Кали закончится точно по расписанию. Те из вас, кто верит в меня, кто остается верным, несмотря на искушения, продолжатся в следующем цикле переродившимися или такими, какие вы есть сейчас. — В первый раз Калки ясно пообещал некоторым из нас личное выживание после окончания века Кали.

Итак…

О чем я действительно думала в то холодное утро на борту «Нараяны»? Если быть честной (а именно об этом меня и просили), то придется ответить: не знаю. С тех пор много воды утекло. Теперь я знаю, что произошло позже, и не могу составить честный отчет о своих тогдашних предвидениях. Думаю (я могу ошибаться, но кто теперь сумеет это доказать?), в тот миг до меня начало доходить (хотя и подспудно), что после третьего апреля людей на Земле не останется — кроме некоторых, выбранных Калки. И в то же время сознательная часть моего «Я» абсолютно игнорировала бессознательную. Впервые за последнее время я сумела спланировать свое будущее. Вскоре после выступления Калки в «60 минутах» я встретилась с редактором издательства «Даблдей». Я умело выбрала день, потому что Калки стал сенсацией. Рейтинг Си-би-эс по шкале Нильсена поднялся до 36,3 — цифры неслыханной даже для того сумбурного времени. Теперь вся страна знала о Калки и Конце. Кажется, редактор сомневался, что книга будет иметь успех, если конец света не наступит точно по расписанию. В конце концов мы оба согласились, что независимо от исхода дела эта история привлечет многих. Он спросил меня, кто будет писать книгу. Я ответила: если выбирать между Б. Сейперстином и Г. В. Вейсом, то я бы выбрала в виртуальные соавторы Вейса (хотите верьте, хотите нет). Затем я запланировала повидаться с детьми. Дала Арлен согласие на пасхальную поездку в Акапулько и позволила ей забронировать номер в отеле «Принцесса», где знаменитый Говард Хьюз запустил процесс, который должен был закончиться в небе над Хьюстоном. Лично я предпочла бы умереть за штурвалом реактивного самолета. Конечно, одна. От сердечного приступа. Короче говоря, я продолжала составлять планы на будущее. Но мои мечты были не слишком веселыми.

Джайлс снова встал и принялся обременять нас подробностями.

— Внутренняя финансовая инспекция ведет аудит уже второй месяц. Рад сообщить, что наши финансы привели их в такое же замешательство, как и меня. — Все невольно рассмеялись. Каждый знал, что привести Джайлса в замешательство не может ничто. Калки выглядел отстраненным; его атман готовился к отлету.

Затем впервые заговорил профессор Джосси.

— Доктор Лоуэлл, будьте любезны объяснить, почему ваши налоговые службы так упорно стремятся расследовать деятельность религиозной секты, которая, согласно законам вашей страны, полностью свободна от каких бы то ни было налогов. — В век Кали было очень мало шансов на то, что швейцарец — даже ядерный физик — не знает, что такое налоги.

— Мы — хорошо организованная и официально зарегистрированная религиозная группа. Ergo, мы свободны от налогов. — Когда Джайлс начинал говорить об индуизме, он становился похожим на доктора Ашока. — Но по какой-то таинственной причине правительство Соединенных Штатов отчаянно стремится доказать, что мы — как это было со сторонниками преподобного Сан Муна — финансируемся некими зарубежными организациями, целью которых является совершение переворота в этой великой стране, которая заслуженно вызывает зависть всей Земли. Какой другой народ имеет сотни тысяч преданных и искусных тайных агентов не только во всех странах мира, но и в каждом городе, городке и деревне наших любимых Соединенных Штатов? Какой другой народ построил мировую империю не столько силой — и продажей — оружия, сколько благодаря изобретению транснациональных корпораций, которые официально не обязаны соблюдать лояльность по отношению к какой-либо стране на свете, но неофициально преданы правящему классу Америки и его отдельным представителям? Какой другой народ… — У Джайлса начался словесный понос; его слова не имели никакого смысла.

Если дела шли неважно, Джайлс предпочитал ссылаться на то, что американское правительство преследует «Калки Энтерпрайсиз», обвиняя его в связях то с китайцами, то с кубинцами, то с Советами; государство выбиралось в зависимости от того, кто в данный момент являлся главным врагом Соединенных Штатов согласно публикациям в прессе или выступлению по телевидению кого-нибудь из словоохотливых сотрудников президента.

К тому времени, когда Джайлс вновь вернулся к делам, атман Калки витал где-то во Вселенной. Голубые глаза были открыты, но ничего не видели. Арендатора тела Джима Келли не было дома.

— Подводя итоги, — неумолимо продолжал Джайлс, — мы являемся жертвами ненависти американского правительства к любой организации, которая может оказаться для граждан страны более притягательной, чем федеральная власть, этот Протей со множеством лиц, включая так называемую мафию, которая является просто итало-американским патриотическим клубом, оклеветанным нашим главным врагом, Бюро по борьбе с наркотиками.

— Доктор Лоуэлл, — не унимался профессор Джосси, — представители европейской прессы часто спрашивают меня, почему «Калки Энтерпрайсиз» подозревают в подпольной торговле наркотиками. Я не знаю, что отвечать на этот вопрос. С одной стороны, тантрические ритуалы индуизма не допускают использования наркотиков. Что это, просто «утка», пущенная упадническим иудейско-христианским правительством вашей страны с целью дискредитировать истинную религию? Или в этом утверждении есть зерно истины? Пожалуйста, просветите нас, доктор Лоуэлл.

Я посмотрела на Калки. Слушает ли он? Но его лицо не выражало ничего. Не приходилось сомневаться, что его атман (сам Вишну) находится где-то в районе Арктура и создает новые звезды из взвихренной пыли посреди квазаров, распевающих свои песни, и черных дыр, открытых в иные вселенные.

Мне было любопытно, что ответит Джайлс. Я посмотрела на Джеральдину. Та выглядела смущенной. Я догадывалась, что она знает правду, какой бы та ни была, и что Джайлс ни за что не раскроет эту правду. Естественно, Лоуэлл соврал не моргнув глазом.

— Мы не занимаемся наркобизнесом, профессор Джосси. Это противоречит учениям нашего господа…

— Но позвольте, доктор Лоуэлл… — Профессор Джосси был въедлив. — Согласно статье, опубликованной во вчерашнем номере «Нойе цюрихер цайтунг», вы являетесь владельцем того, что называется «Новоорлеанским магазином тропических птиц и рыб», деятельность которого расследует сенатская комиссия под предлогом того, что компания…

— …занимается торговлей наркотиками, — хладнокровно прервал его Джайлс. — Ну да, магазин принадлежит мне. Несколько лет назад Калки был моим партнером, но я выкупил его долю. Поверьте мне на слово, мой дорогой профессор Джосси. Я уверяю вас, что мы занимаемся только тропическими птицами и рыбами. Признаюсь, одно время — правда, это продолжалось очень недолго — мы покупали и продавали (подчеркиваю, совершенно легально) человеческие скальпы, привезенные из бассейна Амазонки. Но после того как в один прекрасный день я достиг ступени Совершенного Мастера, я приказал своим служащим больше не принимать человеческих скальпов. Хотя должен сказать, что еще не перестал покупать и перепродавать скальпы обезьян.

Это был блестящий образец лицемерия. Казалось, профессор Джосси остался при своих сомнениях, однако ничего не мог поделать. Он продолжал смотреть на Калки, надеясь, что тот вмешается. Но Калки витал в далеком космосе.

Джайлс уклонился от ответа (причем сделал это буквально, то есть изогнулся всем телом), сказав:

— Честно говоря, в свете того, что должно случиться двадцать один день спустя, сенатское расследование не имеет никакого значения. Тем не менее мы должны стремиться оттянуть его. В данный момент среди многочисленных мер, принимаемых против нас правительством Соединенных Штатов, главными являются два. Во-первых, травля со стороны Внутренней финансовой инспекции и Бюро наркотиков…

Я позволила себе поозорничать.

— Добавьте сюда «Триаду». Китайскую тайную террористическую организацию, которой платит гонконгское общество «Чао Чоу».

Я тут же поняла, что все это не сплетни, а правда. Лакшми побледнела. Нет, Г. В. Вейс написал бы это автоматически, как я только что. На самом деле она осталась того же цвета, но открыла рот. Она обернулась к Калки, ища у него помощи. Не нашла. Повернулась к разгневанной Джеральдине. Похоже, я нарушила правила игры. Но остальные понятия не имели, о чем я говорю. Профессор Джосси был сбит с толку; Джайлс же пропустил мою реплику мимо ушей, для отвода глаз сообщив еще кое-что.

— Должен также упомянуть, что руководство местной католической церкви вступило в нечестивый союз с Лигой защиты евреев. Работая рука об руку, они попытаются сорвать встречу пятнадцатого марта. В результате, в отличие от того, что сообщали газеты, Калки в интересах безопасности не будет присутствовать на встрече с христианскими и иудаистскими лидерами в следующее воскресенье в «Телепрограмме Дэвида Сасскинда».

Потом речь зашла о ядерном эффекте профессора Джосси. Он сообщил, что никаких технических трудностей не будет.

О чем я думала? Я постоянно задаю себе этот вопрос, вспоминая те невероятные дни. Во-первых, я решила, что если Калки достаточно безумен, чтобы уничтожить человеческую расу, он выберет для этого ту или иную цепную ядерную реакцию. Знакомство с профессором Джосси вызвало у меня чувство неотвратимости рока. «Пространство и время — владения поэта. Пусть он идет куда хочет и делает то, что ему нравится; таков Закон». Если в этой строке из стихотворения Виктора Гюго слово «поэт» заменить словом «Калки», она стала бы апофеозом последнего. Размышляя над темой «Закон и поэт» в кают-компании «Нараяны», я гадала, сумею ли когда-нибудь понять смысл уничтожения человечества (за исключением нескольких из нас)? Наконец я сдалась. Мой разум не мог вместить подобную идею. Вместо этого я занялась своим обычным делом: представила себе Калки обольстителем, жуликом, мошенником, пахнущим сандалом и белой кожей.

Внезапно Калки вернулся. Зевнул. Извинился перед нами. Объявил, что совещание окончено. Спросил, умею ли я ездить верхом. Когда я сказала, что умею, он пригласил меня покататься с ним в Центральном парке. Предложил взаймы его джинсы. Сам тоже облачился в джинсы и надел бейсбольную шапочку с названием яхты.

В сопровождении четырех охранников мы проехали к конюшням, где находился доставленный из Индии белый конь. Я взяла напрокат старого гунтера. Охранники взгромоздились на совершенно безопасных (как им сказали) пони. Два стража ехали впереди, два позади. У всех были мрачные физиономии.

День был морозный. Голубые лоскуты между туч только подчеркивали пасмурность здешнего неба. Лицо горело от холодного ветра, пахнущего снегом. В середине марта здесь царила зима. Частицы пыли, скопившиеся в атмосфере, отражали солнечные лучи. Мы были обречены замерзнуть до смерти.

Центральный парк оказался довольно мрачным, но приятным местечком. Я невольно вспомнила холмы над Бербанком, где обычно каталась верхом с Эрлом-младшим до того, как брак положил конец нашим дружеским прогулкам. Как давно это было…

Прогулочная тропа была покрыта грязью. Моя лошадь шарахалась от каждого куста; кроме того, ее мучили газы. Зато белый конь Калки был поистине великолепен. К несчастью, Калки слишком нервничал, слишком туго держал поводья и не чувствовал ритма движений своего скакуна. Слава богу, лошадь была покладистой. Я делала все, что могла, чтобы помочь им привыкнуть друг к другу.

Калки пребывал в хорошем настроении. На прежнюю близость не было и намека.

— Я совсем не знаю Нью-Йорка, — сказал он. — Был здесь всего однажды. Когда оканчивал Тьюлейн. Но тогда я был слишком беден, чтобы пойти куда-нибудь, кроме мюзик-холла Радио-Сити. Помнишь «Рокетс»?

— Да. Вообще-то я знаю одну певицу из этой группы. Бывшую. Она дружит с Арлен Уэгстафф.

— Мне нравится твоя подруга Арлен. — Я понятия не имела, что у него на уме. Неужели он знал? — Я помню фильмы с ее участием. — Тут мимо нас гуськом проехали несколько школьниц, и Калки нахлобучил кепи на глаза. Они не узнали его. Охранники смотрели на них с подозрением. Как и я. К счастью, среди них не было ни одной китаянки.

Неожиданно тропу пересекла пара чернокожих уголовников, гнавшихся через кусты за двумя уголовниками латиноамериканского происхождения. Лошади шарахнулись. Блеснул нож. Или мелькнул. Или сверкнул. Мы натянули поводья. Охранники тут же оказались рядом и выхватили револьверы. Но уголовники уже исчезли за холмом. Раздался крик. Затем все умолкло. Мы поехали дальше.

— Не уйдут. — Голос Калки снова стал бесстрастным и холодным под стать дню.

— Но кто их будет ловить? Ведь все равно никого не останется. Или я нарушаю правила игры?

Калки только улыбнулся. А потом пустил лошадь легким галопом. Я последовала его примеру. Охранники изо всех сил пытались не отстать. Должно быть, мы проскакали так полмили, пока Калки не натянул поводья. Над башней гостиницы «Эссекс-хаус» пролетел самолет, прошивший последний клочок голубого неба, как серебряная игла.

— Похоже, я не так уж плохо сижу в седле, правда? — Я промолчала. Слава тебе, господи, что он не упал. — Мы купили новую «Гаруду». «Боинг-707». Ты летала на 707-м?

— Да. Но понадобится опытный второй пилот, штурман и…

— Я могу научиться всему этому.

— Когда?

— Когда будет время. Тебе нравится Джеральдина? — Впервые за все время Калки задал мне личный вопрос. Казалось, его интересовал мой ответ.

— Да. Очень. У нас много общего.

— Я рад. Она тоже представляет собой большую ценность. — Забавное слово, подумала я. Как будто мы с Джеральдиной были его личной собственностью.

Я решила воспользоваться его хорошим настроением.

— Но не могу сказать того же о Джайлсе. Он кажется мне… не слишком прямым человеком.

— Ему досталась самая трудная роль.

— Что это значит?

— Он должен возражать. Должен быть другим. Читай «Веды». — Я делала все, что могла, пытаясь усвоить тысячи стихов, гимнов, мантр и доисторических притч, составлявших священные книги индуистов. В ашрамах гуру читали новичкам краткий курс начала и конца «Вед»; к сожалению, все самое важное оставалось в середине.

— Думаю, все дело в его двуличности, — сказала я. — Я действительно считала его доктором Ашоком.

— Все правильно. Так и было задумано. Если бы Джайлс оказался в Непале под своим именем, его тут же посадили бы в тюрьму.

— Потому что он распространяет наркотики?

— Да.

Почему мы, смуглые, думаем, что светлокожие прозрачны… как сам свет? Еще одна строчка из бортового журнала. Расин: «C’etait pendant 1; horreur d’une profonde nuit». Я никогда не могла сделать перевод столь же пугающим, как звук оригинала. Продолжающийся — мало того, нависший… маячащий… нет, грозный ужас темной ночи. Но profonde означает не только темноту. Profonde может означать еще и бездонную пропасть, вселенскую тьму, покрывающую все и вся. В этом смысле ледяное «да» Калки бросало в дрожь сильнее, чем любое из его заклинаний о конце света, или Конце с большой буквы. На двух всадников в Центральном парке спускалась темная ночь.

— И ты тоже?

— Да. — Калки не сводил взгляда с башен. С отрицаниями было покончено.

— Зачем?

— Деньги. Для ашрамов. Мандали. Книги, брошюры. На чем еще можно быстро заработать такую уйму?

— Я потрясена… — Я хихикнула. Чего раньше никогда не делала. Я действительно была потрясена. И испугана.

— Почему? Мы не делали из этого особого секрета. А откуда еще, по-твоему, могли взяться деньги?

— От учеников. Вкладчиков. Лотереи «Лотос». Нет, это невозможно. Вы не продаете лотосы. Я не знаю. То есть на самом деле я не так уж потрясена… — лепетала я. — Хотя нет, потрясена. Я хочу сказать, что Калки, аватара Вишну и все остальное — это только слова. Что твоя религиозная миссия — лишь прикрытие чего-то настолько грязного и жалкого…

— Я — Калки. Я — аватара Вишну. Я пришел, чтобы очистить. И положить конец. Но я нахожусь в теле Джима Келли. До этого у него была своя жизнь. Он торговал наркотиками в Сайгоне. Работал на гонконгскую мафию «Чао Чоу». Был партнером своего старого профессора в Новом Орлеане. Когда настало время проявиться, я воспользовался тем, что было под рукой. Я получаю деньги так же, как их получал бы Джим Келли, продавая наркотики. А тем временем делаю то, ради чего пришел. Учу. Предупреждаю. Пытаюсь повлиять на как можно большее число людей, используя человеческое тело.

— Ты не испытываешь угрызений совести из-за того, что приучал людей к наркотикам? Я хочу сказать, что это не только незаконно, но и приводит к смерти.

— Я и есть смерть… в том числе.

И тут, словно ставя точку, последний клочок голубого неба затянули бурые облака. На нас посыпались хлопья снега. Я окоченела. Во всех смыслах этого слова.

Калки повернулся ко мне. Его прекрасные глаза излучали все тот же неземной свет.

— Не бойся, — сказал он. — Больно не будет.

— Как? Как это случится?

— Мне приснится что-нибудь другое. Вот и все.

— Значит, мы — твои сны?

Калки кивнул. Он был счастлив, как студент, нашедший решение трудного уравнения.

— Я есть сознание, которое содержит и все, и ничто. Я есть, и этого достаточно.

— Если мы существуем только в твоем сознании, то зачем ты сделал… делаешь из этого мира сплошную путаницу? Почему позволяешь длиться веку Кали?

— Я играю. Я должен подчиняться правилам, которые выдумал для того, чтобы они влияли и на меня. Я не могу сказать тебе большего, потому что человеческая речь несовершенна. Но помни одно: вечную пустоту заполняют только мои вечные сны.

— Значит, ты один там, в вечности?

— «Там» и «здесь» — это только слова. Я есть. Ничего другого нет.

На меня снизошло вдохновение. Что это было? Генетическая память? Или то, что я читала недавно и не поняла?

— Кто есть Шива?

Калки ответил мне не тем голосом, которым разговаривал обычно. Этот голос стал низким, хриплым и свистящим.

— Нет разницы между Шивой, который существует в форме Вишну, и Вишну, который существует в форме Шивы.

— Ты тот же и в то же время не тот же?

Какое-то время мы ехали молча. Я не видела глаз Калки, но была уверена, что его атман снова покинул тело.

Затем он запел:

— Я — повелитель песен, повелитель жертвоприношений. Я — дыхание. Я — дух. Я — верховный повелитель. Я один был до всего, я есмь и пребуду. Нет никого выше меня. Я вечен и не вечен, видим и невидим. Я — Брахма и не Брахма. У меня нет ни начала, ни середины, ни конца. Познай меня, и ты не умрешь. Нет иного пути. — Пение смолкло. Калки повернулся ко мне; его глаза горели ослепительным голубым огнем. — Когда настает время конца, я уничтожаю все миры. Я — Шива-разрушитель.

Мы проезжали мимо места, которое называется «Кабачок в зелени». Я натянула поводья. Встревоженная? Да. Готовая к полету? Не знаю. Но Калки снова стал самим собой. По крайней мере, таким собой, к которому я привыкла.

— Шива ответил тебе?

— О да. Страшный бог, правда? Он — моя мрачная ипостась, Тедди. Будем надеяться, что мне никогда не придется впадать в мрачность. В образе Вишну я только улыбаюсь. В образе Вишну я — хранитель.

— Не похоже, чтобы ты хотел что-то сохранить после третьего апреля.

— Я сохраню все лучшее.

Хотя я и не верила, что Калки — это Вишну, однако теперь была абсолютно убеждена, что он верит в это. Так что с практической точки зрения бог снова был среди нас. Учитывая, что этот отдельно взятый бог воплощал в себе древнюю мечту о смерти и возрождении, он вполне мог добиться своего. Но каким способом?

Ядерная цепная реакция. Я не могла думать ни о чем другом. Размышляла, не стоит ли сообщить в полицию, в редакцию «Сан», сенатору Уайту. Но не сделала ничего. Не сообщила о признании Калки даже Моргану. Он бы что-нибудь придумал. «МЕССИЯ ОТ НАРКОТИКОВ ПОТЕРПЕЛ ФИАСКО». Таким был бы заголовок. По крайней мере, пресса всегда была предсказуемой. Но как, думала я, они предотвратят конец света?

3

Утром пятнадцатого марта была снежная буря. Я лежала в постели и следила за бившими в окно хлопьями снега. При соприкосновении с теплым стеклом снег превращался в воду.

Мне позвонила Арлен. Она стала страстной поклонницей Калки.

— Я проснулась на рассвете, чтобы посмотреть специальный пятиминутный выпуск «Доброе утро, Америка»! Ты представляешь себе, что это для меня значило! Ангел мой, он бесподобен! Настоящий Конец с большой буквы! — Она произнесла слово «конец» с повышающейся интонацией. Последние две недели каждый комик в стране произносил его по-своему. Это был безотказный способ вызвать смех. Один телевизионный комик при упоминании имени Калки делал вид, что стреляет. Тема конца света служила поводом для насмешек. Однако с самого начала в этом смехе звучала неловкость. Как-никак, очень многие люди посещали ашрамы. Читали брошюры. Видели Калки по телевидению. Вне зависимости от того, кем на самом деле был Калки, происходило что-то очень странное. К несчастью, в прессе почти не появлялось серьезных аналитических статей с разбором феномена Калки. Даже пятнадцатого марта газеты больше всего интересовало, заменит президент вице-президента или нет. Мнимый конец человечества не давал повода для серьезного разговора.

— Ну, — сказала Арлен, — а теперь выкладывай информацию для служебного пользования. Что он собирается делать? Что готовит?

— Не знаю. — Я притворилась дурочкой. — Думаю, что составляет проповедь. — При мысли о сказанном в Центральном парке у меня стыла кровь в жилах. Достаточно было передать по телевидению несколько таких фраз, чтобы в стране началась паника.

— Ты — старая сквалыга. Знаешь, а не говоришь. Ну что ж, передай ему, что я считаю его душкой и лапочкой. — Арлен привыкла к сленгу своей юности. — Я от него просто балдею! — добавила она, ненароком выдав свой возраст. Так выражались в годы Второй мировой войны, когда она выступала перед солдатами, а я только-только родилась на свет.

— Он сказал мне, что ты ему тоже нравишься.

Арлен буквально затрепетала.

— Знаешь, мы с ним настроены на одну волну! Я читала его гороскоп. Мы с ним прекрасно дополняем друг друга. Скажи ему, что сегодня вечером я устраиваю вечеринку в его честь. Мы все сядем и будем смотреть его выступление по телевизору, потому что никто не вызывал на холмах Голливуда такого фурора с тех пор, как этот… как его там… ходил по Луне.

Арлен не преувеличивала. Не только все Соединенные Штаты, но и та счастливая часть человечества, которая могла принимать передачи американского телевидения, собиралась следить за тем, как Калки в прямом эфире объявит об окончании века Кали.

Весь день «Мэдисон сквер-гарден» находился в настоящей осаде. Входы и выходы охраняла конная полиция; улицы, которые вели к «Гардену», были забиты людьми. На одной Восьмой авеню дежурило пятьдесят тысяч человек, желавших хоть одним глазком увидеть Калки. Мне и моему телохранителю понадобился целый час, чтобы пройти в «Гарден» и добраться до капитанского мостика Джайлса, окна которого выходили на Восьмую авеню.

Когда я прибыла, запыхавшаяся секретарша (на столе которой беспрерывно звонили сразу восемь телефонов) сказала мне, что Калки еще не прибыл, но Джайлс проводит брифинг в помещении для прессы.

Я посмотрела на толпу, заполнившую улицу, и внезапно вспомнила то, что отец рассказывал мне об Амелии Эрхарт. Он водил ее на матч по американскому футболу с участием команды университета Беркли. Амелия не была болельщицей. А отец был. В кульминационный момент игры, когда кому-то из игроков удалось сделать «тач-даун», все вскочили с мест, радостно завопили, засвистели и заулюлюкали, Амелия спросила отца:

— Какого цвета эта толпа?

Помещение для прессы располагалось как раз за пирамидой, на которой должен был сидеть Калки. Между комнатой и пирамидой стояла колоссальная пенопластовая статуя Вишну, выкрашенная в синий цвет. Ее четыре руки были вытянуты в стороны, безмятежное лицо венчала высокая корона.

Джайлс сидел на письменном столе. В комнату набилась как минимум сотня журналистов. Висевшие над головой лампы дневного света окрашивали всех подряд в синий цвет Вишну. Все говорили одновременно. Наконец Джайлсу удалось расслышать голос одного журналиста:

— Правда, что мистер Келли, называющий себя Калки, официально до сих пор не сменил фамилию? Вы можете это прокомментировать?

Брифинг шел как положено. Джайлс был в своей стихии. Он был лжецом от природы — в том смысле, что врал на ходу. Он отвечал на этот вопрос очень долго и подробно.

— Не можете ли вы прокомментировать, — выкрикнула высокая чернокожая леди из «Виллидж войс», — намерение комиссии сенатора Уайта расследовать деятельность «Калки Энтерпрайсиз», которую обвиняют в распространении наркотиков в Азии и других регионах мира?

Внезапно в переполненной, прокуренной комнате стало так тихо, что я услышала жужжание кондиционера.

Джайлс превзошел самого себя.

— Как и все честные американцы, мы, сотрудники «Калки Энтерпрайсиз», не сомневаемся ни в Джонсоне Уайте, ни в тщательности расследований его комиссии. Если на свете есть великий американец, то это именно Джонсон Уайт, и мы в «Калки Энтерпрайсиз» горячо аплодируем его героическим усилиям.

Это произвело заранее рассчитанный эффект. Все смутились.

— Сенатор Уайт говорит, что на следующей неделе собирается вызвать мистера Калки в качестве свидетеля, — не отставала чернокожая леди. — Поддержит ли мистер Калки усилия комиссии?

— Надеюсь, что да. Калки поддерживает всех нас в любое время дня и ночи. — Казалось, Джайлс готов сесть на своего любимого конька и исполнить главную арию. К несчастью, в этот момент другие журналисты наконец пришли в себя.

— Он получил повестку? — спросил один.

— Нет.

— Что составляет капитал «Калки Энтерпрайсиз»? — спросил второй.

— Спросите об этом Внутреннюю финансовую инспекцию. Их лучшие аудиторы уже несколько недель изучают наши гроссбухи. Не для протокола… — Джайлс произнес заранее заготовленную шутку. — Между нами говоря, они не завершат эту работу до конца света.

Джайлс громко засмеялся, но его никто не поддержал. Пресса не знала, как реагировать. Вдруг рядом со мной оказался Брюс Сейперстин.

— Привет, Тедди, — фыркнул он. А потом спросил Джайлса: — Так когда же все-таки настанет конец света?

Ответ Джайлса прозвучал очень скромно:

— Сегодня вечером Калки сообщит об этом городу, миру и всему космосу. Он сказал мне, что непременно назовет эту дату.

Мы с Брюсом вышли из помещения. В зале горел свет. По проходам бродили капельдинеры, ожидавшие прибытия публики. Телеоператоры заняли места напротив пирамиды. Повсюду рыскала охрана. Перед пирамидой стояла эстрада для выступления рок-звезд. Техники проверяли микрофоны. Башнеобразная статуя Вишну, как всегда, вызывала тревогу. Брюс попросил объяснить ему смысл этой статуи. Казалось, он не так одурманен, как обычно.

— Ну, одна рука держит дубинку, другая — священный лотос…

— А две остальные чистят карманы верующих. Знаешь, Тедди, я думаю, что ты тайно переменила веру. Морган считает так же.

— Вы оба ошибаетесь. Мой пастырь — Христос-Ученый. А также личный врач.

— Ты спишь с Калки? — Брюс брал пример с одного из двух молодых журналистов, которые расследовали Уотергейт; увы, не с того, которого в фильме играл Роберт Редфорд. Я расценила поведение Брюса как крайне бестактное и объяснила ему это, использовав несколько кратких, чисто английских слов.

— Я спросил только из чистого любопытства. Так что можешь не отгрызать мне голову. Пойдем. Позволь угостить тебя кофе.

Бармен подал нам две чашки кофе. Мы уселись в первом ряду и стали рассматривать сцену, пирамиду и статую.

— Эти руки двигаются? — Брюс смотрел на статую как загипнотизированный.

— Надеюсь, что нет.

— Ты знала, что Кинг-Конга в фильме ди Лаурентиса играл парень, наряженный в шкуру обезьяны? Они так и не смогли создать действующую модель чудовища. — Брюс, как всегда, был битком набит информацией, главным образом негативного характера.

— Я не была в кино со времен «Эльвиры Мадиган», — солгала я. «Эльвира Мадиган» мне нравилась. Но тогда я была намного романтичнее.

— Ходит слух, что твоего дружка вечером арестуют. — Брюс счастливо фыркнул.

— Он — не мой дружок. Кто собирается его арестовать? И за что?

— Нарки.

— Макклауд — идиот, — свысока уронила я.

— Макклауд — довольно сообразительный малый. — Брюс часто объяснялся, как второстепенный персонаж плохих детективных телесериалов.

— На кого он работает? Он — двойной, а то и тройной агент. — Я тоже могла говорить, как героиня телесериалов. Но чего еще было ждать от американцев в конце века Кали? Каждый американец проводил перед телевизором почти семь часов в день. Периодически проводились исследования и широко публиковались отчеты о них, свидетельствовавшие, что благодаря телевидению американцы теперь знают о дикой природе, стиральных порошках, зарубежных странах и электрических приборах намного больше, чем знали до сих пор.

— Макклауд работает на Уайта, — сказал Брюс.

— И на Калки тоже. — Мне хотелось видеть реакцию Брюса на это заявление.

Но Брюс переиграл меня.

— Знаю. Кроме того, он работает на «Чао Чоу». И на «Триаду».

Впервые за все время нашего знакомства у меня возник неподдельный интерес к Брюсу. Мне хотелось расспросить его как следует. Но начала прибывать публика, и нам пришлось поспешно расстаться.

«Зеленая комната» находилась как раз за головой Вишну. Здесь собралось несколько мандали. Стеклянное окно комнаты смотрело в зал. Мы могли видеть публику, а она нас нет. Из окна в противоположной стене на нас смотрели ряды телевизионных мониторов, поочередно показывавших то интерьер «Гардена», то улицу снаружи, то римейк фильма «Я люблю Люси»… В общем, пока не включились телекамеры, расположенные внутри зала и снаружи «Гардена», все шло как обычно.

На Джеральдине было шелковое сари цвета нефрита. Она порывисто поцеловала меня. Лакшми этого не сделала. Но ее приветствие тоже было теплым. Профессор Джосси явно был доволен собой. Похоже, атом должен был расщепиться именно так, как задумано.

— Калки летит на вертолете! — Джеральдина была возбуждена, как ребенок в цирке. Я снова влюбилась в нее. — Он приземлится на крыше!

Джайлс поднялся к нам сразу же после окончания пресс-конференции. Его безумие, похоже, только усилилось. Он размахивал какой-то телеграммой.

— Президент выражает надежду, что сегодняшний вечер послужит на благо мира и взаимопонимания во всем мире! — Все захлопали.

— Ну вот, — сказала Лакшми, — теперь он — трижды рожденный.

Джайлс ушел в угол и вызвал кого-то по портативной рации. Все остальные смотрели на мониторы, предпочитая следить за происходящим по телевидению, а не выглядывать в окна. В ту эпоху это было общепринято: события становились реальностью только тогда, когда воспринимались из вторых рук, предпочтительно через объектив телекамеры.

Я передала Джеральдине то, что сказал Брюс.

— Не думаю, что людям это понравится. — Реакция Джеральдины оказалась неожиданно спокойной. — В конце концов, нельзя арестовать бога.

— Но Иисуса Христа арестовали.

— Не волнуйся, Тедди. Мы на финишной прямой!

Профессор Джосси был настроен на ту же волну. Он разговаривал с нами так, словно мы были первокурсницами, а не выпускницами университета. После взрыва перед нами возникнет яркое и необычное изображение атома (точнее, его тень, мандала или «эффект»). При этом возникнут живые и странные цвета узкого спектра, который способен воспринимать человеческий глаз — «в отличие от тех сверкающих цветов, которые наше зрение сможет воспринимать только в Вайкунте».

— Надеюсь, профессор Джосси, — чуть ли не по складам произнесла я, — что риск цепной реакции отсутствует.

— Любая ошибка исключена! — так же отчеканил он.

Это звучало загадочно и даже зловеще.

— Потому что, — сказала я, — в случае цепной ядерной реакции Земля останется необитаемой в течение нескольких веков.

— Вы путаете две вещи. — Профессор Джосси поднял правую руку. Большой и указательный пальцы сжались, словно держали кусочек мела. — Во-первых, вам кажется, что я могу допустить ошибку. Позвольте успокоить вас. Ошибки не будет. Благодаря телевидению весь мир увидит уникальное зрелище, символизирующее мощь Вишну, единоличного организатора первичного взрыва, в результате которого возникла известная нам Вселенная. С другой стороны, ваш прогноз того, что случится после цепной ядерной реакции, неточен. Все зависит от типа используемого делящегося вещества. Реакция может убить одни виды живых существ, в то время как другие…

Профессора Джосси прервал шум вертолета, на котором летел Калки. Можно и не говорить, что гул доносился не сверху (поскольку крыша была звуконепроницаемой), а с одного из мониторов, который показывал вертолет, парящий над Восьмой авеню.

Затем на экранах появилось изображение крыши «Мэдисон сквер-гардена», где ждали телеоператоры, готовые запечатлеть прибытие Калки. Там же находилось большинство представителей прессы. Мелькнул кадр, на котором была видна толпа, заполнившая Восьмую авеню. Все смотрели на вертолет, из которого вдруг, к вящей радости собравшихся, полетели тысячи бумажных лотосов. В холодном вечернем воздухе замелькали стаи белых бабочек.

