Кычаков Иван

Баллард Джеймс Грэм

Константинов Лев

Манро Гектор Хью

Искатель. 1969. Выпуск №6

ИСКАТЕЛЬ № 6 1969

Иван КЫЧАКОВ

ТРИНАДЦАТЬ

Рисунки П. ПАВЛИНОВА

Коллежский секретарь Андрей Юрьевич Пересветов, исполняющий обязанности пристава второго участка Пресненской части города Москвы, сидел, чуть повернувшись к окну, в своем кабинете и меланхолическими движениями тонких пальцев перелистывал донесение провокатора.

«…Последнее совещание, — писал провокатор, — проходило на квартире у Семеныча в четверг, 2 июня. Присутствовала вся четверка. Семеныч очень болен, кашляет, по ночам ему снятся кошмары…»

Пересветов поморщился — ему бы романы писать, этому хлюсту, а не донесения.

«Говорили о делах — все требуют заданий, а Семеныч отмалчивается. Интересовались: какова точка зрения Ленина на дальнейшее развитие революции, спросили: что же теперь делать? Семеныч ответил: усваивать опыт последних форм борьбы, подготавливать новые силы в главных центрах движения».

Пристав подчеркнул красным карандашом последние слова и задумался.

Десять лет назад он, молоденький выпускник училища Петербургского жандармского корпуса, в сочельник, 24 декабря, прибыл в Москву. Как он был хорош в своем голубом мундире с серебряными оплечьями! Начальник был с ним ласков. Первые ступени служебной лестницы дались легко. Дело, которому он ревностно служил, казалось прочным.

И вдруг все рухнуло… Баррикады пятого года, растерянность и почти полная дезорганизация полицейского аппарата потрясли его. Когда в одну из атак восставших полковник, его наставник, которому он стремился подражать, вдруг начал трясущимися руками срывать погоны, Пересветов выхватил револьвер. Еще мгновение — и он бы покончил с собой.

Но, слава богу, минутная слабость прошла. И когда в Москву нагрянули семеновцы, Пересветов сумел выдвинуться и сделать кое-какую карьеру.

Считая себя в некотором роде лириком и даже немного философом, пристав долго смотрел поверх крыш в голубую даль, сравнивая свое теперешнее положение с непостоянством погоды.

В самом деле, лето выдалось не поймешь какое — жаркие, душные дни сменяются ненастьем, утром — солнце, к обеду — дождь, вечером громыхают громы, сверкают молнии, а ночью опять звезды и тишина. И настроение… да, настроение смутное.

Отчего же?

Прежде всего он хорошо понимал, что пятый год — лишь зарницы надвигающейся грозы. В своих донесениях он все время подчеркивал, что нельзя успокаиваться, что революционеры уходят в глубокое подполье и готовят новые-силы.

Но начальство (в тупости которого он теперь не сомневался) словно не замечало его писаний. Вверх опять полезли выскочки и подхалимы. Его дружок по выпуску, трус и тупица Воеводин, например, стал при главном управлении чиновником особых поручений. А ему, Пересветову, за четыре года ни одного повышения, лишь одни благодарности в приказах.

Поймав себя на этой мысли, он усмехнулся.

«Ну что ты хочешь? Сейчас, когда Москва объявлена на положении усиленной охраны, тебе доверен один из главных участков — Пресненский. Дела у тебя идут гладко. В твоем распоряжении вахмистр и четырнадцать унтер-офицеров. Четверо несут попеременно круглосуточное дежурство, двое — писарскую службу, один исправляет обязанности справочника — хранит картотеку, а семеро молодцов трудятся филерами. Околоточные и городовые надежны, исправно шлют донесения шесть строжайше засекреченных осведомителей…

Да и сидишь ты не в какой-нибудь дыре, а в центре первопрестольной — большое светлое здание, на втором этаже великолепная квартира с окнами на Зоологический сад…»

Он повернулся в сторону сада и поморщился.

«Да, сад — до поздней ночи гремит музыка (черт бы ее побрал!), идут спектакли, гуляния, проводятся международные чемпионаты французской борьбы…»

Наконец-то на ум пришло слово, которое он так долго искал.

— Да, да, борьбы! — сказал он громко и пристукнул кулаком.

Именно борьбы жаждала его натура — настоящей, сложной, с опасностями и даже пусть с временными неудачами, но непременно с громкой победой.

Недавно, просматривая архив, Пересветов натолкнулся на важный документ. Оказывается, Ленин в марте 1906 года был в Москве и даже провел несколько совещаний с большевиками. Одно такое собрание проходило в здании Шереметьевской больницы, в квартире медицинской сестры. Речь шла о забастовке 7 декабря. Уже по вопросам, которые задавал Ленин, было ясно — это человек не фразы, а дела. Ленин спрашивал, почему некоторые предприятия выступили позже. Говорил, что большевики правильно делали, когда шли к рабочим, сумели вывести их на улицу, но неправильно, что не смогли поднять на вооруженное восстание солдат.

Как негодовал тогда Пересветов, перечитывая старый документ! Ленин был в Москве, а эти тупицы из управления из-за своей нерасторопности упустили его. Конечно, Ленин — великолепный конспиратор, но если бы Пересветову поручили… А теперь изволь кусать локти — Ленин снова в эмиграции, и до него не доберешься.

Правда, начальник жандармского управления Московской губернии то и дело строчил победные реляции. В течение осени 1907 года арестовали весь состав Московского комитета во главе с секретарем Любимовым, замоскворецкое, рогожское, сокольническое и лефортовское районные партийные собрания, разгромили Железнодорожный и Бутырский райкомы партии.

«Урожайным» был и 1908 год — 1 июня арестовали часть делегатов партийной конференции Московской окружной организации, в феврале раскрыли типографию большевистской газеты «Борьба», в конце года схватили секретаря окружкома Потапова, в доме Чагина по Милютинскому переулку обнаружили подпольный склад — около 140 пудов нелегальных изданий: листовок, брошюр и книг.

Однако гром победных донесений ничуть не утешал Пересветова. Он-то хорошо знал, что большевики, накапливают новые силы и в трудных условиях действуют самоотверженно. И потом вот это последнее сообщение провокатора доказывает, что Пресненская районная группа действует. Да и одна ли эта группа?

Раздумья пристава прервал вахмистр.

Громко постучав, он вошел и с важным видом доложил:

— Явилась «тринадцатая».

Пересветов поморщился, словно раскусил ягодку клюквы, и сказал недовольно:

— Пусти…

Но морщился он напрасно — рассказ тайной агентки заинтересовал его.

* * *

День был жаркий и душный.

На Смоленском рынке торговка Соловьева, обливаясь потом, спешила распродать свой товар — перекупленные у мытищинских огородников ранние огурчики.

Базарные завсегдатаи звали ее по-разному: кто Соловьихой — в насмешку за писклявый голос, кто Тарелкой — за округлые формы.

Соловьихе осталось продать две небольшие кучки огурцов, поэтому она торопилась, кричала визгливее обычного и переругивалась с соседом — стариком, продающим прошлогодние соленые грибы.

— Ах, какие хорошенькие огурчики, — услышала она голос со стороны, обернулась, чуть не опрокинув кадочку старика, увидела молодую женщину и затараторила, как швейная машинка:

— Бери, бери, милая, бери, хорошая, сама садила-сеяла, а уж вкусны да ароматны — и сказать нельзя. Ты понюхай, понюхай, дорогая, не стесняйся.

Она совала огурчик под нос покупательницы, глядя на нее своими маленькими, маслянисто блестящими глазками снизу вверх.

Покупательница засмеялась — словно в колокольчик позвонила.

Была она молода и стройна, на чистом лице четко вырисовывались черные брови, прямой нос чуточку вздернут, яркие губы складываются аккуратным бантиком, пышная прическа скрыта под большой соломенной шляпкой.

«Брюнетка, — подумала Соловьиха, — добрая, непременно возьмет».

И о новой энергией принялась расхваливать свой товар.

Вскоре она уже пересчитывала деньги, полученные от покупательницы.

— Ну вот, счастливая, ты меня и ослобонила, — сказала Соловьиха, подавая пакет.

— Не думаю, Марковна, — возразила покупательница. — В кои-то веки встретились да так ни с чем и разошлись?

Соловьиха прищурилась.

— Да вы никак меня знаете? — вкрадчиво спросила она, выставляя левое, ухо чуточку вперед.

— А как же, память у меня хорошая.

Покупательница опять засмеялась.

У Соловьихи даже в темени заломило от напряжения.

— Извините, барышня, — развела она руки, — не могу вспомнить, память с дыркой.

— А я напомню. Прошу…

Вскоре они уже сидели на веранде базарного трактира. Соловьиха попивала холодное, пиво, а ее собеседница, игриво отставив мизинчик, хрустела засохшим от жары слоеным пирожным.

— Вот, милая, недаром говорят, что гора с горой… А мы вот встретились, — сипела Соловьиха. От пива у нее на время пропал голос. — Так, значит, это в пятом годе было?

— В пятом. В пересыльной тюрьме.

— Как же, помню! — Соловьиха играла двойным подбородком, стараясь прочистить горло. — Тогда я надзирательницей была. А этих заключенных было — видимо-невидимо.

Она закашлялась.

— Да что это с вами, Марковна? Может, смирновской заказать?

— И то верно. С пива-то у меня безголосица.

