Из югославской прозы

Антоние Исакович

Вьекослав Калеб

Данило Киш

Антоние Исакович

Наш Лисенок

Вот беда!

Они не могут нас видеть.

И как только находит, проклятая.

Больше не бьют.

Снаряд.

Что делать?

Дышит?

Видишь, дышит.

Надо сделать носилки.

Сапог стянуть?

Стягивай.

Погоди, не идет. На волоске держится.

Ногу обвяжи, истечет же кровью, люди!

Вот беда!

Лисенок, ты меня слышишь?

Говорит, слышит, пошли скорей.

Лисенок: заостренное лицо, карие глаза, козлиная бородка, всегда улыбается, на щеках точки румянца — весельчак Лисенок.

Сейчас щеки белые, втянутые; лицо сжалось в кулачок, внезапно постарело; задела парня железная лапа, жмурится только, век не поднимает: силы бережет.

Нас семеро, восьмой — Лисенок: отделение в патруле; пробираемся по дубовому лесу, ноги ворошат прошлогоднюю листву; в нос бьет крепким запахом земли, гниющих сучьев, присутствие раненого не чувствуем; и разное лезет в голову:

…Лисенок, наш Лисенок, чего он только не выделывал на барабане! Такое только ногами можно: на большом барабане вальс выбивал; трубу возьмет — куда только ее голос не доходит; а когда в медные тарелки бил, с расстановкой, у самого своего носа, звук получался как круглый сгусток меди, будто поступь процессии слышишь; умел он и по-другому: бил в медные тарелки легко, быстро, весело, цирковые номера объявляет — самый великий клоун мира…

…мы сидим у костра, словно бы в шатре; Лисенок смеется, бородка вытянулась, глаза возвел горе; весь в движении, хотя стоит на месте — ноги как свинцом налились; пружина на ветру; все в нем движется, вперед-назад, уши — тоже; ушами он шевелил, как заяц; бьет в медные тарелки, а они будто умножаются: сотни их, отклеиваются от его рук — и в тьму леса…

…вот чудо-то, представь себе: конь белый, играет; грива и хвост подрезаны, на голове красная кисточка; конь счет знает: отсчитывает левой ногой, правой — собирает; и проходят девушки в одеждах, расшитых красным, желтым и зеленым стеклярусом, — как трава, как камыш; в медных тарелках его лицо, и мы слышим его голос: «Семь дней ты едал, семь дней голодал»…

…в конце господин в сюртуке и черном цилиндре; чего только он не вытаскивает из блестящей большой шляпы: желтые и красные яблоки; круглые румяные хлебы, жареных кур; сотни безделушек и зеленого попугая; ну-ка вытащи теперь всамделишного лекаря; доктора, который может ногу пришить…

Весь день мы шагаем по дубовому лесу; тени темные мелькают, как кошки; возле черных стволов — лохматые хвосты мха; дупла в деревьях; черные изгибы ветвей — руки и ноги дьявола; все это когти смерти; дупла — глаза, стоглазые леса, ох, эти черные провалы, сколько их…

Лисенок их не видит; и хорошо, нечего пялиться в черноту; Лисенок смотрит на голову леса: там зеленые овалы листьев, разбитое на кусочки голубое небо; плывут лоскутья синевы — много их, подброшенных платочков.

Нам кажется, что молоко и одно вареное яйцо помогли бы Лисенку; огромное яйцо — глобус планеты; луга и леса попусту богаты; сок травы превратить в молоко; где бы найти обыкновенную корову?

Травы потеряют свой сок, созреют и рассыплют семена, чтобы выросли новые травы, для других; всегда мы идем по разбитым головам, по разорванным печенкам: и иди, скатывайся, букашка катится под гору — важно по пути что-то собрать, сохранить; чтоб было что передать тому или другому: мне ли, нам ли, семерым, или Лисенку.

Ночь — огромная черная яма — все поглотила, втянула в себя небо, лес, дорогу и нас; уничтожила формы — все сровняла; мы ориентируемся по шорохам, запаху; нигде ни звездочки.

Вдруг небо расщепилось: показалась луна, гнилой плод. Идет дождь, а перед нами деревянный дом, и разное лезет в голову:

…откуда этот деревянный дом; крутая и высокая крыша — чтоб легче снег сваливался; балкон, большие окна; это не крестьянская изба; глаза протираем, не чудится ли, вспоминаем: в лесу нам попалась железнодорожная ветка; она терялась среди деревьев, исчезала на склонах, а потом кое-где вновь проглядывали узкие рельсы; крестьяне разбирали ее, использовали для своих надобностей…

Дом не пустой, я дым чую.

Лесничество.

Как он только уцелел?

Прореха в небе затянулась, мы снова в яме; слушаем, как дождь бьет по крыше.

Один из наших вошел и тут же вернулся; в доме дивизионная санчасть; есть врач — всамделишный хирург; повезло же бедолагам — передаем нашего Лисенка.

Сами уселись возле дома, задымили табачком; потягиваем черные дымы, дождь стучит по крыше, и разное лезет в голову:

…несли мы Лисенка — долг наш был: несли бережно, быстро, всегда для него вода находилась; понятное дело, ведь это наш Лисенок; передали кому следует: врачу, хирургу — это получше яйца вареного; кончился наш круг; передохнем и — дальше, мы солдаты!

…дождаться, дождаться — будто дождь нам это говорит; сверлит землю и наши головы: дождаться хотя бы рассвета, первого дня…

Каждый нашел для себя укрытие; не разговариваем: копошимся, как куры под деревом, кашлянем — так и объясняемся.

Высоко вверху что-то светится: то ли звезда, то ли гнилушка; конечно, оттуда видно — может быть, конец леса или начало неба; в этой же тьме — единственная светлая точка, и каждый толкует ее по-своему.

Лисенку перевязывают ногу, латают; разве ее залатаешь: на ниточке висела, и разное лезет в голову:

…луг — молодая трава — огорожен низким забором; идешь босым — трава целует подошвы; можно и побежать, луг твой; на нем одна-единственная кротовина; кто-то ее сразу разорил, а другой сделал гору; придет зима, следы свои оставляешь и учишься узнавать чужие; придет лето — солнце иной раз траву выжжет, а ты ее поливаешь, спасаешь семя до другой поры; а на заборе знакомые лица: от матери до друзей-приятелей; все здесь, вокруг тебя: и дядька по матери, и дядька по отцу: думаешь, ведь кто-то родился, чтоб дедом стать, а бабка никогда девчонкой не была: все в целости и сохранности, сотня щитов готова оборонить тебя; однако скоро чувствуешь: дед с бабкой где-то далеко, первыми удалились, тенями растаяли на лугу, почти как трава, — другие лица возникают на их местах…

С треском распахнулась в доме дверь, на балконе — крупный человек, простоволосый, почти лысый — у головы держит карбидную лампу; рукава засучены, руки сильные, волосатые, глаза черные. Почти кричит:

Где те, кто его принес?

Здесь мы.

Ногу отрезать придется.

Как отрезать, ты кто такой?

Хирург.

Нельзя без ноги, товарищ врач.

А без головы?

Что за партизан с одной ногой?

Нога раздроблена, инфекция попала; к утру по всему телу разойдется. Хоть бы на два часа раньше принесли.

Мы быстро шли, быстрей нельзя было.

Знаю.

В живых останется?

С ногой нет.

Тогда режь. По-другому нельзя?

Нельзя.

Дверь закрылась; ушла карбидка — свет белый тьму, как ножом, резал.

Дождь напоил землю и лес; замерзшие, скорчившиеся, лежим как мокрые дрова: раскуриваем новые цигарки, и разное лезет в голову:

…война — огромный окоп, из которого выбросили комья мокрой и желтой земли; кругом луга, и на оградах люди из твоего отделения; хирург спрашивал, просил разрешения, а мы вместо отца решили; сколько времени?.. Долго как — нога эта…

Тьма густая, тяжелая; вокруг одно — черное небо; скорчились под деревьями, ладони держим под мышками; тепло лишь во рту; украдкой ощупываем свои ноги, находим жилы, связки; все на своем месте: твердая пятка, суставы, известно, голень — опора при ходьбе.

Что такое?

Молчи.

Долго как!

Тихо, как бы не помешать.

Дождя не чувствуем; смешно: дождь мелкий, зернистый. Дверь скрипнула, человек на балконе; держит что-то черное, большое; понимаем: это нога в сапоге; отрезали выше колена.

Ногу похоронили под домом — на узкой полянке. Во тьме покинули маленькую могилу и вернулись к балкону. Стоим, дождь в лицо хлещет. Это небо нас остужает.