Мы следили за приземлением вертолета. Дверь открылась. Калки шагнул в пространство, освещенное юпитерами. Свет был таким ослепительным, что его красное одеяние казалось белым. В одной руке Калки держал лотос. Когда к нему заторопился Джайлс, чтобы поздороваться (а заодно попасть в кадр), голос ведущего стал негромко объяснять нам то, что мы видели сами: «Калки вышел из вертолета. Он идет по крыше „Мэдисон сквер-гардена“. Его окружает толпа поклонников. Но еще больше поклонников собралось снаружи».

На экране появилось изображение Восьмой авеню. Энтузиасты принялись скандировать: «Калки! Калки!» Диктор объяснил нам, что они скандируют «Калки».

Я отвернулась и посмотрела на экран внутреннего монитора, показывавшего то, что происходит за кулисами «Гардена». Коридоры были заполнены охранниками и полицейскими. Из грим-уборных рок-звезд доносился оглушительный шум, который Г. В. Вейс непременно назвал бы какофонией. Рокотали струны электрогитар, слышалась барабанная дробь и аккорды ситара. В воздухе плыл нежно-голубой дымок марихуаны. Весь этот бедлам перекрыл чей-то крик: «Шанти!» Казалось, обкурилась даже камера: изображение слегка подрагивало.

Мы с Джеральдиной смотрели на все мониторы подряд. Общественное телевидение показывало вечер от начала до конца. По сети передавали отдельные куски с обязательными повторами.

Мы расположились перед монитором, на котором мрачный комментатор пытался понять, каким образом Калки умудрился собрать полный зал, если цена одного билета на черном рынке доходила до трех тысяч долларов. Похоже, ничего подобного не случалось со времен американских гастролей «Битлз», этой духовной кульминации двадцатого века.

Мистер Мрачность изо всех сил пытался казаться серьезным. Он сурово возвестил нам, что «феномен Калки не является чем-то принципиально новым в истории Америки» (не ручаюсь за точность, так как цитирую по памяти). «В девятнадцатом веке было несколько христианских сект, проповедовавших конец света. А „адвентисты седьмого дня“ и „свидетели Иеговы“ дожили до нашего времени. Но на сегодняшний день даже Первая божественная ассамблея Северного Голливуда не привлекала к себе такого внимания публики, как этот молодой человек родом из Нового Орлеана. Назвав себя Калки и провозгласив, что он является последним воплощением Вишну, молодой человек из Нового Орлеана, что называется, попал в яблочко. Видимо, он успешно использует усилившийся в последнее время интерес к восточному мистицизму, который недавно привел к тому, что губернатором Калифорнии избрали дзен-буддиста, спящего на полу».

Я посмотрела в окно на зал. В проходах все еще толпились тысячи людей. Цвет толпы серо-розовый, Амелия.

Я хотела спуститься в зал, но Джеральдина почему-то как зачарованная продолжала следить за ведущим ток-шоу. Мы услышали, что «за этим стоит нечто более серьезное, чем чудачества вроде спанья на полу. Что-то более глубокое и, возможно, более тревожное. Хотя Калки объявил, что конец света совсем близок, но в данный момент это кажется маловероятным». Он слегка улыбнулся, показывая, что мистер Мрачность на самом деле человек терпимый и покладистый, но обладает здравым смыслом, а посему обвести его вокруг пальца не так-то просто. «Тем не менее очень многие разделяют мнение Калки, что наш мир безнадежен, и с этим приходится считаться».

— Ты возродишься, — сказала Джеральдина телевизору.

— А это хорошо? — спросила я.

Джеральдина не ответила. Зато ответил мистер Мрачность:

— Выходит, мы потерпели неудачу как родители, учителя и воспитатели? — Настройка цвета сбилась, и губы, на которых застыла скромная улыбка, стали ядовито-зелеными. — Как мы потеряли тех молодых людей, которые стали поклонниками Калки? Молодых людей, которые принимают идею уничтожения этого мира и своего великого народа как нечто само собой разумеющееся и при этом нисколько не скорбят? Ответить на это нелегко…

— Легкими бывают только вопросы. — Наконец-то Джеральдина отвернулась от телевизора.

Мы прошли в зал через комнату для прессы, находившуюся за левой ногой Вишну. Как обычно, телохранители (в общем, симпатичные, но слишком разговорчивые ребята) провели нас сквозь толпу своих коллег. Нас ослепили прожектора, освещавшие пирамиду со всех сторон, и оглушили звуки рока.

Держась за руки, мы пытались найти место, с которого можно было бы наблюдать за появлением Калки. За рядами телевизионных камер оказалось свободное пространство размером в квадратный метр. Мы расположились на нем.

Глаза постепенно привыкали к свету. Теперь мы видели синюю голову Вишну, парившую надо всем, как лицо во сне. Затем рок-группа уменьшила число изрыгаемых ею децибелов, и я снова услышала стук собственного сердца.

На вершине пирамиды появился Калки. Он казался языком желтого пламени. Зал дружно взревел: «Калки!» Два таинственных слога прозвучали в унисон.

Джеральдина стиснула мою руку и что-то сказала, но я не расслышала.

Мгновение Калки стоял не двигаясь. Потом сделал благословляющий жест и сел на трон, скрестив ноги. Все вокруг не просто умолкли, но буквально оцепенели.

Когда Калки заговорил, его голос оказался мягким, безмятежным, обольстительным и в то же время поразительно громким.

— Я — величайший из великих. — Когда эта фраза повисла в воздухе, лицо Вишну озарил луч прожектора, и на какое-то страшное мгновение показалось, что статуя улыбнулась. Публика ахнула, и я тоже.

— Когда не было ничего, я сделал три шага. В космосе. В воздухе. На Земле. В космосе я — солнце. В воздухе — свет. На Земле — огонь. Я был началом. Я буду концом. Я — Калки, последняя аватара Вишну.

Надо было бы еще раз просмотреть кассету с представлением, устроенным Калки в «Мэдисон сквер-гардене» (кажется, здесь, в Белом доме, ее нет), но сомневаюсь, что за всю историю зрелищных искусств в мире было что-нибудь равное. Об истории религии судить не берусь. Но должна сказать, что Калки добился такого эффекта, не прибегая ни к каким трюкам, магическим или каким-нибудь еще. Он не пользовался ничем, кроме своего не совсем обычного для уроженца Нового Орлеана голоса, с помощью которого уловил в свою странную паутину весь мир.

Описывая создание Вселенной в соответствии с индуистской космогонией, Калки применял термины современной науки. Это позволяло сделать картину если и не совсем правдоподобной, то знакомой. Говоря о циклах создания, он объяснил, как кончилось ничто. Пыль, уловившая огонь, из которого возникло солнце, была той же самой пылью, из которой слепили каждое живое существо. Иными словами, все в мире изменчиво. Ничто всегда кончается или может кончиться. Мы становимся самими собой благодаря рождению, а после смерти наше материальное тело превращается во что-то другое. Тем временем душа переживает новые инкарнации, пока не наступает вечный сон или апофеоз, нирвана или Вайкунта.

Затем Калки описал, как история человечества делится на эпохи. Каждая эпоха начинается и кончается сумерками. Сейчас мы находимся в конце последнего периода сумерек последней из четырех эпох человечества, железного века, или века Кали. Начиная с первого, Золотого Века человечество последовательно теряло энергию. После акта создания Вишну приходил к нам девять раз. Он учил людей, как добиться просветления, но каждый раз этим способом овладевало всего несколько человек. Теперь Вишну спустился к нам в десятый и последний раз.

— С самого начала я учил. И с самого начала меня слушали лишь немногие. На протяжении вечности человек и бог так же противостояли друг другу, как противостоят все остальные элементы создания и как будут противостоять друг другу элементарные частицы, когда по моей воле произойдет расщепление атома. — Так Калки подготовил аудиторию к спецэффекту профессора Джосси.

Сделав некоторое усилие, я заставила себя отвести взгляд от золотой фигуры на троне. Мне хотелось видеть реакцию людей, собравшихся в зале. Они были ошеломлены и загипнотизированы. Когда я говорю, что Калки добился всего только с помощью голоса, я преувеличиваю. К тому времени публика была соответствующе подготовлена рок-группами, психоделическим освещением и запахом благовоний, которые курились в жаровнях, стоявших по углам пирамиды.

Как ни была я зачарована представлением Калки, мой мозг был занят тревожным ожиданием фейерверка профессора Джосси. Я оглянулась по сторонам, разыскивая его взглядом, Джосси я не нашла, зато увидела, как из-за статуи Вишну вышел Джейсон Макклауд.

Макклауд держал в руке «дипломат», очень похожий на тот, который я видела в Новом Орлеане. Казалось, он нервничал. Помню, в тот момент я подумала, не явился ли он за тем, чтобы арестовать Калки. Я хотела обратить на Макклауда внимание Джеральдины, но в это время Калки спрыгнул с трона и встал.

— Я — Вишну! — раздалось на весь зал. — Я исчезаю, но не могу исчезнуть! Я умираю, но в то же время живу вечно! Верьте, и вы возродитесь!

Затем Калки запел нечто совершенно непонятное для меня, но не для Джеральдины и остальных мандали. Он пел санскритский гимн в честь Конца. Да, Конца.

— О боже! — вскрикнула Джеральдина.

Не переставая петь, Калки указал на небо — точнее, на экран Джосси, который начал пульсировать светом. Все уставились на экран. За исключением Калки. Он исчез в пирамиде. Большинство заметило его исчезновение лишь тогда, когда пирамида начала медленно раскрываться, являя Калки верхом на белом коне.

В зале не было никого, кто не знал бы, что конец света настанет тогда, когда Калки воссядет на белого коня. Зал затопила волна эмоций — не говоря о волне звуков. Был ужас. Было… ожидание? Трудно сказать. Все произошло слишком быстро. Джеральдина опустилась на колени. Закрыла лицо руками. Я сделала то же самое.

Калки ехал к нам, размахивая мечом, украшенным самоцветами. Его голос стал резким и незнакомым:

— Те, кто был со мной до конца и даже после, будут со мной в Вайкунте!

А затем все взорвалось. Меня накрыла и оглушила звуковая волна. И все же мне удалось улучить мгновение и поздравить себя с тем, что я правильно догадалась, каким способом будет покончено с миром.

По приказу Калки Джосси включил цепную реакцию. Земля умирает, охваченная пламенем термоядерного взрыва. Я ощутила горькую радость от собственной правоты.

Но когда эхо взрыва утихло, мир оказался в целости и сохранности. Как и я. И Джеральдина. И статуя Вишну. И экран, на котором были видны частицы расщепленного атома, летевшие в разные стороны, как обезумевшие кометы.

Все на Земле осталось нетронутым, за исключением всадника и белого коня. Они распались на составные части. Повсюду была кровь. Я закричала первой.

7

1

Убийство на телевидении было самым драматическим событием в истории этого властелина душ. Братья Кеннеди и Мартин Лютер Кинг были убиты не перед объективами телекамер. Хотя Ли Харви Освальда убили перед объективом, в то время он не был ни звездой, ни даже сколько-нибудь значительной личностью. Напротив, Калки для миллионов людей был богом. Для всех остальных, не признававших его богом, он, несомненно, являлся самой важной фигурой последних дней века Кали. Суперзвездой.

Как ни странно, у меня сохранилось очень мало воспоминаний о трагических днях после убийства в «Мэдисон сквер-гардене». Почему-то я живо помню дебаты в конгрессе о том, стоит или нет приспускать государственные флаги в знак траура. В конце концов каждая община решила этот вопрос по-своему. Мэр Нью-Йорка отказался приспускать флаг над Сити-холлом из уважения к многочисленным в этом городе избирателям католического и иудейского вероисповедания. Однако два дерзких калкита шустро вскарабкались по флагштоку и спустили флаг. Фотография, запечатлевшая этот инцидент, появилась на первой странице «Нью-Йорк дейли ньюс». Но одно слово стоит тысячи фотографий. Особенно если это слово «нет».

Что еще? Вину за взрыв, который уничтожил лошадь и всадника, тут же возложили на профессора Джосси и его прибор. Джосси устроил пресс-конференцию. Он исписал всю доску диаграммами, доказывая, что его машина не могла причинить кому бы то ни было ни малейшего вреда. Это объяснение было принято, поскольку экскурс Джосси в дебри прикладной физики был совершенно непонятен. Я сознаюсь (теперь), что на первых порах тоже обвиняла его. Но мы все ошиблись.

Джосси тайком вернулся в Лозанну, напоследок сказав: «Этот Келли не был настоящей аватарой Вишну. Я убит». Из-за акцента Джосси журналистам показалось, что он сказал: «Я убил». Когда это было напечатано, началась полная неразбериха.

Помню, какое-то время все мы были убеждены, что это убийство совершил Джейсон Макклауд. Замечу, что у нас были на то основания. Джайлс заверил нас, что Макклауд выполнял приказ не Бюро по борьбе с наркотиками, а банды Чао Чоу, его главного работодателя. Макклауд был тройным агентом. Будучи добропорядочным агентом Бюро по борьбе с наркотиками, он проник в «Калки Энтерпрайсиз», и Джайлс был вынужден платить ему «гонорар за консультации». Кроме того, Макклауд проник в гонконгское отделение «Чао Чоу». Когда Макклауд узнал, что они заключили договор с «Триадой» на убийство Калки, он убедил их поручить это дело ему. Они были довольны. Кто посмел бы обвинить американского нарка в столь дерзком убийстве? До сих пор неизвестно, каким образом Макклауд сумел заложить в пирамиду бомбу, но мы знаем, что он это сделал. Однако ни одна газета не назвала его имени в числе подозреваемых.

Как я воспринимала эти события? Я впала в столбняк. Целые сутки никому не показывалась на глаза. Сидела в номере «Американы» и смотрела телевизор. Репортаж об этом ужасном событии повторяли каждый час. Замедленная съемка позволяла видеть, как лошадь и всадник исчезают в ярком пламени. Я не могла отвести глаз от этого ужаса. Напилась в стельку. Никому не звонила, кроме Арлен, которая была расстроена не меньше моего, а пьяна больше.

Через два дня после убийства Джайлс устроил пресс-конференцию на борту «Нараяны». Из Совершенных Мастеров на ней присутствовали только мы с Джеральдиной. Лакшми, принявшая успокоительное, находилась в другой части корабля. В то утро я надела черное платье и сделала гладкую прическу, не обращая внимания на фотографов. Разговаривала только с Брюсом, который стремился ко мне, как пчела к вейсианскому цветку. Пока устанавливали камеры и налаживали освещение, он сел рядом со мной на диван.

— Это его рук дело. — Он указал грязным пальцем на Джайлса.

— Зачем?

— Чтобы получить власть над толпой. Теперь она принадлежит ему.

— Нет. — Теперь я могу признаться в своих подозрениях. Да, пару раз я думала, что Джайлс мог искать смерти Калки. Однако эти подозрения вскоре рассеялись. Во-первых, у Джайлса не было настоящего мотива. В конце концов, они торговали наркотиками, будучи равноправными партнерами. Они нуждались друг в друге. От смерти Калки Джайлс ничего не получал, зато мог многое потерять. В ярком свете телепрожекторов Джайлс выглядел еще хуже, чем обычно. Кроме того, я заметила, что у Джеральдины красные глаза. Да, она была влюблена в Калки, решила я. А я сама? В каком-то смысле. Впрочем, что значит «в каком-то смысле»? Любовь либо есть, либо ее нет. Третьего не дано.

— Похоже, ты в чем-то дьявольски уверена. — Брюс бросил на меня проницательный взгляд репортера. Я ответила ему равнодушным взглядом маститого журналиста.

— Да, — сказала я. — Уверена.

— Тогда кто это сделал?

— Другая конфессия. Правительство Соединенных Штатов. А что, это имеет значение? — Я с ним не церемонилась.

— Имеет ли это значение? — Брюс посмотрел на меня так, словно у меня во лбу открылась дверца и оттуда вылетела птичка. — Если ты думаешь, что комиссия Уоррена, занимавшаяся убийством Джона Фицджеральда Кеннеди, потратила на него кучу времени, то знай: это цветочки. Увидишь, сколько времени потратит конгресс на расследование убийства Калки. Уайт уже летит в Нью-Йорк с половиной своей комиссии. У тебя случайно нет кволюда? — Вид у него был измотанный.

Кволюдом называлось успокоительное, популярное среди людей, занимавшихся шоу-бизнесом в конце века Кали.

— Нет, — сказала я, довольная, что могу отказать ему в помощи. — Попробуй встряхнуться так.

Джайлс поднялся на стул.

— Я хочу сделать заявление, — сдавленным голосом сказал он. В кают-компании было тихо, если не считать жужжания телекамер и щелканья фотоаппаратов. Джайлс начал читать по бумажке. — Калки жив. — Джайлс сделал паузу. Сознательно? Думаю, да. Первой реакцией собравшихся было изумление. Затем последовало несколько смешков. Причем не слишком добродушных. Журналисты — народ ехидный.

Джайлс был заметно раздосадован. Гнев сделал его тон более настойчивым.

— Калки жив, — повторил он. — Вишну жив. В «Мэдисон сквер-гардене» умерло лишь одно из четырех миллиардов тел, в настоящее время наполняющих планету. Как и было предсказано, Калки пришлось отказаться от одного из этих тел. Скоро Калки вселится в новое тело. Он вернется к нам и, как предсказано, третьего апреля положит конец веку Кали.

Это дерзкое заявление сначала повергло журналистов в молчание. Потом кто-то нервно засмеялся. Брюс грыз костяшки пальцев. Что это было, ломка?

Джайлс смотрел прямо в объектив; казалось, у него гора с плеч свалилась. Телекамера часто оказывает на людей такое влияние.

Наконец какой-то журналист задал естественный, но в данных обстоятельствах слегка абсурдный вопрос:

— А где он сейчас, доктор Лоуэлл?

— Калки есть Вишну. Вишну есть Вселенная. Следовательно, Калки повсюду и в то же время нигде. — Я внутренне застонала. Эта пустая болтовня всегда угнетала меня. Других тоже.

— Доктор Лоуэлл, я имел в виду вот что, — сказал репортер, задавший вопрос. — Где именно сейчас находится этот дух, который, как вы говорите, собирается вселиться в новое тело за то время, которое отделяет нас от третьего апреля?

— Я уже ответил. — В голосе Джайлса слышалось нетерпение. — Этот дух всюду.

— В таком случае, — спросила некая леди, — не можете ли вы сказать нам, где находится тело, которое он собирается занять? И кому оно принадлежит в данный момент?

Вопрос был по делу.

— Не знаю, — лаконично ответил Джайлс.

— Тогда не могли бы вы объяснить, что случится с нынешним владельцем этого тела, когда в него вселится Калки? — спросил комментатор колонки, появляющейся одновременно в нескольких газетах. Этот человек славился своими остроумными экспромтами. Все засмеялись, кроме Джеральдины, которая выглядела разъяренной. Ее рыжие волосы стояли дыбом. В мире Вейса рыжие волосы всегда стоят дыбом и трещат. Не знаю почему.

— Поскольку Вишну уже и так присутствует в теле этого человека, как он присутствует во мне, вас и во всем на свете, данный вопрос не имеет смысла. — Когда Джайлс становился лаконичным, это было верным признаком того, что он сердится.

— Почему Калки оставил старое тело?

— Потому, дорогая леди, — Джайлс снова начал лить на присутствующих свой мед, — что некая неизвестная личность или личности сумели бросить взрывное устройство неустановленного образца в старое тело, полностью уничтожив его. Конечно, бог Вишну продолжает существовать в частицах старого тела, которые были так преступно и так жестоко рассеяны по всему «Мэдисон сквер-гардену». Следовательно, он либо соединит эти частицы и появится здесь в прежнем виде, либо выберет себе новое тело, в котором и предстанет перед нами. Подождем — увидим.

— Все это очень странно, доктор Лоуэлл, — сказала плотная женщина типа Барбары Уолтерс. — Но больше всего меня удивляет, почему Калки, Вишну или как там его позволил взорвать себя таким образом.

— Дхарма, дорогая леди. Судьба. Рок. Случилось то, что должно было случиться.

— Выходит, Калки знал, что его взорвут перед объективами телекамер?

— Да, знал. Он предсказал все.

Это произвело желаемый эффект. Новость была сногсшибательной. Все дружно завопили. Когда Калки узнал это? Что именно он сказал? Голос Брюса был самым громким; его вопрос услышали все:

— Калки сказал вам, почему он хочет позволить этому случиться?

— Дорогой мистер Сейперстин, я очень рад тому, что именно вы задали этот вопрос. — Лицо Джайлса блестело от пота, вызванного лучами прожекторов, и казалось почти здоровым. Все наклонились вперед, чтобы лучше слышать его слова. — Начнем с того, — приступил он к ответу, — что все мы являемся участниками очень сложной церемонии. Представьте себе конец данного цикла развития в виде некоего танца. Действительно, существует легенда, что конец света настанет тогда, когда Шива начнет танцевать Шандаву, или танец вечности. Недаром боги называют Шиву Натараджа, что значит «король танцев».

— Как пишется слово «Шива»? И кто это — он или она? — спросил практичный репортер Ассошиэйтед Пресс, думавший о том, как сообщить эту новость своему агентству. Остальные представители прессы дружно закивали.

Джайлс повторил слово «Шива» по буквам. Кроме того, он объяснил, что Шива является одной из трех ипостасей единого бога. Почему-то присутствовавшие в кают-компании христиане заявили, что это непонятно, хотя их собственная религия тоже включала концепцию триединого (или трехстороннего) божества. Мэри Бейкер-Эдди, мир ее праху, никогда не снисходила до такой чепухи. Достаточно и того, что у нее самой было три имени.

— А теперь позвольте мне вернуться к сравнению с танцем. — Тут Джайлс пустился во все тяжкие. — Калки появляется. Делает жест. Исчезает. Появляется вновь. Перевоплощается. Движется налево, направо. Все это время мы следим за ним. Все это время он следит за нами. Потому что испытывает нас.

— Что именно он испытывает? — спросил Брюс.

— Нашу веру. А теперь я должен очень серьезно предостеречь вас. Те, кто верит, что Калки перестал существовать в «Мэдисон сквер-гардене», никогда не достигнут нирваны. Те же, кто верит в возвращение Калки, познают рай, и очень скоро.

Ничего не скажешь, смелости Джайлсу хватало. Чтобы сказать такое представителям прессы, требовалось присутствие духа. И оно у него было. Тут заговорила чернокожая леди из «Виллидж войс».

— Вы недавно сказали, что новая дата конца света переносится на третье апреля. Это верно? — Журналисты всегда любили задавать вопросы, ответ на которые уже прозвучал; это создавало впечатление, что тема закрыта полностью и окончательно. Когда Джайлс подтвердил сказанное, я двинулась к Джеральдине. Мы ушли вместе, не замеченные толпой. Эти люди напоминали мне стаю волков… которыми так восхищалась Арлен, смотря по телевизору документальные фильмы. В таком случае Джайлс был их обедом.

Мы с Джеральдиной возвращались в «Американу» пешком. Она была скована и держалась настороже. Она соглашалась со мной, что убийцей был Джейсон Макклауд.

— Но он неуязвим. Его ни за что не арестуют… до наступления срока.

На Лексингтон-авеню мы заметили группу мальчиков и девочек Калки. Они распространяли литературу, делая это вежливо, как всегда. Но никто не брал брошюры. Отказывались даже от бумажных лотосов. За два дня настроение людей изменилось.

— Все кончено, — печально сказала Джеральдина.

— А разве Калки не вернется? — наудачу спросила я.

— Вернется, — быстро ответила Джеральдина. — И все же эта фаза кончилась. — Она сделала странный отметающий жест. — Теперь все они исключаются.

— Кто исключается?

— Все живущие на Земле, кроме… — Джеральдина умолкла. Она не смотрела на меня. Мы переходили Парк-авеню. Дул холодный северо-западный ветер.

— Кроме мандали? — спросила я.

— Кроме тех, кто верит.

— Ты сомневаешься во мне?

— Не знаю. Похоже, все изменили ему. — Мы немного постояли в пустом скверике у Ливер-билдинг. Джеральдина сказала мне, что самые преданные из мандали оказались отступниками. Некоторые испугались. Они думали, что тот, кто убил Калки, захочет стереть с лица Земли и его последователей. Некоторые считали, что американское правительство может объявить их деятельность незаконной и арестовать или депортировать всех калкитов. Некоторые просто утратили веру.

— Остались только мы. Лакшми, Джайлс, я и…

— Ну, — быстро сказала я, — я тоже пока числюсь в списках. В том смысле, что контракт со мной не разорвали.

Во что я верила восемнадцатого марта? Я должна быть абсолютно честной. Я думала, что Калки безнадежно мертв. Догадывалась, что его постарается заменить Джайлс. Хотя бы частично. Но даже если бы это ему и удалось — игра окончена. Третье апреля придет и уйдет. Я цеплялась за контракт с «Калки Энтерпрайсиз», так как на книге для «Даблдей» можно было поставить жирный крест. Как и на статьях для «Нейшнл сан». Когда я уходила с пресс-конференции, Брюс сказал:

— Следующую статью о Калки я напишу сам.

— Спасибо, дружище, — ответила я. С тех пор я никогда не видела Брюса Сейперстина. И слава богу.

Джеральдина была благодарна мне за это выражение если не верности, то солидарности. Когда я спросила о Лакшми, Джеральдина сказала:

— Никто не видел ее, кроме Джайлса.

— Но она должна знать… — Я продолжала игру. — Я хочу сказать, если Калки предсказал…

— И тем не менее это шок, — так же деловито, как всегда, ответила Джеральдина. Я не понимала ее. И других тоже. Я была искренне опечалена тем, что прекрасное тело, которое было Дж. Дж. Келли, больше не возродится в своей белокурой ипостаси и что вейсианская пустота никогда не заполнится.

В отеле меня ожидало несколько сообщений. Одно из них поступило от Джонсона Уайта. Сенатор хотел встретиться на следующий день в удобное для меня время. Он остановился в отеле «Плаза».

Войдя в номер, я включила телевизор. Как раз вовремя, чтобы увидеть рекламный клип кофе «Джедда» с Арлен Уэгстафф. Он никогда не надоедает мне. Я немного успокоилась, но меня тут же выбил из колеи специальный выпуск новостей об убийстве индийского мессии из Нового Орлеана в «Мэдисон сквер-гардене». Он начался со ставших обязательными кадров исчезновения лошади и всадника. Затем актер, игравший роль журналиста, посмотрел в камеру и сказал:

— Полагают, что убийство является делом рук либо соперничающей религиозной секты, либо соперничающего наркосиндиката. Пресс-секретарь преподобного Сан Муна отрицает причастность их секты и цитирует слова корейского мессии, сказавшего, что он глубоко скорбит о смерти индийского мессии из Нового Орлеана Джеймса Дж. Келли, известного его многочисленным поклонникам во всем мире под именем Калки. «Крестные отцы» мафии со всех концов страны отрицают, что имеют отношение к убийству человека, которого многие считают крупнейшим распространителем наркотиков. — О торговле наркотиками теперь говорили открыто.

И тут на экране возникло круглое черное лицо Джейсона Макклауда. Он стоял между большим американским флагом и глобусом. Казалось, он был слегка непоследователен.

— Это правда, Джим. — Он говорил с невидимым собеседником. — То есть Билл. Бюро по борьбе с наркотиками уверено в этом. Абсолютно.

— Это наверняка, мистер Макклауд?

— Наверняка, Билл. То есть я мог бы так сказать. Но не скажу. А скажу вот что: «Калки Энтерпрайсиз» находится под следствием. И сейчас, когда его хозяин удален со сцены соперничающей шайкой, я уверен, что мы сможем прижать к ногтю этого страшного спрута, щупальца которого тянутся от маковых полей Турции к спортивным площадкам Буффало и Форт-Лодердейла.

— Я думаю, что все мы, американцы, чувствуем себя в большей безопасности, зная, что такие люди, как Джейсон Макклауд, делают свое дело.

Я решила, что Джеральдина была права. Макклауду ничто не грозило. Стоя между флагом и глобусом, он был неуязвим.

Должно быть, следующий появившийся на экране сюжет был отснят всего лишь несколько минут назад. По сходням «Нараяны» спускался Джайлс. Внезапно перед ним вырос человек. Джайлс шарахнулся в сторону. Человек протянул ему конверт. Голос за кадром произнес:

— Доктору Лоуэллу вручают повестку с вызовом на заседание сенатской комиссии по контролю и борьбе с наркотиками.

Камера показала лицо Джайлса крупным планом. Он оскалил зубы, как тигр, загнанный в угол. Нет, хуже: как тигр, тонущий в море.

— Выездное заседание комиссии состоится в Нью-Йорке на этой неделе…

2

Сенатора Уайта поместили в угловой «люкс» отеля «Плаза». Из высоких окон открывался прекрасный вид на Центральный парк. Хотя на каждом столе гостиной стояли цветы, присланные поклонниками, я тщетно искала среди них символический мак.

Сенатор в рубашке с короткими рукавами говорил по телефону. Ко мне подошел секретарь и предложил сесть. Я осталась стоять. Сенатор закончил разговор. Меня одарили сверкающей улыбкой сорокового или сорок первого президента Соединенных Штатов.

— Садитесь, Тедди. Дайте отдохнуть своим красивым ногам. Я только что раздавил самый большой наркосиндикат в мире. Увидимся позже, Тедди, — сказал он, но не мне, а секретарю. Тезка.

— Через несколько минут к нам присоединится агент ЦРУ. И не с пустыми руками. — Уайт стукнул крошечным кулачком по крошечной ладони и тихонько крякнул.

— Вы хотели видеть меня, сенатор.

— Да. — Уайт сделал серьезное лицо государственного мужа, творящего историю. Этакая гора Рашмор в розовом сиропе. — Тедди, я хочу, чтобы вы как истинная американка — в чем я нисколько не сомневаюсь — выступили на заседании моей комиссии четвертого апреля. Естественно, вы пожелаете точно знать, что именно вам следует сказать. Именно поэтому я организовал эту маленькую встречу втроем. Но сначала, Тедди, скажите, что, по-вашему, произошло в «Мэдисон сквер-гардене»?

Учитывая обстоятельства, вопрос был довольно странный. Поэтому мой ответ тоже был странным.

— Ну, с одной стороны, Калки собрал полный зал. А вы сказали, что этого не случится.

— Там было много бумаги. — Уайт перешел на жаргон шоу-бизнеса. «Бумагой» называли бесплатные билеты, которые распространялись для того, чтобы создать видимость аншлага.

— Бумаги не было. Дом, — я тоже знала этот жаргон, — был чистый.

— Ладно, будь по-вашему, — уступил Уайт. — Может быть. Но что произошло в конце?

— Калки убили. — Я решила придерживаться версии Джайлса Лоуэлла. — Как он и ожидал.

— Значит, убили?

— Ну да.

— Калки когда-нибудь говорил вам, что ждет этого?

— Намекал. — Поскольку я сама блуждала в темноте, то решила напустить побольше тумана. Похоже, он знал не больше моего.

Уайт почесал в затылке. Задравшийся при этом хохолок сделал его похожим на деревенского дурачка.

— Черт, я чувствую себя последним простофилей… Хоть убей, не понимаю, — пробормотал он, снова переходя на стиль красношеего, — кто мог шв…рнуть бомбу в Джима Келли и его ч…десного бел…го коня?

Я заскрежетала зубами. Его голос напоминал тарелку с остывшей окрой. Я ненавижу окру в любом виде. Мой ответ был уклончивым.

— Кажется, расследование этого дела поручено ФБР.

— Безнадежно. — Уайт бросил южный акцент. — Они не знают даже того, какое взрывное устройство при этом было использовано. Откуда оно взялось. И кто бросил бомбу — если, конечно, ее бросили, а не сработал часовой механизм. Бр…дятина… — Окра лежала в сковородке, полной жидкого сала. — Ладно, к делу. Я тут пораскинул мозгами и кое-что надумал. Вот ч…го… Эту бомбу сварганил доктор Джайлс Лоуэлл.

— Зачем?

— Чтобы стать во главе дела.

— Не верю, сенатор!

— А я и не настаиваю. Просто кумекаю про себя, и все.

Я взорвалась. В переносном смысле — швырнула на пол сковородку с окрой.

— Ради бога, сенатор, не говорите с южным акцентом! Мы и так сыты по горло президентом, его женой, его братьями и сестрами, его сыновьями и их женами, его помощниками и его поистине кошмарной матерью! А теперь и вы, белая надежда республиканской партии и, как я надеюсь, наш следующий президент, держитесь, словно «Маленький Эбнер», когда наша страна нуждается в «Честном Эйбе»![26] — выпалила я.

Уайт сдался. На его лице мелькнула улыбка победителя.

— Потрясно! — сказал он, но вовремя остановился. — То есть я хочу сказать, что тот ужасный акцент, который мы слышим в Вашингтоне утром, днем и вечером, чудовищно заразен. Кстати… Тедди, я всегда знал, что вы окажетесь на моей стороне, если только моим предвыборным лозунгом станет неукоснительная уплата налогов. — Политики становятся такими словоохотливыми лишь тогда, когда садятся на любимого конька. Видимо, кто-то из нас ненароком нажал на кнопку с надписью «неукоснительная уплата налогов». Или «предвыборный лозунг». Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы вернуться к теме разговора и помочь Уайту нажать на кнопку «Калки».

— Тедди, — угрюмо (в лучших традициях Г. В. Вейса) начал он, — я хочу, чтобы вы подтвердили, что во время вашей службы у Калки в качестве личного пилота он не раз говорил вам, что: первое — он был настоящим главой этого гигантского наркосиндиката, и второе — он боялся, что доктор Лоуэлл сбросит его и займет его место.

— Сенатор, вы просите меня лжесвидетельствовать перед сенатской комиссией.

— Тедди, я прошу вас сказать правду и ничего, кроме правды. — Контактные линзы Уайта на мгновение отразили мое встревоженное лицо.