Один вид маленького графинчика водки подействовал на Соловьиху благотворно — кашель как рукой сняло, глазки почти совсем ушли вглубь, пуговка носика порозовела, мокрая прядь жидких волос выбилась из-под платка.

— Так ты, значит, Тарасова? — вспоминала она, покачивая головой. — Ну да, Шурка! Как же, помню, помню тебя, Шурочка. Такая ты тогда жалкая была, болезная. Думала — не выживешь. А ты, гляди, как выправилась, что твоя барыня.

Шура подливала из графинчика не спеша, с расстановкой, и это особенно нравилось Соловьихе.

Они вспомнили страшный пятый год, пересыльную тюрьму, до отказа забитую арестантами.

— Ты скажи, как ты-то вырвалась?

Шура улыбнулась.

— Да мне тогда еще и восемнадцати не было. Схватили, а за что про что — и сама не знаю.

— Это они могут, — протянула Соловьиха, — тогда хватали без разбору, топтали все: и лес, и бурьян, и траву палую.

— Тогда же меня и выпустили. А вас я так и не увидела больше — вы исчезли куда-то.

Соловьиха недовольно махнула рукой.

— Ну их к лешему! Еще не хватало — живых людей сторожить. Ушла я, милая, по доброй воле. Ушла да еще и плюнула. Вот как!

Она засмеялась хрипло, радуясь тому, что так ловко вышло у нее вранье. На самом деле ее выгнали за кражу денег у арестантов.

Весело взглядывая на Шуру, она рассказала, что недолгое время была кассиром в магазине Максимова, тут на рынке, «да хозяин больно вредный и злой, а сейчас вот овощишками приторговываю, перебиваюсь с хлеба на квас».

— Ну, а ты-то как?

— Ой, не знаю, Марковна, радость или горе ждет меня, — смущенно ответила Шурочка. — Замуж собираюсь.

Соловьиха даже поперхнулась от неожиданности, резко повернулась всем телом так, что заскрипел стул, и поставила на стол жирный локоть.

— Да что ты! Замуж? Ой, расскажи, милая, уж чего тут скрываться-то. А я до таких дел оч-чень любопытная.

Шура коротко рассказала о женихе — кавказец, из дворян, только без больших средств, живет торговлей…

У Марковны даже дух захватило — во-он что, гляди, и ей что перепадет, коли он торговец.

— Да как же это он на тебя позарился? Ты, помню, из бронницких мещан? — Шура кивнула. — Ну, счастливая, не иначе как за красоту берет.

— Красота, Марковна, в душе должна быть…

— Ну и дай тебе бог!

Графинчик опустел. Второй заказывать Марковна не разрешила — меру надо знать.

— Уж как ты меня порадовала, Шурочка, — говорила она, прижимая руки к груди, — не знаю, как тебя и благодарить.

И тут Шура спросила, не знает ли она свободного места.

— Да зачем тебе?

— Хочу жениху доказать, что я не нахлебница, что и сама зарабатывать могу.

Соловьиха засмеялась, да так раскатисто, что рядом сидящие посетители оглянулись.

— Эх вы, молодые, — визжала она, — все у вас фокусы — «нахлебница»! Да коли любит, он тебя дома на семь замков запрет, Они, кавказцы-то, такие ревнивцы, что не приведи господь.

— Я слышала, — сказала Шурочка, понижая голос, — что в женской тюрьме нужна надзирательница.

— Нужна! И я слыхала! — воскликнула Соловьиха. — Но начальница там уж больно люта. Тоже мне княжна! Порядочная-то княжна станет ли с тюрьмой возиться?

Она даже плюнула с досады, потом задумалась на секунду, хитро взглянула на Шурочку и решительно поднялась.

— Пошли. У меня там приятельница. Я тебя, видит бог, устрою.

* * *

Московская губернская женская тюрьма находилась вблизи Новинского бульвара, на углу Новинского и Кривовведенского переулков. Она была выстроена сразу же после событий пятого года. К ее главному двухэтажному кирпичному зданию примыкали одноэтажные постройки, образуя квадратный тюремный двор.

Кривовведенский переулок отделял тюрьму от владения церкви Казанской божьей матери. Сама церковь, стоящая в низине, не отличалась особой красотой, зато вдоль всей церковной решетчатой ограды тянулись живописные ряды густой акации.

Свернув с довольно шумного бульвара, где в нешироких зеленых аллеях прогуливались группы праздношатающихся людей, Соловьиха и Шура пошли по проулку. Идти было легко — деревянный тротуар уходил под горку.

Марковна катилась на своих коротких ногах, словно колобок. Шура всю дорогу была оживленна, болтала без умолку, пока спутница не дернула ее за рукав.

— Что такое, Марковна?

— Тш-ша! — прошептала Соловьиха, показывая круглым подбородком на дорогу.

Мимо в открытой пролетке проехала важная дама, прямая, со странно вздернутыми вверх плечами, в непомерно высокой шляпе, отчего тонкая шея казалась еще тоньше.

— Кто это?

— Начальница… Княжна Вадбольская, холера ее схвати да трахни. Ишь, шляпу какую напялила.

Шура остановилась в растерянности.

— Ой, Марковна, я не могу, — говорила она, заметно бледнея, — тут, правда, и место хорошее — самый центр, и от бульвара недалеко… Да только боюсь я.

— Чего же испугалась, дурочка?

— Эта княжна такая гордая, строгая. Как узнает, что меня в Бутырках держали, — стыд какой! Я не перенесу.

— А мы не скажем! — отрубила Марковна. — Кто знает, что ты была заарестованная? А я — гроб с крышкой. Поняла?

Но Шура, ни слова не говоря, повернула назад к бульвару. В толпе гуляющих она остановилась, сунула Соловьихе рублевку «на посошок», кивнула, стараясь улыбнуться, и пошла в сторону Кудринской площади. А Соловьиха долго еще смотрела ей вслед, грустно покачивая головой…

* * *

Пересветов слушал «тринадцатую» не перебивая — из многочисленных деталей он мысленно вылавливал наиболее важные для своих соображений.

Едва посетительница закончила, он открыл боковой ящик стола и ловким движением руки, точно фокусник из колоды заветную карту, выкинул фотографическую карточку.

— Эта?

— Гляди-ка! — удивилась «тринадцатая». — Она самая. И шляпка на ей та же… Ну и орел вы, ваше благородие, на семь аршин в землю видите.

Пересветов взял снимок осторожно, двумя пальцами, потряс им в воздухе и сказал:

— Эта особа еще придет к тебе. Будь на базаре, на том же месте. Затем… — Пересветов скосил глаза на снимок, — веди ее, куда она попросит, и отрекомендуй самым лучшим образом.

— Значитца, в тюрьму? — переспросила «тринадцатая».

— Именно. А сейчас скажи казначею — велю оплатить. Все. Иди.

Теперь Пересветов принялся перечитывать донесение провокатора с утроенным вниманием.

«Семеныч долго объяснял правила конспирации, — читал он, — и подчеркивал, что новые кадры еще неопытны, пренебрегают конспирацией и часто проваливаются».

Рука Пересветова, державшая листок, дрогнула.

«Он сказал: теперь, когда вовсю свирепствует реакция, надо бы устраивать побеги из тюрем. Да денег пока нет…»

Пристав подчеркнул слова «побеги из тюрем». Все ясно — эта милая Шурочка хочет стать надзирательницей с определенной целью.

«Ах, черт, если бы они решились на этот шаг — было бы просто здорово!»

«Я остался ночевать у Семеныча. Ночью он кричал во сне, раза два вскакивал — ему все мерещилась повешенная казаками сестра».

Пересветов покачал головой: да, дела у них действительно плохи. Вынув из стола еще четыре фотографии, он разложил их перед собой.

Итак, вот она, четверка, и их главарь. О каждом из них Пересветов знал все. В его картотеке они согласно требованиям полицейской конспирации носили свои клички.

Шурочка — по картотеке «Изразцовая» — Александра Васильевна Тарасова, бронницкая мещанка, двадцати двух лет, среднего роста, телосложения плотного, брюнетка, носик вздернут, губки аккуратные, действительно бантиком, глаза зажигательные, ресницы длинные, брови четко очерчены. Хороша, ничего не скажешь.

Ну, эти три молодца тоже известны.

«Валовой», Сергей Усов, — красавчик с усиками, широкий лоб, на левом виске родинка, был пойман с динамитом в начале пятого, но бежал.

«Босяк», Владимир Калашников, — сейчас у него маленькая бородка и усы, карие глаза, чуть вьющиеся волосы закинуты назад, бежал из сибирской ссылки.

«Прудный», Василий Калашников, брат Владимира, — близорук, носит очки, острижен, голова круглая, брови белесые, на широком подбородке ямочка, силен, как молотобоец, удрал из-под носу столичных жандармов во время ареста.

И наконец, главарь Семеныч — этому уже за сорок, многое повидал, два раза бежал из ссылки, схвачен на баррикаде. Казаки хотели изрубить его шашками, да передумали — на его глазах повесили родную сестру. Бежал из тюремной больницы, но, кажется, не жилец.

С любовью разглядывая снимки, Пересветов рассуждал:

«Конечно, голубчики вы мои, я могу вас накрыть. Но, согласитесь, это же неразумно. Я жду от вас настоящего дела. А уж тогда…»

Он даже сладко причмокнул губами и, складывая карточки в конверт, дружески посоветовал: «Действуйте, дорогие, действуйте. А я ничего, я терпеливый, подожду…»

* * *

Через несколько дней Соловьиха в самом деле встретила Шуру на базаре.