Наконец снова на балконе врач с карбидной лампой, жадно курит, дым валит прямо на нас.

Сделал… Чего молчите, страшно было. При таком свете работал. Знаете, что это значит…

А жизнь, жив он?

Операция удалась. Но кровь, кровь мне нужна…

Мы дадим, бери.

Не могу.

Почему?

Долго объяснять…

Ну как же тогда, доктор…

Сам должен, сам должен справиться; десять процентов надежды. Дверь снова захлопнулась, мы остались в темноте, и разное лезет в голову:

…кто-то потянул веревочку на орудии, другой на миллиметр подкрутил прицел; снаряд разорвался, Лисенок находился в означенном пространстве, вернее, его левая нога…

…видеть нас неприятель не мог; должно быть, просто кому-то захотелось прочистить пушечный ствол, он и выпалил…

…кто-то сказал: вот беда! Мы перевязали ногу, остановили кровь, понесли Лисенка; случайно нашли доктора, дали согласие отрезать ногу; мы верим в десять процентов; в них луг Лисенка…

…кого бить, кого колотить; если б найти ту руку, что за веревочку дернула; чем она пахнет, эта рука, — солдатом…

Тьма выползала из леса. Заря — тарелка мутной жести — замельтешила в деревьях; стужа забиралась в нас и в ветки.

Дверь медленно открылась; скрипела долго, протяжно — деревянное колесо без смазки; словно весь балкон поворачивался; зияет тьмой распахнутая дверь; оттуда выносят Лисенка без ноги.

Мы копаем землю, глядим на разорванные бледно-желтые дубовые жилы, и разное лезет в голову:

…для Лисенка все кончено; сразу, вдруг, вынули пружину из часов — и все; теперь люди уходят так — мы давно к этому привыкли; но Лисенок — весельчак; нелепо закапывать балагура; где барабан, труба и медные тарелки; кто шатер над нашей головой поставит; живые — пакостники: всегда о себе думают…

…Лисенок (Владимир Петрович) рос на войне, как и большинство из нас; на службе военной не бывал, женатым тоже, а девушка — где живут наши девушки?

Похоронили мы Лисенка рядом с его ногою. Залп в небо — наше аминь.

И только тут увидели: малая и большая могила — словно отец и сын лежат рядом. Наш Лисенок в земле нашел свое продолжение.

Вверх и вниз

Мы тронулись с короткой, вечно подстриженной травы, с узкого плато, языком протянувшимся от горных громад: настоящая взлетная полоса для кобчиков.

Под нами клубились белые пряди облаков и плыли сизо-синие округлые вершины гор поменьше. Горизонт замыкался котлом, края которого мы не могли различить. Кругом непрерывно все менялось; неведомые существа затеяли внизу игру: скрытым движением они перебрасывались шарами облаков, головы их становились громадными, выгибались серые хребты исполинских животных, приходили в движение руки и ноги, огромные животы, странные черные волосы, а потом отбеленные пасмы снова все проглатывали.

Теснясь по краям скал, мы согревали дыханием пальцы, в костях наших еще сидела проведенная в горах ночь. Отощавшие, едва державшиеся на ногах, с давно уже пустыми желудками, мы таращили глаза на переменчивую игру облаков.

Бесконечность манит и волнует нас; неутолимая жажда действия жжет душу; по телу пробегает дрожь нетерпения и силы; мы ведь понимаем: по краям котла стоит много наших, с разных сторон мы обрушимся на равнину, располосуем ее и этой же ночью пойдем на штурм Гацко.

Раздался свист, пронзительный, громкий, ударом бича он обрушился в пропасть. Тут засвистели все, резко, в два пальца — это была утренняя перекличка. В конце мы уже просто по-обезьяньему ревели над бездной. Смолкли внезапно — и каждый, от командира до простого бойца, обратился к себе.

Хочется пить, и мы лижем острую траву — стараясь не порезать язык. Кто-то вырвал ком земли и швырнул вниз…

Когда колонна уже двинулась, мы увидели солнце. Оно быстро, будто молодой козел, мелькнуло в проеме между скал, окрасило их и на мгновенье замерло, чуть покачиваясь, в каменной развилке, а потом тронулось вслед за нами.

Кругом горные сосны — маленькие карликовые деревца. Дерево это неизменно предвещает нищету, там, где оно растет, люди не живут; оно ведет в высокогорную пустыню.

И все же маленькие сосенки вызывают у нас уважение; скорчившись, они судорожно цепляются за скалы, им всегда недостает солнца и влаги; они растут небольшими купами, скрадывая плешивость гор и пряча нас от самолетов. Ночи холодные, а под соснами всегда найдешь сушняк; ветки весело трещат, отдавая свою смолу, отогревая застывшую кровь и возвращая нас к жизни.

Ноги не слушаются, вбиваем шаги в крутой скат; тормозим до боли в пояснице; винтовки все время лезут вперед — мушки царапают щеки. Измученные спуском, мы зеваем, потягиваемся, на ходу разгоняя усталость.

Начинаются равнинки, пологие ложбинки, по которым легче шагать.

Табак есть?

Бери.

Такой длинный склон, а воды нет.

Склон — грудь горы, капелька должна где-нибудь да выбиться. А как же звери?

Рыщут, вынюхивают, вот и находят что нужно.

А мы вниз идем.

Важно, что спускаемся.

Лес стал гуще, начали попадаться кроткие буки. Мы почти бежим, скатываемся, солнце все больше, в небе уже не только запах сосен.

За поворотом тропинки — красное полотно крыши. Мы застыли, ошеломленные творением рук человеческих; поедаем глазами черепицу, дожди ее вымыли, она стала почти розовой.

Каменное строение без окон и дверей. Зияет черным провалом пустота — покинутый жандармский пост; все ободрано — удивительно, как это мужики черепицу не сорвали.

У входа уцелела вбитая в гравий скамья — место отдыха, на почерневшей сырой доске нарисовано сердце и буква «Л», а чуть пониже подпись: Микан, унтер-офицер жандармерии Плевля.

Жив ли этот Микан?

Который?

Со скамейки.

Меня больше интересует сердце и «Л». Пожалуй, скорее Лиляна, чем Любица. А с ней что?

Может, у нее четверо детей.

А может, и нет. Может, умерла, от аппендицита например.

Командир приказал ускорить шаг. Звякают котелки, подталкиваем друг дружку в спину. По сторонам буйный репейник и толстые листья герани; приятно припекает солнышко, расстегнули куртки.

Крестьянский дом — стены до половины из камня, дальше — черные сосновые бревна. Дом без дверей, увечный — тупо вколочен в склон, дом-покойник; с правого ската крыша сорвана, в небо пялится черная дыра. Один сунулся внутрь и доложил, что в доме пахнет гарью.

Ненавижу брошенные вещи.

Я тоже, Кепа. Возьми вот дорогу, на ней уже трава, сначала редкая, потом все гуще, гуще, потом дуришник, бурьян, так и исчезает дорога. Дальше дороги нет, ищешь ее, а ее нет как нет.

Когда-то была.

Да, была. А теперь здесь все равно как кладбище.

Хуже, кладбища обходят.

Пройдем и это, Кепа.

Знаю, и собака столбик находит.

Солнце прямо перед нами: бьет в глаза и в грудь. Приказ перевернуть винтовки дулом вниз, чтоб зайчики на стволах не выдали.

Оглядываемся назад: обыкновенная гора с кручами и ущельями, ищем место, откуда вышли, нет его, простая черточка в скалах.

Все чаще пологие перевалы, пропасти под нами уже нет. Ступеньками тянутся поля, огороженные каменными оградами; из краснозема вылезла рожь, на сколько хлебов хватит: пять или восемь? В комнатушке-поле много не уместишь.

Меня всегда интересовало: кто в войну хлеб сеет?

Тот, кому надо. Чаще всего старики да бабы.

А хлеба где?

Здесь и там.

Да нет, это все трава.

За грабовой рощицей небольшая поляна. Слева — дом, на каменном пороге истощенный старик в посконных штанах и рубахе. Стоит, рот раскрыл, мы для него словно из земли выросли.

Здравствуй, дед.

Добрый день, войско.

Ты один?

Один, все мои разбрелись.

А мир-то видишь?

Необозрим он, сынок.

А у нас наоборот: мы его разрубим и поглядим.

Рубке нет конца, в том и жизнь проходит.

Другие придут, продолжат!

Всякому продолжению есть конец.

Ладно, дед, все-таки жизнь — хорошая штука. Дышишь вот, река…

Знаю, да все это обман. И солнце, и день, и вода. Жизнь — хорошая мошенница.