— Правда состоит в том, — сказала я, — что Калки никогда не говорил мне ни первого, ни второго.

— Тедди, я думаю, что вы проявляете признаки нежелания давать показания комиссии. — Он обнажил зубы с коронками. — И думаю, что вы знаете, как поступают со свидетелями, которые не уважают конгресс.

Мне захотелось ударить этого представителя конгресса. Но нас прервал секретарь Тедди, просунувший голову в дверь и объявивший:

— Он здесь.

Теперь, сидя в Белом доме и вспоминая случившееся, я не испытываю того удивления, которое испытала тогда при виде доктора Ашока. Хотя я всегда считала, что в роли доктора Ашока Джайлс менее убедителен, чем в роли доктора Лоуэлла, вынуждена признать, что во время встречи с сенатором Уайтом он был в хорошей форме. Но так и должно было быть. В качестве доктора Лоуэлла он был вызван на заседание комиссии и мог с величайшей легкостью отправиться в тюрьму. От него требовалось огромное присутствие духа, чтобы сунуть голову в пасть льва. Помню, я ломала себе голову над тем, знал ли Уайт, что доктор Ашок и доктор Лоуэлл — одно и то же лицо. В конце концов, Морган намекал, что Уайт может быть связан с «Калки Энтерпрайсиз». Честность правящих кругов отнюдь не относилась к отличительным особенностям века Кали.

— Мой дорогой сенатор! Какая радость! И дорогая мадам Оттингер, моя подружка по Катманду! Я просто счастлив! — Сверкая золотыми глазами и зубами, доктор Ашок протянул мне хрупкую смуглую руку. Он даже пах карри. Настоящий артист.

— Доктор Ашок, нам нужен ваш совет, — сказал Уайт, поставив крошечную ножку на кофейный столик.

— Я весь в вашем распоряжении, как джинн из волшебной лампы. «Стоит только потереть ее, о Аладдин, и твое желание будет исполнено!» — Мне всегда казалось, что в роли Ашока Джайлс переигрывает, чего никогда не делал доктор Ашок в роли доктора Лоуэлла. Но Уайт все воспринимал за чистую монету… если только он не был в сговоре с Джайлсом.

— Что говорят в штаб-квартире ЦРУ?

— Лэнгли находится в еще большей растерянности, чем обычно. — Доктор Ашок похлопал меня по колену. Я отодвинула стул.

— Доктор Ашок, я собираюсь влезть в это дело со всеми потрохами, — сказал Уайт, поправляя контактные линзы. — В ходе слушаний на моей комиссии я раскрою имя убийцы Калки. Чтобы сделать это, я должен опередить ЦРУ, ФБР и лучших нью-йоркских… короче говоря, каждого, кто может раскрыть это убийство до меня. Доктор Ашок, вы сможете придержать крышку над Лэнгли?

— Дорогой сенатор Уайт, боюсь, вы переоцениваете мои скромные возможности. Но прежде чем «придерживать крышку» над этим беспокойным местом, я должен знать — о, какое великолепное сходство, если не метафора! — что находится в вашей кастрюле.

— В моей кастрюле — убийца Калки.

— Как его имя, дорогой сенатор Уайт?

— Джайлс Лоуэлл, доктор медицины.

Тут настал звездный час доктора Ашока.

— Правильно ли я понял? Вы обладаете неопровержимыми доказательствами того, что этот омерзительный доктор Лоуэлл убил своего партнера по преступному бизнесу?

— У меня есть доказательство.

— Насколько оно убедительно?

— Это и предстоит решить моей комиссии. Но раз уж мы знаем имя убийцы, нам будет нетрудно выдвинуть против него обвинение. В частности, с вашей помощью, доктор Ашок. И с вашей тоже, Тедди.

— Черта лысого! — По зрелом размышлении я решила не редактировать свои тогдашние выражения. — Я не собираюсь защищать доктора Лоуэлла, но…

— Он очень нехороший человек, — с полной убежденностью заявил доктор Ашок.

Эта реплика сбила меня с толку.

— Вам лучше знать, — невольно буркнула я.

— Еще бы! В конце концов, кто, как не я, в течение нескольких месяцев шел по следу доктора Лоуэлла? Я следовал за ним по пятам от Нового Орлеана до Нью-Дели и Нью-Йорка. И мне нужна его голова. Вы поняли меня? — Доктор Ашок повысил голос и повторил: — Мне нужна его голова!

— Мне тоже, док. — Уайт вернулся в образ деревенщины и снова поскреб в затылке. — П…тому что он подон…к, факт. Осталось только с…бразить, как он прот…щил эту бомбу в «Гарден» и где ее спрятал. Д…маю, что внутри этого языческого идола.

— Вы говорите о боге Вишну, который для меня священен, сенатор. — В голосе доктора Ашока послышалась мягкая вейсианская укоризна.

— Прошу прощения, док. Думаю, вы знаете, что я горячий приверженец религиозной терпимости и уважаю всех человеческих богов, в том числе и синих. А теперь, ребята, давайте пораскинем мозгами и попытаемся придумать, как доктор Лоуэлл сумел установить эту бомбу…

— А вы не считаете, что сначала следует понять, зачем он это сделал? — спросила я.

— Устранив Калки со своего пути, доктор Лоуэлл становился главой величайшего наркосиндиката мира. Верно, доктор Ашок?

— Верно, сенатор Уайт. — Доктор Ашок начал изливать на сенатора свой пресловутый мед. — Боюсь, нам не дано понять таинственные страсти, которые правят людьми. Достаточно вспомнить величайшее творение Бауда Арденнского — историю завистника Аньелло, который погубил своего любимого хозяина Даго, человека, чье имя было символом преданности и залогом единства армии Веспасиана. Доктор Лоуэлл видится мне Аньелло, а бедный — да, бедный, слабый, великодушный, верный Калки — Даго, уничтоженным с помощью отравленного поцелуя…

Уайт кивнул с таким видом, словно во всей этой галиматье была хоть капля смысла. Мне всегда казалось странным, что доктор Ашок страдал метафазисом, а Джайлс — нет. Впрочем, Джайлс никогда не прибегал к цитатам.

Доктор Ашок повернулся к Уайту.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы обезвредить Лэнгли. Кроме того, я убежден: мадам Оттингер подтвердит вашей комиссии, что Калки не раз говорил ей о своих опасениях в адрес доктора Лоуэлла.

— Но… — начала я, но тут же остановилась. В конце концов, главным здесь был доктор Лоуэлл в роли доктора Ашока или доктор Ашок в роли доктора Лоуэлла. Это была его игра, не моя.

— Согласны? — Доктор Ашок улыбнулся мне, обнажив желтые зубы.

Я промолчала.

— Хорошая девочка. — Уайт был доволен. — Я уже подготовил текст ваших показаний под присягой. — Он показал на папку, лежавшую на кофейном столике. — Можете взять ее с собой. Если хотите, прочитайте. Потом подпишите в присутствии нотариуса и верните мне.

Я сделала глубокий вдох и нырнула в темноту.

— А как быть с Джейсоном Макклаудом?

Уайт внезапно напрягся.

— При чем тут он?

— Я думаю, он приложил к этому руку. Я следила за ним до того, как взорвалась бомба. Он был до смерти напуган.

— Дорогая мадам Оттингер, но какой у него мог быть мотив? — вкрадчиво спросил доктор Ашок. — У Бюро по борьбе с наркотиками только одна цель. Я уверен, что сенатор Уайт поддержит меня — по крайней мере неофициально. Единственная — нет, уникальная — цель Бюро — это увеличение объема торговли наркотиками во всем мире.

— Совершенно справедливо. — Уайт придерживался того же мнения. — Без таких организаций, как «Калки Энтерпрайсиз», Бюро засохнет так же, как моя комиссия без щедрых ассигнований Конгресса. У Макклауда не было абсолютно никакой причины убивать Калки.

— Будучи в Новом Орлеане, он брал взятки с доктора Лоуэлла.

— Дорогая мадам Оттингер, — засмеялся доктор Ашок (если изданный им звук можно было назвать смехом), — конечно, Макклауд брал с доктора Лоуэлла взятки. В конце концов, Макклауд всего лишь нарк. Но разве это не доказывает, что он не убивал Калки? Курица, которая несет золотые яйца, птица священная для любителей позолоченных омлетов.

Я прикусила язык, поняв, что нахожусь в компании двух великих американцев, замышляющих государственное преступление. Секретарь передал сенатору Уайту тонкую папку.

— Сегодняшняя речь, сенатор. О праве на жизнь.

Не знаю, почему именно эта соломинка среди множества прочих оказалась именно той, которая сломала спину верблюда.

— Сенатор Уайт, вы против абортов?

— Тедди… — Теперь Уайт стоял, широко расставив крошечные ножки. — Аборт — это убийство, — медленно и серьезно сказал он. — Первой степени.

Доктор Ашок согласился с жаром записного подхалима.

— Мы, индуисты, верим, что при встрече сперматозоида с яйцеклеткой начинается карма, а дхарма исчезает, или, как говорят у вас, улетучивается…

— Послушайте, Уайт, мир умирает из-за слишком большого количества людей! — Моя вдохновенная речь о перенаселении заняла примерно двадцать минут; но когда я дошла до кульминации — утверждения о том, что народонаселение удваивается каждые четырнадцать лет, — Уайт прервал меня. Он очень хорошо умел прерывать. В конце концов, большинство его сознательной жизни прошло на телевидении в уклонении от ответов и прерывании тех, кому было что сказать.

— Это неправда, Тедди. Вы оказались в плену демагогии коммунистов, которые с ее помощью стремятся убедить нас снизить прирост народонаселения, в то время как они и им подобные — особенно в Третьем Мире — будут плодиться, размножаться и цвести, словно лавровое дерево. Тедди, на этой гостеприимной планете еды и природных ресурсов достаточно для того, чтобы прокормить сто миллиардов человек, и вопрос заключается лишь в том, кто сможет лучше использовать и распределять эти ресурсы. Система свободной инициативы, которая сделала великим наш народ? Или рабовладельческий строй «комми», которые не владеют элементарными «ноу-хау», нужными для того, чтобы создать цветное спутниковое телевидение?

— Это не довод. — К тому времени мне следовало понять, что спорить с сенатором, который должен стать президентом Соединенных Штатов либо на ближайший, либо на последующий срок, значит попусту терять время. Но я упорствовала. — Проблема заключается в том, что люди голодают даже здесь, в США, и у них нет ни еды, ни работы.

— Работы! Позвольте заверить вас, что рабочих мест больше, чем людей, желающих их занять! Миссис Джонсон Уайт — домашняя хозяйка, которой могла бы гордиться любая нация, но может ли она нанять уборщицу или помощницу по хозяйству, которая согласилась бы работать с оплатой три с половиной доллара в час? Нет, не может. А если одна из таких неумех соглашается взяться за работу, она просто не приходит — даже в том случае, если ей заранее оплачивают проезд на общественном транспорте. А в результате кто подстригает газон? Кто? — Казалось, сенатора Уайта вот-вот хватит удар. К счастью, доктор Ашок был мастер успокаивать. Он вмешался. Он все понимал. Он был полезен. Он сделал все, чтобы помочь великому американцу. Особенно этому великому американцу. Кроме того, он поручился за меня. Я тоже была великой американкой. Мы пожали друг другу руки.

Когда мы с Джайлсом шли по Седьмой авеню, я сказала:

— Не знала, что вы все еще выступаете в роли доктора Ашока.

— У меня нет выбора. — Джайлс продолжал говорить голосом доктора Ашока. Холодный мартовский ветер нес пыль и обрывки газет. — Я по-прежнему стою одной ногой в лагере врага.

— Но кто ваш враг, Джайлс? Я никогда не могла этого понять.

Джайлс посмотрел на меня искоса взглядом доктора Ашока.

— Не хитрите, Тедди! В тихом омуте черти водятся. Если, конечно, он не загнил. Я никогда не переставал быть доктором Ашоком, внештатным агентом ЦРУ. В данный момент целесообразно, чтобы на поверхность вышел доктор Ашок, а доктор Лоуэлл ушел в тень. Я… Доктор Лоуэлл не желает предстать перед комиссией Уайта. Особенно сейчас, когда мы знаем, что бедный Джайлс стал для Джонни Уайта козлом отпущения.

Мы сделали паузу, пропустив пожилого белого мужчину с бейсбольной битой, который гнался за молодым негром, выскочившим из книжной лавки для совершеннолетних. Когда колоритная пара исчезла в переулке, я сказала Джайлсу:

— Сейчас, когда вы стали главой «Калки Энтерпрайсиз», я хотела бы получить деньги, причитающиеся мне по контракту — если, конечно, в силу сложившихся обстоятельств он не расторгнут. — Сказав это, я испытала облегчение. Я еще не заплатила Эрлу-младшему алименты за март. Брать взаймы у Арлен мне не хотелось.

— Моя дорогая Тедди, согласно договору, вы находитесь на службе до первого июня. — Джайлс залез в карман доктора Ашока и вынул чековую книжку. Стоя перед грязной витриной магазинчика «Орандж Джулиус», он выписал мне чек на сумму, составлявшую мое двухмесячное жалованье.

— Спасибо. — Я положила чек в карман. — А что будет после третьего апреля?

— До того дня вернется Калки. А в сам этот день кончится век Кали. Гляньте-ка! Кошерный хот-дог! Я не могу устоять перед искушением.

Мы ели хот-доги с горчицей у грязной стойки.

— Какой облик примет Калки?

— Свой собственный. А какой же еще? Сопровождаемый Совершенными Мастерами, он… как это говорится у вас, американцев?.. доведет свое прекрасное и ужасное дело до конца.

— Тогда все они, — я показала на людей, сновавших по улице, — умрут.

— Успокаивающая мысль, правда? Не будет ни загрязнения окружающей среды, ни чудовищных больших городов, ни трущоб, ни бродяг. Ни телевидения. Да, Тедди, Уолтер Кронкайт, «Площади Голливуда», «Гонг-шоу» — все это исчезнет так же, как исчезли Ниневия и Тир.

— В это невозможно… — Я хотела сказать «поверить», но передумала. — Это невозможно себе представить. Это так жестоко. Особенно по отношению к детям. — При этом я думала о своих собственных детях. Я почувствовала укол вины за то, что так редко виделась с ними и так мало о них думала. Перейти «за грань материнства» действительно означало оказаться за его гранью, если не финансово, то психологически.

— Но ведь они все равно когда-нибудь умрут. Подумайте сами! Каждый ребенок со светлым личиком рано или поздно непременно умрет от рака, «болезни легионеров», свинки или чего-нибудь другого. Но когда Калки возденет свой меч, они…

— Что?

— Они просто перестанут быть. — Это был не ответ.

Я взяла тонкую бумажную салфетку, стерла с пальцев ядовито-желтую горчицу и подумала, не ответственен ли Джайлс за смерть Калки. Я считала его способным на что угодно. Верила ли я, что Калки вернется? Нет. В крайнем случае я ожидала, что Джайлс заявит, будто Вишну внезапно вселился в его тело и что теперь он стал аватарой.

— Смерть, — промолвил доктор Ашок, когда мы свернули на Сорок вторую улицу, — есть во многом такой же сон, как и жизнь. К несчастью, человеческий мозг не может думать о смерти, поскольку смерть есть нарушение симметрии, а симметрия чрезвычайно важна для нас, так как мы думаем двумя полушариями единого мозга. Мы вдыхаем воздух двумя ноздрями в два легких, наблюдаем и слышим мир с помощью двух глаз и двух ушей. Мы вынуждены дублировать все на свете, и смерть кажется нам неправильной, потому что она нарушает равновесие. Как только у человека восстанавливается зрение, он перестает блуждать в потемках. И куда мы идем после этого? Никуда. Мы стоим на месте. На самом деле имеет значение только одно: каждый из нас перестает существовать в прежней форме и возрождается в другой. Естественно, постоянная природа при этом ничего не теряет. Но существует перевоплощение. Как только вы смиряетесь со смертью вашей собственной драгоценной персоны, которая станет лакомой добычей для бога смерти Ямы, вы получаете возможность перевоплотиться. Вы вновь родитесь королем или капустой, поэтом или дыней, верблюдом или звездой. Но кем бы вы ни стали, объединяющий дух — я называю его Вишну — оживляет все и всегда. Все находится в постоянном движении и перевоплощении. Ах, дорогая Тедди, разве вы в глубине души не догадывались, что за прошедшие века вы умирали не один, но миллионы и миллиарды раз? Начиная с большого взрыва, который все еще находится внутри вашего тела, тела, которое в данный момент содержит все элементы, из которых состоит не только Вселенная, но и каждая из ваших предыдущих инкарнаций в виде амебы, рыбы, гиббона — то есть длинная и ненадежная цепь, которая лишь в конце становится или, точнее, из кусочков складывается в красавицу Тедди Оттингер с той же непреложностью, с которой мы приближаемся к юго-западному углу Центрального вокзала, куда только что привезли свежий выпуск «Нью-Йорк пост»…

Заголовок гласил: «ВОЙНА ЗА НАРКОТИЧЕСКУЮ ИМПЕРИЮ КАЛКИ».

— Я вижу, что к этому приложил руку Джейсон Макклауд. — Джайлс постепенно избавлялся от манер доктора Ашока.

— Но Макклауд работает на вас, не так ли?

— Время от времени он выходит из-под контроля.

— Я думаю, что это он убил Калки. Знаю, доктор Ашок с этим не согласен. Но что об этом думаете вы, Джайлс?

— Ах, Тедди, на земле и в небесах столько всего, что другим местам и не снилось. Кроме того, моя дорогая красавица, причина неудачи кроется не в нашем рабском положении, а в том, что наши души в рубцах и шрамах… — Словесный понос продолжался.

Сотрудники служб безопасности, стоявшие у «Нараяны», нервничали ничуть не меньше, чем до убийства в «Мэдисон сквер-гардене». В дополнение к собственной охране у пристани шныряло и что-то вынюхивало множество агентов в штатском. Временами казалось, что главной функцией американских секретных служб века Кали была слежка за гражданами страны.

Лакшми и Джеральдина сидели в главной кают-компании и пили коктейль «Кровавая Мэри». Я хотела сказать им, что в середине дня пить опасно. Но у меня не хватило духу. Они слишком многое вынесли.

— Тедди! — Казалось, Джеральдина искренне обрадовалась мне.

И Лакшми тоже.

— Я знала, что ты не изменишь. — Она обняла меня.

— Тедди Оттингер — лучезарный Совершенный Мастер и источник вдохновения для всех нас. — Сделав это заявление, Джайлс снял с себя седой парик, плеснул на салфетку водкой и стер с лица грим. Затем, снова став Лоуэллом, он провозгласил: — Пора.

— Да, — сказала Лакшми. Она слегка шаталась, и Джеральдина взяла ее за руку. Женщины, одетые в просторные сари, покачивались, как цветы на летнем ветру. Они выглядели счастливыми, и я задумалась, с чего бы это. От водки?

В салон вошел Калки. Три других Совершенных Мастера распростерлись перед ним ниц. Стремясь поддержать командный дух, я последовала их примеру. Я решила, что все это мне снится. Ничем другим объяснить появление этой фигуры на пороге было нельзя. С другой стороны, если это был не сон, то в дверях стояло привидение; а я в привидения не верила.

— Нама Шивайя! — Все трое в один голос пропели пять слогов, которые для меня ничего не значили.

Калки подошел к нам. Его лицо было маской из кованого золота. Голос отливал бронзой.

— Я — Шива, — сказал голос. — Разрушитель.

— Нама Шивайя, — пропели остальные.

«Нама Шивайя» на санскрите означает «я склоняюсь перед Шивой».

3

В облике Шивы, разрушителя миров, Калки совершенно не походил на самого себя. Он был холоден, словно лед. И белокур, как никогда прежде. Я подумала о ледниках, наползающих на юг.

Калки сел. Я — нет. Просто смотрела на него открыв рот. «Я сплю или бодрствую?» — спрашивала я себя. Помню, я подумала, что, будь это сном, детали отсутствовали бы. В снах обычно не фигурируют высокие потолки и знакомые виды из открытых окон. А у гостиной потолок был. И за открытыми окнами виднелись очертания нью-йоркской бухты. Этот сон был слишком подробным.

Калки смотрел на меня снизу вверх. Глаза были его, сомневаться не приходилось. Но они были высечены из сапфира.

— Ты со мной. — Это было утверждение.

Я промямлила что-то идиотское — мол, наш контракт никто не отменял.

— Скоро тебе придется сделать несколько полетов, — сделал Калки второе утверждение. Теперь я была уверена, что не сплю. Это еще сильнее сбило меня с толку. Как обычно, труд объясниться взял на себя Джайлс.

— Дорогая Тедди, я вижу, что вы ошеломлены.

— Бедняжка! — сочувственно сказала Лакшми. — Джайлс, расскажите ей, что случилось.

— С радостью! — Джайлс оказался в своей стихии, которую можно было бы назвать сверхгиперболой. — Вечером пятнадцатого марта существовало два варианта красивого тела Джеймса Дж. Келли. Один из них, увы, уничтожил злодей Макклауд, убийца, нарк и политический заговорщик. К счастью, у нас оставалась драгоценная запасная модель, которая и сидит здесь.

Джайлс всегда умел выводить меня из себя. И воспользовался своим умением даже перед концом света. Я вскипела и тут же начала возражать.

— Нельзя иметь две копии одного и того же человека.

— Образы Вишну бесконечны, — начал Джайлс. Но я опровергла его вейсианские пассы оттингеровской логикой:

— Одно из двух, Джайлс. Либо это Калки, а убили кого-то другого. Либо Калки убит, и здесь сидит кто-то другой.

— Первое, Тедди. — Джеральдина была довольна моей сообразительностью.

Лакшми улыбалась, как царица небесная. Эта улыбка была присуща только ей одной.

— Это и в самом деле наш Калки. Первый и последний. Живой и невредимый.

— А кого же тогда убили? — спросила я.

— Двойника, — ответила Джеральдина. — Видишь ли, мы знали, что кто-то — возможно, Макклауд — попытается убить Калки…

— Все знали? — Калки говорил только о возможной попытке покушения на его жизнь.

Джеральдина кивнула.

— Четыре из пяти Совершенных Мастеров.

— А почему же ничего не сказали пятому?

— Это была проверка, дорогая Тедди, — подмигнул Джайлс. — И, выражаясь метафорически, в решающий момент вы высоко пронесли свое знамя.

— Так кто же все-таки убит?

— Актер по имени Род Спенсер.

— Макклаудом?

— Да. — Пожалуй, Джайлс впервые не стал ходить вокруг да около.

— Этот актер в «Мэдисон сквер-гардене»… Он знал, что с ним может случиться?

— Дорогая Тедди, мы не жестоки, а просто последовательны. — Однако тон Джайлса был менее убежденным, чем его слова. Я повернулась к Калки. Но его больше не было с нами. Голубые глаза казались отсутствующими. Внезапно я подумала: а настоящий ли это Калки? Может быть, это все-таки двойник? Я все еще была во власти кошмара и легко поддавалась страху.

Лакшми сказала:

— Род Спенсер выглядел в точности, как Калки. Кроме того, он был хорошим наездником, а Калки нет. К тому же он уже почти год был без работы…

— Ты видела его в «Миссурийских рассветах» Артура Пенна. Он играл ковбоя, второстепенную роль. — Джеральдина была любительницей кино. Я — нет. — Он был фотогеничен, но не слишком талантлив.

— А что, семьи у него не было? Они — или его друзья, или агент — знают, что он исчез? Вдруг кто-нибудь догадается, что убили именно его, а не Калки?

— Дорогая Тедди, вы — настоящий гвоздь в стуле! — Джайлс иронизировал; это всегда заставляло меня нервничать.

Но тут вмешалась Лакшми и сделала это как раз вовремя.

— Через десять дней будет третье апреля, а там все родственники, друзья и знакомые Рода Спенсера присоединятся к нему… в следующей фазе.

— И ты все это увидишь, Тедди! — возбужденно воскликнула Джеральдина. — Концом будут руководить пять Совершенных Мастеров.

— Кто два других Совершенных Мастера? — Вообще-то я не собиралась задавать этот вопрос. До гибели актера на белой лошади я никого из них не воспринимала всерьез. Это событие стало поворотным пунктом. Теперь я видела под знакомым обликом каждого стальной каркас. И была испугана.

— Один из этих двух — профессор Джосси. — Джайлс говорил с искренней печалью. — Во время проверки он не оправдал наших надежд. Так же, как и пятый Совершенный Мастер. Вы его не знаете. Бедняги, теперь они лишились права на совершенство и рай. Но поскольку для создания духовной гармонии на этой Земле Мастеров должно быть пятеро, Калки и Лакшми снизошли до нас и соизволили стать Совершенными. Так что команда в сборе, дорогая Тедди. — Джайлс казался необычайно довольным собой.

— И что мы должны делать? — спросила я.

— Лететь. — Калки вернулся в свое тело. Он повернулся ко мне и впервые стал таким, каким был до Шивы. Теперь я была убеждена, что человек, с которым я говорю, действительно Калки, а не его двойник. У меня гора свалилась с плеч. Непрерывный ряд Калки был бы невыносим. — Ты облетишь на «Гаруде» вокруг Земли по линии экватора. А потом через два полюса. Ты будешь моим посланником.

— И каким же будет послание?

— Посланием станет сам полет.

— Маршрут уже готов. — Джайлс был непривычно деловым. — Для «707-го» вам понадобится полный экипаж… — Когда я готова была спросить, когда вылетать, в кают-компанию вошла Арлен Уэгстафф. Она была загримирована для телевидения и серьезна, как судья.

Калки встал ей навстречу. Увидев его, Арлен издала носом тот же самый короткий звук, который с таким успехом издавала в рекламных клипах.

— Иисусе, так вы не умерли! Ох, я так и знала! Значит, в «Гардене» сработал спецэффект, верно? Конечно, так и есть! Вы провели нас всех. Рейтинг теперь у вас выше крыши. Ну, позвольте сказать, что отныне я ваша самая горячая болельщица. Тедди, разве я не говорила, что Калки душка? Честное слово, я не видела на телевидении ничего подобного с ухода монсеньора Шина…

Калки взял ее за обе руки, излучая обаяние, которое было ему свойственно до превращения в Шиву.

— Это я ваш поклонник, Арлен. Впрочем, как и все остальные. Я рад, что вы пришли.

Арлен коротко клюнула меня в щеку и пустилась в длинные объяснения:

— Ангел мой, я чуть с ума не сошла, когда позвонил мой агент и спросил, не прилечу ли я в Город дураков сделать интервью с Калки, потому что друзья Калки хотят, чтобы его сделал тот человек, которому доверяет и любит публика, вроде меня. О господи, а я как раз умирала от жажды. Но ты же знаешь мое железное правило — не пить до телепередачи. Поэтому я ответила: «А о чем говорить? Разве Калки не разорвало на кусочки прямо у нас на глазах во время „прайм-тайм“? Кому вы морочите голову?» И все равно я ни на секунду не верила, что с вами случилось что-то серьезное! — Арлен подхватила Калки под руку. — Живьем он еще симпатичнее! — Она подмигнула мне и повернулась к Калки. — Так это был спецэффект, да? Как в «Сплошном аду»?

Калки улыбнулся и промолчал.

Арлен продолжила:

— Короче, в офисе «Уильяма Морриса» мне сказали: «Арлен, мы не знаем, что все это значит, но как бы там ни было, дело это серьезное. И секретное. Доктор Лоуэлл хочет, чтобы ты устроила шоу по высшему разряду, чтобы рейтинг Нильсена зашкалило». Ну, Тедди, я попыталась дозвониться до тебя, но дудки. В общем, поскольку контракт предусматривал, чтобы я никому ничего не говорила, я ни с кем и не разговаривала. Просто взяла и прилетела. Ох, Калки, вы такая душка, что вас так и хочется съесть! Это ничего, что я так говорю?

— Вспомните об Иисусе Христе, дорогая мисс Уэгстафф. В ходе ритуала, который называется причастием, сторонники этого бога регулярно поедают его. — Джайлс начал успокаивать не в меру разошедшуюся Арлен. — Но Вишну не едят. В конце концов, разве можно съесть кусочек солнца? Ну, я вижу, что вы хоть сейчас в бой. — Джайлс показал на накладные ресницы, которые Арлен приклеивала лишь в особых случаях — например, в рекламном клипе «Ойл-оф-Юлэй», где она выглядела, как Теда Бара. — Впрочем, как и все мы.

— Что происходит? — вполголоса спросила я Джеральдину. Но не так тихо, чтобы острый слух Арлен не засек этого. Она попыталась не хмуриться, но потерпела неудачу. Мы никогда не требовали друг от друга верности. Однако ревность — чувство иррациональное. Арлен поняла, что между мной и Джеральдиной что-то есть. Хотя это и не пришлось ей по вкусу, она была настоящим профессионалом, для которого долг превыше всего.

— Сюда, — сказал Калки и обнял Арлен за талию. Она пришла в экстаз.

— Сейчас ты все увидишь сама, — ответила мне Джеральдина. — Калки собирается сделать с твоей подругой запись для телевидения.

Мы пошли по длинному коридору. Одну из дальних кают переделали в телестудию. Бригада и операторы уже были на месте.

Калки сел на возвышение и скрестил ноги. Арлен опустилась в кресло рядом. Калки шепотом дал ей несколько указаний. Арлен облизала губы. Она все хватала на лету. Калки сделал жест, и съемка началась.

Арлен смотрела на Калки с истинным и нескрываемым обожанием. Тот, кто выбрал в качестве интервьюера Арлен (Джайлс?), поступил очень умно. Она не только была моей подругой, но и сходила с ума по Калки. Кроме того, она являлась самой популярной звездой телеэкрана.

— Калки. Вы… вернулись… с того света! — В голосе Арлен звучало преклонение.

— Я вечен. — Калки сверкал, как северное сияние, которое вздымается на двенадцать километров над арктическим горизонтом. — Я не могу умереть. Я пребывал в одиночестве до создания мира. И буду пребывать после.

— Это очень интересно. — Арлен увлеклась, дав толчок беседе. — Вы удивились тому, что случилось тогда в «Мэдисон сквер-гардене»?

— Я знаю все, что было, что есть и что будет. Я знал, что мне придется покинуть одно человеческое тело и войти в другое. То самое, которое вы видите сейчас.

— На мой взгляд, оно великолепно. — Арлен бросила на него тот сосредоточенный материнский взгляд, который довела до совершенства в ходе съемок клипа о стиральном порошке, позволяющем за одну секунду отстирать испачканную детскую одежду. — Да, но как же… Я хочу сказать, что воскрешение из мертвых кажется чудом нам, простым людям, как участвующим в шоу-бизнесе, так и далеким от него.

— Я никогда не умирал.

— Да, — не слушая, ответила Арлен. — Понимаю. Но теперь, когда вы чудесным образом вернулись к нам, позвольте спросить, каковы ваши дальнейшие планы.

— Я — Шива.

Про Шиву Арлен ничего не сказали. Я была уверена, что сейчас она собьется. Но моя подруга быстро оправилась. В конце концов, она занималась такими вещами почти полвека.

— Это интересно. То, что вы… э-э… Шива. Не могли бы вы немного рассказать зрителям, кто такой Шива? И кто вы на самом деле? Например, где вы родились в первый раз?

Тут Калки явил себя во всей красе. Он описал Шиву так же, как описал мне его в тот день в Центральном парке. Потом он объявил, что третьего апреля, в полдень по восточному стандартному времени, Шива начнет танец вечности, и жизнь всех людей на свете придет к концу. Как всегда, Калки производил самое сильное впечатление, говоря сухо и деловито.

— Не слишком вдохновляющее известие, — из последних сил попыталась пошутить Арлен.

— Смерть… по-нашему, Яма… есть мир, а мир есть величайшее благословение.

— Но как быть с надеждой? Что вы хотите передать вашим многочисленным почитателям? Тем из нас, кто с волнением следил за вами в «Мэдисон сквер-гардене» и кто, как ребенок, радуется тому, что вы на самом деле не погибли, а снова сели в седло и вернулись к нам как… э-э… Шива.

— Как быть с надеждой? — В мальчишеской улыбке Калки не было ничего от Шивы. — Ладно. Люди всего мира, радуйтесь. Не беспокойтесь о будущем. Будущего не будет. Наслаждайтесь этим миром. Наслаждайтесь каждым днем. Наслаждайтесь друг другом. Те из вас, кто верит в меня, будут жить вечно, но в другой форме. Поэтому берите эту землю. Она ваша. До тех пор, пока я не начал танец вечности и звезды не исчезли с небосклона.

8

1

Поскольку телевизионная сеть отказалась передать интервью, данное Калки Арлен Уэгстафф, Джайлсу пришлось купить тридцать минут «прайм-тайм». Хотя телевизионщики собирались сделать то, что на их мрачном жаргоне называется «продинамить ролик», на самом деле им самим не терпелось проинтервьюировать Калки, возвращение которого, как можно было предсказать заранее, станет сенсацией. Заголовки были такими: «КАЛКИ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ МЕРТВЫХ!» («Нью-Йорк дейли ньюс»). А под ними значилось: «РАССЧИТАННЫЙ ОБМАН: УБИЙСТВО В „ГАРДЕНЕ“ — ВСЕГО ЛИШЬ ТРЮК С ЗЕРКАЛАМИ?»

— Тедди, мы хотим, чтобы ты снова была с нами! — Это был Морган Дэвис. Он окончательно потерял совесть. После «Мэдисон сквер-гардена» они меня бросили. А теперь звали обратно.

Я сказала Моргану, что поезд ушел.

— Ничего, как-нибудь обойдешься без меня. У тебя есть Брюс Сейперстин.

Морган начал сопеть и умолять. Я с наслаждением бросила трубку. Я больше не нуждалась в «Сан». Как раз в то утро издательство «Даблдей» сообщило Герману Виктору Вейсу, что его изысканное перо должно снова послужить на мое благо.