«Ну и пристав, — подумала она, когда девушка вновь заговорила о своем решении попробовать устроиться на работу в тюрьму, — прямо как по картам отгадал!»

— А не забоишься? — спросила она, заглядывая Шуре в глаза. — Помнишь, как в тот раз перепужалась?

— Нет, нет, Марковна, сейчас я твердо решила.

— Ну что ж — и с богом. Не примут — ну и не надо. А вдруг да и клюнет… Пошли, милая, пошли…

По Кривовведенскому переулку они подошли к парадному крыльцу, поднялись по ступеням к двум дверям, остановились.

— Это вот парадная дверь — в контору, — тихо сказала Соловьиха. — Там кабинеты начальницы, помощника и судебных следователей.

— Ой, как вы все знаете, — прошептала Шура.

— Я да не знаю… А в эту дверь арестанток вводят. Ты вот что… Ты тут побудь, а я живо…

Стараясь справиться с волнением, Шура начала осматриваться — с крыльца хорошо были видны окна второго этажа, через дорогу между отдельными кустами акации проглядывала невысокая церковная ограда.

Вскоре в приоткрытой двери показалось широкое лицо Соловьихи… Глазами она звала Шуру. В передней стоял полумрак. Налево от входа в самом углу поблескивало стекло телефонной будки.

— Как хорошо, — шепотом проговорила Шура, — тут и по телефону переговариваться можно.

— С кем это? — усмехнулась Соловьиха.

— С Зурабом, конечно. С кем же еще…

«Дите неразумное, — подумала Марковна, качая головой, — и соврать-то толком не умеет, а лезет прямо волку в пасть».

Сейчас ей было искренне, по-женски, даже почти по-матерински жаль Шуру — жаль ее молодых лет, ее странных поисков, ее такой непонятной и во многом уже предрешенной судьбы.

Из дверей, ведущих в контору, вышла женщина — полненькая, румяная, одетая в строгий костюм надзирательницы, который совершенно ей не шел. В этом костюме она была похожа на располневшего подростка. Нелепой казалась и металлическая бляха с номерным знаком, тускло поблескивавшая на левой стороне груди.

— Вот это и есть Шурка, — сказала Соловьиха, взмахивая рукой.

Женщина сдвинула тоненькие бровки.

— Экая ты, право, грубиянка, — сказала она без злобы в голосе. — Только и знаешь — Шурка да Катька.

— А ты, Муська, не чинись, — перебила ее Соловьиха, — поговори с девушкой по-хорошему.

— Значит, Тарасова? — спросила женщина.

— Да-с…

— Александра Васильевна?

— Откуда вы знаете? — удивилась Шура.

Женщина звонко, раскатисто рассмеялась.

— Да я тебя сразу приметила. Ты ведь бронницкая, моя землячка. Я твоего отца Василия Сергеевича хорошо знаю.

— Постойте, постойте! — воскликнула Шура, поворачивая женщину к свету. — Федора Веселова старшая дочка — вы? Маруся?

— Она самая. Шестой годок живу в Москве. С мужем. А ты к нам?

И полились разговоры — о знакомых, о новостях, о разных разностях, так что Марковна не вытерпела и сказала строго:

— Да вы что, до утра балакать будете?

Наконец Шура осмелилась спросить о главном.

— Так вы… ты то есть, выходит, главная тут?

Веселова засмеялась, а Соловьиха толкнула ее плечом.

— Начальница — кто куда пошлет. Не-ет, она еще не выслужилась. Главная — Спыткина, настоящая ведьма.

— Да тише ты, Тарелка, — одернула ее Веселова и, повернувшись к Шуре, докончила: — Ты вот что… завтра приходи с утра. А я тебя представлю.

На том и порешили.

* * *

Выслушивая донесение «тринадцатой», Пересветов мысленно подчеркнул в памяти слово «Зураб».

— Все? — спросил он, когда, наконец, Соловьиха закончила.

— Все пока.

Пересветов встал.

— Ну, а кто такой Зураб?

— Так я же вам еще в первый раз говорила, — тараторила Соловьиха, — врет она все, Шурка. Ишь ты — жених, грузин, торговлей занимается. Да кто же ей поверит! Грузины этим делом не балуют. А брал бы замуж, так и на кой ей эта растреклятая тюрьма нужна! На кой?

Для большей выразительности она так скривила полные губы, что пристав не выдержал и усмехнулся.

— Дурочка она несмышленая, вот что… — сказала Соловьиха.

Пересветов, поймав в ее тоне сочувствие, насторожился:

— Да ты уж не жалеешь ли ее?

Соловьиха, посопев носом, глянула сердито.

— А что, ваше благородие, коли правду сказать — жалею. Арестуете вы ее, угоните куда надо. А ведь она что — грибок-сыроежка. Думаю я: за начальницей, за княжной этой, надзирать надо.

— Это почему?

— Да как же — княжна и вдруг в тюрьму пошла. Не иначе как с целью.

— Ну вот что, — Пересветов подошел к столу, — ты место свое знай. Поняла?

— Да я давно поняла, — глазки у Соловьихи забегали, маслено заблестели. — Не в свое дело я не лезу. Только она на Пречистенке живет, так у нее в доме до самого утра народ колготится. Спрашивается — к чему сборища? Зачем?

«Экая наглая баба», — поморщился Пересветов и, чтобы побыстрее отвязаться от нее, приказал доложить, кто бывает у Вадбольской и с какой целью.

Когда Соловьиха ушла, пристав долго не мог сосредоточиться.

Вот ведь какова натура человеческая — сама выдала и сама жалеет. А на княжну зла! Что это — игра или крик «голоса крови»? Вот и изволь работать с такими агентами…

Пройдясь по кабинету, Пересветов, наконец, поймал главную мысль: Зураб. Грузин. Это что-то новое. Именно тут-то и спрятан главный ключик. У четверки нет денег. А два года назад в Тифлисе, на Эриванской площади, средь бела дня произведена экспроприация банковских денег. Не из этой ли группы сей молодчик? Любопытно…

Вспомнив о начальнице тюрьмы, Пересветов усмехнулся. Старая дева, с причудами, активная сотрудница Красного Креста. Когда в женской тюрьме начались беспорядки — массовые голодовки, самоубийства, градоначальник сменил вечно пьяного отставного подполковника и назначил свою хорошую знакомую Вадбольскую. И надо сказать, за последнее время в тюрьме шумные истории прекратились.

Пересветов не спеша снял трубку, попросил у «барышни» номер телефона княжны и долго дружески, но не впадая в фамильярный тон, болтал с ней о милых пустяках. В конце, как бы между прочим, сказал, что если к ней явится на прием некая Шура Тарасова, то принять ее можно с полным доверием — особа строжайше проверена и подозрений не вызывает.

«Так… Машина запущена. Но кто этот загадочный Зураб?»

К этой мысли пристав возвращался вновь и вновь, но, сколько ни ломал голову, вопрос так и оставался вопросом. Объяснить его мог только провокатор. Но он, как назло, молчал…

* * *

Старшая надзирательница Спыткина, перед которой стояла Шура, оказалась женщиной сухой, с жилистой шеей; костюм надзирательницы ловко сидел на ее костистых плечах.

«Настоящий гренадер», — подумала Шура.

Пошептавшись с Веселовой, поговорив минут пять с просительницей, Спыткина уверенной походкой пошла в кабинет начальницы, тут же вернулась и пригласила Шуру пройти.

Обстановка большой светлой комнаты сразу подсказала, что здесь властвует женщина, — мягкая мебель с подушечками, ковры, картины, огромные часы в углу, цветы в больших и маленьких горшках, расставленные повсюду. Лишь небольшой, с изогнутыми ножками столик со стопками деловых бумаг по краям, с чернильницей в виде вылезшей из воды русалки напоминал о том, что это все-таки не будуар, а кабинет.

С кресла поднялась далеко не молодая женщина, тонкотелая, но с большими руками, с открытым дерзким лицом, на котором выделялся массивный, совсем не женский нос. Поднимая к глазам лорнет на шнурке, она подошла к Шуре вплотную. На желтоватой коже лица четко проступали крупные поры. Верхняя губа и подбородок заросли довольно густым пушком.

Вспомнив о звонке пристава, княжна прищурилась, отчего на лбу появилась толстая жирная складка.

«Молода… — подумала она. — Теперь понятно, почему Пересветов так хлопочет…»

Вернувшись в кресло, она начала расспрашивать Шуру — откуда, из какого рода, где училась, у кого живет в Москве. Шура начала было рассказывать о тетушке, но княжна подняла руку и, откинувшись на спинку кресла, заговорила о страшном времени, которое переживает отечество, о долге всех верноподданных защищать престол от крамолы и революции, о том, что лично она смотрит на тюрьмы как на чистилище, где очищаются души заблудших.

— Я не признаю никаких «измов», — говорила она, совсем не обращая внимания на Шуру и точно репетируя давно заготовленную речь, — кроме одного — «гуманизма». Я являюсь представительницей Красного Креста и согласилась принять на себя должность начальницы тюрьмы только из соображений гуманизма. У меня самая последняя арестантка пребывает в настоящих человеческих условиях. И от своих подчиненных я требую гуманности.