А мне, дед, по душе эта мошенница. А скажи-ка, ты был в Гадко? Три дня назад.

Итальянцы там есть, сколько их?

Много.

Что значит много?

Все хорошие дома заняли. И в палатках тоже живут.

Попить у тебя найдется?

Вон там, у нас и родники слабые. Только чтоб напиться.

Весь родник выпила рота: наполнили фляги, и на земле осталась влажная галька; начали рыть, докопали до скалы.

Дед, мы сегодня Гацко возьмем…

Вы…

Нас много, со всех сторон идем. А ты оставайся где есть.

Командир выслал вперед охранение, а затем и разведчиков. Остальные попрятались в тень; большинство разулось, многие вытирали травой сопревшие ноги.

Командир расстелил под стрехой карту и лучинкой измерял расстояния. Прибыли связные, высоченные черногорцы в красных шапочках с кисточками, обутые в легкие постолы. Разговаривали они громко, растягивая гласные, и первым делом принялись осматривать наше оружие. Интересовались его происхождением, когда и где взяли какой пулемет, в каком бою и в каком месте — мы не всегда умели ответить на их вопросы. Они удивлялись нашей беззаботности и сразу стали говорить, что итальянцев надо привести в смятение криком и внезапной атакой. Объясняли, что от нас зависит взять Гацко. Убеждали, что мы захватим внешнюю линию укреплений на Каменной гряде, поскольку у нас есть опыт ночных атак. Повынимали из сумок свой провиант: твердый овечий сыр и краюхи гречишного хлеба. Оставили нам все и, озабоченные, ушли.

Когда мы выступили из леса, солнце, точно раздувшееся от крови брюхо, спускалось в Гатацкое поле. Темная зелень затягивала его, и оно с болью уступало. Все уже излучало тьму. Вдали смутно вырисовывалась Каменная гряда.

Мы пошли по ячменю и ржи; потуже затянули ремни — не должно быть слышно ни звука.

Кепа, ты где?

И правда, здесь нет сел. Где же села?

Тихо!

Мягко, как огромные кошки, перескакиваем через каменные ограды, ищем проходы поудобнее. Ночь придает уверенности, хочется без стрельбы и шума подойти вплотную к дотам. Кинуться с тыла и вырвать внутренности. Итальянцы сейчас спят или ужинают — вылавливают в глубоких котелках макароны и рис; рассматривают картинки, а часовые в касках таращат глаза во тьму.

Перед огневыми точками растянута проволока; огромные колючие ежи рвут кожу и тело; итальянцы — великие зодчие.

В небо, слева от нас, взлетела белая ракета, вслед за ней заговорила тяжелая «бреда».

Возле каких-то развалин собралась вся рота. Развернувшись в цепь, поползли к Каменной гряде. В тишине становишься стоглазым, наедине с увеличительным стеклом своего сердца. Исчезли все запахи и все звезды, чувствуешь лишь присутствие своих.

Быстро обнаруживаем, что укрепления покинуты. Выбрасываем белую ракету и спустя ровно две минуты зеленую — сигнал, что задача выполнена.

Заглядываем в отверстия каменных логовищ, разбираем дощатые лежаки, усыпанные соломенной трухой; повсюду валяются пустые консервные банки, бумаги и тряпки; воняет ружейным маслом, на стенах висят изображения обнаженных девиц.

Мы слоняемся без дела, расхоложенные: мог бы и один человек прийти и пустить ракеты. Отправили связного и, расположившись вокруг бронированного колпака, прислушиваемся к звукам разгорающегося боя за городок; иные забрались в укрепления, там хоть курить можно.

Кепа, затянись покрепче. Видишь, коленка какая круглая.

Курни и ты, получше будет видно.

Смотри-ка, пуговица. Она-то откуда?

Да не пуговица это, а пупок.

Верно, трусики-то ажурные.

А в них черный паук.

А вот и нет его. Спрятала его природа. У нас всегда видно.

Кончится война, куплю себе шелковый плащ, давно хочется. И пройдусь от суда до гимназии, по знакомой улице. Девчат кругом как божьих коровок. Смотришь, новая партия подоспела.

Здорово говоришь, Кепа.

Солдат всегда голодный; спать хочет и черного паука хочет.

Кепа, ты человек умный, долго еще война будет?

Для кого как. Для кого-то сегодня конец наступит.

Внезапно грохнули орудия, за ними минометы; строгий приказ — не курить. Цепочки трассирующих пуль бегут по небу.

Около двух часов пополуночи нам выдали по куску ячменного хлеба и вареной баранины. Разведчики принесли, им удалось разыскать деревню.

Стрельба слабая или нам плохо слышно. Поле воду вбирает, может, и со звуком то же самое происходит.

Ночь подтягивалась к западу. Холодно, мы укрылись за колпаком, опасаясь вражеских лазутчиков. Выкурили последние запасы боснийской махры, всем стало ясно: отступаем.

Разломали остатки лежаков, нарисовали по стенам пятиконечные звезды, написали Abbasso Mussolini[1]. Оставляем огневые точки, прибыли и связные с приказом: отойти на исходные рубежи.

Итальянцы пустили в ход артиллерию. Частыми перебежками преодолеваем открытое пространство, укрываясь за кучами камней. Снаряды бьют по оградам полей, пашут краснозем, вырывают рожь и ячмень.

Командир поглядел в бинокль: черные рубахи уже вышли на Каменную гряду и начинают спускаться.

Снова снаряд угодил в ограду, камень подавил в себе крик, мину узнаешь сразу — короткий свист и глухое паденье; злобная кошачья лапа с неба, мина неожиданно ударила за спиной и рванула все под собою; нет от нее укрытия.

Солнце осветило руки, потные затылки и зеленые головки ячменя. До пояса вымочила нас высокая рожь.

Мина ударила по рябине; кружатся листья, в поле белеют суставы сломленных веток. Кто-то шевельнулся под деревом, пытается встать. Подбежали двое и оттащили его за ограду.

В реденьком лесочке соорудили носилки. Санитарка перевязывает Кепу, пошли в ход первые бинты. На нем живого места нет: в ноги, руки, грудь — всюду проникли осколки, задело даже ладони. Он кивнул головой на башмаки, санитарка разула его; на ногах белые шерстяные носки; ступни неподвижны, но целы — нет багровых пятен крови; зачем он просил разуть его, ноги ведь не помогут дышать.

Замолчала артиллерия, итальянцы вернулись на Каменную гряду, наверняка занялись починкой своих лежаков.

Первая четверка несет Кепу. Идем через редкую рощицу; крестьянин по-прежнему стоит на пороге; должно быть, всю ночь простоял, босые ноги его срослись с камнем.

Вернулись мы.

Я так и знал. В Гацко крепость и на каждой башне по пушке. А что такое винтовка против камня? Она может только головы пробивать.

Верно, дед.

С грузом вверх идете.

Да, товарища несем.

Опасно ранило?

Скверно, ногу отрезать придется.

Кто резать будет?

Есть у нас дивизионный госпиталь. Далеко, но есть.

Темнеет, можете опоздать.

Дед, он жив. Понимаешь?

Понимаю. Понимаю.

Мы идем медленно и по очереди несем носилки. Солнце сидит у нас на спине, на шее — и на куртках выступили пятна пота. Головы накрываем буковыми ветвями, от нас все больше разит мужским потом.

Подъемы невыносимые, каждый шаг пожирает силы. Изнемогаем, никто уже не глядит в горы. Теперь мы больше не кричим, оскопила усталость, взгляд прикован к тропе.

Тянемся, как скотина. Хуже всех волов на свете; в ушах звон, вот-вот сердце лопнет. Стиснуты губы, сжаты челюсти.

На привале санитарка смачивает Кепе губы. Он лежит неподвижно, невелика разница между спящим и умершим. Хрипло дышит, кровью больше не харкает, лицо точно старый табачный лист. Поднимая веки, стеклянным взглядом глядит на свои ступни, на белые шерстяные носки.

Кепа, ну как ты?

Больно тебе?

Хочешь чего-нибудь, может, в тень погуще?

Задаем глупые вопросы, еще меньше можем предложить. Он молчит, не слышит, лопнули, должно быть, барабанные перепонки и голова опустела.

Идем, подъем высасывает последние остатки крови, что еще кружит в теле. Меняемся чаще, сами устанавливаем очередь и подставляем плечи под рукоятки. Зеваем, отплевываемся, сухой воздух раздирает горло; усталость лишает рассудка, зрения, все переворачивается вверх дном; небо, и в нем стаи птиц. Кепа все тяжелее, все силы уходят на него. Где эти боги, передушить бы их всех! Самолеты итальянские, где они, почему их нет? Даже ветра нет, а так хочется хоть какой-нибудь перемены.