Эти беседы состоялись на следующий день после съемки, в гостиной забронированного для Арлен «люкса» отеля «Ридженси», где я провела ночь. Накануне вечером шестичасовые новости сообщили, что Калки жив и что Арлен взяла у него интервью. Телефон в номере звонил без передышки.

Я смешивала коктейли с текилой. И слушала то, что Арлен говорила то мне, то в трубку.

— Кто? Стэн Кеймен? — Она прикрыла микрофон рукой. — Из офиса «Уильяма Морриса»! Он там большая шишка! — Снова убрала руку. — Стэн, мальчик мой! Ты серьезно? Норман Лир? Ну, если только этим делом не займется Росс Хантер, который собирается совместно ставить «Легенду об Амелии Эрхарт» с Тедди Оттингер в главной роли. Собственность автора, Стэн. Так и рвут из рук. — Пока Арлен договаривалась об условиях, я включила телевизор. Через равные промежутки времени там все еще появлялось изображение Калки, беседующего с Арлен. Голос за кадром называл время, когда передача выйдет в эфир.

— Одна эта картинка, — сказала Арлен, кладя трубку, — в текущем финансовом году будет стоить мне миллион долларов налога!

— Что ты думаешь о Калки?

— Просто ку-кол-ка, — по слогам произнесла она. — Но я так нервничала! Какое присутствие духа! Настоящая звезда. По сравнению с ним твой Алан Лэдд — я имею в виду отца, а не сына; тот лапочка и главный человек на студии «Фокс», откуда до конца недели мне должно поступить предложение сниматься в новом клипе Генри Хетеуэя, — просто ноль без палочки! Теперь всех этих кинокрасавчиков можно выкинуть в окошко: Калки их переплюнул!

— Но если Калки прав, на следующей неделе не будет ни Генри Хетеуэя, ни студии «Двадцатый век — Фокс».

— Тедди, — ответила Арлен, неправильно меня поняв, — я читала и слышала о конце Голливуда и тридцать, и двадцать лет назад, но лавочка не закрылась до сих пор! Так что можешь забыть про всякую тупоголовую шантрапу вроде Л. Б. Мейера. Теперь ты будешь сниматься в полнометражном фильме для Эй-би-си. Сделаешь мини-сериал для Эн-би-си. Кроме того, у тебя есть…

Хотя Арлен провела самое важное интервью за всю историю телевидения, она не поняла ни слова из того, что сказал Калки. Как и большинство людей. Они не могли смириться с мыслью о конце света. Гораздо легче было считать Калки еще одной суперзвездой телевидения, которой обеспечен невероятно высокий рейтинг Нильсена.

2

Сенатор Уайт, притащивший на хвосте членов своей комиссии, прибыл в Нью-Йорк в день телепередачи. Из штаб-квартиры комиссии в «Уолдорф-Астории» Уайт заявил: «Специальные слушания пройдут здесь, в Нью-Йорке, великом городе, который в предстоящие бурные годы всегда сможет рассчитывать на мою поддержку, как материальную, так и моральную. Работая рука об руку и исполняя свой долг перед налоговым ведомством, мы сможем превратить и обязательно превратим этот город в прежнее „Большое Яблоко“. В следующие несколько дней моя комиссия будет расследовать предполагаемую связь между неким псевдорелигиозным движением и международным наркосиндикатом. Нашим первым свидетелем будет Джеймс Дж. Келли, также известный как Калки». Сенатор Уайт сделал это сообщение лично в шестичасовом выпуске теленовостей.

Хотя на следующий день имя Уайта попало в заголовки газет, его переиграли. Повестку, приготовленную для Калки, вручить не удалось, потому что Калки исчез. «Нараяну» обыскали от трюма до клотиков. Калки не было. Точнее говоря, исчезли все Совершенные Мастера, кроме меня. К счастью, комиссия не знала, что я — Совершенный Мастер. Тем не менее следователь допросил меня как личного пилота Калки. Он не верил, что я не имею представления, куда все подевались. Комиссия оказалась в тупике.

Сенатор Уайт приказал нью-йоркской полиции начать охоту на Калки. Однако комиссар отказался делать что-либо под тем предлогом, что это дело федеральных, а не местных властей. Впрочем, от нью-йоркской полиции все равно было мало толку, поскольку здешние полицейские бастовали, требуя увеличения пенсии и уважения их человеческого достоинства.

Во время всей этой суматохи я попрощалась с Арлен. Она возвращалась в Лос-Анджелес. «Легенда об Амелии Эрхарт» с Тедди Оттингер в главной роли, как она выразилась, «уже у нас в кармане». Я надеялась на это, но оптимизма не испытывала. Проект был обречен с самого начала… как и сама Амелия.

Я позвонила Эрлу-младшему.

— Ты очень вовремя, Тедди. Дети наперебой спрашивают, когда приедет мама. Конечно, Ленор прекрасно справляется с ними. Почти все ее волосы отросли заново. Но у нее нет сил, Тедди, совсем нет. После химиотерапии она слаба, как котенок. Это очень тяжелое бремя — проходить терапию, одновременно заменяя мать двум чудесным детям.

— Чек на алименты за март отправлен по почте, — сказала я.

Желанная весть успокоила Эрла-младшего.

— Я видел по телевидению, что этого твоего мессию вовсе не убили.

— Убили, — сказала я, не желая вдаваться в подробности. — И в то же время не убили.

— Ага, как же… — возразил Эрл-младший. — Так что там случится третьего апреля? Он еще не угомонился?

— Сегодня вечером сам увидишь.

Рейтинг телепередачи (оплаченной «Калки Энтерпрайсиз») достиг рекордной отметки 46,7. Эксперты говорили, что такой рейтинг имеет только «Сахарный шар». Я до сих пор не имею представления, во что там играли. Мой редактор в «Даблдей» говорил, что, если бы интервью не было записано заранее, оно побило бы все рекорды, потому что каждому захотелось бы посмотреть, убьют Калки снова или нет. Кроме того, людям не терпелось понять, тот ли это Калки, гибель которого в «Гардене» они видели собственными глазами. Если не тот, то убедителен ли его двойник. В общем, повторялся феномен Никсона.

На следующий день большинство сошлось, что по телевидению действительно показали настоящего Калки. Это вызвало большой шум. Многие ученые мужи и уважаемые люди думали, что интервью Калки с Арлен было записано еще до «Мэдисон сквер-гардена». Другие считали, что убийство в «Гардене» было вовсе не убийством, а своего рода фокусом, чтобы подогреть интерес к Калки. Повестка Уайта ничуть не уменьшила этот интерес.

Я смотрела передачу одна, сидя в номере «Американы». Калки был великолепен, Арлен опытна. Едва интервью закончилось, как раздался телефонный звонок.

Первым позвонил Джайлс, представившийся доктором Ашоком.

— Они ушли в подполье, — сказал он. — Но не бойтесь, мы найдем их, дорогая мадам Оттингер! И вытащим на поверхность. Нога уже на мяче, как сказал бы ваш Бауд Арденнский. Мы встретимся с вами завтра в полдень у мужского туалета на Центральном вокзале. Я дам вам инструкции. Эта линия прослушивается. Но только ЦРУ. Так что все, что вы мне сообщите, останется между нами.

Затем позвонила Арлен. Она была в восторге от собственной передачи. Росс Хантер был готов стать вторым продюсером «Легенды об Амелии Эрхарт». Со мной в главной роли. По крайней мере, так он сказал. Следующий звонок поступил от Джейсона Макклауда.

— Где Калки? — сказал он низким, бесстрастным голосом.

— Не имею представления, — чистосердечно ответила я.

— В данную минуту сенатор Уайт подписывает повестку. Знаете, на чье имя? На ваше, миссис Оттингер. Ваши показания заслушают завтра. В среду утром, ровно в одиннадцать часов вы выступите перед комиссией в «Уолдорф-Астории». Нас встретят в «Зале Русалки». — Макклауд положил трубку. Помню, я тогда подумала, что он совсем обнаглел.

Как и было задумано, мы с доктором Ашоком встретились на Центральном вокзале. Доктор Ашок был с «дипломатом». Я заметила, что парик на нем сидел прямо, а внешний вид был не таким сюрреалистическим, как обычно. Было видно, что он нервничает.

— Вам уже вручили повестку? — Доктор Ашок не шутил насчет того, что мой телефон прослушивается.

— Еще нет.

— Хорошо. Не возвращайтесь в гостиницу. Если вам нужна какая-то одежда, позвоните и попросите прислать с посыльным. Поезжайте прямо в аэропорт имени Кеннеди. «Гаруда» готов к вылету. Экипаж уже на месте. Груз на борту. Вот ваш маршрут.

Я взяла «дипломат».

— Где Калки?

— Невидим, но в своем уме, как бы сказал ваш Бауд…

Я оборвала его.

— Что за груз? — спросила я.

— Прочтете на месте. Там все написано.

В телефонную будку за нашими спинами зашел хорошо одетый негр и начал мочиться. Он был пьян и думал, что уже добрался до кабинки туалета. Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Мы с доктором Ашоком отошли подальше.

— Ваш полет является своего рода жестом, символом власти Вишну. — Ни я, ни доктор Ашок не могли не коситься на телефонную будку, из которой доносился шум, похожий на рев Ниагарского водопада в клипе Арлен, рекламирующем воду «Сада Сода». По цементному полу медленно потекла струйка.

— Ваш маршрут делит Землю на четверти. Сначала вы полетите через полюса. Во время полета через строго определенные промежутки времени будете сбрасывать груз…

— Груз чего?

— Лотосов. Символа бессмертия. Символа вездесущего Вишну. Символа Шивы и его любви.

— Это же целая гора лотосов!

— Семьдесят миллионов. Готовится суперлотерея. Будут тысячи и тысячи денежных призов. Как мудро сказал автор Ветхого Завета, «легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в царствие небесное». Ладно, неважно. Экипаж знает, что делать. От вас требуется только одно: вести самолет. Конечно, вы можете разговаривать с любопытными, которые соберутся в различных пунктах заправки. На всякий случай я приготовил для вас несколько коротких речей.

— Когда я должна вернуться? — Я представила себе эти речи и мысленно поклялась, что не прикоснусь к ним и пальцем.

— Вы вернетесь второго апреля. Присоединитесь к нам на борту «Нараяны», которая будет стоять на якоре у Бэттери в деловой части Манхэттена. Все инструкции здесь. — Доктор Ашок показал на «дипломат», который я держала в руке. — Выполните их, Тедди Оттингер, летчик-испытатель и Совершенный Мастер!

Негр, оккупировавший телефонную будку, заснул стоя.

Новая «Гаруда» была готова к полету. Экипаж оказался первоклассным, а инструкции — поразительно толковыми. Джайлс точно рассчитал, где и когда мне надо будет спускаться для дозаправки и обслуживания. В результате полет прошел без сучка и задоринки.

Я чувствовала себя так же, как Амелия, особенно во время полета вдоль экватора. Жалела только о том, что маршрут не проходит через Порт-Морсби. Мне бы хотелось увидеть последний аэропорт в ее жизни.

Всюду, где бы я ни села, меня встречали представители прессы. Особенно агрессивными оказались австралийские журналисты. В свое время они добились высылки из Австралии Фрэнка Синатры. Как видно, это сделало их чересчур самонадеянными.

Меня осадили в Сиднейском аэропорту. Я изо всех сил старалась выглядеть безмятежной.

— Что это за дурацкие лотосы вы рекламируете? — спросил один из репортеров.

— Мы ничего не рекламируем. — Я протянула им белые бумажные лотосы. Рассказала о лотерее «Лотос». И денежных призах. Оказалось, что до журналистов эта идея доходит с трудом. Тем временем все происходящее снимали дюжины видеокамер.

— Вы хотите сказать, что не продаете их?

— Просто сбрасываем их с воздуха. Они являются символом… — Я приготовила довольно неплохую речь. Но в тот день в Сиднее никто не захотел ее слушать. Журналист из Мельбурна спросил:

— Так что же вы продаете во время этого полета?

— Ничего.

— Тогда что вы делаете? — Человек из Мельбурна оказался настойчивым. Его левое ухо украшала серьга. — Кроме того, что забрасываете весь наш шарик бумажными цветами?

— Калки делает прощальный жест. Он хочет, чтобы перед концом вы подумали о вечности…

Раздался гогот.

— А конец будет третьего апреля?

— Да, — широко улыбнулась я. — Ровно в полдень. По восточному стандартному времени.

Журналисты продолжали надрывать животики. Я повернулась к ним спиной. Заговорила с бригадой обслуживания. Но репортеры не отставали. Один спросил:

— И как это будет выглядеть? Как в фильме «На берегу?» — Это была картина о конце света, снятая в Австралии несколько лет назад. Главную роль там играла Ава Гарднер. Когда местная пресса спросила Гарднер, почему фильм снимался именно в Австралии, та ответила: «Ну, картина ведь о конце света, а, бог свидетель, тут-то и есть его абсолютный конец». Пресса пыталась добиться ее высылки, но потерпела неудачу. Ава оказалась более твердым орешком, чем ее бывший муж Синатра.

В конце концов мне надоели дурацкие вопросы, и я спела им несколько арий из цветистой оперы, написанной Джайлсом. Закончила я словами о том, что «лотос является символом создателя Вселенной, напоминанием о единстве человека с духом космоса. Верьте в Брахму, Вишну и Шиву, и вы достигнете царствия небесного».

Но в Сиднее это не помогло. Они перешли на личности. Когда меня спросили, правда ли, что я лесбиянка, я не выдержала и влепила оплеуху репортеру из «Бюллетеня». Эту сцену показали в развлекательной программе, хотя она не слишком годилась для передачи, которую смотрят всей семьей.

В других местах меня принимали радушно. Как-никак интервью, взятое Арлен у Калки, видели во всех странах, где есть телевидение. Люди были очарованы этим человеком. Верили ли они в Конец? Не думаю. А я сама? Вообще-то нет. Естественно, мне хотелось посмотреть, как Калки будет объяснять, почему Конец не состоялся.

Минимум раз в день я разговаривала по радио с Джайлсом, находившимся на борту «Нараяны».

— Тедди, вы делаете большое дело. Вся пресса только о вас и пишет. Так что пусть эти лотосы порхают в воздухе, как поцелуи многолюбивого Шивы.

Наконец я точно по расписанию приземлилась в аэропорту Кеннеди. Я была измучена. Держа в руках сумку и бортовой журнал, я села в ожидавший меня лимузин. И тут же уснула мертвым сном. Проснулась я от радостного голоса Джеральдины.

— Тедди! — воскликнула она. — Ты героиня!

— Чего-чего? — Я с трудом выбралась из машины. Мы находились в Бэттери, подобии парка в деловой части Манхэттена, с видом на бухту. Неподалеку от берега стояла на якоре «Нараяна». В бухте недавно разлилась нефть, и вода была затянута толстой пленкой, в которой плавали дохлые птицы вперемешку с дохлой рыбой. Поднимаясь на борт «Нараяны», мы старались не слишком глубоко дышать.

Джеральдина продолжала рассказывать, как все они радовались моим успехам.

— Джайлс ужасно боялся, что что-нибудь сорвется. Но Калки сказал: «Тедди Оттингер не подведет», — и так оно и вышло!

Когда мы вошли в кают-компанию, пять Совершенных Мастеров наконец воссоединились. Все обняли меня по очереди. Джайлс был вне себя (слава богу, это «я» принадлежало Джайлсу, а не доктору Ашоку).

— Дорогая Тедди, вы не разочаровали меня! Кое-кто мог сомневаться в вас, но только не я!

Калки обнял меня за плечи.

— Ты была моей четвертой рукой, — с улыбкой сказал он, — той самой, которая держит лотос. Ты сделала большое дело.

Лакшми показала на карту мира, стоявшую на мольберте.

— Видишь? — спросила она. — Мы тщательно следили за твоим полетом. — Маршрут «Гаруды» пересекал карту вдоль и поперек. Каждая остановка для дозаправки была отмечена звездочкой. Кто-то записывал даже ежедневную скорость и направление ветра.

— Теперь лотосы есть во всех частях света, включая оба полюса. — Джайлс постучал по кресту в центре карты. — Ни дать ни взять великолепное логическое упражнение, за которое надо сказать спасибо двум нашим ученым, Джеральдине и Лакшми, и вам, дорогая Тедди, как единственному исполнителю этого блестящего плана.

— Лотос, — сказал Калки, — теперь доступен всем на свете.

3

В тот вечер мы все обедали на борту «Нараяны». Кроме Калки. Мне сказали, что он не появится до завтрашнего полудня.

Каким было мое тогдашнее настроение? Я была выжата, как лимон. Я уснула в горячей ванне и проснулась лишь тогда, когда остыла вода. Я замерзла и начала сильно растираться махровым полотенцем. Заметив на нем монограмму в виде синей буквы К, я снова подивилась тому, сколько денег было потрачено. Только два моих кругосветных путешествия должны были стоить около четверти миллиона долларов. Помню, я подумала, что, если на следующий день ничего не случится, Калки разорится дотла. Когда я надела платье из черного бархата (апрельский вечер был зябким), мне пришло в голову, что он хотел захватить в заложники весь мир. С помощью примерно такого способа: если вы не заплатите мне икс миллионов долларов, я взорву Центральный вокзал с помощью кобальтовой бомбы.

В кают-компании сидела одна Джеральдина. Ей очень шло… красное платье! Для этого требуется немалая смелость и большое везение, подумала я. Рыжих обычно убивают яркие цвета, за исключением умеренно-зеленого. Она вполголоса предупредила меня, что не следует говорить о завтрашних событиях, потому что «все официанты — тайные агенты».

Джеральдина смешала две «Кровавые Мэри». Я предпочитала чистую водку, но никогда не говорила ей об этом. Скрытность — вещь странная… Я спросила, что собирается делать Калки на следующий день. Джеральдина ответила:

— Танцевать.

— Надеюсь, сейчас он разминается у станка. Но когда он начнет танцевать…

Джеральдина приложила палец к губам.

— Все помещения прослушиваются. — Она была обворожительно хороша. С тайной улыбкой Джеральдина включила телевизор. Начинались новости.

Я опорожнила бокал и опьянела. Усталость, временной интервал и водка сделали свое черное дело. Я расхрабрилась, как Гектор (почему не Ахилл?).

— А где он будет танцевать?

— На барже, у Бэттери. Будет прямая телетрансляция.

Почему-то эта последняя подробность показалась мне ужасно смешной. Я расхохоталась как сумасшедшая и вдруг поняла, что смеюсь одна. Джеральдина смотрела на меня так, как я сама смотрела на Арлен, когда та напивалась в стельку. К счастью, появление Уолтера Кронкайта заставило меня если и не протрезветь, то посерьезнеть.

Новости, задумчиво прочитанные для нас Кронкайтом, были очень кстати для конца века Кали. Энергии не хватало. Арабская нефть росла в цене. Одни ученые предсказывали наступление нового ледникового периода, другие — воцарение ада на Земле благодаря так называемому «парниковому эффекту», вызванному загрязнением атмосферы продуктами человеческой жизнедеятельности. Все это затягивало петлю на шее человечества. Был голод. Была таинственная новая эпидемия, распространившаяся по всему миру. Было заявление президента, что он уверен (о чем он сам сказал с глубокой искренностью), что вице-президент станет его коллегой на выборах — что, конечно же, означало, что никаким коллегой тот не станет.

Наконец Уолтер Кронкайт, слегка усмехаясь, прочитал:

— Завтра индуистский мессия из Нового Орлеана, Джеймс Дж. Келли, иногда именуемый Калки, Вишну или Шивой, появится в полдень по восточному стандартному времени на барже на реке Гудзон, возле Бэттери в деловой части Манхэттена и в качестве бога Шивы начнет то, что он называет «танцем вечности». Согласно древним индуистским верованиям, когда Шива танцует этот танец, все миры исчезают. Но вопрос заключается вот в чем: является ли Джим Келли из Нового Орлеана богом Шивой? Если да, то завтрашний день станет концом света.

Уолтер Кронкайт приподнял одну бровь. Если бы он ее не приподнял, в стране началась бы паника. Биржевой индекс Доу-Джонса опустился бы до самого пола.

— Таковы итоги второго дня месяца апреля…

Два официанта накрыли на стол с грехом пополам. Нелегко расставлять тарелки и раскладывать еду, одновременно жадно прислушиваясь к каждому сказанному слову. Один из агентов так задумался, что пролил суп мимо тарелки и едва не испортил мне платье.

За обедом Джайлс прочитал нам лекцию.

— Мы медленно травим себя до смерти. — Он перечислил яды, содержавшиеся в блюдах, которые мы ели без всякого удовольствия. Каждый из нас в глубине души знал о загрязнении продуктов питания кадмием и ртутью. Затем мы дружно выразили скорбь по поводу того, что заядлые овощеводы сделали с американским томатом — овощем, который хорошо перевозился, но не годился в пищу.

Лакшми подняла бокал.

— За органическую пищу! — Мы выпили за органическую пищу. — Теперь никакой другой пищи не будет, — сказала она. — В нашем будущем.

Два официанта широко раскрыли глаза и обменялись взглядами. «Наше будущее» было ключевой фразой.

Вскоре после обеда на палубе приземлился вертолет. Это был Джейсон Макклауд, сопровождаемый Оуэном Прейджером, главой бригады из Внутренней финансовой инспекции, которая проводила аудит «Калки Энтерпрайсиз». Мистер Прейджер напомнил мне, что мы уже встречались в ашраме. Это был очень учтивый маленький человечек.

— Мы прилетели увидеться с Калки, — сказал Макклауд, ведя себя в кают-компании, как дома. Джайлс налил Джейсону шотландского виски.

Прейджер попросил налить ему минеральной воды «Санка».

— У меня язва, — сказал он. — Я не только довожу людей до язвы, но и сам страдаю ею! — негромко рассмеялся он. В этом звуке не было ничего приятного. То была маленькая шутка. Мы оставили ее без внимания. Точнее, отправили туда, где ей было самое место: в Лилипутии.

Джайлс вновь стал липким и маслянистым.

— Боюсь, что Калки не будет весь вечер.

— И меня, — сказала Лакшми.

— И меня тоже, — подхватила Джеральдина, и они обе выплыли из кают-компании. Я осталась. Мне было интересно. Похоже, у меня открылось второе (или вейсианское) дыхание.

— Мы прибыли по государственному делу, Лоуэлл. — Похоже, у Макклауда было необычайно крепкое телосложение. Он пил виски стакан за стаканом, но не пьянел. Впрочем, его манеры были резкими и грубыми независимо от состояния.

Напротив, Прейджер был вежлив и воздержан.

— Мы закончили проверку «Калки Энтерпрайсиз», доктор Лоуэлл. И я обязан сказать вам, что ваша корпорация оказалась в громадном долгу перед правительством, недоплатив в общей сложности около четырех миллионов долларов налога. Более точные данные находятся в моем «дипломате».

— Но самый большой сюрприз заключается в том, — добавил Макклауд, — что лично вы виновны еще и в мошенничестве.

— Подождите, мистер Макклауд. Давайте не будем торопиться. — Прейджер был строг. И убедителен. — Мы во Внутренней финансовой инспекции никогда не считаем человека виновным, пока не будет доказано обратное. Это особенность Америки. — Чувствовалось, что Прейджер был несказанно доволен своей маленькой речью.

Джайлс хладнокровно парировал этот выпад.

— Естественно, я буду советоваться со своим адвокатом. — Помню, я удивилась, что он ни капли не расстроился. Наоборот, эта ситуация его забавляла.

— Завтра вы будете арестованы нью-йоркской полицией, — сказал Макклауд.

Джайлс начал рыться в красивом секретере восемнадцатого века.

— Думаю, — сказал он, — что полиция все еще бастует.

— Сегодня днем забастовка закончилась. — Макклауд посмотрел на Джайлса сквозь янтарную жидкость в стакане.

«La Vie en Whiskey». Я всегда жалела, что не видела Эдит Пиаф своими глазами и не была на ее концертах. Когда-то у меня было много ее записей. После развода они остались у Эрла-младшего. Но он любил только «кантри» в исполнении американских горожан шестидесятых годов. Я ненавижу Боба Дилана.

— Ни один государственный служащий, — внезапно сказал Прейджер, — не имеет права на забастовку. Это правило ввел Кэлвин Кулидж в свою бытность губернатором Массачусетса. Отрицание данного принципа ведет к анархии в обществе, доктор Лоуэлл! — Прейджер не сомневался в своей правоте.

— Мистер Прейджер, меня не надо в этом убеждать. — Джайлс вынул из секретера «дипломат». — Я с вами совершенно согласен. — Джайлс передал «дипломат» Макклауду. — Вот документы, о которых вы спрашивали.

— Так-то лучше, — проворчал Макклауд. Меня поразило бесстыдство, с которым вручалась и принималась взятка.

Я посмотрела на Прейджера. Конечно, он должен был догадаться, что это значило. Но он был занят собственным «дипломатом».

— Я бы хотел, — сказал он, — ознакомить вас с основными выводами нашего аудита.

— Я весь в вашем распоряжении. — Джайлс сел; его лицо стало тревожным.

— С чисто криминальной точки зрения мы считаем, что вы управляли делами «Калки Энтерпрайсиз» просто великолепно.

— Благодарю вас, мистер Прейджер.

— Сэр, я готов снять перед вами шляпу. По сравнению с вами мафия — невинные овечки. Кроме того, должен сказать вам, что благодаря туману, который вы напустили в свои гроссбухи, наши агенты затратили на эту ревизию примерно двадцать тысяч человеко-часов.

— Двадцать тысяч! — присвистнул Макклауд. — Кажется, это годовой бюджет вашего времени, Прейджер? Я имею в виду настоящий бюджет Внутренней финансовой инспекции.

Когда два бюрократа стали сравнивать бюджеты своих организаций, у меня пропало второе дыхание. Третьего не предвиделось. Я извинилась и сказала, что ухожу. Правительственные агенты были вежливы.

— Спокойной ночи, дорогая Тедди, — нежно сказал Джайлс. — Приятных снов. Встретимся за завтраком. — Помню, я подумала, что в данных обстоятельствах он искушает судьбу.

Искушаемая судьба нанесла свой удар. Незадолго до рассвета на борт поднялась полиция. Джайлса арестовали. Я спала и не слышала поднявшейся суматохи. Когда я проснулась, Джайлса уже не было, а на палубах толпились нью-йоркские сыщики.

Утро было солнечным, но холодным. Обещали снег. Ветер дул с северо-северо-востока. На палубе стояла Лакшми в теплом пальто, надетом поверх сари. Джеральдина сменила сари на более практичный твидовый костюм от «Пека и Пека». Я присоединилась к ним у носового ограждения. Мы стояли и сверху вниз смотрели на плавучую платформу, на которой собирался танцевать Калки. Напротив вездесущие телевизионщики грузили на буксир свои камеры.

Я подумала о телеоператоре из Катманду. Красно-бело-синие кроссовки. Светлые волосы. Очки. Красные руки. И внезапно ощутила приступ вожделения, несомненно, вызванный соответствовавшей случаю истерией.

Лакшми нервничала. Я спросила почему.

— Они пытаются арестовать Калки.

— Причина серьезная. Где он?

— Скрывается, — сказала Джеральдина. В холодном апрельском свете ее три веснушки казались маленькими медными пенни.

— Но ведь в полдень ему придется выйти на палубу.

Лакшми кивнула.

— В том-то и дело.

Полицейские все еще обыскивали яхту. Они были повсюду. Казалось, им здесь очень нравится. Я не могла понять почему. Они смеялись, шутили, махали руками телевизионщикам на буксире. Хотя они не сводили с нас глаз, никто не подходил к нам близко… кроме Макклауда. Он метался по палубе, как чудовище из малобюджетной версии «Франкенштейна». Нарк мучился похмельем после вчерашнего. Кроме того, утро казалось ему продолжением вечера, потому что он не спал ни секунды. Он провел ночь, разговаривая с Джайлсом. После ареста Лоуэлла Макклауд плотно позавтракал и продолжил попойку.

— Доброе утро, леди, — вежливо поздоровался он. Мы ответили ему очень сдержанно. — Мне очень жаль нашего друга Джайлса. Но как только он внесет залог, его тут же выпустят.

— Где его держат? — спросила Джеральдина.

— В Первом округе. Это площадь Эриксона, шестнадцать. Два квартала к югу от Канала. Завтра он снова будет с нами. Это крайний срок.

— Слишком поздно, — сказала Лакшми.

— В чем его обвиняют? — спросила я.

Макклауд отбарабанил перечень преступлений, если и не громадный, то достаточно внушительный. Главное обвинение заключалось в торговле наркотиками.

— Мне очень жаль, — добавил Макклауд. Он выглядел виноватым. В конце концов, был этот нарк тройным агентом или нет, он долго работал на Джайлса.

— По крайней мере, вы могли подождать до полудня! — гневно сказала Джеральдина.

— На меня оказывали сильное давление, — туманно объяснил Макклауд. — Понимаете, сенатор Уайт… До полудня, — повторил он. Заморгал. Вспомнил о приближающейся дате. — Эй, а что будет?

— Шива будет танцевать, — сказала Лакшми.

— Но этого не случится, — добавила я, — если его арестуют.

— Джейсон, — Лакшми взяла Макклауда за правую руку, — вы должны поговорить с полицией. Должны объяснить им, что до танца никто не должен подходить к Калки.

— Ладно, — промолвил Макклауд. Остановился. Подумал. А затем сказал: — Не знаю, смогу ли я. Понимаете, приказ уже отдан.

— Людям обычно дают час на сборы, — вставила я. — Привести дела в порядок. Попрощаться с родными…

— Но этот приказ очень строгий.

И тут меня осенило. Имея дело с тройным агентом, нужно трижды вооружиться.

— Я точно знаю, — чуть ли не по слогам сказала я так, словно разговаривала с ребенком, — что мой друг — и ваш, кстати, тоже — сенатор Уайт будет очень, очень расстроен, если узнает, что Калки арестовали до завтрашних слушаний.

Макклауд позеленел. Я выиграла.

— Знаю, — угрюмо сказал он.

Лакшми тоже внесла свою лепту.

— Милый Джейсон, ведь вы же наш друг. Мы знакомы столько лет! Я уверена, что вы не хотите, чтобы с вашими компаньонами случилось что-нибудь плохое.

— Я вам не компаньон, — проворчал Макклауд. Но было ясно, что этот предатель уже видит, как перед ним открываются ворота тюрьмы.

— Кем бы вы ни были, — промолвила Джеральдина, — в ваших силах убедить полицию отложить арест хотя бы на один день. Если вы сделаете это, сенатор Уайт будет счастлив. И Калки тоже…

Макклауд ушел, не сказав нам ни слова. Мы увидели, что он поднялся на капитанский мостик и заговорил с несколькими старшими офицерами полиции.

— Он уведет их?

— Если он этого не сделает, то отправится в тюрьму, — ответила Джеральдина. — Мы платили ему много лет. И у нас есть доказательства.

Лакшми была непривычно хмурой.

— Кроме того, некоторые доказательства вчера вечером ему вручил Джайлс.

— «Дипломат»? — спросила я.

— Да, — ответила Лакшми. — Это была плата за то, что он сделал в «Мэдисон сквер-гардене».

Я окаменела… или приросла к месту. Но прежде чем я успела открыть рот, завыла сирена. Это означало наступление полудня. На борту яхты воцарилась тишина. Затем из громкоговорителей послышалась музыка… ситары, флейты, трубы… и на палубу вышел Калки.

Если не считать прикрывавшей бедра тигровой шкуры, Калки был обнажен; его туловище покрывали полосы пепла; шея была выкрашена в синий цвет. На ней висели миниатюрные копии человеческих черепов. В волосы были вплетены три извивавшихся змеи. Он нес маленький барабан.

Не имею понятия, удалось ли Макклауду убедить полицию отложить арест. Знаю только то, что одного вида этой фигуры хватило, чтобы заставить всех замолчать. Больше не было ни смеха, ни шуток. Никто не сделал попытки остановить Калки… остановить Шиву, когда тот шел к носу корабля.

Когда Шива шел мимо нас троих, мы поклонились и сказали: «Нама Шивайя». Он не видел и не слышал нас.

Шива спустился по трапу на плавучую платформу. Кружащийся в небе самолет сбросил множество белых бумажных лотосов. Цветы на мгновение заслонили яркое апрельское солнце. Среди полицейских началась суматоха; они стали подбирать лотосы с палубы.

Правая рука Шивы ударила в барабан. Танец вечности начался, но сборщики лотосов этого не заметили.

Шива изгибался и поворачивался, прыгал и кружился; тем временем век Кали подходил к предсказанному концу.

9

1

Паскаль: «Le dernier acte est sanglant, quelque belle que soit la comédie en tout le reste». Лучше перевести. В конце концов, я — последний человек на Земле, который знает французский. «Последний акт всегда кровав, какой бы очаровательной ни была вся комедия». Предоставляю будущим историкам судить, были ли очаровательными предыдущие акты. Теперь я должна сделать все, что в моих силах, чтобы описать этот последний акт и то, каким кровавым он был.

Когда танец вечности кончился, кончился и век Кали. Около четырех миллиардов мужчин, женщин и детей умерли. Не все сразу. Некоторые прожили примерно с неделю. Мы никогда не узнаем этого наверняка. В большинстве случаев смерть была быстрой — делом нескольких секунд, минут, иногда часа, проведенного в милосердном забытьи.

Как это случилось? Позвольте изложить все не торопясь, шаг за шагом. Это самая опасная часть моего повествования. Один неверный шаг… и книге конец.

Но все по порядку. Сначала о делах практических. Мы нашли Джайлса только в конце дня. Он был заперт в задней камере полицейского участка на площади Эриксона. Мы искали. Кричали. Он отзывался, но еле слышно.

Пришлось вскрывать замки. Взламывать дверь. Все это происходило в присутствии мертвых полисменов, лежавших на столах и на полу. Один толстый сержант обнимал холодильник. За решетками были видны заключенные, сидевшие и лежавшие на койках. Многие казались живыми. Ни на одном лице не было написано боли. Некоторые были удивленными. Но смерть никогда не предупреждает о своем приходе. В большинстве случаев глаза были открыты; казалось, что они еще видят.