Замолчав, она взглянула на Шуру. Та смотрела на начальницу с восторгом, даже ротик чуть приоткрыла. Княжне это понравилось — значит, слова ее дошли.

— Ваше превосходительство, — робко спросила Шура, — у вас при тюрьме есть больница?

— Да-а, — княжна удивленно подняла крашеные брови. — К чему это ты?

— Я мечтаю выучиться на сестру милосердия.

Княжна подняла лорнет.

— Что ж, это похвально. Потом я могла бы рекомендовать тебя в один из отрядов Красного Креста.

— Спасибо, вот уж спасибо! — Шура вся подалась вперед. — Вы так хорошо говорили о страждущих, что я… что мне… мне тоже хотелось бы все силы…

Она не находила слов и замолчала. Ее наивный порыв понравился княжне. Ласково кивнув, она отпустила Шуру и тут же позвала Спыткину.

— Что скажешь?

— Веселова знает ее с детства. Говорит, что больно ветрена. Из дому убегала. Молода, красива…

Княжна поморщилась и подняла руку — она не выносила, когда при ней говорили о чьей-нибудь внешней красоте, и признавала одну лишь духовную красоту.

— Принять, — распорядилась она и, подумав, добавила: — Но жить она будет не у тетки, а у нас. Вместе с теми двумя надзирательницами, — Спыткина понимающе кивнула. — Если не согласится — скатертью дорога!

Этим княжна хотела чуточку насолить приставу — жить Шуре придется в доме, что стоит во внутреннем дворе тюрьмы, — пусть-ка попробует навестить свою протеже без ее разрешения!

* * *

А Пересветов в это время, внутренне ликуя, расхаживал по своему кабинету.

— Прекрасно, — говорил он, поглядывая на стол, где лежало долгожданное донесение провокатора. — Великолепно!

«Семеныч тяжело заболел, — значилось в донесении, — и его отправили куда-то в Малороссию. В группе начался разлад… Первой взбунтовалась «Изразцовая». Она обвинила всех в бездеятельности, в неумении работать в сложных условиях. Когда ее спросили, что она предлагает, заявила: в женской тюрьме в восьмой камере сидит ее подруга Вера Королева, ее надо освободить».

Пересветов улыбнулся про себя:

«Ай да Шурочка! Она, видите ли, не может жить спокойно, когда ее подруга в тюрьме. Что же ей могли возразить?»

«Для организации побега нужна тщательная подготовка, необходимы документы, деньги, у группы же ничего нет, даже связь с центром с отъездом Семеныча оборвалась».

«И неужели Шурочка сдалась?» — подумал пристав, но тут же успокоился. Оказывается, «Изразцовая» сказала, что доводы доводами, но сидеть сложа руки нельзя. Другие же группы работают — провели подкоп под Таганскую тюрьму, в Замоскворечье в кружках успешно действуют пропагандисты, кажется, налаживают выпуск прокламаций.

Пересветов, живо представляя Шуру, приятно улыбался: «Молодец «Изразцовая»! Вот если бы заполучить такую агентку! Это не Соловьиха и не… — он почмокал губами. — Тут душа горит не ради копейки…»

«…Прошло несколько дней. Неожиданно («А как же иначе?» — подумал Пересветов, удивляясь наивности своего агента) по паролю, известному лишь «Босяку», явился новый связной и отрекомендовался (пристав даже привскочил)… Зурабом».

Приметы Зураба Пересветов запомнил наизусть: «Грузин, среднего роста, стройный, худощавый, хотя ему уже за тридцать, но на вид юношески моложав, темные выразительные глаза с блеском, одевается образцово. (Пристав, прицепившись к этому словечку, так и назвал Зураба — «Образцовый».) В Москву появился недавно, живет в доме Генераловой по Самотечному переулку, по документам значится кутаисским дворянином Сергеем Коридзе».

Дальнейшее Пересветов знал и без провокатора — раз Шура устроилась надзирательницей, значит…

Нет, это пока еще ничего не означало.

Провокатор писал, что Зураб к затее «Изразцовой» отнесся с интересом, но заявил, что существует партийная дисциплина и без разрешения центра ничего существенного предпринимать не следует…

Пересветов от досады даже пристукнул кулаком по столу.

И этот о дисциплине! Черт бы их побрал с этой осторожностью!

* * *

Усаживаясь в кресло зубного врача, молодой человек сказал:

— Третий сверху.

Врач взглянул на него внимательно, а клиент, поймав этот взгляд, добавил:

— Слева.

— И давно болит?

— С неделю.

Осмотрев белые ровные зубы пациента, врач сказал:

— Будем лечить. Но прежде придется выписать рецепт.

На листочке для рецептов было написано: «Благовещенский переулок, 7, спросить Марию Петровну».

— Спасибо, доктор, — сказал молодой человек и улыбнулся.

Марию Петровну он разыскал довольно быстро. Записку-рецепт она тут же сожгла (в комнате они были вдвоем), напоила гостя чаем с домашним печеньем, причем разговор вели самый простой — о погоде, о рыночной дороговизне, о моли, которую хозяйка никак не может вывести.

Прощаясь, женщина сказала:

— На Арбатской площади есть стоянка извозчиков. Советую пользоваться. Особенно пролеткой с номером пятьдесят девять. До свидания.

«Да-а, — думал Зураб, шагая на Арбатскую площадь. — Дело у них поставлено солидно».

Пролетка с указанным номером стояла без хозяина. Зураб погладил каурую лошадку по шее, сел в пролетку и вытянул уставшие ноги. От группы беседующих в стороне извозчиков отделился высокий широкоплечий мужик с небольшой русой бородкой.

— Извиняйте, барин, — сказал он весело, — заболтались мы, как бабы. Сидор у нас большой говорун — заслушаешься. Куда прикажете?

— В Марьину рощу.

Через час каурая лошадка спокойно шагала по одной из пустынных улиц Марьиной рощи, а возница и Зураб тихо беседовали.

— Значит, Королева и другие большевички сидят в камере с эсерками?

— Да, — кивнул Зураб.

— Прежде всего надо установить с эсерками контакт, выяснить, согласны ли они на побег.

— Это может сделать Шура.

— Ни в коем случае. Это должна сделать сама Королева.

— Товарищ Михаил, дорогой, а зачем нам эсерки? Я этой компании не доверяю.

Возница легко повернулся, и в его глазах промелькнула едва приметная усмешка.

— Видите ли, товарищ, сейчас нам приходится выковывать партию из разнородных элементов. Об этом и товарищ Ленин говорит. Вот почему в тюрьме важно прощупать настроение эсерок. Многие из них оказались в этой партии по молодости и сейчас по-настоящему задумались. А потом… вспомните собственный опыт.

Зураб потупился — он никак не ожидал, что Михаил знает о его давнишней принадлежности к анархистам.

— Теперь понял, — сказал Зураб, поднимая голову. — Но что происходит в партии?

— Работаем в трудных условиях. Реакция свирепствует. Сейчас главное — сохранить и укрепить партию. — Михаил сделал паузу. — А тут еще появились новые течения — богоискатели, богостроители. Кое-кто из меньшевиков требует ликвидировать партию.

Зураб сердито сплюнул.

— Это мы слышали.

— Всю операцию надо провести тонко и умно. Понимаете?

Зураб быстро кивнул головой.

— Связь держите только со мной. Если я в картузе с лаковым козырьком — не подходить. Ясно?

И Зураб опять кивнул.

— Ну, а что делает Ленин, где он?

— Там, где надо. Работает, — просто сказал Михаил. — Ведет борьбу за партию, за ее нелегальную организацию. Вчера от Крупской получено письмо с очень интересными мыслями Ильича.

У Зураба радостно и чуть завистливо заблестели глаза.

— Имеете связь?

— Имеем, все имеем, и даже… — Михаил невесело ухмыльнулся в русую бороду, — даже провокаторов.

— Как? — Зураб резко вскинул подбородок. — В чьей группе?

— Если бы знать в чьей… Но наблюдение ведем. Так что будьте сугубо осторожны.

— А деньги и документы?

— Документы будут, но денег… — он грустно покачал головой, — мало… — И тут же пошутил: — Каурке моему на овес и то нет. Но для вас найдем.

Зураб сильно сжал его локоть.

— Спасибо.

* * *

После встречи с товарищем Михаилом, 59-м, Зураб собрал четверку и объявил:

— Разрешение на организацию побега получено!

…А на следующий день Пересветов из сообщения провокатора уже знал все подробности этого совещания. По многочисленным деталям он понял, что Зурабу поручено руководить всем делом.

«Сразу видно «не мальчика, но мужа», — думал Пересветов, — правда, к тифлисской экспроприации он не имеет отношения, это мы уже выяснили. Но ухо с ним надо держать востро…»

Тут же он отдал вахмистру три распоряжения.

Первое — запросить телеграфом Кутаиси, значится ли в списках дворянин Сергей Коридзе. Второе — вызвать всех филеров к 8.00. И третье — доставить судебные дела всех заключенных камеры № 8.

Утром, бодро спустившись вниз, он принял доклад от дежурного, милостиво кивнул ему и вошел в кабинет, где уже навытяжку стояли филеры.

— Ну-с, господа, — сказал пристав, ласково и как-то особенно внимательно оглядывая подчиненных, — начинаем интереснейшее дело. Огромное. Патриотическое. Суть его объясню потом, а сейчас… Садитесь.