Возле брошенного жандармского поста отдыхаем долго. На скамье вырезали: партизан Кепа 1942. Скамья — надгробная плита, а ведь он жив. Мешки под глазами выросли, волосы на подбородке длиннее; больше он не глядит на белые носки, смотрит в небо. Если он умрет, похороним его здесь, напротив поста. Найдется ровное местечко и вечная тень. Сорвем доску со скамьи и поставим на могилу.

Снова подставляем плечи, ноги сами выбирают, куда ступить, — упираются, пользуются любой выемкой. Окаменей, но держись своего направления. Знаем — даже когда ничего не остается, остается долг, а это что-нибудь да значит. Слюны нет, в горле сушь. На целый век состарились, где наши плакальщицы?

Ну-ка, кто скажет нужное слово? Нужное слово?

Да, нужное.

Кто его знает?

Все знаем, старик внизу первым сказал.

Тогда молчи.

Со стороны посмотришь: четыре человека внизу, а один, застывший, — над ними; живая куча мала, груда людского мяса; что это за зверь по земле ходит? Тащим себя и своего товарища, жилы надулись, виски раскалываются. Ошалев от усталости, не заметили, как дошли до первой купы горной сосны. Ноги трясутся — точно все рожать собрались.

Ночью мы вынесли его на вершину. Разлеглась рота на узком плато: раскинуты руки, раскорячены ноги; бледные, немощные — поломанные деревянные солдатики. Дышим, пожираем ночь.

Кто-то сказал, что Кепа не дышит. Снова все кинулись к нему, белеют в темноте носки.

Вынесли мы его наверх.

Нет, он внизу остался.

Мы тащили его наверх.

Да, но он остался внизу, возле того дерева.

Нет, это не так!

Мы снова пойдем вниз, только с другой стороны.

Да, чтобы снова подняться.

Мы собираем ветки и раскладываем костры. Лежим, на сосне выступает смола, мы смотрим на звезды и на наши костры.

Каждый в себе — в своей глубине.

Вьекослав Калеб

Трость на прогулке

Под тяжелыми шагами стонет пол — женщина слушает, — шаги приближаются к стене, удаляются, выходят в коридор, к двери, замирают, ждут и снова возвращаются и продолжают свой разговор.

— Да. Нет. Да. Нет.

Над ветхой жакеткой, над быстрым швом хмурится лицо, стежок, кивок головой, лицо прояснилось, морщины на лбу разгладились, дымка недавней мысли разошлась, но тут же пришла новая мысль; лицо снова потемнело, сжалось, набежали морщины.

Шаги в другой комнате рождают эти мысли, одну, другую, третью; они расчленены на непрерывные утверждения и отрицания, сегодня то же, что и вчера и позавчера, уже многие месяцы.

Прогибается пол, глухо отзывается под тяжелыми шагами, правда, стука каблуков не слышно — человек ступает на всю ступню, по-спортивному оттягивает носок, но теперь это лишь привычка.

Где-то свистнул пароход, загудел, с верхней улицы откликнулся осел.

Шаги оборвались.

— Бесполезно, братец ты мой, — шепнула женщина, проворней заработав иглой. — Знаю, бесполезно.

Звякнула тарелка в буфете со скудной посудой.

Человек встал в открытых дверях комнаты. Серые глаза в подушечках век весело сверкнули, чуть-чуть искривились губы: он презирал сомнение.

— Все в порядке, — с усилием произнес он глубоким рокочущим басом.

— Что в порядке? — вздрогнув, сердито спросила женщина.

— Все, матушка. — Он беззаботно понизил голос: — Все в полном порядке.

— Иди-и-и-ка к черту. — Она опустила голову, огорченная собственным жестокосердием, и углубилась в шитье.

На этом он счел разговор оконченным.

И наклонился к вазе в углу, где стояли трости. Взгляд его привлекла трость эбенового дерева с набалдашником из слоновой кости в виде головы перепелки, подарок тестя из Новой Зеландии. С такими тростями прохаживаются по базару, по набережным ценители длинноногих прелестниц, созерцатели далеких, медленно проплывающих кораблей. Не спеша двумя пальцами поднял он драгоценный сувенир, близоруко поднес к глазам и поставил на место: испугался иллюзий.

Входя в комнату, рассеянно вспомнил былое время. Подошел к окну.

— Пойду погляжу, есть ли рыба, — пробасил он.

— Иди, кто тебе запрещает, — ответила женщина, подумав про себя: «Всякий раз оправдывается». Она прекрасно знала все его дороги. А вообще ее больше не интересовало, куда и зачем он идет. Состарился уже, пятьдесят седьмой пошел; разве что утаит стаканчик-другой вина. — Зайди к сапожнику, спроси, когда он отдаст туфли!

— Ладно… Кому нужны твои туфли!

Всю свою жизнь он ничему не придавал значения, никогда не проявляя любопытства, считая это недостойным человека с твердым характером. С лица его не сходила маска высокомерия.

И сейчас он с деланным равнодушием глядел на освещенную солнцем часть площади, фонтан, кусок берега под окном, крестьянский катерок, который медленно разгружали два матроса в потрепанных синих робах. Они относили в шайках голубоватый песок и выбрасывали его размеренными движениями на кучу за тротуаром. Мальчик и девочка замерли на бегу, рядом, и, подняв плечи, затаив дыхание, целую секунду наблюдали за работой: а что будет потом? Чуть поодаль желтая собака с опаской нагнулась и, вытянув шею, пыталась заглянуть в неведомую синеву. Еще дальше, у пристани, в дымке подпрыгивал на волнах пароходик; порт отдыхал от боевых ранений, не раскрывая пока своих объятий далекому миру. Но на берег уже сходило все больше людей. Народ сновал перед ярко освещенными фасадами домов, у стен старинного дворца.

Он закрыл глаза. И покачнулся, едва не упав навзничь. Поднял веки и, не поворачивая головы, перевел взгляд на портрет, висевший над японским бамбуковым столиком у окна.

Юноша с продолговатым умным лицом, волнистыми волосами спокойно и пристально смотрел на него, губы сжаты самонадеянно и чуть-чуть горько.

С неизменной храбростью он встречал этот взгляд: «Я живу по-своему, а ты, сынок, по-своему, но не друг без друга!» По его лицу словно внезапно пробежала смешинка, и он сказал про себя: «Не удалось сбить с панталыку старого прожигателя жизни, ха, ха, ха…»

Сын любил музыку, играл на виолончели, сам сочинял, изучал архитектуру. «Мечтал об огромных дворцах, где тысячи людей будут смотреть и слушать, наслаждаясь искусством. Он был, хо, хо, хо, мой дорогой…» Он устремил взгляд в окно. «Разве это может исчезнуть! Все его мысли, желания, его глаза? Это так много. Разве все это может исчезнуть?»

А глаза на портрете уверяли его со знакомым озорным выражением: «Я жив. Я приду». Человек улыбнулся: «Не смог ты меня сбить с панталыку, а?»

— А зачем меня сбивать? Ведь все принадлежит жизни!

— Что ты говоришь? — спросила жена.

— Ничего.

— Конечно, ничего. Ты стал разговаривать сам с собой. — Ее голос странно задрожал.

— Пусть будет как будет. Верно? — Он подмигнул портрету.

А глаза на портрете продолжали утверждать: «Я жив. Я приду».

— Что? — переспросила жена.

— Я немного задержусь. Схожу в комитет, — спокойно ответил он. — Внизу, у залива будут строить большой завод.

Женщина промолчала.

— До свиданья, старая.

— Ступай, ступай, молодой.

Она иронически сжала губы. Она ведь тоже любила жизнь, все ждала каких-то неведомых возможностей, какого-то грандиозного парада с бесконечными разукрашенными площадями и неисчерпаемым запасом времени, когда, в восторге и упоении, наступит и ее выход, но… «быстры, как волны»…

Порт оживал. Появлялись мелкие суда, потом они уходили или затихали под берегом. Жизнь пробуждалась медленно, неудержимо. Солнечный свет утвердился на старых домах и развалинах словно бы для того, чтобы ярче запечатлеть наступивший мир.

И развалины, целые кварталы развалин, разбитая набережная, затопленные корабли, среди них даже крохотные рыбацкие боты, отдыхали, будто после большой работы.

— Так, так! Цивилизация! Культура! — произнес он по привычке вслух.