Когда дверь камеры Джайлса открылась, он крикнул:

— Мы победили! — Джайлс по очереди обнял нас. Потом поцеловал Калки руку и пробормотал: — Нама Шивайя…

Джайлс выглядел измученным. И непрерывно жаловался.

— Вы понимаете, они даже не дали мне побриться. — Он потер щетину на впалой щеке. — Фашисты. Нет, в самом деле. Настоящие фашисты. Знаете, я крайне редко пользуюсь этим словом. — Джайлс тщательно зачесал остатки волос. — Они не позволили мне взять с собой даже зубную щетку. Но, — он повернулся к Калки, — разрешили мне следить за тобой по телевидению. Я видел твой танец, Повелитель.

Как реагировал на это Калки? Никак. Он чувствовал, что завершил свою миссию, но оставался совершенно равнодушным к сделанному. Однако Лакшми и Джеральдина были подавлены и ощущали благоговейный страх. Позже Джеральдина говорила мне, что в то время она не могла думать ни о чем, кроме сделанного Робертом Оппенгеймером описания первого атомного взрыва в Лос-Аламосе. Оппенгеймер написал: «Когда произошло расщепление атома, вспыхнул свет и в небо поднялось грибовидное облако, мой ужас не могли выразить никакие слова, кроме индуистского текста: „Я — Шива, Разрушитель Миров“.» Оппенгеймер оказался лучшим пророком, чем думал. А я сама? Мне казалось, что я сплю и вот-вот проснусь. Я не могла осмыслить всей глубины замысла Калки.

Позже мне пришлось очнуться. Когда я пришла в себя, то поняла, что нарочно вычеркивала из сознания то, что было невыносимо. В моем воображаемом альбоме под названием «Конец» слишком много черных страниц.

Я помню, как мы выручали Джайлса. Хорошо помню, как мы вышли из полицейского участка, сели в машину и поехали по городу. За рулем лимузина, подающегося по вызову, сидел Калки. Он реквизировал эту машину в парке Бэттери. Я сидела рядом с ним. Остальные разместились на заднем сиденье. Я не имела представления, почему рядом с мужем не села Лакшми и почему это сделала я. Повсюду громоздились машины, автобусы, грузовики. Многие из водителей умерли за рулем. Неуправляемые машины врезались друг в друга, выезжали на тротуары и застревали в стеклянных витринах. Поскольку уличное движение застопорилось в час пик, Пятая авеню была забита так, что Калки с трудом находил дорогу.

Никто из нас не говорил ни слова. Даже маниакально словоохотливый Джайлс был ошеломлен. Около четырех миллиардов правивших, шедших, разговаривавших, евших тел вдруг бесцеремонно лишились своих владельцев. Они лежали на земле в самых неожиданных позах. Пока мы ехали, не двигалось ничто, кроме бумажных лотосов. Стоило дунуть ветру, и цветы неслись по мертвым улицам.

Казалось, Калки не обращал никакого внимания ни на окружающее зрелище (которое мы видели), ни на звуки (которых мы не слышали). Светофоры продолжали мигать еще около часа. Калки ехал и на красный свет, и на зеленый. Я чувствовала, что его тело находится рядом с моим. Пот от танца высох. Я обратила внимание, что к знакомому аромату сандала и белой кожи добавился острый и резкий запах, совершенно не свойственный Калки… Шива?

Мы припарковались у отеля «Шерри-Нидерланды», стоявшего на Пятой авеню напротив «Плазы». Может быть, сенатор Уайт все еще находился в своем угловом «люксе».

Когда мы вышли из лимузина, из парадных дверей «Плазы» валили клубы серого и черного дыма. По всему городу горели кухонные плиты, оставшиеся без присмотра. Но благодаря автоматическим системам тушения пожары наносили лишь минимальный ущерб.

Калки предложил нам занять номера на третьем этаже, потому что «когда электричество отключится, лифты встанут, а кому хочется одолевать двадцать пролетов в день вверх и вниз?» Я не стала говорить, что была бы счастлива, если бы меня отделяла от этих разлагающихся тел тысяча этажей. Просто присоединилась к остальным. В течение трех месяцев, которые мы прожили в «Шерри-Нидерландах», я извела тысячу флаконов с цветочным аэрозолем. Когда я выходила наружу, то надевала противогаз. Спасибо складам нью-йоркской пожарной охраны.

В апреле мы оставили город только однажды. Лакшми хотела освободить животных из некоторых зоопарков. Я летала с ней и Джеральдиной из города в город, помогала открывать клетки и выпускать всех, даже хищников. Пресмыкающихся тоже… за исключением ядовитых. Джеральдина была настроена решительно, и Лакшми неохотно уступила.

Я обессилела. Зоопарки. Голодные испуганные животные. Тлеющие пожары. Все пропитано запахом дыма и разлагающейся плоти. Мухи. Тишина.

За исключением этого путешествия мы редко покидали отель, еще реже — Нью-Йорк. Видимо, мы ждали. Но я не спрашивала чего. Первые недели я вообще не задавала никаких вопросов. Делала то, что мне говорили. Принимала валиум. И окончательно отупела.

По вечерам мы вместе ужинали. Джайлс оказался хорошим поваром. Лакшми помогала ему на кухне, а Джеральдина накрывала на стол. Посуду не мыли. Теперь в нашем распоряжении были все тарелки на свете.

«За покупками» ходили по очереди. Свежие фрукты и овощи испортились практически сразу же, но оставались консервы в жестяных и стеклянных банках и бутылки. Мы ели ветчину, сосиски, бекон. Время от времени один из нас ездил на Лонг-Айленд и собирал свежие овощи. Будь моя воля, я переехала бы в деревню, где можно было бы снять противогаз и дышать чистым воздухом. Но сие зависело не от меня.

Что случилось?

Я не имела об этом представления до нашего первого совместного обеда в «Шерри-Нидерландах». Он состоялся примерно через неделю после Конца. Помню, как я отпрянула, когда Лакшми предложила устроить вечеринку. Она была оживлена. Я — нет. Но к тому времени я была полностью одурманена. Я больше не видела снов по ночам. И, если говорить честно, вообще не просыпалась. Я не только не знала, что произошло, но и вообще не была убеждена, что это случилось. Не исключала возможности того, что это всего лишь долгий и подробный кошмарный сон.

Однако вставала каждое утро. Делала то, что мне говорили. Потом обходила ближайшие дома и квартиры, выпуская попавших в ловушку домашних животных. Но когда прошло три недели, это потеряло смысл.

Когда я ходила на Лонг-Айленд, то каждый раз выпускала дойных коров, кур, свиней, уток… всех, кого могла. Я не надеялась, что кто-нибудь из них переживет зиму, но моя совесть была чиста… точнее, становилась немного чище. На второй день Калки и Джайлс взяли пикап, поехали в Нью-Джерси, нашли там корову и привезли ее в Центральный парк. Калки доил ее каждый день. Увы, молоко было очень жидкое. Я предпочитала сгущенное. Как и Джайлс. На обед (в честь нашей победы?) он приготовил чудесный бефстроганов со сгущенным молоком.

На стол накрыла Лакшми. Я зажгла свечи. Джайлс все время обещал, что сходит в главное здание компании «Эдисон» и подумает, как осветить нашу часть города с помощью того топлива, которое еще оставалось в трубопроводе. Но так этого и не сделал.

Итак, я зажгла свечи. Джеральдина украсила стол свежими лотосами, которые я обнаружила в цветочном магазине на Мэдисон-авеню. Джайлс готовил на газовой плите в «императорском люксе», который занимали Калки и Лакшми. У Джайлса и Джеральдины были свои «люксы». Я мазохистски выбрала себе однокомнатный, очень неудобный номер с видом во двор. Экономила деньги?

Индийские одеяния были забыты. Лакшми и Джеральдина надели роскошные платья, после многочасовых раздумий выбранные в находившемся через дорогу универмаге «Бергдорф-Гудмен». В конце концов мне тоже пришлось сходить к «Саксу» и набрать целый ворох отталкивающих разнокалиберных одежек. Почему отталкивающих? Не знаю. Думаю, что я не хотела пользоваться преимуществами нашего положения. А положение было таким, что одолевало искушение на все махнуть рукой. Теперь все ели мясо. Я видела это, но не комментировала. Если они захотят сообщить мне новые правила игры, то скажут об этом сами, решила я.

Калки смешивал «Сазераки». Почему-то у него сложилось впечатление, что я полюбила их во время пребывания в Новом Орлеане. Не то вопреки, не то благодаря совместному действию валиума и коктейлей я если и не оживилась, то почувствовала себя более непринужденно. Впервые со времени Конца. Другие же были на седьмом небе. Каждый по-своему. Калки надел джинсовый костюм с однотонным галстуком. На Лакшми и Джеральдине были вечерние платья. Джайлс нашел смокинг, который был ему слишком велик.

Сидя под канделябром, в котором горели настоящие свечи (мой вклад), наблюдая за нашими отражениями в высоких золоченых зеркалах и потягивая крепкий «Сазерак», я испытывала сюрреалистическое чувство довольства жизнью. Была рада, что избежала судьбы миллионов людей, лежавших снаружи и быстро достигавших максимальной энтропии.

Мы говорили об одежде. Да, об одежде. Даже Калки высказывал свое мнение. Я слушала. Прищурившись так, что остальные стали казаться туманными янтарными пятнами. На мгновение мне показалось, что мы каким-то чудом очутились в другом веке. В восемнадцатом. Скоро заиграют Моцарта. Заговорит Вольтер. Я попрактикуюсь во французском и больше никогда не буду мечтать о двадцатом веке, последнем веке… ужасов.

Мы говорили о еде. О путешествиях. Калки повернулся ко мне. Я видела его сквозь опущенные веки. Золотисто-голубое пятно.

— Скоро тебе придется лететь, — сказал он.

— Куда? Когда?

— В июне. Или июле. Как только на улицах станет немного чище. — Экая милая уклончивость, подумала я.

— В Европу, — сказала Джеральдина. — И я полечу. Это будет мое первое путешествие.

— Я тоже присоединюсь к вам, — подхватил Джайлс. — Европа. Африка. Азия. Все, что удостоилось поцелуя Шивы.

— Да. — Это односложное слово упало, как камень в пруд, и прервало оживленную беседу заговорщиков. Они умолкли. Посмотрели друг на друга. Я слышала, как скрипят их мозги, решая вопрос: сказать Тедди или нет?

Джеральдина, принявшая меня в Совершенные Мастера, очнулась первой.

— Мы были несправедливы, — сказала она, обращаясь как ко мне, так и ко всем остальным.

— Да. — Односложное слово упало во второй раз. Я еще острее почувствовала нереальность происходящего.

Лакшми выглядела искренне озабоченной.

— Но Тедди знает, что произошло.

— Не думаю. — Джайлс посмотрел на Калки, а тот посмотрел на меня. Выражение лица последнего было, выражаясь языком некоторых писателей (ныне покойных), слегка ошарашенным (слово, происхождение которого, согласно «Этимологическому словарю», неясно).

— Ну, Тедди, — сказала Джеральдина — похоже, неожиданно для себя самой, — это ведь ты сделала.

— Что сделала? — Я посмотрела на Калки. Он ответил мне дружеской улыбкой. При свечах его светлые волосы казались развернутым средневековым знаменем.

Но Калки молчал. Инициативу взял на себя Джайлс.

— Вы, Тедди Оттингер, передали миру поцелуй Шивы.

Я посмотрела в зеркало напротив, пытаясь понять, осталось ли мое лицо таким же бесстрастным, как прежде. Зеркало отразило не бесстрастность, а тревогу.

— Как? — спросила я, уже зная ответ.

— Лотосы, — сказала Джеральдина. — Ты сбросила больше семидесяти миллионов. Они и сделали все дело.

Джайлс встал. Пересек столовую. Сделал паузу. Он разрывался между двумя своими страстями: кулинарией и стремлением все объяснять.

— Каждый из этих бумажных лотосов, — сказал Джайлс, — был пропитан культурой вируса, несущего мгновенную смерть людям и многим, но не всем видам обезьян, нашим двоюродным братьям. Все остальные млекопитающие, пернатые и пресмыкающиеся нечувствительны к этому вирусу, чуме или поцелую Шивы, который известен вашей подруге-патологу под именем Yersinia enterocolitica. — Джайлс принюхался. В воздухе пахло бефстрогановом. Мясо было готово. Лоуэлл быстро продолжил лекцию. — Обычный, или заурядный, штамм Yersinia смертелен, но не фатально. Он действует не мгновенно и не на всех. Во время вьетнамской войны американская секретная военная часть, занимавшаяся разработками бактериологического оружия, сумела выделить поразительно болезнетворный штамм, способный уничтожить все человечество. Это открытие стало не только предметом гордости американской армии, но и триумфом человека, который развил его, — Совершенного Мастера, сержанта Дж. Дж. Келли. — Джайлс устремился на кухню.

Лакшми положила ладонь на руку Калки.

— За это его наградили медалью «За боевые заслуги». — Было видно, что она гордится им. — Честно говоря, Джимми был единственным унтер-офицером во всех противохимических частях, удостоившимся такой высокой награды. — Я машинально отметила, что Лакшми впервые назвала Калки Джимми.

— Работа была великолепная. — Внезапно Калки напрягся. Как и мы все. Но любовь к науке и технике, к теории и практике была тем (единственным?), что объединяло нас пятерых. Не случайно мы стали тем, кто мы есть.

— Наша часть стояла неподалеку от Сайгона, — сказал Калки. — Там была первоклассная лаборатория. Первоклассный персонал. Естественно, все было засекречено, потому что считалось, что наша армия не занимается разработками бактериологического оружия. Но такие разработки велись. В результате я сумел создать свой собственный мегаштамм Yersinia за неполных шесть месяцев.

Я представила себе Калки размышляющим о судьбе мира с колбой смертельного яда в руках и сказала об этом остальным.

Калки развеселился.

— Нет. Я не держал в руках штамм. Тогда у меня его просто не было. Но поскольку я уже знал, как его выделить, я заново создал этот вирус в Катманду.

— Его требовалось немного, — сказала Лакшми. — Всего шесть унций.

— Шесть граммов, — поправил ее Калки. — Но это было легко. Первая сложность заключалась в правильном составе раствора. А вторая — в пропитке бумажных лотосов. Вот это была головоломка! Большинство этой работы я проделал сам в лаборатории на борту «Нараяны». Джайлс помогал чем мог. Но у него не слишком умелые руки.

Джеральдина сделала жест, словно вручала мне не то медаль, не то розу.

— Но самой большой проблемой была доставка. Ее решила ты, Тедди. Конечно, не зная этого.

— Все это было бы невозможно, если бы не ты, Тедди, — серьезным и любящим тоном сказала Лакшми. Я потеряла дар речи. — Если бы благословение Шивы не появилось одновременно во всех частях света, век Кали закончился бы постепенно, а не сразу.

— Это было самой трудной частью работы, — промолвил Калки. — Мы знали, что мега-штамм Yersinia действует практически мгновенно. Но если разные люди поражаются им в разное время, всегда существует вероятность того, что у кого-то разовьется иммунитет. Поэтому моей главной проблемой стал способ, который мог бы заставить вирус дремать от твоей доставки до третьего апреля. Я решил ее, меняя интенсивность каждой дозы…

Джайлс объявил, что обед готов.

Калки сел во главе стола с Лакшми по правую руку и Джеральдиной по левую. Я села слева от Джеральдины. Джайлс — справа от Лакшми. Я разложила приборы именно так, а не иначе, потому что это были наши обычные места. Не только за столом, но и в вечности. Нама Шивайя.

Все согласились, что обед был великолепный. Я послушно жевала. Глотала. Не чувствуя вкуса. Но зато я пила шампанское. Очень много шампанского.

— И в итоге вы, моя дорогая Тедди, «Гаруда» и господствующие ветры сделали все наши мечты явью. — На глаза Джайлса навернулись слезы.

— Как? — Я снова перешла на односложные слова. Остальные меня не поняли. Пришлось развить мысль.

— Как мы сами остались живы?

Джеральдина повернулась к Джайлсу.

— Так она ничего не знает?

Джайлс покачал головой, как доктор Ашок или капризный ребенок. Его шея была слишком слабой, чтобы выдерживать тяжесть гипертрофированной Матерью-Природой коры головного мозга.

— Нет. Ради соображений безопасности нам пришлось некоторое время соблюдать молчание. Но сейчас, дорогая Тедди, можно смело сказать, что каждый из нас обладает полным иммунитетом к зловредной Yersinia.

— Нам всем ввели сыворотку. — Казалось, Джеральдина сердилась на Джайлса за то, что он ничего мне не сказал. — Сделали прививку.

Тут я очнулась.

— Мне не делали никакой прививки.

— Сделали, дорогая Тедди. В Новом Орлеане. Я сам. Вспомните. Вы очнулись в спальне «Джефферсон Армс», каменной башни Уотергейтского комплекса. Заметили синяк в локтевом сгибе. Спросили меня, что это. Я ответил, что ввел вам успокоительное. Так вот, это было не успокоительное, а ослабленный токсин Yersinia, что, как я должен признаться, едва не имело фатальных последствий. Два дня вам было очень плохо, и я боялся, что мы можем потерять вас. Это было бы ужасно. Но, к счастью, вы оправились… и теперь находитесь здесь, рядом с нами.

— Мы так рады! — В колеблющемся пламени свеч Лакшми более, чем обычно, была похожа на ожившую древнюю добрую богиню. Но когда она поздравила меня с тем, что я оказалась одной из пяти человек, оставшихся в живых на этой Земле, мне показалось, что я тону. Я слышала собственный голос, доносившийся из-под воды и спрашивавший, почему она так уверена, что никто другой не уцелел; и пыталась не слышать (но все же слышала) ответ.

— Мы почти уверены. — Голова Джайлса перестала мерзко покачиваться. — Но в данном случае этого недостаточно. Чтобы увериться окончательно, я каждый день хожу на главную студию Эн-би-си в Рокфеллер-центр. Проверяю весь мир на наличие радиосигналов. До сегодняшнего дня их не было. Впервые со времен Маркони ни один из четырех ветров не несет ни одного человеческого послания.

— Как быстро, — пробормотала Лакшми, глядя на Калки, — начался Золотой Век…

— И как быстро, — подхватила Джеральдина, — кончился век Кали.

— Я мечтаю, — сказал Калки, глядя мне в глаза. — Мечтаю о новом мире, в котором мы будем единственными людьми.

— Пока, — добавила Лакшми.

Думаю, после этого я погрузилась на дно. Во всяком случае, других воспоминаний об этом вечере у меня не осталось.

2

Прошлый июль в Нью-Йорке выдался удивительно погожим. Это к добру, по привычке думала я. Не было ни одной магнитной бури. Казалось, что все климатические аномалии последнего десятилетия прекратились. Неужели угроза наступления ледникового или «парникового» периода отступила после того, как продукты человеческой деятельности перестали отравлять атмосферу? Прошло слишком мало времени, чтобы утверждать это. Но теперь небо было ярким, а погода во всем северном полушарии явно менялась к лучшему. К лучшему для кого? Трудный вопрос. Я начала изучать метеорологию.

В июне и июле я учила Джеральдину и Джайлса премудростям управления «DC-10». Хотя они схватывали быстро, при мысли о том, что придется лететь вокруг света с двумя непрофессионалами, мне становилось неуютно. Но я не принимала в расчет, что отсутствие воздушного движения сильно упрощает взлет и посадку. По вполне понятным причинам я взлетала и садилась только днем. Большую часть времени я веду самолет вручную. С картой на коленях. Так летала Амелия.

Странная вещь: заходя на посадку, я все еще включала радио и ждала инструкций. Но те не поступали.

В аэропорт нас вез Калки. К тому времени мы привыкли к застрявшим машинам и кучам тряпья, содержавшим то, что мы нейтрально называли «останками». На третий месяц останки больше не разлагались; начинали показываться белые кости. Я поняла, что… слово, о Вейс!.. воспринимаю кости лучше, чем плоть, покинутую духом. Но человек может привыкнуть ко всему. Даже к ужасу темной ночи и молчанию.

Сознаюсь в одной болезненной слабости. Иногда — особенно часто это случалось в конце июня — я заставляла себя бродить по номерам «Шерри-Нидерландов» и смотреть на то, что осталось от множества людей. Большинство сидело перед телевизорами. Они следили за Калки. (Джайлс высчитал, что последний рейтинг Калки по шкале Нильсена составил 49,0. Мировой рекорд. Если, конечно, Джайлсу можно было доверять.) Иногда я открывала бумажники. Рассматривала кредитные карточки. Не знаю зачем. Возможно, искала кого-нибудь из знакомых. Как делают — делали — люди, попавшие в новую компанию. Но я не знала никого из постояльцев, кроме Ральфа Дж. Деймона. Он был вице-президентом компании «Локхид». Я встречалась с ним дважды. На воздушных шоу. Он был скучный. Его тело почему-то лежало в стенном шкафу.

Калки в приподнятом настроении мчался по улицам, петляя и лихо объезжая застрявшие автомобили. Лакшми выходила из себя. Но он напоминал ребенка, возившегося с любимой игрушкой.

К моему удивлению, мы добрались до аэропорта без единой царапины. Я показала Калки на «DC-10» швейцарских авиалиний, к которому уже привыкла.

Выруливая на взлетную полосу, я всегда испытывала зловещее ощущение. Справа и слева стояли самолеты, находившиеся на разных стадиях погрузки и разгрузки. Некоторые разбились во время посадки или взлета; их пилоты умерли, не успев закончить операцию.

Лакшми на прощание поцеловала каждого из нас. Калки пожал руки.

— Связывайтесь с нами каждый день, — сказал он. — Используйте этот ящик. — Мы с Лакшми собрали специальный прибор связи, представлявший собой гибрид телефона (международный телефонный кабель еще действовал) с радио.

— Завтра мы переедем в «Сент-Реджис», — решительно сказала Лакшми. Ей никогда не нравились «Шерри-Нидерланды». Хотя Калки был против переезда, Лакшми все же настояла на своем.

— Ей хочется быть ближе к салону Элизабет Арден, — усмехнулся Калки. — Не говоря о «Саксе».

— Зато ты окажешься на расстоянии выстрела от «Аберкромби и Фитча».

После Конца Калки собрал огромную коллекцию стрелкового оружия. Лакшми была недовольна. Оружие заставляло ее нервничать. Она не понимала, почему ему так нравится стрелять в цель в Центральном парке. К счастью, они поладили на том, что Калки не будет стрелять ни во что живое. Птицы, белки и кролики разгуливали на свободе. Потому что Лакшми сказала: «Теперь это их мир».

— Кстати, — сказал Калки, — телефонный номер останется тем же, куда бы мы ни переехали. — Всем это показалось забавным. Во всяком случае, все рассмеялись.

Мы поднялись на борт. Я включила двигатель. Калки и Лакшми помахали нам руками. Я знала, что им хотелось лететь с нами. Но это было невозможно. В случае авиакатастрофы человечество закончило бы свое существование. На борту «DC-10» и без того находились три пятых населения земного шара.

Я нервничала, летя через Атлантику с неопытным экипажем. Но счастье было на нашей стороне. По всему маршруту стояла хорошая погода. Когда мы приземлялись в Париже, видимость была отличной.

У меня была замедленная реакция… в смысле, эмоциональная. Со времени Конца я только казалась живой. Пыталась все время быть занятой. Почти ни о чем не думала. И ничего не чувствовала. Абсолютно ничего. Не позволяла себе чувствовать. Не делала ни шагу по тропе воспоминаний. Потому что в конце этой тропы меня ждали белые кости. Когда мы жили в «Шерри-Нидерландах», я подумывала о самоубийстве. Но был ли в этом смысл? Все живое стремится жить. И я выжила. Меня не мучила совесть из-за той роли, которую я сыграла в Конце. Я не была виновата в массовых убийствах, поскольку не знала, что делаю. А что касается Калки и остальных… Как можно судить судью, если тот одновременно еще и палач?

В Париже я начала реагировать… эмоционально. Думать. Чувствовать. Даже вспоминать. Почти мгновенно. Начала выходить из ступора.

Но сначала я опишу шаг за шагом все, что мы делали. Так, как бы это сделал Марсель Пруст (неужели после меня кто-нибудь будет читать по-французски?).

У взлетно-посадочной полосы стоял новенький «Пежо». Слава богу, пустой. И запертый. Я открыла дверь. Все мы стали мастерами по части взламывания замков. Подняла капот. Соединила провода. Завела двигатель. Дала Джайлсу сесть за руль.

— Я уже бывал здесь, — сказал он. — Чудесный город! Знаю здесь каждый дюйм.

Через два часа мы были в Версале. Джайлс извинился, и я села за руль. Подъехала к ближайшему книжному магазину; взломала замок (в Париже Конец пришелся на шесть часов вечера); нашла мишленовский путеводитель и карту Парижа. Почему-то в Версале и Париже пожаров было меньше, чем в Нью-Йорке.

Я была рада, что нашла себе дело. Лишь бы занять руки. Не думать. Но это настроение продолжалось недолго. Если быть точной, оно кончилось тогда, когда я пересекла Новый мост и увидела впереди зеленые сады Тюильри, покрытые пышной летней листвой. Меня затрясло. К счастью, Лоуэлл и Джеральдина смотрели на Лувр, который Джайлс узнал с первого взгляда.

Я остановила «Пежо» перед позолоченной статуей Жанны д’Арк на углу рю Риволи. Когда мы вылезли из машины, меня поразил запах. Без окиси углерода, изрыгаемой миллионами автомобилей, парижский воздух был воздухом огромного сада. Мы пришли в восторг. Сделали несколько глубоких вдохов. Затем Джайлс начал чихать.

— Сенная лихорадка, — сказал он. Бедняга продолжал чихать, пока мы снова не поднялись в воздух. Но ни Джайлс, ни его чихание не смогли испортить красоты города, о котором я мечтала с детства.

Мы с Джеральдиной обошли сады Тюильри, держась за руки. Хотя клумбы были изрядно запущены, розы цвели так, словно за ними продолжали ухаживать лучшие садовники мира, готовые подстригать ветки и полоть сорняки. Джайлс оставил нас одних. Он хотел зайти в магазин «Данхилл» и запастись кубинскими сигарами.

Без него мы были совершенно счастливы. Рвали розы. А потом сели на скамью и стали любоваться Елисейскими полями и Триумфальной аркой. Воздух был… лучащимся. Аллеи — гулкими. Не надо понимать эти прилагательные буквально. Я использовала их, чтобы дать представление о необычайной красоте этого города, которую не портили обломки. Мы видели, но не воспринимали ржавые автомобили, рваную одежду и белые кости.

— Он прекрасен именно так, как мне казалось, — сказала Джеральдина.

— Да, — кивнула я. И рассказала ей все. Как я откладывала путешествие в Париж до тех пор, пока не влюблюсь. К несчастью, мои влюбленности и Париж никогда не совпадали. А сейчас было слишком поздно и для Парижа, и для любви. Я ударилась в постыдные слезы. От жалости к себе.

Джеральдина нежно успокаивала меня. Кажется, она тоже плакала. Помню, что мы долго держали друг друга в объятиях и разомкнули их только тогда, когда услышали чихание, донесшееся из-под близкой аркады рю Риволи.

— Предлагаю установиться в «Рице». — В воздухе, пропитанном запахом роз, плыли круги дыма от сигары Джайлса. — Это сразу за углом. Все порядочные люди останавливаются там. — Это казалось ему очень остроумным, но я так не считала. — Кроме того, рядом будут все магазины, музеи… — Не переставая болтать, Джайлс привел нас на Вандомскую площадь.

Не переставая болтать, Джайлс провел нас мимо останков швейцара в вестибюль отеля «Риц». Я думала о Прусте. И Альбертине.

Не переставая болтать, Джайлс привел нас в бар.

— Девочки, это самый роскошный бар в Европе! — Он показал нам, за каким столиком впервые увидел здесь Хемингуэя, Марлен Дитрих и членов английской королевской семьи.

Я изо всех сил пыталась забыть свое прошлое, и иногда мне это удавалось. Джайлс смешал нам «Мартини»; тем временем Джеральдина нашла в чулане залежавшиеся картофельные чипсы и немного миндаля. Я освободила угловой столик. Бар был переполнен. Было шесть часов вечера, и весь Париж пил аперитив. Тут я вспомнила, что с пяти до семи — время, когда парижане занимаются любовью, а американцы пьют. Я проверила паспорта, удостоверения личности и убедилась, что была права. Почти все последние посетители бара гостиницы «Риц» были иностранцами.

Мысль о французах, занимавшихся любовью во время Конца, вновь выбила меня из колеи. Я нашла спасение в джине безо льда. В этом городе, являвшемся родиной света, не было электричества. Но все равно я была благодарна коктейлю. И даже Джайлсу. У него не было воображения. У Джеральдины было. Она знала, что именно я чувствую. И смотрела на меня с тревогой.

— Тогда я был молод и не мог позволить себе остановиться в «Рице». — Джайлс был настроен на сентиментальный лад. — Это было вскоре после Второй мировой войны. Незадолго до этого я поступил в медицинский колледж. Я прибыл в Париж летом сорок восьмого. Я садился в дальнем конце, пил минеральную воду «Перье» и следил за всеми знаменитыми людьми. Как жаль, девочки, что вы не застали ту эпоху…

— Что ж, — сказала я. — Лучше поздно, чем никогда. — Это прозвучало более злобно, чем я рассчитывала.

— Прошлое, — сказал Джайлс, наконец перестав болтать, — это иллюзия. Раскрашенный задник. И ничего больше.

— А это тоже иллюзия? — осведомилась я, трогая стоявший на столе шейкер «Баккара». Сам стол. И бокал.

Джеральдина предпочла сменить тему.

— Давайте проверим, есть ли вода в ванных. Если нет, я хочу искупаться в Сене.

К счастью, воды в кранах хватило для холодного душа. После этого мы собрали свечи, чтобы осветить номера. Каждый из нас носил с собой фонарик. Логика выживания в мертвом мире сложна, и слава богу. Это позволяет отвлечься.

Джайлс настоял на том, чтобы сходить к «Максиму». Когда мы пересекали площадь Согласия, я поняла, что нет города прекраснее Парижа. Даже мертвого.

Мы вошли в «Максим» на закате дня. Было еще достаточно естественного света, чтобы рассмотреть обеденный зал времен «бель-эпок». Хотя Джайлс хотел угостить нас обедом, приготовленным на знаменитой кухне из того, что было под рукой, мы с Джеральдиной настояли на том, чтобы пойти куда-нибудь в другое место. Царившая здесь пыльная роскошь напоминала гробницу Тутанхамона.

Оказавшись на площади Мадлен, мы начали изучать мишленовский путеводитель. Садившееся солнце окрашивало все вокруг в розовые тона. Снова Эдит Пиаф. «Жизнь в розовом свете». Мы нашли однозвездочный ресторан на острове Святого Людовика. Он славился дичью, а Джайлс напомнил нам, что дичь можно долго хранить без холодильника. Ресторан был маленький и уютный. Столы были накрыты, но посетители еще не успели прийти. О случившемся напоминали только мертвые цветы в вазах. Джайлс соорудил роскошный обед из фазана, добавив к нему содержимое жестяных и стеклянных банок. Мы втроем одолели полдюжины бутылок бургундского. Любовались Нотр-Дамом в лунном свете. Следили за протекавшей под нами серебристо-серой рекой. Когда мы пили кофе, мимо продрейфовала пустая баржа.

О чем мы говорили? Не помню. Это значит, что о прошлом не было сказано ни слова. За исключением Джейсона Макклауда. Кто-то упомянул его имя. Хотя он и был тройным агентом, но сослужил Калки хорошую службу. Он убил актера в «Мэдисон сквер-гардене» по поручению самого Калки, а не Чао Чоу. За что Джайлс и заплатил ему в тот последний день на борту «Нараяны». Я спросила, почему Калки хотел, чтобы люди сочли его убитым.

— Потому что… — Джайлс раскурил длинную кубинскую сигару (интересно, надолго их хватит?) —…если бы Калки не сочли мертвым, его действительно могли бы убить киллеры, нанятые Чао Чоу. Кроме того, к нему слишком близко подобрался Джонни Уайт…

— Но самое главное, — добавила Джеральдина, поняв, что я действительно многого не знаю, — заключалось в том, что это была последняя проверка. Те, кто думал, что Калки не вернется, были для нас потеряны.

— Как и те, кто думал, что он вернется.

— Нет, — решительно ответила Джеральдина. Похоже, она верила собственным словам. — Они вернутся. В другой форме…

Я промолчала. Эта тема не относилась к числу моих любимых. Тут вмешался Джайлс.

— Давайте прогуляемся при лунном свете, — предложил он. — Проедем по Парижу из конца в конец!

Трое пьяных ехали по пустым улицам. Луна сияла. Небо было ясным и полным звезд. А воздух — полным роз. Было пугающе тихо. В лунном свете купол Дворца Инвалидов казался черепом с воткнутой в макушку иглой для подкожных инъекций.

У гостиницы Джайлс предложил мне выпить «по глоточку на ночь». Я не без оснований считала, что в Новом Орлеане он меня изнасиловал, и не хотела, чтобы это повторилось в сознательном состоянии. Я попрощалась с ним и выпила «по глоточку» с Джеральдиной. Мы при свечах пили теплое шампанское. Из окна была видна безошибочно узнаваемая колонна Наполеона.

Я сказала ей, что совершенно подавлена. Созналась, что испытываю ужас от случившегося. Джеральдина сочувствовала и утешала. Но при этом оставалась несгибаемой, как гвоздь (ау, призрак Г. В. Вейса!).

— Посмотри на это под другим углом зрения, — сказала она, когда я наконец остановилась. — У них был прекрасный конец. Быстрый, безболезненный. А лучше всего то, что на Земле не осталось людей, которые бы оплакивали их.

— Кроме нас.

— Мы — не совсем люди.

— Я чувствую себя человеком.

— Нет. Ты — Совершенный Мастер.