Вынув из внутреннего кармана несколько фотокарточек, он потряс ими в воздухе и развернул веером..

— Вот лица, за которыми мы с сей же минуты устанавливаем строжайшее наблюдение. Познакомьтесь…

Филеры, прищурясь, вытянули шеи.

…Целых два часа проводил пристав секретное совещание.

Наконец он поднялся, и, как по команде, поднялись и филеры.

— Повторяю, господа, дело чрезвычайно ответственное. Каждый будет работать с помощником. Адреса и приметы получите в картотеке. Наблюдение начать сейчас же. Докладывать два раза в сутки.

Филеры чувствовали, что их начальник волнуется. Он и в самом деле ощущал необычайный подъем, хотелось сказать что-то зажигательное, пылкое, но стоило посмотреть на лица подчиненных, как слова, роившиеся в голове, пропадали. И все же, пересилив себя, Пересветов напутственно поднял правую руку и закончил:

— Все. С богом!

* * *

В новом костюме Шура себя не узнала — черный китель со стоячим воротником жал в плечах, спереди топорщился, и латунные, с двуглавым орлом пуговицы выпирали вперед, словно хотели оторваться.

Обряжая подружку, Веселова от души смеялась, прикрывая рот рукой.

— Ну вот, — говорила она сквозь смех, — теперь ты у нас и для огорода годна. Поставить на грядки — все галки разлетятся.

А Шура, притопывая сапогами, вскинула над головой белый надушенный платочек и озорно пропела:

…Это я, это я,

это милочка твоя!

— Ну будя, — обрывая смех, сказала Веселова, — начальница услышит, задаст нам с тобой жару.

Из цейхгауза они прошли через двор в помещение тюрьмы и сразу обе переменились — стали важными и строгими.

— Я, значит, — говорила Веселова, — несу дежурство в конторе. У телефона сижу. Вот оттуда и начнем осмотр.

Сначала они решили заглянуть в канцелярию. Но только Веселова сунулась в дверь, как на пороге появилась старшая надзирательница Спыткина.

— Так, — сказала она, осматривая Шуру, — рукава укоротишь, с боков поставишь вытачки, тогда и в груди жать не будет. Осмотришь помещение — и ко мне, получишь инструкцию и номерной знак.

Говорила она отрывисто, по-солдатски.

Шура оказалась дотошной и крайне любопытной, обо всем расспрашивала: «А что это за дверь?», «А там что?», «А можно ли говорить по телефону из будки?» Она даже заглянула в чулан рядом с комнатой для судебных следователей.

— Здесь мы кавалеров держим, — озорно подмигнула Веселова. — Если имеешь, тащи его сюда — целей будет.

Обе прыснули, и, чтобы не расхохотаться, Веселова пошла вперед чуть не вприпрыжку.

— Ты будешь дежурить в коридоре каторжан. Вот туда и пойдем.

Они прошли два коридора со странными названиями — большой и малый срочный («Тут арестанты большие и малые сроки отбывают») и по лестнице начали подниматься на второй этаж. На средней площадке Веселова остановилась.

— Это окно, — она показала рукой, — выходит в тюремный двор. Тут всю ночь у нас лампа горит. Будешь ее керосином заправлять и следить, чтоб не тухла.

— А к чему это?

— А чтоб со двора часовому было видно, не идет ли кто по лестнице.

Верхняя площадка разделяла два коридора — слева срочный, справа каторжный. Веселова сразу повернула направо.

— Ну вот, гляди, — сказала она, прислонясь к притолоке, — тут и придется тебе ноченьки коротать. Двенадцать камер. В каждой, считай, по двадцать баб.

— И все каторжные?

— А как же…

— А за что сидят?

— Об этом не спрашивай. Тебе какое дело — сидят и сидят, а за что — нас не касается. Тебе бы скорей отдежурить, да и все.

Она хотела улыбнуться, но улыбка не вышла, только губы как-то неестественно скривились.

— Надоест взад-вперед ходить да в глазки посматривать — присядешь. Это разрешается. В окно смотри: церковь, колокола звонят, акация шумит. Вот тебе и веселье…

— Ой и тоскливо тут… — прошептала Шура, представляя, как она ночью будет ходить одна в этом коридоре.

— У нас-то еще благодать, — улыбнулась Веселова. — А вот побывала бы ты в пересыльной, в Бутырках. Там надзиратели с наганами наголо ходят, а начальник у них Дружинин — истинный зверь, говорят. Чуть что — схватят и в порку. А у нас, слава богу, тихо…

С лестницы они спускались молча, каждая задумалась о своем.

— Да ты не горюнься, — снова заговорила Веселова, — в каждом коридоре надзиратели.

— И все женщины?

— Мужиков у нас двое. Первый — старший надзиратель Куликов — при тюрьме живет, тюрьмой обогатился. Он не дежурит, всем хозяйством верховодит — кухней, прачечной, швейной мастерской, хапает все, что может.

— А второй?

Веселова коротко махнула рукой.

— Федоров. Старый мерин. Всю ночь в прихожей храпака задает. Послушаешь мужичий храп — все на душе повеселеет, — она толкнула Шуру локтем в бок. — А я сижу у входной двери. Рядом с привратной. За крайним столом.

— Тебе хорошо-о, — протянула Шура.

— Да не больно. Ночью в дрему клонит, а ты сиди слушай, не нагрянет ли начальница.

— А она и по ночам бывает?

— А как же! Ночью два обхода — то одна Спыткина, а то и вдвоем с начальницей. Тогда мы с Федоровым за ней — что твоя свита!

Остановились у решетчатой двери, ведущей из нижнего коридора в контору.

— А эта дверь у нас особая — вверху, видишь, решетка. Через нее прямо из конторы видно весь коридор. А отпирать ее надо так… — Веселова просунула через решетку руку и загремела ключом. — Вот и вся механика.

Дверь медленно, без скрипа открылась.

— Теперь шагай к Спыткиной. А вечером жди — приду на новоселье!

Старшая надзирательница долго и подробно растолковывала новенькой тюремные порядки, тыча костистым пальцем в инструкцию.

— В комнату-то переехала? — спросила она в конце беседы уже более мягким тоном.

— Вчера еще. Я так вам благодарна. Комнатка светленькая. Вот приберу как следует, хочу решиться в гости вас позвать.

— Ну, там посмотрим, — сказала Спыткина. — Ты, главное, работай. О гостях потом думать будешь. Что неясно — спрашивай. Сегодня у тебя первое дежурство — посмотрим, какой толк выйдет.

Шура уже взялась за ручку двери, но старшая кашлянула — она что-то хотела сказать, да, видно, не знала, как начать.

— Ты вот что… — сказала, наконец, она, — насчет мужиков осторожно, смотри. Княжна у нас… — она хотела сказать — старая дева, но осеклась. — Сама понимаешь… Она этого баловства не любит.

— Что вы, Вера Васильевна! — Шура впервые назвала Спыткину по имени. — Я девушка порядочная, жениха имею. Да боже меня упаси! Да разве я посмею такое…

— Ладно, знаю я нашу сестру… — улыбнулась Спыткина. — Божиться-то и я умела. Так-то…

* * *

Просматривая дела заключенных восьмой камеры, Пересветов почерпнул не много сведений — канцелярские бумаги немногословны.

Поразило, что большинство каторжанок — совсем молоденькие девушки. Самой старшей, кубанской казачке Анне Гервасий, сорок три года.

Как бы хотел пристав побыть в камере невидимкой хотя бы сутки, чтобы узнать этих людей, услышать их разговоры, понять мысли!

Гервасий схвачена на одной из баррикад Пресни.

И воображению пристава представилась женщина со злым лицом, готовая кричать и драться до исступления. Но с тюремной фотографии на него смотрела худенькая, маленькая женщина с большими глазами. Пересветов знал, что в камере к ней относились как к матери и звали ласково — Аннушкой.

Ну, а кто эти эсерки-«вечницы» Зоя Иванова и Наташа Климова и имевшие двадцатилетний срок две Маши — Никифорова и Шишкарева? Документы говорили: люди разных званий, осуждены за покушения на государственных особ.

«Конечно, — думал пристав, — ну какие у них могут быть твердые взгляды? Просто начитались о Софье Перовской и захотели разделить ее судьбу».

Восемь арестанток — выходцы из «чертова гнезда» — так называли филеры мебельную фабрику Николая Шмидта.

Эти, хотя звания у них тоже разные (две — дочери надворного советника и коллежского асессора, остальные — мещанки), без сомнения, большевички. Ведь сам Шмидт (подумать только!) — фабрикант, племянник Саввы Морозова — был ярым большевиком.

Наконец Вильгельмина Гельме.

Пересветов подчеркнул это имя.

Кто она такая? Неизвестно. Сказано лишь: «Арестована на границе — везла оружие, но, к какой партии принадлежит, установить не удалось».

Пристав от досады бросил карандаш и встал.

Злоба к тем сидящим наверху, тупоголовым, но ловким в получении чинов, переполняла его. Большевики вновь перестраивают и укрепляют свои ряды, а эти — пристав с отвращением взглянул — на бумаги — даже судебного дела как следует составить не могут.

Лишь одна — Наташа Климова была более или менее понятна приставу как личность. Приговоренная к повешению за участие в организации покушения на Столыпина, она в часы перед ожиданием казни написала письмо и каким-то образом переправила его на волю. Писатель Леонид Андреев был потрясен этим удивительным человеческим документом и, как считают, впоследствии в «Рассказе о семи повешенных» использовал его для создания образа Муси.