Шаг его, направленный к определенной цели, был по-прежнему ровен. Продолговатое, изрезанное крупными морщинами лицо, как у какого-нибудь знаменитого актера, оставалось невозмутимым. В жизни его было многое, много женщин, много удовольствий, много денег. Но все уходило. Уходило. И это прошло. Нет больше войск. На небе нет самолетов. В порту нет миноносцев и эсминцев. Нет опасных зеленых мундиров.

Уходило, уходило.

Внезапно он вспыхнул:

— Ты видишь, что они способны натворить, а?!

— Разговаривает дядюшка сам с собою, — бросил мимоходом, ни к кому не обращаясь, парень.

— Да, да, — огрызнулся он, — разговариваю.

Вот идут люди, дети бегут в школу, юноши беззаботно гуляют и обсуждают сегодняшние события. Настоящее, настоящее! Но эти люди и даже одежда на них принадлежат тому времени. Неужели сына здесь нет?

Появлялись его друзья. Юноши, которые сидели с ним за одной партой, катались в море, купались, играли в оркестре. Они приходили с вестью, будто им кто-то сказал со слов кого-то третьего, что его сына видели в Италии. Кто-то видел наших ребят в Германии. Ведь свидетеля его гибели не было. Последний раз его видели во время пятого наступления. Он ехал на кляче, в наброшенной на плечи куртке, босой (башмаки отдал тому, кто шел пешком), у него были больные почки, и он весь отек от бесконечных переходов и голода. «Вперед, товарищи, все будет хорошо», — повторял он непрерывно. Он не жаловался. Они пробирались и пробивались сквозь неприятельские обручи. Проходили дни, ночи. И неожиданно он исчез.

«Он мог просто забраться в кусты и умереть в одиночестве, только чтоб никому не быть в тягость», — подумал отец. И это было ему понятно.

— Он принес себя в жертву, — произнес он и вздрогнул, увидев возле себя молодую пару. — Гуляем, да? Гуляем?

— А что вам угодно, дядюшка? — добродушно спросил парень.

— Ничего, ничего, гуляйте, пожалуйста. Я ничего против не имею. Вперед! Только вперед, юноша.

Многое осталось у них за плечами. Теперь ждут нового. Плывут корабли. Идут поезда.

На вокзал он пришел вовремя. Пройдя через развалины, оказался на залитой солнцем платформе. Ждали поезд из Загреба, из северных краев. У полотна, словно возле воображаемой границы, как в детской игре, стояли с цветами в веселом настроении юноши, девушки, мужчины, женщины. Люди, как всегда, разговаривали. Ничего необычного. Кто-то встречал кого-то, сообщившего о себе заранее. Каждый встречал своего. Не было причины волноваться.

Двое курносых мальчишек, сунув руки в карманы, шныряли в толпе. Перемигнулись, увидев букет цветов в руках суетливо-радостной девушки. Ясно, эти пришли без дела. Только посмотреть.

— Вы кого ждете? — спросил он их.

— Никого, — растерялся один.

— Кого надо, — ответил другой.

— Что вам тогда здесь делать? Ступайте-ка, ребятки, отсюда, чтоб дома не беспокоились. Лучше будет.

Мальчишки улыбнулись друг дружке с насмешливым удивлением и отправились дальше искать развлечений, тут же позабыв об остановившем их человеке.

Он вынул портсигар, осмотрел его, постучал по нему пальцем. Потом опустил взгляд в землю. И вновь постучал по крышке. Открыл ее. Долго выбирал сигарету. Пусть идет время, пусть оно уходит, пусть приближаются события.

Всюду, где-то на далеких концах рельсов стоят города. Рельсы опутывают землю, они пересекают границы, проникают в утробу разных стран, подвозят к большим станциям. Туда спешат люди. В сутолоке подходит и взволнованный молодой человек, он едет домой! Там у него много дел. На нем висят лохмотья униформы, на лице и на руках следы тюремного мрака, голода, непосильной работы, побоев. Он идет словно во сне, не веря себе, горящими глазами ищет свой вагон, в котором заключена необходимая ему сила. Осторожно поднимается по ступенькам. Отыскивает свое место. И поезд трогается. Долго стучат колеса. Громыхают на стрелках, мелькают села, города, а он все смотрит в окно и ждет появления знакомых примет… Вот они! Он видит их. Видит море. Видит город.

Издали донесся свисток. На полотне за мостом показалось облачко пара. Загудели рельсы.

Человек медленно зажег сигарету. Наклонил голову, выпуская дым. Щелчком далеко в сторону отбросил спичку. Он втягивал, всасывал, вдыхал, выпускал дым и носом, и ртом, как бы испытывая подлинное наслаждение.

Локомотив выскочил из-под моста. Он мчится вперед, шипит, давит на рельсы (они податливо прогибаются). Земля тихонько содрогается под тяжестью могучей машины. Головы встречающих повернуты в его сторону. Глаза на перроне ищут знакомые глаза в окнах вагонов. На лицах радость и счастье встречи и возвращения.

А он одиноко стоит в сторонке. Он никому не желает навязывать своих бед.

Поезд остановился, устало переводя дыхание.

А человек не двигается с места. Небрежно оглядывает двери вагонов. Они открываются. Пассажиры выходят с чемоданами, выходят осторожно, не спеша, оберегая себя после пережитого, задерживая идущих следом и рождая у них нетерпение. Кое-кто выскакивает быстро, точно стремясь освободить кого-то другого, позади себя, кто должен поскорее коснуться этой земли.

Поезд мгновенно опустел.

Он бросил сигарету. Широким жестом. Выпустил последнее облачко дыма, покачнулся на носках, выпрямился, уронил руки, разжав пальцы. Не спеша пошел следом за последними пассажирами, а те разлетались, как сон. Они не замечали, что среди них кого-то не хватало.

С вокзала он направился к берегу. Какой ясный день, какое чистое голубое море! По водной глади идет пароход. С острова. Человек однако замедлил шаг, вытащил портсигар, постучал по нему пальцем, откашлялся.

Белый пароход идет прямо к нему. Высокий, лихо накренившийся на одну сторону, пароход небрежно вспенивает воду, чуть-чуть дымит, двигаясь словно бы нехотя, с легкостью, как будто ничего не стоит бороздить мир вдоль и поперек. Глаза с парусами слезинок озорно прищуриваются навстречу, даже подмигивают, словно предвкушая вознаграждение за длительное ожидание.

— Эй, дядюшка, встречаете кого? — добродушно спросил у него носильщик.

— Пароход, братец, пароход встречаю, — протянул он.

— Ну да, пароход, ясное дело что пароход.

— А нельзя разве встречать пароход?

— Ну отчего нельзя… Встречайте, встречайте, кто вам не велит.

— Я подумал, тебе обидно.

— Нет, нет, чего мне обижаться, хоть два парохода встречайте.

— Хватит с меня одного.

Пароход пристал. Сошли пассажиры. А он зашагал по берегу обратно в город. Вынырнул из узкой улочки на крохотную площадь за башней. Площадь окружали каменные фасады домов, пустые витрины магазинов, посередине стоял памятник, и горячее пятно солнца скользило по северной его стороне. Много народу проходило мимо. На углу болтали две женщины. Мальчонка лет трех оторвался от матери и отправился к витрине поглядеть на великолепие победы. Большой красно-бело-голубой флаг по ту сторону площади притягивал его к себе, и вот малыш застрочил ножками и озабоченно выкатил глаза, направившись в такую даль.

— А ты, герой, куда путь держишь? Ну-ка, дружок, давай руку. Давай руку! Вот флаг, флаг, большой флаг, вот картинка, видишь… А теперь пошли к маме. Вон тебя мама ищет, видишь! Мама ищет тебя, мальчуган.

Ребенок, не мигая, глядел на него.

— Ну идем. — Голос мужчины напоминал далекий раскат грома или рычанье льва.

Ребенок протянул руку этому бархатному громкому человеку, гордо выпрямился, победоносно подошел к матери. И тут, бросив руку, которая привела его, вцепился в юбку и из этого убежища улыбнулся своему громадному другу.

— Славный мальчуган, смотрите за ним.

— Да, да, — серьезно ответила женщина. — Если снова убежишь, тебе влетит от дяди.

— Ну нет. Я тебе ничего не сделаю. Славный ты, жучок мой маленький. Пускай радуется, пускай. Берегите его. За таких вот малышей люди гибли.

«Для него и тепло это, и свет», — сказал он про себя.

В темном рукаве улицы навстречу ему попался паренек лет десяти — двенадцати: одна рука в кармане, другой водит по стене; сосредоточенно куда-то шагает, проверяя по пути какую-то свою выдумку.