— Я не знаю, что такое Совершенный Мастер. — Я тоже могла быть твердой. — Я не знаю, кто такой Калки. За исключением того, что он — убийца…

Разгневанная Джеральдина вскочила на ноги.

— Не говори так! Он не убийца, потому что… он есть. Вот и все. Так было суждено с начала времен. Он пришел, чтобы положить всему конец. И сделал это.

— Да, он положил всему конец, — согласилась я.

— И начало.

Я не была уверена, что Калки с начала времен было суждено положить всему конец или начало, но зато была уверена, что с начала времен мы с Джеральдиной составляли прекрасную пару. Я была Лилит, а она Евой. Мы быстро освоили уголок райского сада и объявили его своей собственностью. В ту ночь мы с ней впервые занимались любовью.

Потом мы уснули. Я проснулась перед рассветом. И впервые поняла, что случилось. Поняла, что с апреля находилась в летаргическом сне. И задумалась, не сошла ли я с ума. Хуже того, сошла с ума и сама не знаю этого.

Я впервые подумала об Арлен. И начала дрожать. Напомнила себе, что она умерла быстро и без боли. Если бы она умерла от рецидива лейкемии, это было бы куда мучительнее. Так что можно считать, ей повезло. Она избавилась от палаты для умирающих в больнице «Синайский кедр». И все равно меня продолжало трясти.

В то же время мне нравилось жить. Любить Джеральдину… у которой до сих пор не было ни одного подобного романа, Она была слишком напугана, чтобы экспериментировать с женщинами, и слишком привыкла экспериментировать с мужчинами. Или просто так вышло? Как бы там ни было, она ждала меня всю свою жизнь. А я — ее.

На следующий день Джайлс прослушивал эфир, а мы с Джеральдиной любовались достопримечательностями. Лучи солнца, врывавшиеся в огромные (от пола до потолка) небьющиеся окна Сент-Шапель, озаряли интерьер церкви. Повсюду прыгали солнечные зайчики и будили пожар в крови. Мы занимались любовью в тайном уголке, где слушал мессу Людовик XI. Когда я обнимала ее… но «tout le reste est littérature»[27]. Верлен.

Следующая остановка: Нотр-Дам. В безмолвном сером нефе я спросила Джеральдину, почему я попала в число тех, кто должен был выжить. Когда она завела свою обычную песню (и танец) про Совершенных Мастеров, я заставила ее замолчать, бросив:

— Это не причина.

Джеральдина забралась в кресло епископа.

— Калки был нужен летчик, — сказала она.

Уже прогресс.

— Да. Я догадалась об этом еще в Катманду. — Пол заливал свет из розовых окон. Обстановка была подходящая. — Но в мире полно летчиков. Вернее, было полно.

Джеральдина долго смотрела на меня. Изучала мое лицо так, словно оно было барометром… предвещавшим бурю? Я понятия не имела, что нового она там увидела. Затем прозвучал первый вопрос:

— Что общего у тебя, меня и Джайлса?

— Мы — Совершенные Мастера.

— А еще?

Я долго думала, но ничего так и не придумала. Хотя должна была догадаться.

Джеральдина пришла мне на помощь.

— Я не могу иметь детей. Джайлсу сделали вазэктомию. А ты, как всем известно, вышла за грань материнства, когда тебе иссекли трубы.

Я до сих пор не понимаю, почему не додумалась до этого своим умом. Мне следовало догадаться с самого начала. Тем временем Джеральдина задала второй вопрос:

— Что общего у Калки и Лакшми?

— Они могут иметь детей. — До меня наконец дошло. Я рассматривала ромбы (всегда ромбы… почему не алмазы?) света на полу. В голове не было ни одной мысли.

— До нашего вылета Джайлс осмотрел Лакшми. Она беременна.

Ненормальность того, что сделал Калки, как нельзя лучше соответствовала тому, что он собирался сделать. Я закончила эту игру в вопросы и ответы.

— Он собирается стать отцом новой человеческой расы.

— Да. — Джеральдина казалась счастливой. — А Лакшми — материю. Мы будем учителями.

— Но разве это возможно? Генетически? И… — Это не укладывалось у меня в голове. Я пыталась вспомнить университетский курс биологии. Закон Менделя. Точнее, закон средних арифметических. — А вдруг все дети будут девочками? Или мальчиками? Риск слишком велик.

— Нет никакого риска. В конце концов, я неплохой генетик.

Джеральдина была генетиком и биологом. Лакшми — физиком и матерью. Джайлс — доктором медицины. Теодора Гехт-Оттингер — летчиком-испытателем и инженером. Калки — разрушителем… а теперь создателем. Мы и в самом деле были избраны.

— Ты можешь заранее определять пол детей?

— Да. Кроме того, я могу снизить опасность инбридинга[28]. Мы все очень тщательно обдумали. Первый ребенок будет девочкой. Она будет гарантией на тот случай, если, упаси господь, что-нибудь стрясется с Лакшми. Если Лакшми умрет, то, когда девочке исполнится лет четырнадцать, Калки сможет произвести потомство с собственной дочерью. Но это наихудший из возможных прогнозов. Если все пойдет так, как запланировано, в следующие двенадцать лет Калки и Лакшми произведут на свет трех мальчиков и шестерых девочек. Затем эти девять заселят весь мир. Тедди, при этой мысли я испытываю священный трепет!

Я продемонстрировала свой священный трепет, тупо глядя на нее и пытаясь сообразить, сколько времени понадобится трем самцам и шести самкам, чтобы произвести на свет миллион человек. Позже я высчитала это с помощью логарифмической линейки: немного меньше, чем два столетия.

Джеральдина выбралась из кресла епископа.

— С точки зрения биологии они — совершенная пара.

— Но совершенные пары могут производить на свет совершенных чудовищ.

— Это моя работа. Управлять генетической программой. За последние годы было сделано несколько эпохальных открытий… — Джеральдина порывисто поцеловала меня. — Разве мы не самые счастливые люди из всех, кто когда-либо жил на свете? Быть учителями новой человеческой расы!

Ответить на это было нечего. Мы шли по тихим улицам в сторону Лувра. Собаки и кошки смотрели на нас любопытными и слегка диковатыми глазами. В мире без людей они быстро размножались. В конце нашего кругосветного путешествия Джайлс начал настаивать, чтобы мы брали с собой оружие.

— Бешенство, — сказал он. — Следует ожидать эпидемий, потому что никто не делает животным прививки. — Но в тот день в Париже кошки и собаки к нам не приближались.

Когда мы вошли в Лувр, я спросила Джеральдину, считает ли она, что Калки действительно бог.

— Да, — твердо ответила она, глядя мне прямо в глаза.

— Ты никогда не сомневалась в нем?

— Никогда.

— Трудно поверить.

Джеральдина указала на безмолвные сады Тюильри и лежавшие за ними безмолвные Елисейские поля.

— Калки заставил все это остановиться. Какие еще доказательства тебе нужны?

— Это мог сделать и сержант Дж. Дж. Келли из военно-медицинских частей.

— Нет, — ответила Джеральдина. — Это работа Вишну. И никого другого.

Я верила Джеральдине. Вернее, верила тому, что она искренне считает Калки богом. Эта религиозная вера в сочетании с чистой страстью к генетике позволила ей принять добровольное участие в уничтожении человечества. Я решила никого не судить. А тогда в Париже мне вообще было не до того.

Понятия «добро» и «зло» не имеют смысла, если отсутствует шкала, позволяющая измерять человеческие качества.

3

Наш последний день в Париже был посвящен «шопингу», как говорила Джеральдина, или «воровству», как выражался Джайлс. Незаконные действия всегда возбуждали его. Но если берешь то, что никому не принадлежит, в этом нет ничего незаконного.

Мы с Джеральдиной обошли мастерские знаменитых модельеров и собрали гардероб не только для себя, но и для Лакшми. Со стыдом признаюсь, что в тот день я была довольна собой. Я была в Париже. И была влюблена. Меня чуть не убило, когда я подрывала динамитом сейф у Картье. Я неправильно рассчитала заряд. К счастью, все обошлось. Остался только синяк под глазом.

Содержимое сейфа стоило подбитого глаза. Я всегда была равнодушна к драгоценностям. Думаю, причина заключалась в том, что, выходя за грань, я решила, что драгоценности принадлежат врагу. Но тут я не смогла устоять перед соблазном. Как и Джеральдина.

Я выбрала гарнитур из рубинов. Каждый камень был размером с глаз фазана. Джеральдина облюбовала изумрудное колье императрицы Жозефины — шедевр, от которого захватывало дух. Кроме того, мы взяли несколько ниток серого, розового и белого жемчуга для Лакшми.

— Она может их носить, — сказала Джеральдина, которая, как ни странно, хорошо разбиралась в драгоценностях. Недаром она родилась не в Сан-Диего, а в Новой Англии и выглядела так, словно сошла со страниц «Города и деревни». — У нее подходящий тип кожи. Жемчуг должен дышать, иначе он умирает. Чья-то кожа ему подходит, а чья-то нет. Моя — нет. Когда-то на моей шее покончило самоубийством ожерелье от «Теклас».

Пока мы с Джеральдиной ходили за покупками, Джайлс раздобыл микроавтобус, на котором мы подъехали к главному подъезду Лувра. С нашей помощью он собрал великолепную коллекцию картин, включая «Мону Лизу».

— Я всегда ненавидел эту картину, — сказал Джайлс, — но ее неплохо повесить в клозете. Получится замечательная собеседница. — Я тоже отобрала несколько картин из находившегося неподалеку Же-де-Пом. Лучшего Боннара, Сезанна и Мане.

Если бы не Джеральдина, я тогда покончила бы с собой. Умерла в июльском Париже. С другой стороны, если бы не Джеральдина, я не очнулась бы от спячки.

С Калки и Лакшми мы говорили каждый день. Они переехали в «Сент-Реджис». И обсуждали, не стоит ли провести зиму на юге. Калки хотел отправиться в Новый Орлеан, но Лакшми была против.

— Подождем вашего возвращения, — сказала она, — а потом устроим голосование. Как бы там ни было, я уверена, что никто не захочет зимовать в Нью-Йорке.

На всех пяти континентах, которые мы посетили, не было ни следа человеческой жизни.

Остальные крупные города стерлись из моей памяти. Они были похожи, как близнецы. Я помню только аэропорты и кладбища автомобилей. И коров в Калькутте. Коровы захватили город. Спали посреди улиц. Паслись в центральном парке. Странно, что они остались в городе, если все вокруг могло стать их пастбищем. Несомненно, они тоже были жертвами привычки.

В аэропорту Калькутты поселилась банда злобных обезьян. Казалось, они не слишком обрадовались нашему визиту. Видимо, они смутно сознавали, что их старый враг и двоюродный брат homo sapiens таинственным образом вымер; если они вообще были способны думать, то обязаны были считать себя единственными (кроме нас) представителями квазиразумных приматов во всем мире. По словам Джеральдины, кора их головного мозга подобна нашей. Если бы у них были развиты голосовые связки, они вполне могли бы говорить.

Повинуясь импульсу, я украла двух маленьких обезьянок. Должно быть, я была не в своем уме. Теперь я воспитываю Джека и Джилл (имена им дала Джеральдина). Загадочная штука — наша генетическая программа. Видимо, в мою ДНК было настолько встроено материнство, что оно навсегда осталось в моей психике даже после того, как я выкорчевала его физически.

В Гонконге мы собирали нефрит. У нас было несколько пустяковых ссор, в основном с Джайлсом. Из-за того, кто первым увидел «Королевский нефрит». Он был невыносимо жаден. По классификации Джеральдины, «анальная личность». Я догадывалась, что он ей не по душе. Но она никогда не говорила этого прямо. Я продолжала подозревать, что в Новом Орлеане он меня изнасиловал. Но когда я поделилась своими подозрениями с Джеральдиной, она ответила, что сомневается в этом.

— Не думаю, что у него было для этого время, — сказала она. — В конце концов, пока ты была без сознания, он должен был провести гинекологический осмотр и удостовериться, что ты действительно стерильна.

Этим и объяснялось жжение в области таза. По моей коже побежали мурашки. Если бы я оказалась способной к оплодотворению, он не ввел бы мне сыворотку. По сравнению с этим изнасилование внезапно стало казаться пустяком.

В Гонконге мы наблюдали феноменальное явление. После тысячелетий скрытной жизни на улицы вышли крысы. Они были наглыми. И опасными. Но на Мать-Природу можно положиться. Она всегда поддерживает кровавое равновесие. Очень быстро к кошкам и собакам присоединились хищные птицы, и популяция крыс уменьшилась.

В Штутгарте Джеральдина нашла кинокамеру и теперь изводила километры пленки. Крыс ели в основном кошки и собаки. Это привело ее в трепет как ученого.

— Теперь мы видим, как природа поддерживает баланс популяций. Мы — первые люди на Земле, которые видят, как ведут себя другие виды в отсутствие человека.

— Бедный Клод Леви-Стросс[29], — сказала я. — Уверена, он отдал бы правую руку, чтобы оказаться с нами. — Кажется, эта шутка Джеральдине не понравилась.

По улицам Сиднея бродили домашние животные. Повсюду были куры. В результате поблизости оказались и хищники, питавшиеся курами. Перед оперным театром паслись коровы. Джеральдина снимала. Делала записи. Джайлс пополнял свою коллекцию. Я управляла самолетом.

Небо над Лос-Анджелесом было ярко-аквамариновым. Никакого смога. И вообще ничего. Я не хотела ночевать здесь. Но Джайлс настоял на своем. Он хотел посетить «Поло-бар» в отеле «Беверли-Хиллз». Ради старых воспоминаний. Я неохотно уступила.

Пока мы ехали в отель, я думала о Моргане Дэвисе. Об Арлен. Об Эрле-младшем и детях. Мне было трудно сдерживаться. Но тут Джеральдина взяла меня за руку. Я умудрилась пошутить. В каком-то смысле с ситуацией помогала справиться завершенность Конца. Невозможно оплакивать всех. Скорбеть можно только о некоторых.

Джайлс смешал нам по «буллшоту». Было вкусно. Почему-то в «Беверли-Хиллз» еще работало электричество и имелся лед. Поскольку Конец здесь пришелся на девять утра по тихоокеанскому времени, бар пустовал. Но находившаяся неподалеку столовая и внутренний двор были полны останков тех, кто завтракал, занимался бизнесом, читал биржевые бюллетени и замышлял телевизионные минисериалы, которых теперь никто никогда не увидит.

Вечером нас ошеломило то, что сначала показалось нам возвращением людей или проявлением их присутствия. Зажглись уличные фонари. В парках включилось освещение. Пространство от «Беверли-Хиллз» до Брентвуда залило море огня. Но потом мы поняли, что освещение включилось автоматически. Одновременно через регулярные промежутки времени включались дождевальные установки, продолжая поливать то, что когда-то было газонами, а теперь напоминало высокие зеленые джунгли.

Из ресторана «Бистро» мы позвонили Калки и Лакшми. Выяснилось, что за это время они переехали в Вашингтон, округ Колумбия.

— Мы в Белом доме, — заявила возбужденная Лакшми. — Теперь мы живем здесь. Тут чудесно.

— И удобно, — сказал Калки.

— И спокойно, — добавила Лакшми. — Вы полюбите это место.

— Кроме того, здесь совершенно безопасно, — сказал Калки. Я хотела спросить его, что это значит, но тут связь прервалась.

Мы переночевали в гостинице «Беверли-Уилшир». Я всю ночь проплакала. Джеральдина меня утешала.

На следующее утро мы поехали в аэропорт и заметили еще один феномен. К великому удовольствию Джайлса, Голливуд заполонили тропические птицы.

— Должно быть, в этом виноват ураган, — сказал он. — Другого объяснения нет. Их принесло сюда из… Посмотрите-ка! Это же Conurus patagonus! Они очень редки! — Джайлс был за рулем.

— Смотрите на дорогу, — сказала сильно нервничавшая Джеральдина. Вождение всегда было опасным делом, а теперь, когда улицы всех городов мира заполняли битые и искореженные машины, оно было опасным вдвойне.

— Должно быть, вы скучаете по своему магазину, — сказала я Джайлсу, желая заставить его страдать.

— Да, — сказал он, — скучаю. И ругаю себя за то, что не отправился с вами, когда вы облетали зоопарки. Я мог бы вернуться в Новый Орлеан и спасти моих птиц. Бедняги… — А потом он добавил: — Бедная Эстелла.

Мы с Джеральдиной обменялись взглядами. Оказывается, Джайлс тоже не был лишен чувствительности.

Я была рада покинуть Лос-Анджелес и этих ярких птиц; все здесь вызывало мрачные воспоминания.

Днем тридцатого июля мы подъехали к главным воротам Белого дома. Калки и Лакшми вышли нам навстречу, держась за руки, как новобрачные. Их приветствие было под стать знойному дню. Вашингтон — такой же тропический город, как и Новый Орлеан.

— Что мы будем делать без кондиционера? — Джайлс ненавидел жару не меньше моего.

— У нас есть кондиционер, — сказала Лакшми. Сари цвета морской волны делало ее почти такой же, как в Катманду.

Но Калки не был таким, как в Катманду (Вайкунта?); он был облачен в шорты и рубашку «поло».

— В Белом доме есть автономный резервный генератор, — сказал он. — Он дает нам нужное электричество. Кроме того, я проверил запасы компании, подающей свет. Остатков топлива там столько, что можно будет освещать эту часть города в течение…

Калки прервал громкий рев, доносившийся с другой стороны Пенсильвания-авеню. Мы обернулись. На краю Лафайет-парка стояла пара львов и с любопытством смотрела на нас.

— Из зоопарка, — кисло сказал Калки. — Спасибо Лакшми.

— Они совершенно безобидны, — промолвила та.

— Не поручусь. — Калки предложил нам вооружиться. — На всякий случай.

— Так мы и сделаем, — ответил Джайлс. И мы вооружились. Одним из первых фильмов, которые я видела, был «Анни, возьми пистолет». А сейчас и Тедди взяла пистолет. Я, которая всегда ненавидела насилие. И убийство. Ну что ж…

Лакшми обожала всех животных, в том числе и двух обезьянок, которых я привезла из Индии. Она поцеловала их. Напомнила им об их древнем союзе с Рамой в общей борьбе против царя демонов. Малыши слегка удивились, но в общем она им понравилась.

В отличие от Калки, Лакшми не боялась ни львов, ни других бродивших по городу хищников.

— Они нападают только тогда, когда испытывают страх или голод. Но сейчас они не бывают голодными. Кроме того, мы им нравимся. Думаю, они привыкли к тому, что люди за ними ухаживают. Вот почему они хотят быть ближе к нам. Пока не станет холодно. Тогда они уйдут на юг. Не беспокойтесь, Джайлс. — Лакшми понимала, что Джайлса не назовешь любителем хищников. — Они не могут пройти через ворота.

Наш первый вечер в Белом доме был… каким? Запоминающимся. И по-настоящему комфортабельным. У нас было не только электричество, но свежее молоко, масло, яйца, овощи и фрукты.

— Все, что мы едим, — сказал Калки, — выращено прямо здесь, в теплицах Белого дома. — Лакшми приготовила вкусный обед, который мы ели в парадной столовой.

Когда я отметила, что в доме нет ни пятнышка, Калки приписал эту заслугу исключительно себе.

— Я никогда в жизни так не работал, — сказал он. — Ты помнишь все эти разговоры о том, что президент урезал штаты Белого дома? Так вот, ты никогда не видела такого количества останков…

— Джимми, ты не прав. Мы не знаем наверняка, кто здесь принадлежал к штату, а кто был просто туристом. Третье апреля было экскурсионным днем. — Лакшми нравился покойный президент. Но из всех нас только она одна интересовалась политикой; сказывалось воспитание в семье вашингтонского лоббиста.

— Как бы там ни было, мы все вычистили и вселились! — Сидевший во главе стола Калки был совершенно счастлив. За его стулом располагался камин, на полке которого была вырезана цитата из Джона Адамса, выражавшего надежду, что в этом доме будут жить только хорошие люди. Позже стоило мне увидеть эти слова, как их ирония начинала разъедать мне душу, словно ржавчина.

Калки рассказал нам о последнем совещании Национального Совета Обороны.

— Они все были тут и сидели вокруг того большого стола в кабинете. Президент, генералы, глава ЦРУ. Я даже нашел своего старого босса из противохимических частей. У этого типа была длинная докладная записка о биологической войне, которую он сам так и не удосужился прочитать. Но зато ее прочитал я. Жуткая штука. Новый мощный нервно-паралитический газ. Десять новых вирусов. Некоторые из них совершенно невиданные. Нужно отдать должное противохимическим частям. Они оставили мою мега-Yersinia далеко позади.

— Расскажи Тедди о последней нейтронной бомбе. — Я как-то заикнулась Лакшми про обмолвку сенатора Уайта, упомянувшего модель Б. — Она называлась Эн-Си. И была поистине чудовищна.

Калки кивнул.

— У меня есть план. Едва ли я сумею воспользоваться этими штуками. Они не по моей части. Может быть, ты что-нибудь придумаешь, — сказал он, обращаясь ко мне. — Но я знаю из стенограммы совещания, на что способны эти Эн-Си. Похоже, все, что оказывается в непосредственной зоне поражения, получает дозу в десять тысяч рад. Как ты понимаешь, она летальна. А потом выпадают радиоактивные осадки. Но каждый раз, когда президент спрашивал, насколько опасны эти осадки, генералы меняли тему. Ответ был в другой докладной записке, которую никто не прочитал. Радиоактивность сохранялась бы не менее тысячи лет. Если взорвать одновременно достаточное количество Эн-Си, вся Земля была бы заражена и никто не выжил бы.

— Почему ты так в этом уверен? — В отличие от нас, Джеральдине всегда нравилась идея нейтронной бомбы. Она убедила себя в том, что нейтронная бомба безопасна именно так, как доказывал Пентагон. В определенных смыслах она была совершенно невинна. — С чего ты взял, что для достижения такого эффекта хватит имеющихся бомб?

— Потому что они были готовы испытать их, — ответила Лакшми. — Ждали только возникновения новой горячей точки. Где-нибудь в Африке.

Но Джеральдина продолжала стоять на своем.

— Если бы взорвали полдюжины бомб в качестве средства устрашения, радиоактивные осадки были бы минимальными.

— Там было бы намного больше полудюжины бомб, — мрачно ответила ей Лакшми. — Русские разработали собственный вариант Эн-Си. И тоже ждали момента, чтобы его испытать. Если верить ЦРУ, они искали повод столкнуться с нами. Особенно в Африке.

Калки улыбнулся.

— Знаешь, я думаю, все мы недооценивали ЦРУ. У них хватило здравого смысла до смерти испугаться Эн-Си. Они советовали не применять эти бомбы. Но Пентагон продолжал кричать «даешь!». А президент был уверен, что русские отыграют назад, как во время кубинских событий. После этого он стал бы героем и был бы переизбран «на ура».

— Но, — сказала Лакшми, — если ЦРУ не ошибалось, русские не отыграли бы назад. — Она вздрогнула. — До этого было недалеко.

Калки стал серьезным.

— Как было предсказано, пришел Вишну и спас нас для следующего цикла.

Ноев ковчег, подумала я про себя. Мы плывем в ноевом ковчеге, а дождь продолжает идти.

Главным блюдом была рыба, пойманная Калки неподалеку, в реке Потомак.

— Мы едим рыбу каждый день, — промолвила Лакшми, — потому что Калки не в состоянии убить ни одно животное, даже цыпленка.

— В таком случае, мой дорогой Калки, мне придется стать не только вашим врачом и Совершенным Мастером, но и мясником Белого дома. — Что ж, Джайлс действительно оказался не только хорошим поваром, но и хорошим мясником; когда наступал его черед дежурить на кухне Белого дома, мы всегда ели вкусно.

После обеда Лакшми повела нас в Красную комнату. Там мы показали наши подарки. Лакшми осталась довольна своими жемчугами. Калки обрадовался искусно сработанным китайским часам, которые Джайлс нашел в Токио, в императорском дворце. Часы не только показывали время в разных городах Земли, но и отражали положение луны и звезд.

Мы выпили слишком много шампанского и шутили насчет пресловутого аскетизма и трезвости покойного президента.

Калки прочитал частную переписку президента. Похоже, Морган Дэвис был совершенно прав: от вице-президента собирались избавиться и заменить его (Калки догадывается, но точно не знает) Тедди Кеннеди. Мы обсуждали, что из себя представляет Тедди Кеннеди как политическая фигура, пока Джеральдина не засмеялась и не сказала: «Все кончено». Так оно и есть. Было? Я вижу, что мне трудно пользоваться прошедшим временем. Что это, это попытка умолчания? Нежелание намекать на то, что произошло впоследствии?

Джайлс посмотрел на Лакшми.

— Как поживает мой пациент?

Лакшми улыбнулась.

— Растет не по дням, а по часам. Мне ужасно хочется винограда без косточек. Но его нет.

— Когда должен родиться ребенок? — спросила я.

— В декабре, — ответил Калки. Мы преисполнились серьезности и выпили за новое человечество.

Затем Калки и Лакшми проводили нас в удивительно маленькие жилые помещения на втором этаже, где Джайлс занял спальню Линкольна. Тут следует сказать, что в Париже мы с Джеральдиной решили не скрывать наших отношений. Так мы и сделали. И делаем до сих пор. Думаю, остальные относятся к этому с пониманием. Кажется, Лакшми это одобряет, Калки смотрит сквозь пальцы. Джайлс?.. Он себе на уме. Похоже, он от души… какое бы слово здесь употребил Г. В. Вейс? — поддерживает всех. За исключением обезьян. Он панически боится обезьян, и мы делаем все, что в наших силах, чтобы держать Джека и Джилл подальше от него.

Ту первую ночь в Белом доме мы с Джеральдиной провели в Королевской спальне. Спали мертвым сном, не обращая внимания на хныканье запертых в ванной Джека и Джилл и на вой пары волков, рыскавших по Пенсильвания-авеню при свете полной луны.

10

1

Хотя Белый дом оставался нашей штаб-квартирой, мы решили, что для пяти человек и пары шустрых юных обезьян он слишком мал.

Джайлс переехал на противоположную сторону Пенсильвания-авеню в Блэйр-хаус — здание, в старые дни использовавшееся для официальных гостей Соединенных Штатов. «Старыми днями» мы называли время до наступления Конца.

Мы с Джеральдиной тоже перебрались на другую сторону Пенсильвания-авеню и поселились в отеле «Хей-Адамс». Оттуда открывался прекрасный вид на Лафайет-парк, где обитало множество диких животных. Я следила за птицами, вспомнив свое детское хобби.

В августе Джеральдина оборудовала на третьем этаже отеля лабораторию. Мы обшарили весь город, разыскивая необходимое оборудование, и Джеральдина сумела найти многое из того, что ей требовалось. Теперь она изо дня в день и с утра до ночи экспериментирует с яйцами и куриными эмбрионами… Думаю, она занимается генетическими изменениями. Но сходство птиц и людей кажется мне очень незначительным. Впрочем, не знаю. Она редко говорит о своей работе.

Все мои дни тоже заняты. Утром я хожу в Белый дом помогать Калки и Лакшми ухаживать за скотиной. У нас есть две молодые молочные коровы (более старшие коровы подохли: их некому было доить). В розарии Джайлс соорудил курятник. На запущенном газоне Белого дома пасется стадо овец. Я пропалываю овощи. Училась доить корову, но тщетно. Тогда я не могла подумать о корове, чтобы не впасть в глубокую депрессию вроде той, которую испытывают женщины после родов. Думаю, эта реакция была как-то связана с мыслью о материнстве. Я ненавидела то время, когда сама кормила грудью.

Лакшми печет для всех хлеб. Мука начинает плесневеть. Джайлс считает, что виргинская пшеница поспеет через несколько недель. Но никто из нас не знает, как ее убирать. Я изучила все книги по сельскому хозяйству. Лакшми говорит, что где-то неподалеку от Силвер-Спринг, в Мэриленде, есть старая мельница, которая приводится в движение водой. Она считает, что эта мельница еще действует. Если так, у нас будет мука. Работы много, так что день за днем проходит быстро. Да, день за днем.

Я возвращаюсь в «Хей-Адамс» к ленчу, чтобы поесть с Джеральдиной. Помогаю на кухне. Готовит она. Вечером мы обычно обедаем в Белом доме. Джайлс очень серьезно относится к своим обязанностям шеф-повара. Мы много говорим о еде. В конце концов, больше нам говорить не о чем.

2

Прошлым летом мы все щеголяли в купальниках. Я чувствовала себя странно, когда вела самолет, облаченная лишь в бикини. Но жара стояла ужасная. Зато к обеду мы одевались.

Джеральдина и Лакшми вступили в дружеское соревнование. Каждый вечер они надевали новое нарядное платье, не говоря о тиарах, ожерельях, серьгах и браслетах. Обе молодые женщины блистали под хрустальными люстрами Восточной комнаты. Я была скромнее. Обычно носила черное или белое. Только в редких случаях надевала свои рубины. Хотя Калки и Джайлсу нравилось наблюдать за парадом мод, сами они редко наряжались во что-нибудь, кроме слаксов и рубашек…

Как-то в конце августа, после обеда, перед тем как пойти в кинозал смотреть фильм, Лакшми вдруг сказала:

— Знаете, я родилась в Вашингтоне, но никогда не была в Маунт-Верноне. Не хотите съездить? — Мы часто вспоминали Джорджа Вашингтона. В Белом доме его портреты встречались на каждом шагу. Да и сам Белый дом был памятником первому президенту США.

Поскольку никто из нас не был в Маунт-Верноне, Калки предложил устроить туда экскурсию. Лакшми и Джеральдина должны были приготовить еду для пикника. Джайлсу поручили найти катер. Мне предстояло стать шкипером. Умение управлять машинами обрекало меня на вечное сидение в кабине, шлем и штурвал.

Жарким безветренным утром мы отчалили от пристани у Белого дома. Я встала за штурвал. Карты не было, и я направилась вверх по течению, к Грейт-Фоллс, в то время как к Маунт-Вернону нужно было плыть вниз. Впрочем, это не имело значения. Имело значение только одно: мы выбрались на пикник.

Калки, на котором не было ничего, кроме обтрепанных шортов, казался мальчишкой: его белая кожа пахла младенцем. Джеральдина надела соломенную шляпу с полями. И темные очки. Она ужасно боялась рака кожи и бежала к Джайлсу каждый раз, когда ей казалось, что какая-нибудь веснушка изменила форму.

Лакшми бросила на корму надувной матрас и улеглась загорать.

— Как спокойно… — пробормотала она. Потом скрестила руки на животе, в котором находилось будущее человечества, и крепко уснула. За двоих.

Джайлс и Джеральдина играли в триктрак. Я не могла в это поверить. Хотя мы проплывали мимо прекрасных зеленых виргинских берегов, они ни разу не оглянулись по сторонам. Красоты ландшафта для них не существовало.

Калки стоял рядом со мной. К счастью, он был любителем природы. Кроме того, ему тоже нравилось наблюдать за птицами, и в конце каждой недели мы сверяли свои заметки… Каждой недели! Мы все еще мерили время по часам и календарям, словно еще существовало такое понятие, как история.

— Посмотри, какой чистой стала вода! — Калки показал за борт. Вода была мутной, но не грязной. Калки каждый день ловил рыбу; это занятие казалось мне невыносимо скучным.

— Она становится лучше с каждым днем. — Это было верно. Отсутствие сбросов позволило реке быстро вернуться к исходному состоянию. Обилие чистой воды и мест для метания икры позволяло рыбе быстро плодиться и размножаться.

— Тебе одиноко? — вполголоса спросил Калки — так, чтобы не слышали остальные. Учитывая личность его автора, вопрос прозвучал пугающе.

— Да, — честно ответила я.

— Мне тоже. — Вспомнив о том, что Вишну-создатель постоянно выступал в тандеме с Шивой-разрушителем, я невольно отстранилась. Если бы не иллюзии, посещавшие его божественную голову, мы все чувствовали бы себя… потерянными? Нет, хуже: орудиями зла.

Я взглянула на Калки. Он смотрел на высокий зеленый холм, перпендикулярно вздымавшийся над мутной водой. Когда он заговорил, его голос звучал печально. Нет, задумчиво.

— Я тоже человек, — сказал он. — Это тяжелая участь. Иногда я думаю, что мое тело — что-то вроде якоря. — Калки посмотрел на реку и нашел подходящее сравнение. — Оно тащится в грязи. Я тоскую по всем людям. Хотя и не должен. Лучшие из них перейдут в следующий цикл. Так о чем жалеть? Особенно учитывая, что я и есть создатель. И хранитель. Но временами я чувствую… — его глаза снова скользнули по покрытой рябью поверхности реки, — что плыву по течению.

— Я тоскую по Арлен, — тихо сказала я. Мне не хотелось, чтобы это слышала Джеральдина.

Но Калки тоже не услышал меня.

— Однако по течению плывет только Келли. Не я. Ты должна тосковать по своим детям.

К счастью, я давно решила эту проблему — как эмоционально, так и интеллектуально. Если бы они погибли, скажем, в автокатастрофе, я была бы безутешна, потому что они лишились бы того, что им предстояло: жизни в мире людей. Но раз мир людей погиб тоже, это была не такая большая потеря. Просто все написанное на классной доске стерли тряпкой, одна игра перешла в другую, и определенный промежуток времени сменился вечностью.

Калки понимал меня. Полностью. В первый раз за день он посмотрел на меня. Небо было пасмурным; в тусклом августовском свете голубые глаза Калки казались бледными.

— Поскольку радиоактивность от этих нейтронных бомб сделала бы планету необитаемой в течение тысяч лет, я был обязан вмешаться. И сделал это вовремя. Я Шива, но главным образом Брахма. Я разрушаю для того, чтобы создавать. И сохранять. Теперь я начинаю новый цикл, так что все хорошо. За исключением того, — он отвел глаза, — что я тоже человек. Бывает время, когда мозг Джима Келли не в состоянии понять поставленную мною цель. Не думаю, что теперь он вообще пытается что-то понять. Но, — тут Калки нахмурился, — иногда я слышу внутренний голос, который говорит мне, что симметрия требует полного конца человеческой расы. Странно, правда? Шива шепчет: уничтожь людей. Вишну шепчет: сохрани. Брахма шепчет: начни новый цикл… У нас есть пиво?