Пересветов читал рассказ.

И сейчас, вспомнив о нем, поморщился: «О них рассказы пишут, а на нашу голову — насмешки, презрительные прозвища, ирония и брезгливость». Уже три года Пересветов ведет свой дневник, куда вкладывает немало своей души. И ведь ни один издатель не рискнет напечатать. Где там! «Записки пристава»- это же, видите ли, позорно.

Чтобы не растравлять себя злобой, Пересветов решил бросить на сегодня все дела и пойти на матч французской борьбы…

* * *

А в этот же вечер, такой тихий, с грустным красочным закатом, на Синичкином пруду в лодке каталась молодая пара.

Зураб греб сильно, ловко выхватывая весла из воды.

— Ой, как вы хорошо гребете, — смеясь, говорила Шура. — Вы спортсмен? — Я, дорогая, родился у моря. Запомни…

Зураб так озорно подмигнул, что Шура снова засмеялась.

На середине пруда он бросил весла и, откинувшись всем корпусом назад, тихонько запел.

Шура не понимала слов грузинской песни, но грусть, так ярко выраженная в напеве, была близка и понятна.

Внезапно оборвав песню, Зураб сказал:

— Итак, начнем по порядку. Кто эта Вильгельмина?

— Она везла оружие питерскому Боевому комитету. Потому и не сказала, к какой партии принадлежит.

— Понимаю, — кивнул головой Зураб. — Эта наша. А что за человек?

— Странная. Любит шутить, дурачиться. Иногда грустит.

Зураб улыбнулся.

— Я тоже люблю шутить. А когда смотрю на красивую девушку, мне грустно. Я тоже странный?

Шура сделала движение губами, так что на щеке появилась ямочка.

— Знаешь, в камере ее зовут Артисткой.

Зураб настороженно поднял голову.

— Это уже интересно. Запомним…

— Ну, Гервасий очень хорошая, ее все любят. И никакая она не казачка. Просто у нее документы были так выписаны.

— Ясно.

— Катя и Зина — «неизвестного звания», значатся под двойными фамилиями, и ни одна из них не настоящая. Они были связными — развозили по городам ленинские брошюры и другую литературу, и в каждом городе их знали под разными именами.

— Тоже понимаю, — Зураб кивнул головой и усмехнулся. — А скажи, Шурочка, я, по-твоему, кто — кутаисец?

Его неожиданные вопросы всегда смущали Шуру, она не понимала, шутит он или спрашивает серьезно.

— Знаешь, — помедлив, сказал он, — вот когда у нас все пройдет гладко, я скажу, откуда я родом. Согласна?

— Что ж, согласна, — Шура неопределенно пожала плечом. Собравшись с мыслями, она начала рассказывать о стычках каторжанок с начальством. Свезли их в новую тюрьму, построенную в центре города, для того, чтобы убить даже мысль о побеге. Пришлось бороться за все — за получение прогулок и книг, за выдачу по утрам по кружке холодного чаю, против грубостей и откровенных насилий. Три раза камера объявляла голодовку, по нескольку раз каторжанки сидели в карцере.

— Ну, а как эта… — спросил Зураб, — княжна?

— Настоящая иезуитка. Вдруг отдала распоряжение — подселить двух уголовниц. Ну, конечно, все приготовились к бою. И вдруг… дверь открывается — и на пороге две худенькие, бледненькие девочки. Совсем еще крошки. Ты представляешь, Зураб? А сзади них матери-уголовницы.

Зураб, цокнув зубами, яростно покрутил головой.

— И теперь живут?

— Да. Матери с утра уходят в прачечную. И девочки с ними. Так и ходят под конвоем. Ты знаешь, — сказала Шура тихо, — я не могу смотреть на этих девочек. Когда их ведут, я отворачиваюсь, чтобы скрыть слезы.

Зураб молча взялся за весла.

Теперь он раздумывал над тем, что присутствие уголовных, да еще с девочками, значительно осложнит план побега.

* * *

С некоторых пор в камере начали происходить странные вещи. Первой это подметила Вильгельмина Гельме.

В списке арестанток про нее было сказано: «Рост имеет два аршина восемь вершков, телосложения плотного, темно-русая, глаза карие, лицо чистое». В графе «Звание» стояло одно слово — «Ольденбургская», но что означало это слово — никто не знал, и надзирательницы нарекли ее Графиней.

Она и в самом деле вела себя как барыня. Все движения у нее были плавные, легкие, говорила она негромко, но властно и умела менять голос — то заговорит в нос, как француженка, то томно заворкует, а то вдруг потрясет камеру таким тембром, что хоть драматической артистке впору.

Подружки так ее и звали — Артистка, и это ей, кажется, нравилось.

Как-то в часы обеда Вильгельмина несла с Верой Королевой из кухни котел с зеленоватой жидкостью, именуемой супом. Навстречу им попалась новенькая надзирательница. Вера взглянула на нее, ойкнула, как от испуга, и чуть не упала. Придя в камеру, она не притронулась к еде и тут же легла, отвернувшись к стене.

Другую странность подметила Маша Шишкарева, которую в шутку прозвали Коломенской верстой за то, что она, тоскуя по дому, часто говаривала:

— До нашей-то Коломны от Москвы и версты не будет. Разок шагну — вот я и дома..

Спала она всегда чутко, настороженно и в одну из ночей сквозь сон услышала, как тихонько открылась дверь, вошла надзирательница и о чем-то довольно долго шепталась с Верой.

Когда она утром сказала об этом Королевой, та беспечно улыбнулась.

— Ничего этого и не было. Приснилось тебе — вот и все.

Маша и в самом деле подумала, что это был сон…

Но когда однажды Вера попросила у Фриды Иткинд ее голубое платье (это была единственная вещь, не отнесенная надзирательницами в цейхгауз), все насторожились — интересно, зачем это ей понадобилось?

— Ко мне на свидание придет брат, — сказала Вера.

— Брат?

Все с недоумением начали переглядываться.

Артистка, озорно подмигнув подружкам, демонически захохотала.

— Странно, — сказала она, внезапно обрывая смех. — У тебя же нет никакого брата. Или за эти два года он успел народиться?

…Когда Вера вернулась со свидания, ее встретили шумно, тормошили, расспрашивали подробности, просили детально обрисовать брата. Но она, отделавшись общими фразами, тут же отошла к Наташе Климовой и Аннушке, сидящим в углу.

— Ну, вот что, — сказала Вильгельмина голосом разгневанной барыни, — моя исстрадавшаяся душа больше этого выносить не хочет. Да, да! Или вы немедленно расскажете, о чем шепчетесь, или же я сейчас же объявлю голодовку!

— И в самом деле, — подхватила Фрида, — это очень непорядочно — шептаться по углам, за нашими спинами.

Наташа взглянула на Аннушку, та утвердительно кивнула головой.

— Товарищи, — сказала Наташа и замолчала.

В камере она впервые так обращалась к подругам — строго, почти официально. Слово это произвело на всех сильное впечатление — улыбки исчезли, брови сдвинулись, даже всегда озорная Вильгельмина притихла.

— То, что я вам скажу, — тихо продолжала Наташа, — очень, очень важно. Если кто-нибудь хотя бы одним словом проболтнется, погибнут многие наши товарищи на воле.

— Тогда, может быть, лучше не говорить, — робко сказала Фрида.

— Нет, говорить надо. Дело в том… — Наташа обвела всех взором, словно плеснула на каждую голубизной своих глаз, — дело в том, что друзья на воле готовят нам побег.

Вильгельмина резко встала, у Фриды запершило в горле, и она закашлялась, а Катя Никитина схватилась за очки, точно боялась, что они упадут.

В коридоре послышались шаги. Наташа сделала подружкам знак. Крышка глазка в двери скрипнула и приоткрылась.

Вильгельмина запела арию из «Периколы» и закружилась так, что полы ее тюремного халата распахнулись.

* * *

В Волковом переулке, что соседствует с Зоологическим садом, в нижнем этаже дома № 8 недавно поселились два брата Калашниковы. Были они погодки — Владимиру двадцать пять, Василию двадцать четыре года. Документы имели хорошие — дети потомственного почетного гражданина.

Владелец дома Федор Шерстнев первое время боялся — не студенты ли. Но братья уверили, что учиться не собираются — и так ученые, работают в какой-то иностранной конторе по сбыту колониальных товаров.

Приглядываясь к жильцам, Шерстнев видел, что они не пьют, не бабничают, и, решив, что братья не иначе как деньгу сколачивают, успокоился — хороших жильцов бог послал.

Дружков у братьев, считай, не было. Изредка заходил молодой красавец. И тогда жилички со второго этажа — молоденькие белошвейки, работавшие у мадам Гошар, — выбегали на веранду, чтобы посмотреть на его стройную фигуру и черные, завитые на концах усики.

— Ах, — вздыхали они, — как бы ему пошел офицерский мундир!

…В это утро хозяин лениво обошел свое владение, походил бесцельно по мощеному двору и, выйдя на улицу, присел на лавочку. Он любил отдыхать здесь, наблюдая за сонной жизнью тихого переулка.

Из ворот вышел Владимир.