— Эй, паренек, ты куда это один направился, а? Что у тебя, никого дома нет?

Мальчик, словно проснувшись, мельком поглядел на него, обошел и двинулся дальше.

— Ну-ка, сынок, ступай домой, — загудел человек. Но тут же сник, будто сказал что-то лишнее, и ускорил шаг.

А солнце уже целиком захватило большую площадь, как следует нагрев плиты. Он шел, не поворачивая головы в ту сторону, где в тени перед кафе сидели его ровесники да и пенсионеры помоложе. Твердым и сильным шагом, мерно размахивая рукой со сжатыми пальцами, с привычно-иронической маской на лице, возвысившись и над самим собой, у всех на глазах он миновал площадь и, вступив в тень узенькой улочки, нырнул в поток хозяек и хозяев с сумками и кошелками в руках.

— Эй, рыба летит! — крикнул он о чем-то судачившим женщинам, загородившим проход.

— Что вы говорите, приятель? — Густой бас заинтересовал кумушек.

— Рыба летит, говорю.

— Ловите же ее, раз летит.

Рокочущий бас, продолговатое белокожее лицо с резкими чертами, небольшие серые глаза с суровым выражением, твердый шаг спортсмена, скупой взмах рук со сжатыми в кулак пальцами — все выдавало человека, которого ничем не удивишь. Женщины со все возрастающим любопытством оглядывали его, и каждая отмечала его выправку, его прямую спину. Одна замотала головой, точно борясь с ознобом, и, чуть улыбнувшись, сказала:

— Шутит дядя.

— Шутит, шутит, — механически повторила другая, все еще изучая его задумчивым взглядом.

Запахи моря. Шум людских голосов. Эхо под высокими сводами. Кучки людей у прилавков. Толчеи нет, рыбы много, больше всего сардин. Он хочет сперва насладиться запахом моря, рассмотреть морских животных. В глаза ему бросается выражение деловитости на лице продавца-рыбака: да, они кормят народ и требуют признания.

— Труженики, труженики, — говорит он.

Рыбак хмурится, опершись руками о стол, приподняв плечи, безучастно смотрит прямо перед собой.

— Думает, я насмехаюсь. Да не насмехаюсь я, сынок. Люди за это гибли. Знаю, я знаю.

И торопясь уйти, поскорей купил рыбы.

Сейчас придет почта. На высокой колокольне как раз пробило девять. Это серьезное напоминание. Тоненьким голоском вторил колокол с белой каменной церковки на берегу. Звон его сверлил уши, заставлял людей думать о смерти (то есть о попах), он завывал, как сельская дворняга, бесконечно, днем и ночью, не заботясь ни о чьих нервах.

Подгоняемый страхом, человек поспешил дальше.

«Погиб. Погиб или умер, это ясно. Погиб мой малыш. Не было случая, чтоб кто-нибудь вышел живым и здоровым и об этом никто бы не узнал. Погиб ты, сынок, знаю я. Знаю очень хорошо», — думал он, потихоньку отпирая квартиру.

И по-спортивному оттягивая носок, чуть наклоняясь вперед и равномерно распределяя тяжесть тела на обе ступни, обычной своей походкой он дошел до кухни.

Жена не обернулась. Она гладила жакетку — изношенную тряпицу, одну из немногих вещей, уцелевших во время оккупации. Она собиралась выйти в город.

— Вот продукты. — Он опустил сардины на стол. — Вот продукты, — повторил он спокойным голосом, точно все шло, как надо.

Она продолжала гладить, пережидая, пока пройдут первые минуты, схлынет приступ жестокой ярости, неожиданно стиснувшей грудь.

Снаружи под окном звонко щебетали ласточки. Солнце заливало кухню.

Она подошла к окну, опустила жалюзи, потом немного подняла их, движения ее были порывисты.

Ласточки продолжали нежно щебетать над домом.

— Лето началось, — выглянув во двор, безмятежно сказала она. И тут же пожалела о своих словах, с преувеличенным вниманием нагнулась над утюгом. «Не будет больше грести мой малыш», — добавила она про себя. Она отчетливо видела, как, покрытый курткой, он стынет и умирает на тощей кляче. — Я схожу сейчас на развалины, — вслух произнесла она.

Он постучал пальцем по портсигару.

— А, развалины, развалины, — загудел он. — Ребенок под каждым облаком, — добавил он тише.

— Что под каждым облаком?

— Так говорят в наших местах, когда братья делятся: я тоже, дескать, хочу иметь под каждым облаком земли, то есть побольше иметь.

— Не говори глупостей.

— Глупости, да.

Развалины, по крайней мере, принадлежали всем. Здесь она сможет услышать и о тех, кто возвращается из плена, из лагерей, из Германии, Италии да и из Англии, Америки, Франции, — куда только не заносила людей война.

— Рыба недорогая, — сказал он и направился в ванную мыть руки. Потом прошел в спальню и прислонился к окну: хотел узнать, что произошло на улице, пока его не было.

Мимо окна уходила вниз каменная лестница из верхнего города, где были маленькие старинные дома из камня, а внизу, увеличиваясь и расширяясь вместе с лестницей и улицей, красовались здания повыше и побольше.

Четырехлетний мальчик медленно спускался по лестнице, топоча ножками и озабоченно поглядывая вниз на широкое пространство между домами, где было море.

— Малыш! Эй, малыш!

Ребенок остановился, испуганно прижал ручонки к груди и поднял к окну большие глаза.

— Ты куда это путь держишь, а?

— Я?

— Да, ты, а кто ж еще. Ты куда шагаешь?

— Я иду… иду… на берег.

— Нельзя тебе на берег. Домой иди, к маме.

Мальчик нерешительно посмотрел вниз на площадь, потом вверх — на окно; он моргал глазами и сопел. Ослушаться у него не хватало решимости.

— Иди, мой милый, домой, иди.

Мальчик отчаянно сморщился. После стольких усилий, стольких трудов — он так мечтал о море, — и вот все кончено.

— Подожди немного, подожди, малыш, — ласково сказал человек в окне.

Мальчик успокоился, стал ждать. В своих штанишках ниже колен, заплатанной рубашонке и ветхих тапочках он походил на промокшего птенца.

— Не бойся, ничего не бойся, — затрубил человек, подходя к ребенку. — Давай руку, дружок.

Ребенок протянул ему руку, и они вместе зашагали вниз, к морю.

Данило Киш

Собака и мальчик

Рассказ собаки

По свидетельству моей матери, я родился в результате одной из ее легкомысленных авантюр, которая принесла ей семерых детей и много несчастий. Два моих брата и сестра умерли при рождении. Я же прозрел в доме деревенской повитухи госпожи Альбины Книпер в последний год войны, в начале осени. И моя мать и госпожа Альбина очень заботились обо мне, кормили меня и баловали. Моя корзинка была выложена тряпками и перьями, словно птичье гнездо. Мать учила меня жизни: учила вилять хвостом, скалить зубы, удалять гной из глаз, отгонять надоедливых мух. Мы упражнялись также в основных приемах защиты и нападения. Это была прекрасная и безопасная игра. Мы бросались друг на друга подобно деревенским дворнягам, а зубы наши были закрыты красным велюром, и когти мы держали в подушечках лап, как ножи в ножнах.

Но в один прекрасный день меня оторвали от матери, тогда и началась моя собачья жизнь. (Слово «собачья» я прошу не понимать превратно, я не сетую на жизнь. Я просто имею в виду свою собственную жизнь.)

Когда господин Берки (так звали моего будущего хозяина и повелителя) уплатил деньги госпоже Книпер, еще не было решено, кто из нас отправится с ним, а я слишком мало понимал в том, что происходило вокруг. Запомнил только, что мать моя была очень грустна и непрерывно плакала. Лишь много времени спустя я понял, почему она не оказала никакого сопротивления, почему ничего не предприняла, чтобы меня спасти. Она поступала так ради моего же блага. Кто знает, как сложилась бы моя судьба, если бы господин Берки тогда не взял меня. Из нас четверых лишь мы двое остались в живых. Мой брат и я. Его продали в другое село какому-то охотнику. Двух моих сестер постигла печальная участь: госпожа Книпер привязала им на шею камни и бросила в бушующую реку. Госпожа Книпер была очень расстроена, и я уверен, что, если б не тяжелые военные годы, она бы сжалилась над ними хотя бы ради моей матери. Ведь госпожа Книпер любила животных, даже этих вечно ноющих кошек, но что поделаешь, a la guerre comme a la guerre[2], как сказал бы великий любитель животных Лафонтен.