— Конечно, — сказала я. Калки любил только пиво. — В холодильнике. — Калки пошел за пивом.

Я направила катер под мост. Тут Джайлс оторвал взгляд от доски для игры в триктрак.

— Моя дорогая Тедди, в данную минуту мы проплываем под историческим Цепным мостом. Это значит, что вы выбрали не то направление. Маунт-Вернон находится вниз по реке.

Лакшми открыла глаза.

— Это моя вина, — извинилась она. — Я местная. И должна была сказать тебе, куда плыть. — Сказав это, она снова уснула. Я развернула катер. Жара была удушающая. Даже на реке не чувствовалось ни ветерка. Я увидела, что барометр падает. Приближалась буря. С юго-запада.

Джайлс и Джеральдина продолжали игру. Калки пил пиво, любовался пейзажем и казался умиротворенным.

У виргинского берега рассекала мутную воду скала, очертаниями напоминавшая Италию. На гладкой вершине скалы лежали два обнявшихся скелета. Мужчина и женщина? Или две женщины? Одежда помочь не могла. Они были обнажены. «Неужели в момент окончания жизни они занимались любовью?» — подумала я.

Усталые и потные, мы причалили к Маунт-Вернону, и все, кроме Лакшми, нырнули в мутную воду. Плавали среди водорослей. Ходили по илистому дну. Нервно пошучивали про ядовитых змей. На Потомаке часто встречаются медноголовые щитомордники. Но в тот день мы не видели ни одного.

Как туристы, мы совершили экскурсию по дому-музею. Осмотрели старую мебель, картины и стеклянные витрины, в которых лежали шпаги, перчатки, чулки, шляпы и рубашки. Реликвии Джорджа и Марты Вашингтонов. В отличие от туристов, мы открывали некоторые витрины. Трогали старую одежду. Но все клали назад, за исключением треуголки Вашингтона, которую Калки надел и носил до конца дня.

Пока Лакшми и Джеральдина накрывали угощение на ступеньках особняка, Калки лежал на заросшем газоне, прикрыв глаза шляпой генерала.

Джайлс предложил мне отдать дань уважения останкам Джорджа Вашингтона. Они хранились в каменном мавзолее неподалеку от особняка.

— Было бы хорошо, — сказал Джайлс, указывая на старый дом, — если бы сумели сохранить его.

— Мы не сможем. Одна дырка в крыше, и всему конец.

— Знаю, — промолвил Джайлс. — Очень жаль, — добавил он. Искренне ли? Когда речь шла о Лоуэлле, ничего нельзя было утверждать наверняка.

Мы часто обсуждали необходимость и способы сохранения лучших памятников архитектуры прошлого цикла для следующего поколения. Но нас было слишком мало. А к тому времени, когда в мире появится достаточное количество людей для консервации и реставрации, не останется ничего, кроме руин.

Дойдя до чугунной решетки, закрывавшей вход в мавзолей, я присела на скамью. Джайлс попытался сесть рядом. Но я решительно представила себе, что нас разделяет стена. Высокая кирпичная стена. И Джайлс ее почувствовал. Что ж, я хороший каменщик. Какая-то часть моей души неравнодушна к стенам.

Джайлс со вздохом сел на землю и скрестил ноги.

— Как вы думаете, не слишком ли нас мало? — внезапно спросил он.

— Не поздновато ли вы спохватились? — Я тут же заподозрила заговор. Ну да, я склонна к паранойе. Но скрываю это. Сначала Калки спросил, не одиноко ли мне. А теперь и Джайлсу понадобилось спросить то же самое. Я была уверена, что меня проверяют. Если так, то напрасно.

Я ответила осторожно:

— Я думала, что все вы обдумали этот вопрос заранее. Сейчас у вас есть два производителя и три стерильных хранителя науки и культуры. А потом будет девять детей…

— Я говорю не про следующий цикл. Тут нам не о чем беспокоиться. Лакшми и Калки являются носителями генофонда. И прекрасно дополняют друг друга. Уверен: окажись здесь Мендель, он зааплодировал бы. Нет, я имею в виду только то, что компания у нас маловата. В данный момент.

— Почему вас так интересует, что именно я думаю? До сих пор никто не спрашивал моего мнения о чем бы то ни было. Это ваше шоу, а не мое. Впрочем, — я оставалась честной (в разумных пределах), — на самом деле мое мнение никогда не имело значения, поскольку я никогда не думала, что это случится.

— Но это случилось. И мы здесь. — Джайлс сложил тощие волосатые конечности в позу йоги. В теннисных шортах и майке с короткими рукавами он выглядел особенно отталкивающе. Его лысая голова сверкала, как пластмассовая. — Потому что Калки — Вишну. Должен быть, — добавил Джайлс.

Это дополнение удивило меня.

— Вы сомневаетесь в нем?

— Сомнение свойственно человеку, моя дорогая Тедди. А Совершенный Мастер, которым я являюсь, человек вдвойне.

— Ну, — резко (не чересчур ли?) сказала я, — может, он и не Вишну, но роль Шивы-разрушителя он сыграл отменно.

Джайлс бросил на меня странный взгляд искоса. У меня сложилось впечатление, что он хотел что-то сказать, но не решился.

— Да, он — Шива, который есть Вишну, который есть Брахма, который есть Калки.

Джайлс залез в карман своих теннисных шорт и достал оттуда золотой цилиндр и ложечку. О, тень Брюса Сейперстина! Задумчиво высыпал из цилиндра в ложку белый порошок кокаина. И понюхал.

— Хотите?

— Нет, спасибо.

— Тедди, вы просто синий чулок[30]!

— Зато у вас будет синий нос.

Джайлс рассмеялся громче, чем этого заслуживала моя незатейливая шутка. Он слишком легко приходил в хорошее настроение. Превращался в маньяка. Говорил слишком быстро. И слишком много. Но сейчас, сидя перед гробницей Вашингтона, шмыгая носом и мерцая глазами, Джайлс был неожиданно спокойным. И задумчиво смотрел на меня.

Кто-то сказал, что молчание — это беременность, чреватая идеями. Ничего особенного. Просто интуиция. Я должна была обо всем догадаться еще тогда, когда он спросил, не слишком ли нас мало.

— Конечно, мы нарушаем равновесие, — сказала я, сочувственно глядя на него сверху вниз. Он невольно захихикал. — Я хочу сказать, — развивала я свою мысль, — что пять — число странное.

— Священное число. — Джайлс избегал моего сочувственного взгляда.

— Священное или нет, не в этом дело. Вы лишний, Джайлс. У Калки есть Лакшми. У меня — Джеральдина. Почему вы не сделали прививку бедной Эстелле? Конечно, сначала стерилизовав ее. — Впервые в жизни я ощутила, что в садизме есть своя прелесть. Какое-то мгновение я смаковала этот запретный плод. Джайлс тут же перестал хихикать и съежился, корчясь, как червяк. Да, я попала в цель.

Мы с Джеральдиной часто думали о том, какие чувства испытывает одинокий Джайлс. Калки и Лакшми счастливы вместе. Мы с Джеральдиной в экстазе. Только Джайлс сам по себе. Счастлив ли он? Я сомневалась в этом. Но Джеральдина думала иначе. Она подозревала, что Джайлс — евнух. Считала, что именно этим объясняется его любовь к готовке, игре в шахматы, бридж, триктрак, просиживание в комнате для рукоделия, располагавшейся в восточном крыле Белого дома, и постоянная занятость. А в конце каждого долгого, хлопотливого дня — регулярный уход домой, в Блэйр-хаус.

— Такова моя роль, — ответил Джайлс, по-прежнему не смотря мне в глаза. Он еще раз вдохнул кокаин. — Мне нравится быть одному.

Он достаточно помучился. Я выпустила из рук запретный плод и сменила тему, указав на табакерку с кокаином.

— Какова подлинная цель наркотиков? — Мне хотелось знать, совпадет ли его ответ с объяснением Калки, прозвучавшим в тот холодный день в Центральном парке.

— Цель? — На меня уставилась пара слегка косых глаз доктора Ашока.

— Я никогда не могла понять, зачем Калки понадобилось заниматься контрабандой наркотиков.

— Деньги, дорогая Тедди.

— Конечно. Но я имела в виду религиозную точку зрения. Существует ли какая-нибудь связь между наркотиками и концом века Кали?

— Никакой. Честно говоря, мы всегда осуждали не только употребление наркотиков, но даже склонность к алкоголю и никотину. Наши ашрамы были по-настоящему аскетичными.

— Но вы сами курите, пьете, нюхаете кокаин…

— Я был испорченным сосудом добродетели, дорогая Тедди. Но я ненавижу грешника так же, как ненавижу грех. Это хорошо выразил Уоррен Дрейк: «Мой рот и сфинктер — день и ночь, дыханье смешано с зловоньем в награду за мои грехи». — Я так и не выяснила, откуда эта цитата. Думаю, что это перефразированный Уильям Блейк. В тот момент я решила, что именно наркотики были причиной превращения Лоуэлла в Ашока.

— Ленч готов! — крикнула Лакшми.

Мы встали. Джайлс оперся о мою руку, как будто был глубоким стариком. И прошел пару шагов походкой Ашока.

— Брал ли сенатор Уайт взятки с «Калки Энтерпрайсиз»? — спросила я.

Джайлс провел длинным пальцем под длинным шмыгающим носом.

— Как большинство кандидатов в президенты, Джонни брал деньги у всех. Естественно, мы были обязаны бросить пару пенни в его предвыборную копилку. Тем не менее, Тедди, лично я голосовал бы за него. Да. За президента Соединенных Штатов. Я не шучу. Говорю совершенно серьезно. Потому что Джонни Уайт выступал против уклонения от налогов. Он обладал ответственностью. И сбалансировал бы бюджет тем, что запер бы дверь казначейства и вручил ключ Милтону Фридмену.

Я отстранила руку Джайлса.

— Тогда вам следовало его спасти. Я имею в виду сенатора Уайта.

— Или Милтона Фридмена. Он был настоящим героем нашего времени. К счастью, настала пост-экономическая эпоха. Ох, дорогая Тедди, как чудесно оказаться на пороге Золотого Века, чувствовать захватывающие перспективы и ждать великолепного ленча, приготовленного Лакшми!

Блюда были тщательно расставлены на нижней ступеньке веранды. Калки стоял, прислонившись к колонне, и ел жареного цыпленка. Треуголка Вашингтона сползла ему на уши. Либо голова у Вашингтона была значительно больше, чем у Калки, либо генерал носил под треуголкой парик. Лакшми наполнила хрустальные бокалы Марты Вашингтон пивом. Джеральдина положила картофельный салат на бумажные тарелки.

— Давайте выпьем за Золотой Век! — провозгласил Джайлс. Так мы и сделали. Но он не успокоился. — За возрождение всех тех, кто верил в Калки, миллионы — а в будущем миллиарды — которых теперь хранятся здесь в виде яйцеклеток! — Джайлс положил руку на пухлый живот Лакшми.

Калки посмотрел на Джайлса из-под треуголки и улыбнулся.

— Эй, это моя жена!

— А это мой доктор, — сказала Лакшми, наполняя бокал Джайлса.

Пикник удался. Но его портила духота. Я не люблю Вашингтон летом. Честно говоря, я не люблю его в любое время года. Но он был родным городом Лакшми, а Калки хотелось побаловать ее. Особенно сейчас. Мысль о том, что внутри ее созревает будущее человечество, приводила в трепет всех нас. У нас было такое впечатление, словно четыре миллиарда человек сжались в одну яйцеклетку. Так погасшая звезда становится черной дырой, открывающей дорогу в совершенно другой космос. Золотой Век? Что ж, мы проживем недолго и увидим только его начало. В соответствии с волей Лакшми первого ребенка должны были назвать Евой.

— Странное имя для ребенка Вишну, — сказала я.

— Я экуменист, — спокойно ответил Калки.

— Но, — решительно заявил Джайлс, — истинной верой Золотого Века будет индуизм.

— А зачем вообще нужна вера? — Я продолжала оставаться убежденной атеисткой, несмотря на то, что в силу обстоятельств была вынуждена жить в присутствии бога. Хотя сама я уверена, что никогда не привыкну к этой ситуации, другие относятся ко мне терпимо и считают, что время возьмет свое. Лично я в этом сомневаюсь. Мне хотелось бы считать, что Келли — это Калки, то есть Вишну. Но даже если бы это было так, в моем космосе нет бога. Для меня Вишну — только имя, а не факт.

— Разве можно жить без веры? — Калки вытирал хрустальный бокал бумажной салфеткой. — Все начинается с меня, верно? С того, что я сделал. — Того, что он сделал, отрицать не приходилось. — И с того, что я сделаю. Когда мои потомки заселят Землю, будет только естественно, что они станут почитать своего создателя. Не надо хмуриться, Тедди. Все человеческое требует формы. А я и есть эта форма. Сейчас я в буквальном смысле слова являюсь источником всех людей, а Лакшми — вместилищем нашей расы. — Без всякой причины (или я о ней просто не догадывалась) я вспомнила то, что читал мне раввин-дедушка, когда я была девочкой. Отрывок из Ветхого Завета. Он читал по-английски. Не знаю, как это могло быть, но я все еще слышала его голос: «И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, который дал его». Нужно будет проверить цитату.

Бело-фиолетовая молния расколола асфальтово-серое небо. Гром донесся до нас с запада. Ветер положил плашмя высокую траву на газоне, обнажив обратную сторону листьев.

Я помогла Лакшми и Джеральдине собрать остатки пикника. Если подумать, странно, зачем мы пытались соблюдать чистоту. Все равно через несколько лет Маунт-Вернон превратится в развалины, а тогда не будет никакой разницы, убрали мы остатки жареного цыпленка и картофельного салата, бумажные тарелки и банки из-под пива или нет.

К тому времени, когда мы вернулись на катер, упали первые горячие капли. Едва мы оказались на борту, как Лакшми воскликнула:

— Смотрите!

На фоне темного неба виднелись силуэты двух жирафов из зоопарка.

Джеральдина достала свою кинокамеру.

— Надеюсь, что будет достаточно света. Зрелище потрясающее!

Жирафы смотрели на нас. Мы смотрели на них. А затем на нас обрушилась новая молния, как огонь с неба, и жирафы исчезли за домом. Жирафы на газоне Маунт-Вернона. Это же надо…

Плыть против течения было нелегко. Ветер поднимал высокие волны. Дождь промочил нас до нитки. Хотя Джеральдина и Джайлс страдали от морской болезни, Лакшми довольно уютно чувствовала себя в каюте. А Калки наслаждался грозой. Он стоял рядом со мной у штурвала и позволял струям дождя хлестать ему в лицо.

Когда я готовилась пристать к берегу, Калки сказал:

— Я хочу, чтобы ты записала все, что можешь вспомнить, начиная с первого дня, когда услышала обо мне. Без умолчаний. Даже когда сомневалась. Мне это безразлично. Просто записывай все подряд.

Я использовала свою обычную отговорку:

— Ту первую книгу составил некто по фамилии Вейс, а статьи в «Нейшнл сан» были написаны Брюсом…

— Тедди, меня не волнует, как это будет написано. Имеет значение только то, что это твои личные заметки. Все, что ты знаешь. Что ты чувствовала. И что чувствуешь сейчас.

Нам приходилось кричать, чтобы преодолеть рев ветра. Я крикнула:

— Зачем?

— Для будущего. Для моих потомков.

— Джайлс сделает это лучше…

— Нет. Это должна сделать ты.

Я понятия не имела, почему Калки так настойчив. И не имею об этом понятия до сих пор. Но согласилась. А почему бы и нет?

— Это немного похоже на составление Нового Завета. — Я шутила, но Калки принял мои слова абсолютно всерьез.

— Ты сделаешь это намного лучше, чем авторы Нового Завета. Ты присутствовала при конце света, а они нет. А теперь ты здесь и присутствуешь при начале… — Конец этой высокой тираде положил шквал, сорвавший с головы Калки треуголку Вашингтона. Через секунду шляпа исчезла в высокой речной волне.

Что скрывать, я была рада… нет, не то слово. Мысль о мемуарах показалась мне интересной. Даже возбуждающей. Это могло бы придать смысл моему собственному существованию.

Каждое утро я прихожу сюда, в комнату Белого дома, которая во всех путеводителях называется Кабинетом. Работаю несколько часов. Хотя книга не дописана, я предлагала Калки посмотреть ее, но он отказывается читать.

— Прочту, когда закончишь.

Осень оказалась необыкновенно красивой. Погода явно меняется к лучшему. По крайней мере, на нашей широте. Невыносимая жара кончилась месяц назад, в начале сентября. Затем наступили чудесные дни. Прохладные. Ясные. Прозрачный воздух окружает нас, как хрусталь.

Через день после пикника в Маунт-Верноне у всех, кроме меня, началась аллергия на ядовитый сумах. Лакшми и Джеральдина страдали больше всех. Джайлс обрызгал их кортизоном. И все равно они мучились.

Если не считать ядовитого сумаха, в последние три месяца ничего не произошло. После приступа аллергии мы не выезжали из города.

У Джека и Джилл появился младенец. Джилл оказалась намного старше, чем мы думали. Когда я подобрала ее в Индии, она уже была беременна. Первым малышом Джилл оказалась самочка. Это доброе предзнаменование. Странно: мы называем ее Ребенком.

Я отвела обезьянам вестибюль и бар гостиницы «Хей-Адамс». Они были безумно счастливы. Висели на люстрах, устраивали тарарам, болтали друг с другом… и с нами. Они очень хотят разговаривать или, по крайней мере, общаться с нами. Сначала Джеральдине не нравились ни Джек, ни Джилл, но когда Джилл стала матерью, Джеральдина превратилась в ее заядлую поклонницу. Во-первых, Джилл повзрослела. Она стала совсем другим (чуть было не написала «человеком») созданием, по сравнению с той, какой была раньше. В отличие от меня, Джилл — настоящая мать. Она забросила старые шалости и очень серьезно относится к своим материнским обязанностям. Джек же как был, так и остался типичным экстравертом. Он немного напоминает мне Эрла-младшего. Та же бесчувственность. Он невероятно ревнует всех к младенцу. Но для данного этапа это нормально.

Я очарована их сходством с людьми. Джеральдина говорит, что я их «очеловечиваю». Но я сама в этом не уверена. Раз уж обезьяны так близки людям, почему бы нам не учить их, а им не позволить учить нас тому, что они знают инстинктивно? Вещам, которые мы забыли в своем безумном стремлении отдалиться от собственной природы и стать не просто homo, но непременно homo sapiens?

Наши дни проходят в трудах. Джеральдина сутками не вылезает из своей лаборатории. Лакшми изучает последние публикации по физике. Она постоянно работает и все еще мечтает опровергнуть закон Гейзенберга.

Джайлс большую часть времени проводит в различных тайных службах, изучая секретные документы ФБР, Бюро по борьбе с наркотиками и ЦРУ. Он подобрал толстые досье на каждого из нас и на «Калки Энтерпрайсиз».

— Я собираю все вместе, — сказал Джайлс, — чтобы наши потомки знали, как работали типичные правительственные службы в конце века Кали. — В тот день мы все сидели в Кабинете и просматривали документы Джайлса. Они покрывали большой стол, словно слои снега.

— А это не развратит будущие поколения? — У Джеральдины довольно циничные представления о поведении человечества. Но то, что я называю цинизмом, она называет реализмом. Возможно, это то же самое. К несчастью, я не реалистка. И не циник. Я разбила свой самолет в двух часах лета к востоку от Порт-Морсби. Я — последний романтик.

— До того как вернется железный век, пройдут тысячи лет, — сказал Калки. — К тому времени мои потомки оставят эту планету ради других миров и других систем. Вот почему ваша работа так важна. — Калки обвел жестом всех нас. — Вы должны положить начало новому поколению интеллектуалов. Джеральдина будет учить их биологии. Лакшми — ядерной физике. Джайлс — медицине. Тедди — технике…

— А чему будешь учить ты? — лукаво спросила Джеральдина.

— Пути, — ответил Калки. За его спиной висел портрет Авраама Линкольна в золоченой раме. Линкольн смотрел на нас строгим, оценивающим взглядом.

Затем Джайлс прочитал нам лекцию о своих последних открытиях в Лэнгли, штат Виргиния. Он взломал большинство секретных кодов. Теперь он точно знает, кто убил братьев Кеннеди и так далее. Почему-то никого из нас это не заинтересовало. Когда прошла золотая осень и начала приближаться зима, воспоминания о прошлом стали блекнуть. Мы начали горячо планировать будущее. Устраиваем семинары. Обсуждаем, как лучше учить детей. Новую математику все единодушно отвергли.

Иногда мы с Джеральдиной осматриваем местные достопримечательности. Мы обе любим Смитсоновский музей. Мне ужасно нравятся первые аэропланы и старые поезда. Кроме того, я получаю удовольствие от коллекций платьев, принадлежавших бывшим первым леди страны. Становлюсь все более и более женственной. Что бы ни значило это слово. Мы часто говорим о сексуальных ролях. Как наши древние предки, мы уделяем большое внимание вопросам продолжения рода. Не скажется ли это на наших отношениях с Джеральдиной? Джайлс думает, что непременно скажется. Он говорит об этом, как Моисей. Но в глубине души ревнует… тоже как Моисей?

Лакшми думает, что никаких сложностей не будет. Я сомневаюсь. Но Джеральдина считает, что исправить ошибки природы можно будет с помощью искусственного осеменения. Это приведет к процветанию романтических связей любого рода, а рождаемости ничто не будет угрожать. Она приводит сильные доводы. Калки загадочен; видно, у него еще не сложилось твердого мнения на этот счет.

Вчера вечером мы с Джеральдиной бросили работу (в дополнение к своим обязанностям фермера и историка я строю самолет) и отправились в Национальную галерею. Еще один яркий, холодный день. Мы больше не замечаем останков в лохмотьях и рваных бумажных лотосов, которые все еще приносит бродячий ветер.

Животные равнодушно наблюдают за нами. До сих пор никому из нас не доводилось пользоваться оружием. Сытое животное почти всегда благодушно. Хороший урок.

Теперь Национальная галерея — наше любимое место в городе. Конечно, время от времени случаются неприятности. Например, в фонтанах и декоративных прудах застаивается вода. Тогда мы принимаемся за работу. Спускаем воду. Чистим все, что попадается на глаза. Галерея стала для нас с Джеральдиной идеальным убежищем. Ей нравится здешняя атмосфера. Мне нравятся картины. Я изучаю их. Я начинаю понимать, что вскоре мне предстоит играть новую роль. Я буду здесь единственной, кто сможет научить детей получать наслаждение от изобразительного искусства. В последнее время я начала читать труды искусствоведов: Бернарда Беренсона, Роджера Фрая, Гарольда Розенберга…

Иногда я заимствую какую-нибудь картину. Например, вчера принесла домой Мантенью. Я обнаружила, что могу смотреть на картину часами. В это время я вижу мертвую руку за работой, представляю, что видел мертвый глаз, и иногда мне удается понять, о чем именно думал этот мертвый человек много-много лет назад.

Я прерываюсь. Сегодня третье октября. Джайлс пригласил всех нас в Блэйр-хаус. Он устраивает свой первый званый обед. Вчера он прислал нам письменные приглашения. Форма одежды — вечерние платья и костюмы с черным галстуком-бабочкой. Черные бабочки! Как на приеме у президента.

3

Джайлс оделся доктором Ашоком.

— Ради старых времен, моя дорогая Тедди.

Меня слегка раздражали седой парик, смуглое лицо и запах карри. Складывалось впечатление, что нас шестеро, а не пятеро. Я сказала об этом. Джайлс захихикал на индийский манер.

Замечание в скобках. Расскажем ли мы новому поколению обо всех других расах, которые когда-то населяли планету? Думаю, что будем должны. Но что подумают жители Золотого Века об ужасах века Кали в Калькутте и Нью-Йорке? Думаю, их реакция будет зависеть от того, что мы им сообщим.

Джеральдина, как всегда, выразилась прямо.

— Джайлсу нравится быть доктором Ашоком из-за парика. Он ненавидит свою лысину. Правда, Джайлс? А волос, которые есть у вас на затылке, недостаточно для трансплантации.

Джайлс притворился, что ему смешно. Но ему всегда нравилось притворяться. В нем действительно два человека. По крайней мере. Должна признаться, что одно из этих множеств «я» — искусный дизайнер по интерьеру. Блэйр-хаус был прекрасно декорирован.

Джайлс реквизировал подходящую по стилю мебель изо всех элегантных домов и музеев города. Даже сшил шторы — с небольшой помощью Лакшми. Коллекция из Лувра великолепна. «Мона Лиза» украшает гостиную (а не клозет, как грозил Лоуэлл). Нефриты сверкают, словно бриллианты. Тридцатисантиметровую пагоду, искусно вырезанную из глыбы императорского зеленого нефрита, можно сравнить только с морской волной, замерзшей во время падения.

Нам с Джеральдиной приходится держать свои нефриты в стеклянных витринах, потому что Джек, Джилл и Ребенок бьют все, что попадает к ним в руки. Вообще-то им не разрешается заходить в наши комнаты, но они всегда умудряются в них прокрасться. Часто с катастрофическими результатами.

Я заметила, что коллекция французских импрессионистов, собранная Джайлсом, уступает моей. В живописи этого периода он совершенно не разбирается. Хотя он взял далеко не худшего Сезанна и Сутина, но самое лучшее пропустил. Выходит, мы с ним соперничаем.

Доктор Ашок (Джайлс попросил, чтобы к нему обращались именно так) смешал самый сухой из возможных мартини. Мы изрядно напились. К несчастью, моя голова слабеет после пяти (или шести?) коктейлей. Самой стойкой из нас является Джеральдина. В тот вечер доктор Ашок оказался настолько идеальным хозяином, что всем нам волей-неволей пришлось стать идеальными гостями.

Мы сидели у камина (в котором по-вейсиански гудело пламя, несмотря на душный вечер). Пили мартини и рассуждали о «Моне Лизе». То ли в освещении, которое подобрал для нее Джайлс, было что-то неправильное, то ли в Лувре висела копия. Вероятность этого была велика. Но знатоки спорили.

Пока мы ждали прибытия Калки и Лакшми, доктор Ашок рассказывал о последних находках Джайлса в архивах Лэнгли и других мест.

— Что вы будете с ними делать? — спросила Джеральдина.

— Я думал использовать их для составления новой «Бхагавадгиты», описывающей приключения Калки с той же точностью, с какой оригинал описывает историю Кришны — предыдущего воплощения Калки.

— Почему не пойти еще дальше? — спросила Джеральдина. Меня всегда удивляло ее глубокое знание индуизма. По сравнению с ней я была невеждой, но не собиралась просвещаться. — Пусть будет Рама. Инкарнация Вишну, предшествующая Кришне. Напишите новую «Рамаяну». Это будет очаровательно. Особенно описание любви Рамы и его жены Ситы…

— Не вижу аналогии, — ответил доктор Ашок. — Сита была похищена и изнасилована Раваной, царем демонов с Цейлона. Слава богу, Лакшми никто не похищал, не насиловал, да и Раваны у нас нет. Следовательно, не будет и войны за освобождение Ситы. Не будет разгрома Раваны Рамой и его союзниками-обезьянами. Честно говоря, у нас нет никаких врагов, кроме ваших проклятых обезьян, шастающих по улице у гостиницы «Хей-Адамс».

Я хотела заступиться за Джека и Джилл. Но Джеральдина перебила меня.

— Вы должны найти символический эквивалент, — сказала она.

Должна сказать, что в тот вечер Джеральдина была просто ослепительна. На ней было потрясающее платье от Баленсиаги, взятое из витрины Смитсоновского музея с лучшими творениями мастеров высокой моды двадцатого века. Это платье было сшито в тридцатых годах для знаменитой красавицы, которую звали миссис Гаррисон-Уильямс. Хотя миссис Уильямс была немного выше Джеральдины, у них обеих была узкая талия. Я знаю это, потому что сама помогала подгонять платье. Кроме того, в честь нашего первого обеда в Блэйр-хаусе Джеральдина надела изумрудное колье императрицы Жозефины и маленькую бриллиантовую тиару, принадлежавшую Марии-Антуанетте. Эффект был… умопомрачительный.

Я надела другой шедевр из коллекции Смитсоновского музея. Классическое платье из алого камчатного полотна, скроенное гениальным Чарльзом Джеймсом. Хотя я всегда была равнодушна к одежде, должна сказать, что в тот вечер тоже не ударила лицом в грязь.

— Джайлс, бывают времена… — начала Джеральдина. Но наш хозяин прервал ее:

— Доктор Ашок!

— Доктор Ашок. Интересно, кто вы на самом деле? Я хочу сказать, в глубине души. Является ли доктор Лоуэлл воплощением доктора Ашока, или все обстоит наоборот?

— Это великая тайна, моя дорогая Джеральдина! Лично я думаю, что каждый из них адекватен друг другу, но ни один из них не является мной.

Джеральдину это позабавило. Меня нет. Она была аналитиком.

— В генетике метаморфоза, — говорила она, — то же, что джокер в покере. В науке джокер ведет себя так же непредсказуемо, как и в картах. А психология — тоже наука.

— Привет, — сказал Калки. Они с Лакшми стояли на пороге.

Джайлс вскочил на ноги и произнес «пранам». Мы с Джеральдиной поднялись тоже. Мы всегда вставали, когда они входили в комнату. Не знаю почему. В конце концов, мы знали их как облупленных. Видели их в купальных костюмах. Работающих в саду. Потеющих на солнце. Покрытых пузырями от ядовитого сумаха. И тем не менее в них было что-то… не скажу «божественное», потому что это слово для меня ничего не значит, но магическое. И, конечно, они были красивы физически. В тот вечер Лакшми надела жемчуга, которые я привезла ей из Парижа. Пурпурное творение Диора маскировало ее беременность. Калки в черном бархатном костюме казался совсем юным.

Они восхищались нефритом, картинами, мебелью. В тот вечер каждый из нас впервые оказался в заново отделанном Блэйр-хаусе. Мы обсуждали работу Джайлса и делились замечаниями. Теперь мы все, нравилось нам это или нет, стали страстными домохозяевами и дизайнерами по интерьеру. Лакшми постепенно переделывала Белый дом. Думаю, успешно. В качестве образца она взяла «Шератон-отель», столь любимый нашими последними президентами. Нам с Джеральдиной пришлось поработать больше, чем другим (по крайней мере, я так думаю), потому что комнаты в «Хей-Адамсе» были тесные, с низкими потолками, и нисколько не напоминали великолепные пропорции Белого дома или федеральную роскошь Блэйр-хауса. Думаю, если бы начать все сначала, я бы нашла для нас подходящий дом в Джорджтауне или Думбартон-Оукс. Но так мы были ближе друг к другу. Это тоже немало.

Джайлс — не доктор Ашок — приготовил обед. Мы наслаждались дюжиной блюд и восхищались столовым сервизам из твердого золота, созданным для Людовика XV. Джайлс обнаружил этот сервиз в Лондоне. Красиво жить не запретишь.

За столом вновь зашел разговор о двойственности. Джеральдина повторила то, что она сказала о метаморфозе. Я все еще не понимала, что она имеет в виду.

Но Калки принял ее доводы всерьез.

— Тайна, — сказал он, — заключается не в том, что каждый из нас обладает двумя личностями или одной, которая превращается во что-то другое, но в том, что каждый из нас обладает всеми личностями. Поскольку Вишну есть все, то и все есть Вишну.

— Тогда, — сказал Джайлс, — Калки — это я.

— Нет. — При свете свечей глаза Калки казались очень красивыми. — Калки — я. Физически ты, я и все мы состоим из одного вещества и взаимопревращаемы, как наследники того первичного атома, который расщепился и вызвал огонь. Но хотя мое тело может быть таким же, как ваши, я — аватара и поэтому неповторим.

— Кроме того, — добавила Лакшми, — тебе предстоит стать отцом человеческой расы. — Она улыбалась и смотрела на него с огромной любовью. Что-то шевельнулось в моей стерилизованной матке. Я ощутила настоящую печаль из-за того, что у нас с Джеральдиной не может быть детей. Нет, не вместе. Порознь. Хотя почему не вместе? Кролики способны к партеногенезу[31]. Но если женщина может забеременеть после вливания физиологического раствора, ребенок будет полностью ее и больше ничьим. Ребенок тоже будет девочкой. Дитя, родившееся только от женщины, тоже будет женщиной.

То, что я нормально родила двух детей, но не хотела их, является признаком человеческой испорченности. Теперь же, когда я не могу иметь ни одного, я холю и лелею… обезьян! Я не была хорошей матерью. Но и плохой тоже не была. Думаю, что это только ухудшает дело. Плохая мать, по крайней мере, активна. Я была пассивна. Делала минимум. И теперь бесплодна. Но зато влюблена. Этого больше чем достаточно.

Разговор перешел на общие темы. Мы обсуждали достижения физики, генетики, медицины и техники по состоянию на третье апреля этого года. Этого года! Иногда я испытываю чувство, что мы перенеслись в будущее на световой год и что до третьего апреля на Земле существовали кроманьонцы из доисторической эпохи.

Калки надеялся, что каждый из нас будет заниматься оригинальными исследованиями, как это делала Джеральдина в своей лаборатории.

— Потому что, — сказал Калки, — самое важное, что вам предстоит сделать, это научить первое поколение тоже быть учителями.

— Ах, как ему повезло! — К щекам Лакшми прихлынула кровь. — Совсем новая раса. От прошлого в нем будет только лучшее!

— Ну, — c обычной для нее критичностью сказала Джеральдина, — она не будет совсем новой. И уж наверняка не самой лучшей. Вы с Калки — всего лишь два фонда самых заурядных генов. Ваши дети будут красивыми. Но сомневаюсь, что они будут гениями, как бы упорно я ни работала.