Одет он был, как всегда, в великолепно сшитую («На заказ, не иначе», — подумал Шерстнев) тройку, на голове соломенная шляпа с коричневой лентой.

— Куда это направились, господин Калашников? — спросил хозяин, поздоровавшись.

— Да вот пройдусь… Погода нынче уж больно хороша. А в Зоологическом, говорят, какой-то необыкновенный бегемот появился.

— Ишь ты, бегемот, — усмехнулся Шерстнев. Зоологический сад сидел у него в печенках — двор примыкал прямо к вольерам и клеткам, и рев зверей по ночам пугал домочадцев. — Бегемотов-то и у нас хватает.

— Это верно, — улыбнувшись, сказал Владимир и неторопливо пошел по тротуару.

— Да вы бы вот сюда, в дырку, — крикнул ему вдогонку хозяин, показывая рукой на двор. — Чего деньги зря за вход платить?

— Ну что вы… неудобно-с.

«Да-а, важный господин, — думал Шерстнев, — такой в дырку не полезет».

А Владимир тем временем уже проходил мимо сада, но к огромным воротам, где красовались размалеванные афишные тумбы и щиты, не свернул, а, оглянувшись, пошел направо — по Конюшковской улице вниз, к Горбатому мосту.

Вскоре он оказался у подъезда женской тюрьмы, оглянулся сначала налево, потом направо, хлопнул себя по внутреннему карману и, изобразив на лице приятную улыбку, открыл дверь.

Сегодня был день свиданий, и в привратницкой толпился самый разношерстный народ. Протиснувшись к двери, Владимир негромко, но настойчиво постучал. На пороге появилась Спыткина и коротко бросила:

— Документы!

Бегло просматривая паспорт, спросила строго:

— Королев?

— Так точно-с…

— Свидание с сестрой разрешено.

— Оч-чень благодарен.

Владимир сделал правой рукой короткий жест, Спыткина, быстро скользнув по руке глазами, поняла, что в ладони у него зажата бумажка.

— Следуйте за мной.

Она привела его в пустую, узкую, с одним окном комнату следователей.

— Садитесь.

Но он не сел. Оглядываясь на дверь, он начал ловить ее левую руку, поймал, наконец, и, всунув в ладонь хрустящую бумажку, улыбнулся:

— Извините, что мало…

Спыткина отступила на шаг и закричала:

— Федоров!

Лицо Владимира вытянулось, глаза сузились и потускнели.

— Федоров, совсем оглох! — кричала в дверь Спыткина. — На ходу спишь.

В двери появился заспанный мужчина в кителе надзирателя, плохо выбритый, вялый, точно с похмелья.

— Ну тут я, тут, — бормотал он, едва разлепляя ссохшиеся губы.

— У господина Королева свидание с сестрой. Сиди у дверей и никого не впускай. Понятно?

— Понятно, чего уж…

Через некоторое время Спыткина привела Веру, одетую в голубое платье, и, не глядя на встречающихся, прикрывая рот рукой, прошептала в ухо Федорову:

— Гляди, чтоб все по-хорошему. Понял? Пятнадцать минут — и на место.

Федоров тяжело мотнул головой и, когда Спыткина ушла, начал лениво смотреть на вверенную ему пару. Китель надзирателя он таскал на плечах более пятнадцати лет и за это время досыта насмотрелся на подобные сценки — тут и слезы и рыдания, упреки и увещевания, боль и горечь. Только вот радости приходилось видеть мало. В первую минуту, бывает, промелькнет, как зарница, а потом опять печаль.

Но Королевы почему-то радовались: у девицы так прямо рот до ушей, да и парень все время улыбается.

Интересно, о чем говорят?

Федоров стал прислушиваться.

Говорили о какой-то бабушке, о том, что у Алика зуб вырос, что папаша сняли новую квартиру…

Вынув из бокового кармана часы-луковицу на толстой медной цепочке, Федоров постучал по крышке, открыл ее и начал смотреть на большую стрелку.

«Вот добежит до девятки — и разведу», — решил он.

Но стрелка не хотела бежать. Часы тикали, а стрелка стояла, словно дразня надзирателя.

Он осторожно потряс часы возле уха — стрелка все равно не двигалась. Раза два тряхнув рукой как следует, Федоров с треском захлопнул крышку, сунул часы в карман, поднялся и сказал хрипло:

— Все. Больше не разрешаю. Время кончилось.

Он знал, что сейчас его начнут упрашивать, может, рублевик или полтинник в руку сунут, но эти даже и не подумали заговорить с ним. Наоборот, они словно обрадовались, что свидание окончено, и, легко кивнув друг другу, разошлись.

Федоров остался крайне недоволен таким поведением брата и сестры — на их денежки он надеялся слегка промочить глотку.

Недовольный, он вышел на улицу.

Кто-то дернул его за рукав.

Повернувшись, Федоров увидел Королева.

— На минутку…

— Ну, чего надо? — спросил Федоров.

— Вы меня не узнаете?

Федоров заморгал глазами, всматриваясь в лицо собеседника.

— Бутырки помните? Вы у нас надзирателем были…

— Хто его знает. Многих перевидал — всех не упомнишь.

— Дядя Гриша, да вы же меня тогда от карцера спасли. Я вам век благодарен. Неужели Володьку-студента не помните?

На лице у Федорова появилось выражение, отдаленно напоминающее улыбку.

— Вспомнил! Ты в шестой сидел, в той, в крайней.

— Ну конечно! Дорогой ты мой, я тебя несколько раз искал, все отблагодарить хотел.

Надзиратель потупился — больно уж ему нравились слова парня.

— Вот, возьми пока пятерку, — говорил Владимир, подавая деньги. — А завтра часов в шесть вечера приходи…

— Куда?

— В портерную, что на Кудринской площади. Знаешь?

— Как не знать, — ухмыльнулся Федоров, — заведение известное.

— Значит, договорились?

— А как же…

Он так лихо подмигнул, что вся левая сторона лица дико перекосилась.

* * *

Побег… Это известие и обрадовало и испугало одновременно. Вырваться на волю — да кто же об этом не мечтал! Бывало, ночью в камере, когда стоит невыносимая духота, Наташа сядет на койке, поджав ноги под длинную грубую рубашку, и начинает фантазировать: вот грянула революция, всюду развеваются алые знамена, толпы народа бегут к тюрьме и…

Да, это была самая красивая и самая заветная мечта.

Но бежать самим… Разве можно пройти сквозь эти толстые стены и решетки, сквозь строй надзирателей и часовых, разве можно отпереть столько замков, распахнуть столько дверей? А потом там, на воле, куда бежать? В чем — в этих дурацких халатах? Без документов и денег?

Вера смотрела в глаза подругам и видела в одних восторг, в других смятение и неверие, в третьих страх.

Особенно разволновались Маруся Никифорова и Фрида Иткинд — обе побледнели и молчали, плотно сжав губы. Одной чудились выстрелы — раны и кровь, другой представлялась виселица — толстая веревка с грубым узлом на конце. Они почти не слышали, что говорили другие. А когда Фрида разобрала, наконец, слово «оружие», ее даже шатнуло в сторону.

— Что с тобой? Ты нездорова? — участливо спросила Вера.

— Я прилягу. Меня тошнит.

Ночью к ней тихонько подошла Аннушка.

— Не спишь? Знаю — тебе не до сна… — Мягкая ее рука легла на плечо. — Ты не мучайся, милая. Если страшно — откажись. Никто тебя не осудит. Это дело добровольное.

«Не осудит…» Да разве чьего-то суда боялась она? Нет, совсем нет, просто холодный, липкий страх вполз в душу и не давал покоя. И за это она сама, сама судила себя.

Аннушка вздохнула и отошла. А Фрида точно холодной водой освежилась, ей стало легче дышать и спокойнее думать.

— Ну, а на воле опять к своим? — слышался тихий — шепот Аннушки, — Опять за бомбы?

— Нет, нет, — горячо протестовала Наташа, — к террору я больше не вернусь.

— И верно… этим ничего не добьешься. Помнишь завещание народовольца Михайлова: «Завещаю вам, братья: не посылайте слишком молодых людей в борьбу на смерть, давайте окрепнуть их характерам, давайте время развить их все духовные силы…»

Наташа долго молчала. Потом тихо спросила:

— А разве он так завещал?

— А ты и не знала?

Фриду начала окутывать синяя дымка сна. Засыпая, она думала: «Они уже думают о воле…»

Утром, когда уголовных увели, вновь начались обсуждения деталей побега. Решили — Наташа будет ведать деньгами и документами, Аннушка — адресами, Вера — одеждой. А Вильгельмине по решению друзей с воли отвели самую трудную роль.

От того, как она исполнит ее, зависело почти все.

* * *

Шура, или, как ее теперь официально называли, «надзирательница двадцать семь», Спыткиной, которой не так-то легко угодить, понравилась. Была она расторопна, смышлена, на дежурстве не смыкала глаз, все приказания исполняла быстро и с охотой. Веселая и общительная, Шура легко, с двух-трех слов, сходилась с людьми, не кичилась, не важничала, а главное — не брезговала никакой черной работой.

Невзлюбила ее одна лишь Федотова — по номерному знаку семнадцатая, а за что — и сама не знала.

— Болтушка какая-то, — говорила она, по обыкновению своему брезгливо выпячивая всегда мокрые губы. — Не приживется она у нас — помяните мое слово.

Когда прошел слух о женихе-кавказце, Федотова даже громко рассмеялась, что было с ней крайне редко.