Моя мать совсем помешалась от горя. Целыми днями она ничего не ела, плакала и стенала, бегала по двору и по селу, заглядывала в каждую дырку. И в один прекрасный день госпожа Книпер сказала: «Лола (так звали мою мать), я вынуждена была так поступить! Прости, Лола, но я не могла поступить иначе!» Моя мать лежала перед ней, навострив уши, чтобы лучше слышать все, что скажет госпожа Книпер, и печально смотрела на нее полными слез глазами, так что госпожа Книпер сама расплакалась: «Не надо, Лола, не надо так на меня глядеть. Я не могла иначе. Ты ведь сама знаешь, что мы едва сводим концы с концами». Но моя мать, обезумев от боли, продолжала смотреть ей прямо в глаза. «Не надо, Лола, не гляди на меня так, — сказала госпожа Книпер. — Я бросила их в реку!» Тогда моя мать поняла, что ее предчувствия оправдались, и с воем бросилась на берег. Она бежала, бежала вниз по течению, скуля, как собака, господи помилуй, скуля, как человек. Она нашла моих сестер на отмели, их вынесло течением возле соседнего села. Они запутались в ветках ивы, на шее у них были камни.

Моя мать возвратилась в сумерках только затем, чтобы умереть возле меня.

Я лежал на веранде господина Берки, своего нового хозяина, и размышлял о нашей доле, о своей несчастной матери, о братьях и сестрах, о госпоже Книпер, о жизни вообще. Я размышлял и поскуливал больше от тоски, чем от холода.

Но тут появился мальчик и принялся гладить меня, отогревать руками, словно я был, не дай господи, воробьем, а не псом. Он посмотрел мне в лицо и засмеялся. «Анна, Анна, — крикнул он, — иди сюда, посмотри! Совсем как воробушек!» «И впрямь миленький», — согласилась Анна, потрепав меня по щеке. «Этот пес на кого-то похож, — сказал мальчик. — Правда, правда, очень похож». «В самом деле, — отвечала Анна, его сестра, — кого ж это он напоминает?» «Тебе тоже?!» — воскликнул мальчик. «Можно со смеху умереть», — сказала его сестра. «В самом деле можно умереть со смеху», — сказал мальчик. Он продолжал держать меня на ладони, как воробья. «Я знаю, на кого он похож», — сказала сестра. «Ну, скажи, на кого, — сказал мальчик. — Пожалуйста, скажи. Напомни». «Подумай сам, — сказала Анна. — Ну-ка сам вспомни». «Пожалуйста, скажи, — просил мальчик. — Я не могу сам вспомнить. Знаю только, что эта собака… ей-богу, умереть можно». «На старую госпожу…» — сказала Анна. «На госпожу Книпер, повитуху!» — сказал мальчик. «Вот смех! — сказала его сестра. — Вылитая госпожа Книпер».

Тут я и сам стал думать, что чем-то похож на госпожу Книпер, хотя, честно говоря, не представлял себе, в чем это сходство могло бы сказаться. Может быть, просто печаль накладывала одинаковый отпечаток на наши лица, потому что госпожа Книпер после своего поступка чувствовала себя очень несчастной, а я тосковал по своим. Что же касается сходства, то могу вам сказать, что я походил на свою мать. Те же большие темные глаза, иссиня-черные, как сливы, те же уши, заостренные сверху и чуть обвислые. Лишь фигуру я, возможно, унаследовал от своего (неизвестного) отца, потому что позже превратился в стройного пса с длинными ногами, каких у моей матери, если память мне не изменяет, не было. От матери я унаследовал и масть, желто-рыжую, и большинство свойств характера: чувствительность, покорность, терпеливость, верность, преданность, нервозность, равно как и некоторую леность и легкомыслие.

У такого пса, как я, не было волнующей биографии, о которой стоило бы много говорить. У меня была довольно счастливая юность (если не считать, разумеется, разлуки с семьей), хотя начал жить я в военное время. Может быть, именно поэтому. Поясню, что я имею в виду. Война уносит людей, отучает их от нежности, война рождает у людей страх, делает их недоверчивыми. В такой обстановке собака, верная, как я, собака, много значит. Если вы не ребенок и не слишком сентиментальны, вы можете любить ее без отчаяния, без опасения, что сойдете с ума, умрете от горя, если война отнимет ее у вас, вы можете любить ее, не делая никаких усилий, можете свободно исповедоваться перед ней, не опасаясь, что она выдаст ваши тайны и ваши сокровенные желания. В военное время собаке приходится трудно лишь до тех пор, пока у нее не отрастают клыки. (Оттого-то и пострадали мои сестры, царствие им небесное.) А для взрослого, сильного пса война — благодать. Начинается падеж скота, гибнут лошади, солдаты лишь едва присыпают землей палую скотину, только чтоб не торчало наружу. И так, дескать, растащат собаки да бродяги.

Кого может интересовать моя биография, если я не был ни знаменитым охотником (напротив, охотник я самый заурядный), ни прославленным бегуном, если у меня не только нет дворянской родословной, но, судя по всему, я — внебрачное дитя, если я не стяжал славу на поле боя и мне не воздвигали при жизни памятник, если я никогда не получал никаких наград от Красного Креста или от кого бы то ни было. Иными словами, я самый обыкновенный пес, и судьба моя вполне заурядная. Единственное, что в некотором роде делает меня исключением, — моя способность говорить. А это дала мне любовь одного мальчика, я мог бы сказать, несчастная любовь.

Однажды утром пришел господин Берки, мой новый хозяин, и спросил: «Анди, нравится тебе этот пес?» «Он божествен! — сказал мальчик. (У него была склонность к преувеличению.) — А как мы его назовем?» «Его кличка Динго», — сказал господин Берки. «Динго? — переспросил мальчик. — Это имя мне не нравится. Господин Берки, объясните, пожалуйста, что оно означает». «Так зовут диких австралийских собак», — сказал господин Берки. «Мне очень нравится это имя», — сказал тогда мальчик.

И хотя официальным моим хозяином был господин Берки, душой и телом я принадлежал мальчику. Из всех людей в мире я лучше всего понимал его и легче всего мог с ним договориться. Я думаю, этому способствовало кроме его возраста и что-то общее, присущее нам обоим. Уверен, что не возьму греха на душу, если скажу, что мы с ним во многом походили друг на друга: леностью, озорством, преданностью, склонностью к авантюрам. С уверенностью также могу сказать, что в характере мальчика было нечто собачье: особенно это касалось его нюха и вообще восприимчивости к запахам. Одиночество и тоска соединили наши жизни. Его тоска по отцу и моя тоска по близким породили между нами своеобразную дружбу, основанную на родстве душ. И когда я стал подрастать и быстро приобретать авторитет среди деревенских дворняг как мудрый и ученый пес своего маленького мудрого повелителя, мальчик начал чувствовать себя менее одиноким и все больше гордился мною, становясь постепенно храбрее. Потому что я не только освободил его от врожденной боязни собак (этим страдал и его отец), он вообще стал смелей, зная, что у него есть верный и преданный защитник. В свою очередь он обучил меня разным полезным трюкам, которые вызывали уважение. Я умел разыскивать заблудившихся коров, раскапывать кротовины (из пустого баловства, только чтоб убить время), гонять зайцев, находить лисьи норы и гнезда болотных птиц, ловить диких уток, лягушек, бабочек, змей. Я даже выучился разговаривать с мальчиком в минуты одиночества! Помню, однажды у нас потерялась корова Рыжуха. Мы чуть не убежали из дому. И мальчик по дороге ставил передо мной трудные и ответственные задачи. Один раз я даже выполнял по его просьбе такое поручение, что сам себе показался почтовым голубем, а не собакой. Как только мы начинали чувствовать себя несчастными, сразу принимались составлять план побега. Но нет, нам никогда не удавалось уйти дальше соседнего села. Изредка мальчик рассказывал мне истории или читал книги. Без преувеличения могу сказать, что я выучил на память роман о человеке, лошади и собаке, который мальчик столько раз рассказывал пастухам, выдумывая и всякий раз добавляя нечто новое.

Нет, моя жизнь не была романом. Она вся состояла из маленьких рассказов, из многочисленных маленьких историй, веселых и печальных, но во всех них непременно присутствовал мальчик, как, впрочем, и я присутствовал в его рассказах.

Потом я стал замечать, что мальчик загрустил. И со мною стал как-то холоднее, осторожнее. Вижу, что-то скрывает от меня. Но вскоре понял, в чем дело, и мною вновь овладела извечная собачья тоска. Мальчик готовился уйти. На этот раз по-настоящему. В этом не было сомнения. Я понял, почему он избегал меня: он хотел смягчить удар. Но я просто заболел. Свернулся клубком и лег у порога, чтоб мальчик не ушел, не простившись со мною. Лежу вот и раздумываю о своей жизни. Чувствую, что не переживу разлуки. О-у-у-у-у! О-у-у-у-у!