— Но я также и Вишну. — Калки улыбался, как мальчишка; его глаза сияли. — Конечно, это меняет генофонд.

— Согласна. Ты — Вишну. Однако ты вселился в тело Дж. Дж. Келли, и твои дети будут его детьми. Они будут первыми. Но во всем остальном будут не слишком сильно отличаться от покоящихся с миром четырех миллиардов. — Джеральдина вела себя бестактно. Она слишком много выпила.

Джайлс быстро сменил тему.

— Мы должны придумать новый календарь. Как, например, мы назовем эпоху до третьего апреля? И эпоху после него?

Подобно Шатобриану, мы решили разделить человеческую историю на две части: До Калки и После Калки. Не слишком оригинально. Но никто не смог придумать ничего лучшего.

Джайлс предложил переименовать месяцы и назвать их в нашу честь. Лакшми захотела, чтобы ее именем назвали июнь. Джеральдина выбрала сентябрь. Я хотела того же, но милостиво согласилась на октябрь. Январь отныне должен был называться «Лоуэлл». Остальные восемь месяцев будут названы в честь первых восьми детей, начиная с Евы.

Таким образом, этот вечер — точнее, раннее утро (я дописываю эти строчки в гостинице «Хей-Адамс», пока Джеральдина спит мертвым сном в соседней комнате) — называется четвертым оттингера первого года После Калки. Или 1 П.К. Ну что ж, это выглядит не более странно, чем «П.Р.Х.».

Мы пили кофе в гостиной. Камин начал слегка дымить. Я пообещала Джайлсу прочистить дымоход. Для врача у него удивительно неумелые руки.

Джайлс достал бутылку столетнего бренди и коробку кубинских сигар. Джеральдина курила сигару. Я пила бренди из огромного бокала «баккара».

— Миссия закончена! — сказал доктор Ашок, позаимствовав любимую фразу Джайлса.

— Только ее первая часть, — возразил Калки. — Вторая состоит в создании Золотого Века.

— Дети, — пробормотала Лакшми.

— Конечно! Конечно! Я поторопился! Ах, как я тебе завидую! — Почему-то Джайлс смотрел на Калки безумными, налитыми кровью глазами.

— Разве это возможно? — Калки был благожелателен, как подобает земной аватаре бога.

— Да нет вообще-то… Разве можно завидовать величайшему из великих? Это то же самое, что завидовать солнцу, луне, волне создания, которая заливает пустоту космоса. Нет, нет. Я кланяюсь Шиве. Нама Шивайя. Но… Ах, Калки, как чудесно быть не единственным прародителем человеческой расы, но знать любовь богини Лакшми, выбравшей для своей инкарнации тело самой красивой женщины, которую когда-либо производило человечество!

Мы с Джеральдиной обменялись быстрыми вейсианскими взглядами. Мы все еще гадали, каким образом Джайлсу удастся привыкнуть к роли лишнего. До сих пор он не проявлял явных признаков обиды или тревоги. Нет, не совсем так. Прошлым летом как-то зашел разговор об обмене женами. Джайлс горячо высказывался в пользу этой сексуальной паваны со сменой партнеров. Но Калки быстро положил этому конец, заявив, что, поскольку размножаться могут только они с Лакшми, у остальных нет причины заниматься тем, что он назвал «предложениями». На что Джайлс ответил: если для такого спаривания нет биологической причины, то, согласно той же самой логике, у нас нет никакой причины не делать такие «предложения». Почему бы, спросил он, одному стерильному мужчине не спариться — или «не сделать предложение» — одной или обеим стерильным женщинам и даже одной женщине, способной к деторождению?

Но Калки доводы Джайлса не убедили. Джеральдина думала, что Джайлс влюблен в Лакшми.

— А не в тебя? — спросила я.

— Ни за что на свете! — с жаром ответила она.

— И не в меня тоже, — добавила я. На том дело и кончилось.

Вчера вечером я подумала, что Калки обращается с Джайлсом необыкновенно тактично.

— Твоя роль тоже очень важна, — сказал он.

— Нет, нет! С какой стати? Я всего лишь врач, а человеческая раса может легко обойтись без врачей. Честно говоря, без нас она будет развиваться даже лучше. Но без тебя и Лакшми она не сможет жить в буквальном смысле этого слова. О Лакшми! О прекраснейшая! О рожденная океаном!.. — Внезапно Джайлс заговорил, как доктор Ашок в вестибюле отеля «Оберой-Хилтон» целую эпоху назад.

— Джайлс! — Я поняла, что хотя его лесть польстила Лакшми, она была раздосадована. И встревожена? — Мы не хотим слышать всю тысячу моих постоянных эпитетов. — Однако ее попытка снять напряжение оказалась неудачной.

Джайлс еще раз наполнил свой бокал, а Калки захрустел пальцами. Внезапно он стал осторожным. Неужели Джайлс в самом деле «другой», как меня предупреждали в Непале? И как проявляется его вторая натура?

Тут Джеральдина резко сменила тему. Она вернулась к своему предмету. И к нашему тоже. А именно к биологии.

— Я хочу, — сказала она, — чтобы у нас была биологическая копия Калки. И даже альтернативная.

Джайлс пронес бокал мимо рта и расплескал бренди. Лакшми вспыхнула. Лицо Калки осталось бесстрастным. Тем временем Джеральдина продолжала гнуть свое. Позже она сказала мне, что не могла упустить возможность сказать о том, что давно было у нее на уме. Она всегда поступала так. И поступает. Я обожаю ее прямоту.

— Как генетик, я не совсем удовлетворена нынешним положением вещей. — Джеральдина поднялась на ноги. Я представила ее на фоне классной доски. Должно быть, она была первым биологом, читавшим лекцию в вечернем платье от Баленсиаги. — Думаю, вы все прочитали мою статью об инбридинге. — Джеральдина вручила нам по экземпляру вскоре после того, как все мы поселились в Вашингтоне. — Если да, то вы знаете предел, до которого можно совершать манипуляции с ДНК. Иными словами, если бы в генах Калки и Лакшми были аномалии, я могла бы их исправить. Например, изменить плохую форму ушной раковины. Тем не менее в идеале должна быть по крайней мере еще одна особь мужского пола, которую при необходимости можно было бы добавить к уравнению. — Джеральдина читала нам лекцию добрых десять минут, к счастью, не обращая внимания на то, что аудитория окаменела. Закончив, Джеральдина остановилась… и стала ждать реакции. Примерно так же Арлен останавливалась во время съемок клипа и считала до пяти; эту паузу впоследствии должны были заполнить записанными на пленку аплодисментами и смехом. Но вчера вечером ни аплодисментов, ни смеха не было. Честно говоря, никто из нас не мог вымолвить ни слова как минимум полминуты.

— Совет слегка запоздал, — наконец сказал Джайлс. Теперь он действительно был Джайлсом. Протрезвел. И снял парик доктора Ашока.

Когда заговорил Калки, его тон был ледяным.

— Если бы я хотел сохранить после конца века Кали еще одного мужчину, способного к оплодотворению, то спас бы его от чумы так же, как спас вас четверых.

— Конечно. Конечно. — Джайлс держался с несколько нарочитым смирением.

Джеральдина не обратила на гнев Калки никакого внимания.

— Ты неправильно меня понял. На самом деле другой мужчина вовсе не нужен, — сказала она. — Есть другие способы оплодотворить Лакшми.

— Какие другие способы? — Было видно, что Лакшми слегка шокирована.

— Банки спермы, — ответила Джеральдина. — В Вашингтоне таких целых два. Мы можем воспользоваться спермой доноров. Подобрать для Лакшми какое угодно количество желательных комбинаций. И я настоятельно рекомендую, чтобы по крайней мере одна из этих комбинаций включала китайские гены. Если китайский генофонд будет навсегда потерян, это станет биологической трагедией.

Внезапно Калки расхохотался. Остальные засмеялись тоже. По обязанности. Затем Калки сказал:

— Джеральдина, ты хватила через край! Спору нет, ты великий ученый. И я уверен, что ты права. Если бы был какой-нибудь способ сохранить Китайский генофонд, я бы сделал это. И генофонды всех других этносов тоже. Создал бы генетический ноев ковчег. Но ты не хуже моего знаешь, что это было невозможно. Конец должны были пережить только пятеро. И из этих пяти прародителем мог стать только один. Сам создатель.

— Банки спермы… — Джеральдина была раздосадована. Казалось, ее рыжие волосы стояли дыбом и трещали от электричества.

— Уничтожены! — улыбнулся ей Калки.

— Как уничтожены? — спросила я.

— Национальный праздник. Мораторий. Нет никаких хранилищ. Брать нечего. Подумайте сами. Сперма сохраняет оплодотворяющую способность только при определенной температуре. Когда электричество отключилось, всем этим миллиардам сперматозоидов пришел конец.

— Я об этом не подумала, — сказала Джеральдина. — Ты прав. Конечно. — Как и все мы, Джеральдина быстро признавала свои ошибки. Но было видно, что она разочарована.

— Единственное будущее человечества, — промолвил Калки, — находится здесь! — Он медленно прикрыл рукой промежность. Мы испугались. И даже ужаснулись. Не столько этому жесту, сколько его демонстративной правдивости.

— Я тут раскопал кассету, — сказал Джайлс, пытаясь сгладить неловкость, — с записью инаугурации последнего президента. Хотите посмотреть? Это очень забавно.

Мы посмотрели телевизор. Потом пожелали Джайлсу спокойной ночи. Он стоял на ступеньках Блэйр-хауса и махал нам вслед, пока мы не дошли до Лафайет-парка.

Было полнолуние. Неужели полная луна действительно способна влиять на поведение людей? Хотя я больше не была женщиной в узком смысле этого слова, менструации которой приходят и уходят, подчиняясь луне, иногда в полнолуние я чувствую, что в моем теле начинает бродить призрак какой-то древней силы. В ту ночь я очень хорошо сознавала свое старое, первичное «я».

С Капитолийского холма был слышен вой волков. Они редко подходили к нам. Если подходили, то вели себя дружелюбно. Но осторожно. Предпочитали держаться на расстоянии.

Когда мы вошли в Лафайет-парк, волки перестали выть и в мире воцарилась тишина. Даже сейчас я не могу привыкнуть ко всеобщему спокойствию. Но тут ничего нельзя поделать, в отличие от темноты. Идя навстречу нашим пожеланиям, Калки не выключал подсветку Белого дома с заката до рассвета. Мой стол стоит так, что я вижу знаменитый портик даже сейчас, когда пишу эти строки.

— Не хотите пропустить по стаканчику на ночь? — У Калки все еще было праздничное настроение.

— Нет, спасибо, — сказала я, зная, что у Джеральдины снова разболелась голова.

— А мне вообще давно пора спать, — промолвила Лакшми.

Когда мы переходили через Потомак, зарычал лев. Мы прислушались, не раздастся ли ответный рев. Нет, не раздался.

— Сегодня Джайлс был очень странным, — сказала Лакшми.

— Ему приходится нелегко. — Казалось, Калки сочувствовал ему. Но он всегда щедр к нам. Легко мирится с нашими недостатками и восхваляет наши достоинства. Не потому ли, что мы — это его сны, длящиеся по его воле? Если так, то что случится с нами, когда он проснется?

— Я должен был, — вдруг сказал он, — спасти Эстеллу.

— В самом деле? — Лицо Лакшми, залитое белым светом луны, стало суровым.

— Вот видишь? — рассмеялся он. — Именно поэтому я и не стал ее спасать. Ты начала бы ревновать. Но если бы я сделал это, у Джайлса была бы пара. И все сложилось бы куда лучше. Однако пять не могут стать шестью. Даже с помощью новой математики.

Джеральдина поцеловала Калки в щеку.

— Бог Вишну сделал то, что должен был сделать, — сказала она. — Ты всегда прав.

— Не всегда, — возразила Лакшми. — Когда Джимми находится в образе человека, он совершает такие же ошибки, как и все мы. Но когда он бог… ну, это совсем другое дело.

— Вся разница, — с улыбкой произнес Калки, — заключается в теле, в котором я заключен.

Видя, что Калки нисколько не обижается на святотатство Лакшми, я тоже позволила себе маленькую ересь.

— Должно быть, — сказала я с невозмутимым видом, который пришелся бы по вкусу Г. В. Вейсу, — когда Вишну переключается с Келли на Калки, это немного похоже на преобразование переменного тока в постоянный.

Они засмеялись. И пожелали нам спокойной ночи. Какая красивая пара, думала я, следя за тем, как они медленно идут к портику Белого дома. Калки обнимал Лакшми за талию; ее голова лежала на его плече.

Когда мы с Джеральдиной вошли в «Хей-Адамс», Джек, Джилл и Ребенок буйно приветствовали нас. Потом, как обычно, я принялась за уборку. Последний проект Джека заключался в выдирании набивки из диванов. Несмотря на неодобрение Джилл, он продолжает оставаться настоящим разрушителем. Зато Джилл — прирожденная хранительница домашнего очага, как и положено матери.

— Сомневаюсь, что у нового человечества будут лучшие родители, — сказала я Джеральдине, вынимая из стиснутого кулака Джека остатки конского волоса.

— У них хорошая семья, — согласилась Джеральдина. — Но думаю, что, если бы должны были остаться еще один мужчина и одна женщина, способные к воспроизводству, они были бы парой не хуже. — То, с каким нажимом она произнесла слова «должны были», заставило меня отпустить Джека.

— Ты в самом деле считаешь, что здесь должны быть другие?

Джеральдина не ответила. Ее преданность Калки не вызывала сомнений. Она начала подниматься по лестнице. Я заперла детей в баре и последовала за ней.

Я помогла Джеральдине снять платье от Баленсиаги — намного более сложное произведение искусства, чем моя простая, но изящная модель Чарльза Джеймса. Я снова обратила внимание, как сильно Джеральдина напоминает Пердиту с портрета Джошуа Рейнольдса, который я подарила ей на день рождения. Эта картина висит над ее кроватью.

— Как мне жаль нас, — сказала она, ложась в постель.

— Потому что мы не можем иметь детей… от Калки?

— Да. Глупо с моей стороны. Знаю. Потому что он выбрал нас для Золотого Века только оттого, что мы не можем иметь детей. И все же…

— И все же нам есть за что благодарить его.

Джеральдина улыбнулась, несмотря на головную боль.

— Я знаю, — сказала она. Мы обнялись. А потом я ушла к себе.

Я приняла «Алка-Зельцер» и аспирин. Теперь я окончательно протрезвела, и сна у меня ни в одном глазу. Где-то поблизости воют волки. Нет, неверно. За исключением таких редких случаев, как празднование полнолуния, волки воют редко. Чаще всего они тявкают. Как сейчас.

Эта запись — последняя. Я описала, как закончился век Кали и как начался Золотой Век. Конечно, с моей точки зрения. Другой точки зрения у меня быть не могло.

11

Третье оттингера, 3 П.К.

Прошло ровно два года с тех пор, как я закончила свои воспоминания. Калки хочет, чтобы я написала постскриптум. Не знаю, почему.

Через два дня после обеда в Блэйр-хаусе у Лакшми случился выкидыш. Младенец — девочка, как и было предсказано — родилась мертвой и деформированной.

Лакшми впала в глубокую депрессию. Калки был мрачен. Джайлс всех успокаивал, заверяя, что ничего страшного не случилось. Он был абсолютно убежден, что следующий ребенок будет здоров. Приводил доводы. Но Джеральдина тайно от Джайлса взяла у Калки и Лакшми образцы крови.

Однажды холодным дождливым утром Джеральдина вошла в гостиную «Хей-Адамса». На ней все еще был лабораторный халат. Когда Джеральдина нервничает, у нее слегка дергается левая щека. В то утро тик был заметен сильнее, чем обычно.

— У Лакшми отрицательный резус, — сказала Джеральдина. — А у Калки положительный. — Она села в кресло, стоявшее напротив моего стола.

Я прекрасно знала, что именно она имеет в виду. Каждая мать знает о несовместимости крови, которая иногда существует между мужчиной и женщиной. Джеральдина объясняла все в мельчайших подробностях. Тем временем шел обложной дождь, заливал окна, и в комнате было темно.

До Калки женщины с отрицательным и мужчины с положительным резусом составляли тринадцать процентов всех американских супружеских пар. Хотя первый ребенок от подобного союза мог быть совершенно нормальным, все последующие беременности обычно заканчивались неизбежной катастрофой… пока в последние годы не появилась профилактическая сыворотка, называвшаяся «рогам». Если женщине с отрицательным резусом вводили «рогам», роды проходили нормально. Если нет, она была обречена на водянку плода или другие страшные последствия. Лакшми сыворотку не вводили.

Джеральдина испытывала гнев и чувство вины.

— Я должна была знать биохимию их крови!

— Почему? — Я пыталась ее утешить. — В конце концов, их врач не ты, а Джайлс.

— Да, — сказала Джеральдина. — Их врач — Джайлс.

Когда я поняла, что у нее на уме, то тоже впала в ступор.

Я слышала свой голос со стороны и надеялась, что мои слова окажутся правдой.

— Должно быть, он ничего не знал.

— Он знал.

— Ты уверена? Может быть, он просто ошибся? — Я лепетала чушь. Правда есть правда. Преступление нельзя уничтожить словами.

— Джайлс с самого начала знал, что они несовместимы. Следовательно… — Джеральдина умолкла.

— Что? — спросила я.

— Что? — повторила она. А затем позвонила Калки.

Когда мы с Джеральдиной вошли в Овальный зал, Джайлс был уже там. Лакшми — нет. Она лежала в постели. Ни с кем не разговаривала. Кормить ее приходилось насильно.

Калки сидел за столом президента. Впервые со времени Конца он надел шафрановое одеяние. Я посмотрела в окно, находившееся за его креслом, и увидела цыплят в заросшем Розовом саду. Они деловито кудахтали и искали еду.

Джайлс вскочил с места: его оживленное лицо светилось энергией и умом.

— Джеральдина! Тедди! — Лоуэлл попытался поцеловать Джеральдину. Она оттолкнула его.

Потом Джеральдина села в кресло напротив стола Калки, открыла сумочку и достала листок бумаги.

— Есть одна проблема… — начала она.

Джайлс прервал ее.

— Нет никакой проблемы! — как безумный, завопил он. — Как это может быть? Я лично проверил каждый анализ крови, когда-либо сделанный Калки или Лакшми…

— Замолчи, Джайлс, — без всякого выражения сказал Калки.

Пока Джеральдина излагала результаты своего анализа, Лоуэлл расхаживал по комнате, желая прервать ее, но не отваживаясь на это. Использовались сложные медицинские термины — например, «эритробластоз». Но все было ясно и без терминологии. Как и решение, которое предложила Джеральдина.

— Вы с Лакшми сможете иметь детей только в том случае, — сказала она, — если каждые семьдесят два часа Лакшми десенситизировать гамма-глобулином с высоким титром антител, подавляющих резус-фактор. Это сделает содержащийся в крови антиген-убийцу беспомощным и позволит ей выносить нормальных детей.

Калки уловил главное: время еще было.

— Где можно найти этот гамма-глобулин?

— Думаю, мы сможем найти гамма-глобулин в любой больнице и даже в аптеке, — сказал Джайлс. — Но я не согласен с анализом Джеральдины. В конце концов, это мое дело…

— Мы обсудим это позже, — ответил Калки.

«Рогам» найти удалось. Но он оказался неэффективным. Теперь Лакшми сенситизирована постоянно. Любой ребенок, которого она сможет зачать с Калки, родится мертвым, или, точнее говоря, не родится вообще.

Калки сообщил эту новость Лакшми. Не знаю, что он ей говорил. Она никогда не упоминает об этом ни при мне, ни при Джеральдине.

Через неделю Калки и Лакшми стали затворниками. Однажды я позвонила Калки. Предложила помочь ухаживать за садом. Калки сказал, что он не хочет никого видеть. По словам Джеральдины, Лакшми все еще находилась в глубокой депрессии. И не она одна.

Теперь я провожу большую часть времени в вестибюле «Хей-Адамса», присматривая за Джеком и Джилл. Ребенок превратился в славную маленькую девочку с живым и веселым характером. Я зову ее Евой. Аналогия очевидна. Должна заметить, что за последние два года Джек и Джилл произвели на свет еще двух малышей, девочку и мальчика. Возня с ними доставляет мне удовольствие. Джеральдина моих восторгов не разделяет. Она равнодушна к обезьянам; они чувствуют это и отвечают ей тем же. Джеральдина по-прежнему часами просиживает в своей лаборатории. Поскольку мы никогда не говорим о ее работе, я не имею представления, чем она занимается.

Через восемь дней после сцены в Овальном зале к нам неожиданно пришел Калки. Ева прыгнула ему на плечо и вцепилась в волосы. Она очень любит его, хотя большинство остальных людей ей не по душе. Честно говоря, она с самого начала возненавидела собственную мать и Джайлса. Боюсь, что Джеральдину тоже. Джека она терпит. Зато обожает Калки и меня. Калки очень добр к ней.

— Мы скучали по вас, — сказала я, помогая Калки освободить волосы из цепких пальцев Евы.

— И мы по вас тоже. Приходите обедать завтра вечером. — Калки сбросил яблочные огрызки с последнего целого дивана. Я извинилась за беспорядок.

Калки сел. Он был небрит и бледен.

— Джайлс все про нас знал. И давно. — Он говорил так, будто это было новостью.

— Так мы и предполагали. Но почему он не предупредил тебя? И почему с самого начала не ввел Лакшми ту сыворотку?

— Потому что не хотел. — Калки смотрел куда-то в пространство. Потом взял себя в руки и развил свою мысль: — Вчера я ходил к нему в Блэйр-хаус. Он рассказал мне все. Сказал, что всегда знал о нашей проблеме. Сказал, что ждал, пока у Лакшми не возникнет реакция на меня. Сказал, что никогда не подвергался вазэктомии. Сказал, что он любил Лакшми. Сказал, что если человеческой расе суждено продолжиться, то Лакшми придется родить от него.

Я видела дальнейшее с такой ясностью, с какой летчик падающего самолета видит приближающуюся землю.

— А когда она сделает это, он, а не ты, станет отцом нового человечества.

— Да, — сказал Калки.

— И что ты сделал?

— Я убил его.

Я довела эти воспоминания до сегодняшнего дня только для того, чтобы доставить удовольствие Калки. Не знаю, зачем ему это. Все равно никто моих записей уже не прочтет.

Мы продолжаем видеться. Один вечер все четверо обедаем в Белом доме. Следующий — у нас, в «Хей-Адамсе». Калки отрастил бороду. Мы носим старую одежду. Время от времени пытаемся принарядиться. Но чаще всего остаемся равнодушными к таким вещам. И ко всему на свете. «Жизнь — это постоянное приближение к смерти». Монтень.

Во время обеда мы почти не разговариваем. После выкидыша Лакшми полностью ушла в себя. Калки целыми днями не открывает рта. Только одна Джеральдина продолжает оставаться самой собой. Но у нее есть интерес в жизни. Если верить догадке Калки, она продолжает экспериментировать с ДНК, управлять клетками и так далее. Она думает, что Калки понравилось бы, если бы мы занялись само-клонированием, то есть произвели бы сами себя не с помощью спермы и яйцеклетки, но с помощью клетки, внедренной в тело хозяина.

— К несчастью, — откровенно сказала Джеральдина, — у нас нет здоровой матки, которая могла бы питать эту клетку. Мы с тобой не в счет, а Лакшми постоянно сенситизирована.

Теперь мы живем как придется. Я понятия не имею, чем занимается Лакшми в Белом доме. Знаю только, что в этом году она не разбивала грядки. Джеральдина иногда видится с ней. Когда я спрашиваю Джеральдину, как там дела, она только качает головой.

Калки большую часть времени проводит за рыбной ловлей. Кроме того, он присматривает за курами, скотом и огородом. Я занимаюсь прополкой. Удивительно, как быстро все растет. Лафайет-парк превратился в настоящие джунгли, а сквозь трещины в асфальте Пенсильвания-авеню пробивается трава. Волки все еще с нами, но львы и другие тропические звери либо умерли во время первой зимы, либо все ушли на юг. Тишина и спокойствие стали еще ощутимей.

Мы редко говорим о былом. В прошлом году я посвятила несколько недель очистке нашей части города от битых машин, грузовиков, автобусов и останков. Теперь мы можем сидеть в Лафайет-парке и смотреть на Белый дом (который нуждается в покраске), не видя ни единого следа мира, погибшего два года назад.

Согласно Калки мы находимся в периоде сумерек, который предшествует каждой новой эпохе создания. Не знаю, как насчет новой эпохи, но сумерки налицо. Мы становимся все более равнодушными. Как к себе, так и друг к другу. Поскольку мы редко говорим о прошлом и не можем говорить о будущем — так как нет детей, которых мы могли бы учить, — у нас есть только настоящее, а в этом настоящем не так уж много предметов, которые стоят обсуждения. Мы сидим за обеденным столом и говорим о пустяках.

Сегодня утром Калки вошел в Кабинет, когда я писала строчки, приведенные выше. Он попросил меня оставить дневник на столе.

— Новые люди захотят знать, как все это вышло.

— Какие новые люди?

Калки расчесал грязными пальцами свою жесткую светлую бороду.

— Они будут, — сказал он. — После сумерек.

— Ты всерьез считаешь, что в этом мире есть другие выжившие? — Хотя иногда мы обсуждаем такую возможность, каждый знает, что все человеческие существа, кроме нас, исчезли с лица Земли. Эфир мертв. Сигналов на радиочастотах нет.

— Запиши, — промолвил Калки, указывая на дневник. — Я с самого начала знал, что у нас пятерых не будет возможности размножаться. — Я постаралась не выдать своего удивления. И недоверия. — Напиши, что я проверял каждого из пяти Совершенных Мастеров. И каждый из вас жил в ожидании, включая Джайлса. Я еще в Непале сказал тебе, что Джайлс — необходимый враг. А теперь запиши еще одно. Я с самого начала знал, что он был аватарой Раваны, царя демонов, который воспылал похотью к жене Рамы, моей жене. Но с помощью полчищ обезьян я уничтожил его на этот раз так же, как уничтожил его, когда был Рамой. Он был грозным врагом. Напиши, что он был высоким, как горный пик, что он останавливал руками солнце и луну и мешал им восходить. И мешал им восходить…

Последняя фраза показалась мне цитатой из «Рамаяны». Но поэзия меня не интересовала. Я задала прямой вопрос:

— Если ты знал о замыслах Джайлса, то почему не остановил его?

— Все сговорились сделать мое счастье полным. — Калки процитировал последнюю фразу из сказки о Раме. — Я есть то, что я есть. Вопросов больше нет.

— И логики тоже, — дерзко ответила я. Мне было нечего терять.

— У создания нет логики. У разрушения нет логики. У меня нет логики. Потому что я не человек, — вполголоса сказал Калки. Он не смотрел на меня. Наверно, он читал молитву. Пожалуй, так оно и было. — Но это не значит, что у моей вселенной нет плана. Когда кончатся сумерки, я начну новый цикл.

— Как? У Лакшми не может быть детей от тебя. А ты думал, что может. Ты ошибся.

— Нет. — Калки был мрачен. — Я всегда знал, что это невозможно. Но я проявил нетерпение. Хотел уничтожить время сумерек. Хотел прийти прямо к Золотому Веку. Хотел, чтобы он начался прямо сейчас, с наших детей. Но план Вишну изменить нельзя.

— Вишну — это ты.

— Я — его аватара. Но облаченная в плоть человека. Мои возможности ограничены слабостью человеческого тела. Джайлс пытался перехитрить меня, а я пытался перехитрить свой собственный план. Он потерпел поражение. Я тоже. Но теперь я снова связан с единственным верховным богом, чьим человеческим воплощением я был, есть и буду.

— Что дальше?

— Доведи дневник до сегодняшнего дня. Оставь его здесь. На этом столе. Он им пригодится. — Калки не счел нужным объяснить, кто такие «они». Спрашивать я не стала.

Кто такой сам Калки? Теперь не знаю. До Конца я считала его блестящим актером. После Конца я решила, что он может быть богом или древним духом во плоти. После смерти ребенка Лакшми я не понимаю его. И потеряла к нему интерес.

Что еще? Мы с Джеральдиной здоровы. Без конца говорим о путешествии. Но только говорим, как сестры из пьесы Чехова. Мы никогда не выходим из дома. Все равно я боюсь летать. Никто не ухаживал за самолетами уже больше года.

Самое лучшее из всего, что у меня есть, это прогулки с Джеком, Джилл и некоторыми из детей. Хотя они с наслаждением лазают по деревьям и ведут себя так, как положено обезьянам, но всегда охотно возвращаются в «Хей-Адамс».

Не далее как сегодня днем мы все вместе гуляли по берегу Потомака. Я села на бревно под плакучей ивой и взяла на колени Еву. Мы следили за тем, как остальные карабкаются на деревья, играют в салочки и что-то без умолку щебечут на собственном языке. Иногда я понимаю, о чем они «говорят». Собираюсь выучить язык жестов. Наверно, обезьян можно научить общаться так, как это делают глухонемые, с помощью жестов.

Сегодня днем, сидя на бревне у реки с Евой, свернувшейся клубочком у меня на коленях, я была удивительно счастлива. Теперь мне доставляют наслаждение мелочи. Позвольте мне перечислить сегодняшние удовольствия. Воздух, пахнущий яблоками. Летающие над головой ярко-красные птицы. Серебристая рыба, выпрыгнувшая из воды. Гладь реки, поблескивающая, как рыбья чешуя. Холодная, ясная, чистая речная вода, бесшумно бегущая мимо меня к морю. И Ребенок.

12

Зима, 43 П.К.

Я — последний, который был первым. Лакшми покинула свое бренное тело двадцать один год назад. После того как шестнадцать лет назад умерла Тедди Оттингер, мы с Джеральдиной счастливо жили вдвоем. Как тоже было задумано с самого начала.

Сегодня ночью умерла и Джеральдина. Поскольку я в известной мере тоже человек, меня опечалила ее смерть. Но ей не было смысла еще один день оставаться в человеческом теле. Наша работа закончена. Вскоре я соединюсь со всеми ними в Вайкунте.

Ныне на пороге самой священной из эпох стоит целая новая раса браминов. Сидя в этом холодном, заброшенном доме, я слышу пение, молитвы и радостные крики новых наследников Земли, моих верных союзников в войне с Раваной, потомков Джека и Джилл, которым я теперь завещаю Золотой Век. Разве я не величайший из великих? Не повелитель песен, не повелитель жертвоприношений?

Я — дыхание. Я — дух. Я — верховный повелитель. Я один был до всего, я есмь и пребуду. Нет никого выше меня. Я вечен и не вечен, видим и невидим. Я — Брахма и не Брахма. У меня нет ни начала, ни середины, ни конца. Когда настает время конца, я разрушаю все миры.

Я — Шива.

Уведомление

Yersinia enterocolitica не смогла бы убить все население Земли так быстро, как хотелось Калки. Хотя существует целый ряд смертельных вирусов и токсинов, которые могли бы сделать это, я пожертвовал правдоподобием ради спокойствия добропорядочных граждан.

Г. В.

Примечания

1

Кто хочет стать ангелом, становится зверем (фр.). — (Здесь и далее прим. пер.)

2

Картер Джеймс (Джимми) (1924 г. р.) — 39-й президент США (1977–1981) от Демократической партии.

3

Джонсон Линдон (1908–1973) — 36-й президент США (1963–1969) от Демократической партии.

4

Поп Александр (1688–1744) — знаменитый английский поэт, представитель просветительского классицизма.

5

Категория командного состава между унтер-офицером и офицером.

6

«Мысли» — (фр.).

7

Орех (англ.). На американском сленге — чокнутый.

8

Современный американский писатель.

9

Частая у автора игра слов. Ориент — Восток, Оксидент — Запад.

10

«Я мыслю — следовательно, существую» (фр.).

11

Массачусетский технологический институт (Бостон), считающийся лучшим техническим вузом США.

12

Университет штата Луизиана (г. Новый Орлеан).

13

Членов клуба «Ротари», объединяющего бизнесменов.

14

Видимо, имеется в виду Джорджтаун (Пинанг) — город и порт в Малайзии, расположенный на острове Пинанг.

15

Баухауз — функциональный художественный стиль, созданный руководителями одноименной немецкой высшей школы строительства и художественного конструирования (1919–1933) В. Гропиусом, X. Мейером и Л. Мисом ван дер Роэ.

16

ИМКА (YMCA — Young Men’s Christian Association) — международная организация Христианский союз молодых людей.

17

В греческой мифологии — слепой прорицатель из Фив, бисексуал.

18

Фирменное название аппаратуры для приглушенного воспроизведения музыкальных записей в ресторанах и офисах.

19

«Я люблю величие человеческих страданий» (фр.).

20

Фильм французского кинорежиссера Алена Рене (1959).

21

Героиня одноименной повести английской писательницы Э. Портер, синоним неисправимого оптимиста, смотрящего на мир сквозь розовые очки.

22

Игра слов. «Уайт» по-английски значит белый.

23

Фуко Мишель Поль (р. 1926) — французский философ, историк культуры и науки, представитель структурализма, создатель концепции «археологии знания».

24

Операция иссечения семявыносящего протока, вызывающая стерилизацию.

25

Сеть салонов красоты, распространенная по всей Америке.

26

Маленький Эбнер — Честный Эйб — кличка Авраама Линкольна.

27

Все прочее — литература (фр).

28

Скрещивание близкородственных организмов, при котором возможно возникновение уродств, снижение продуктивности и жизнеспособности особей.

29

Современный французский этнограф и социолог, один из главных представителей структурализма, автор теории первобытного мышления.

30

Англоязычное идиоматическое выражение, эквивалентное понятию — зануда.

31

Развитие клетки без оплодотворения, свойственное некоторым беспозвоночным животным (пчелам, тлям) и многим растениям.

Content

Гор Видал
Калки

1

1

2

3

2

1

2

3

3

1

2

3

4

1

2

3

5

1

2

3

6

1

2

3

7

1

2

3

8

1

2

3

9

1

2

3

10

1

2

3

11

12

Уведомление

Примечания