Письмо

Дорогой господин Берки, пишу Вам издалека, шлю сердечный привет и пожелание доброго здоровья. Я постепенно привыкаю к новым товарищам по школе, но все смеются надо мною из-за моего выговора. По ночам мне кажется, что я у Вас, и сегодня мама разбудила меня, потому что я плакал во сне. Мама говорит, что это ностальгия и что все скоро пройдет.

Дорогой господин Берки, я очень Вас прошу не смеяться надо мною за то, что я Вам сейчас скажу: этой ночью я больше всего плакал из-за моего Динго. Анна продолжает надо мной смеяться и говорит, что я влюбился в этого пса, может быть, это и правда, но я верю, что Вы меня поймете и не станете насмехаться.

Знаете, как мне было тяжело, когда мы уезжали, как меня потрясло прощание с Динго! Вы помните, что перед самым отъездом я исчез, появился в самую последнюю минуту и меня все ругали. Теперь я могу сказать Вам, где я был. Я повел Динго на берег Керки, чтобы проститься с ним. Потом привязал его ремнем к иве, он не сопротивлялся, только скулил. Он хотел идти за мною и просил отпустить его, но я сказал ему, чтоб он оставался на месте, что такова жизнь, что я знаю — мне никогда не найти лучшего друга, чем он, ни среди собак, ни среди людей. Потом я услыхал, что меня зовут, и побежал прощаться со всеми вами. Помните, как все мы плакали, и моя мама, и Анна, и Ваша мама, и Вы сами. Мы знали, что никогда больше не увидимся. Потом телега тронулась, а я все еще плакал, и сердце у меня разрывалось на части. Я вспоминал все годы, что мы прожили у Вас, моего покойного папу, который не вернулся с войны, Вас и Вашу маму, учительницу госпожу Риго, Белу Хермана, Лацику Тот, Юлию Сабо и остальных. Я боялся обернуться, боялся зарыдать еще сильнее при виде села, колокольни, Графского леса и всего остального. Однако не удержался. И кого, Вы думаете, господин Берки, я увидел? За нами бежал Динго и выл во весь голос, а мы все снова зарыдали. Я попросил дядю Мартина отогнать его кнутом и ехать быстрее, так как не мог больше выносить его плача. Силы у Динго были на исходе, ведь он бежал за нами до Честрега! Он весь взмок, бежал с высунутым языком. Я истошно закричал. Дяде Мартину пришлось здорово отхлестать Динго, чтобы вынудить его остановиться, вернее, свалиться в изнеможении посреди дороги. Даже когда поезд тронулся, я все время смотрел в окно и плакал, мне все время казалось, будто я слышу, как он скулит, будто он продолжает мчаться за нами.

Вот, дорогой господин Берки, о чем я хотел Вам рассказать. Пожалуйста, напишите мне письмо обо всем. Напишите, как Динго. Я только прошу Вас, если Вы не станете смеяться, прочесть ему это мое письмо и сказать, что я не виноват, что я не мог взять его с собой и что я его никогда не забуду. Скажите ему, что, когда я стану поэтом, я напишу о нем стихотворение или басню. В этой басне пес будет говорить. И звать его будут, конечно, Динго. Пожалуйста, господин Берки, сделайте это для меня, он все поймет, только когда станете читать, смотрите ему прямо в глаза и повторяйте мое имя. Скажите ему: Анди, Анди, Анди шлет тебе привет. Говорите ему медленно, как маленькому ребенку. Вы увидите, он Вас поймет. Он заскулит, когда услышит мое имя. Это значит, что он все понял.

И наконец, я прошу Вас беречь его и угостить вкусным ужином на те деньги, что я Вам посылаю. Он больше всего любит конину (и чтоб кости были), а ее Вы можете наверняка достать в Бакше у господина Фейеша, мясника. Дорогой господин Берки, не упоминайте, пожалуйста, в письме к моей маме об этих деньгах (это мои сбережения), потому что Анна станет надо мной смеяться. Лучше всего пишите мне, пожалуйста, лично. Пока все.

Сердечный привет Вам и Вашей маме, и госпоже Риго, и всем моим товарищам, а особенно Беле Херману, Лацике Тот и Юлии Сабо и всем остальным, я с радостью о них вспоминаю.

Ваш несчастный

Андреас Сам, ученик.

Ответ

Дорогой мой Анди, я рад, что у тебя все хорошо и что ты прилежно учишься, как следует из письма твоей мамы. А по твоему письму я вижу, что ты по-прежнему складно пишешь и что почерк у тебя становится лучше. Я верю, что когда-нибудь ты станешь поэтом, а, судя по твоему покойному отцу, вам, Самам, фантазии не занимать. Что касается твоей просьбы, дорогой мой поэт, могу тебе сказать, что я с охотой бы ее выполнил, если бы не случилось то, о чем тебе, я знаю, будет очень грустно услышать.

В тот день, когда вы уехали, Динго вернулся усталый и весь избитый. Он очень долго выл и скулил. Целый день ничего не ел, хотя мы принесли ему даже печенки, только с жадностью пил воду.

На другой день мы нашли его под дверью мертвым.

Дорогой мой А. С., не горюй, в жизни бывают вещи и потяжелее — подрастешь, узнаешь. Могу тебе только сказать, что мне тоже было его очень жаль, а мама даже заплакала. Разумеется, ты переживешь это горе и в один прекрасный день вовсе о нем позабудешь. На деньги, которые я тебе посылаю (вот и проценты), купи себе вечное перо и попытайся что-нибудь написать об этом, в стихах или в прозе, и мне пришли. Если выйдет хорошо, я покажу госпоже Риго, твоей учительнице, она наверняка очень обрадуется. А если ей понравится, то, может быть, она и напечатает это в «Добром пастыре».

Все твои друзья шлют тебе привет.

Будь здоров и не очень горюй.

Твой дядя Берки.

Из рубрики "Авторы этого номера"

АНТОНИЕ ИСАКОВИЧ (род. в 1923 г.).

Югославский, сербский, писатель, общественный деятель. Участник национально-освободительной борьбы, ставшей одной из основных тем в его творчестве. Перу А. Исаковича принадлежат сборники рассказов «Большие дети» (1953), «Папоротник и огонь» (1962), отмеченные литературными премиями Югославии. Многие его новеллы переведены на иностранные языки и вошли в антологии лучших рассказов на военную тему. Некоторые из них были экранизированы.

Советские читатели знакомы с творчеством Антоние Исаковича по сборнику рассказов «Папоротник и огонь», вышедшему в русском переводе, и по рассказам, печатавшимся в «Иностранной литературе» («Ложка» № 5, 1958, «Человек и дерево» № 7, 1966).

Рассказы «Наш Лисенок» и «Вверх и вниз» взяты из книги «Пустынные холмы» (1969), получившей Октябрьскую премию гор. Белграда.

ВЬЕКОСЛАВ КАЛЕБ - VJEKOSLAV KALEB (род. в 1905 г.).

Югославский, хорватский, писатель, действительный член Югославянской Академии наук и искусств в Загребе. Автор романов «Униженная улица» («Ponizene ulice», 1950), «Белый камень» («Bijeli kamen», 1956) и многочисленных рассказов, вошедших в сборники «На камне» («Na kamenju», 1940), «Бригада» («Brigada», 1945), «Смертельные звуки» («Smrtni zvuci», 1957) и др.

Роман В. Калеба «Прелесть пыли» вышел в русском переводе в 1962 г. (см. статью об этом издании в № 5 за 1963 г. нашего журнала).

Рассказ «Трость на прогулке» был напечатан в сборнике «Зеркало» («Огледало», 1962).

ДАНИЛО КИШ (род. в 1935 г.).

Югославский, сербский, писатель и переводчик. Автор романов «Мансарда, Псалом 44» (1963), «Сад, пепел» (1965), а также рассказов, публиковавшихся в периодической печати.

Переводил произведения П. Корнеля, Эндре Ади и др.

Рассказ «Собака и мальчик» был опубликован в альманахе «Зора» в 1968 г.

■

Примечания

1

Долой Муссолини (итал.).

2

На войне как на войне (франц.).

Content

Из югославской прозы
Антоние Исакович
Вьекослав Калеб
Данило Киш

Антоние Исакович

Наш Лисенок

Вверх и вниз

Вьекослав Калеб

Трость на прогулке

Данило Киш

Собака и мальчик

Примечания