— Видали мы таких женишков — не маленькие. Да если бы действительно был у нее жених, разве бы он позволил жить ей при тюрьме?

— А вот и позволил бы! — заступалась Веселова. — Он еще до помолвки хотел ей номер в гостинице снять. А она отказалась.

— Это еще почему? — недоверчиво скосила глаза Федотова.

— А потому, что порядочная.

Федотова фыркнула и, поворачиваясь на стуле всем своим грузным телом, недовольно махнула рукой — дескать, поживем — увидим.

И тут с парадного позвонили.

Федотова пошла открывать дверь, да так и обмерла — перед ней стоял молодой, среднего роста, широкоплечий, стройный грузин в отличном костюме. В левой руке он держал на весу маленькую, отделанную костью тросточку.

— Пардон, — сказал он, слегка наклоняясь, — прошу, любезная (у него вышло как «лубэзная»), позвать Александру Васильевну Тарасову.

В руке у Федотовой блеснула крупная монета.

— Приехал… — только и могла произнести она, вернувшись в привратную и уставясь стеклянными глазами на Веселову.

— Кто приехал?

— Да он… жених!

Веселова бросилась к двери, а Федотова тяжело опустилась на стул.

«Смотри-ка ты, явился, — думала она, — словно подслушал наши разговоры. Ну и ферт — целый полтинник отвалил».

Жених произвел ошеломляющее впечатление на многих.

Когда русобородый извозчик, нагруженный кожаными заграничными чемоданами, отдуваясь, проходил через тюремный двор в Шурину комнату, из окон на него смотрело множество глаз.

«Подарков, подарков-то сколько», — шелестело повсюду.

Даже княжна Вадбольская, получившая сигнал от Спыткииой, поднялась с кресла и чуть отодвинула тяжелую штору.

— Боже мой, — сказала она, с грустью покачивая головой, — какие у людей дикие вкусы. Выбрать себе в невесты эту «мовешку» — не понимаю, решительно не понимаю…

Слово «мовешка» (безнравственная) было из лексикона девиц Смольного института, где княжна проводила годы своей ранней молодости.

А Шура витала на седьмом небе и хотя и пыталась скрыть свою радость, ей это плохо удавалось — глаза так и искрились смехом, лицо пылало, а розовые ушки, казалось, вот-вот вспыхнут и загорятся.

Жених пробыл у Шуры недолго — всего четверть часа. Прощаясь, он галантно раскланивался, ловко щелкал каблуками и вручал Шуриным сослуживцам пригласительные билеты.

На великолепном лощеном картоне в обрамлении виньеток крупным прописным шрифтом было напечатано:

«СЕРГЕЙ КОРИДЗЕ И АЛЕКСАНДРА ВАСИЛЬЕВНА ТАРАСОВА

НИЖАЙШЕ ПРОСЯТ ВАС ПРИБЫТЬ В РЕСТОРАН «СЛАВЯНСКИЙ БАЗАР»

К 6 ЧАСАМ ВЕЧЕРА 5 ИЮЛЯ С. Г.

НА БАНКЕТ

ПО СЛУЧАЮ ПРЕДСТОЯЩЕЙ ПОМОЛВКИ».

Приглашение получили также старшие надзиратели Спыткина и Куликов и двадцать четвертый номер — Федоров. Он так застеснялся, что чуть не выронил билет, но Коридзе ловко подхватил его у самого пола и, сверкнув белозубой улыбкой, воскликнул:

— Держи, дорогой, крепче. Вылетит — не поймаешь!

Все весело засмеялись — шутка показалась необыкновенно остроумной. Коридзе вскочил в пролетку, галантно махнул рукой.

На Новинском бульваре он сказал как бы про себя:

— Визит прошел удачно.

— Слишком удачно, — сказал возница, не оборачиваясь. — Нет ли здесь ловушки?

* * *

После отъезда нежданного гостя Веселова не удержалась и, улучив минутку, забежала в комнату Шуры — ей очень хотелось хоть краем глаза взглянуть на подарки. Но, к удивлению своему, она увидела, что чемоданы стоят нераспакованные.

— Что же ты сидишь, дурочка? Давай посмотрим.

Шура осторожно начала поднимать крышку чемодана — блеснуло что-то белое, ажурное, точно морская пена, — и тут же захлопнула.

— Не могу, — сказала она с дрожью в голосе, посмотрела на подружку жалобно, бросилась ей на плечо и заплакала.

— Эх ты, да разве от счастья плачут? — тихо сказала Веселова, сама готовая заплакать, но приставать с расспросами больше не стала и вскоре ушла.

Долго обсуждали надзирательницы подробности этого нежданного визита.

А Федоров, устраиваясь на ночь в прихожей на ларе, надрывно кряхтел и чесал пальцами за воротником и за ухом.

«Я ведь почему выронил визитку, — говорил он сам себе. — Вот смеются — увалень, мешок с вилками. А тут не то… Тут почудилось, что узнал я этого грузина. Видал его, кажется, в Бутырках, когда был там надзирателем».

Подумав Немного, он вспомнил о «Славянском базаре», о чемоданах с подарками и заключил:

— Нет, не тот. Просто показалось. Был бы он русский, тут уж я бы не оплошал. А грузин — кто их разберет.

И сквозь мгновенно нахлынувшую дрему надзиратель попытался представить банкет, но так как на банкетах он никогда не бывал, то ничего и не представил, кроме жирного окорока, который он ел на пасху.

* * *

Изучая филерские доклады, Пересветов видел, что дело с побегом подвигается довольно быстро. Вот сообщение о том, что «Босяк» (Владимир Калашников) приходил на свидание с фальшивым паспортом, как брат каторжанки Королевой, и надзирательница Спыткина в нарушение всех правил предоставила им свидание в отдельной комнате. Потом «Босяк» о чем-то шептался с надзирателем Федоровым. Коридзе, как сообщили из Кутаиса, в списках дворян не значится. Он сменил несколько квартир, приезжал в тюрьму и привез якобы для своей невесты «Изразцовой» четыре туго набитых чемодана. Конечно, в них одежда для побега.

Пересветов радостно потирал руки, удивляясь тому, с какой наглостью действуют преступники.

Ну, а деньги? Ведь для сокрытия убежавших необходимо немало денег.

И об этом было специальное донесение.

«29 июня в 10 часов 30 минут утра, — сообщал филер Бирюков, — «Образцовый» вышел из дома Локтевых по Первой Мещанской улице, где он теперь проживает, и пошел в дом Морозова по той оке улице, откуда вышел через 10 минут. Затем наблюдаемый проехал по конке к Сухаревой площади, а оттуда по трамваю до Старой Божедомовки, где зашел в почтовое отделение. Минут пять спустя я также вошел в отделение, где застал «Образцового» сидевшим на скамейке и считающим деньги. Удалось заметить, что «Образцовый» положил в кошелек пачку денег в полпальца толщиной. Какого были достоинства кредитки, я не заметил. На скамье же около «Образцового» на пространстве примерно в четверть листа писчей бумаги лежали деньги звонкой монетой, частью золотыми пятирублевиками, частью серебряными рублями. Выйдя из почтового отделения, «Образцовый» сел в трамвай и приехал в дом № 8 по Волкову переулку».

Итак, все ясно. Побег действительно назревает. Теперь только не упустить, терпеливо ждать, не спугнуть, а когда рыбка войдет в сеть — тут уж хватай, не зевай!

А может, сообщить Воеводину или сразу самому начальнику? Недаром говорят: дружно не грузно, а один и у каши загинет. Но Пересветов тут же отогнал эту дикую мысль. Боже упаси! Дай только знать, они не то что ложку, а и весь котелок с кашей отберут. И будешь потом сидеть, да облизываться. Нет, тут дело верное. Сам начинал — самому и кончать надо… Может быть, сообщить Вадбольской? Нет, нет, это совсем глупо — она перепугается, тут же позвонит градоначальнику, и все-все рухнет. Но шутить с такими серьезными противниками тоже нельзя.

У парадного входа тюрьмы нет часового. На углах маленького переулка сидят лишь городовые-будочники.

И чтобы не оказаться в дураках, Пересветов тут же принял решение: на ночь расставлять вдоль всей церковной ограды пятерых городовых, строжайше приказав им замаскироваться в кустах акации и следить до утра за входом. А филерам, размышлял пристав, нужно указать, чтобы понаблюдали за надзирателем Федоровым. Не исключено, что «Босяк» подкупил его.

…Неслышно вошел вахмистр и осторожно положил перед приставом телефонограмму. На листе бумаги рукою писаря было четко выведено: «Предлагается к 16 часам сего числа явиться в Московское охранное отделение для получения срочных инструкций».

И ниже подпись: «Чиновник особых поручений коллежский секретарь Воеводин».

Пересветов посмотрел на часы — оставалось сорок пять минут. Живо встал, по давнишней своей привычке слегка подбоченился и, зычно крикнув: «Пролетку!», пошел к себе наверх переодеться.

* * *

Кому, говорят, тюрьма, а кому мать родная.

Эту пословицу Федоров не произносил на людях, но наедине сам с собой повторял часто.

И в самом деле, тюрьма его одевала и кормила, давала ему хотя и небольшие, но все же деньги.

Правда, когда работал в Бутырках, было хлопотно, непомерная строгость начальства угнетала, напарники да и арестанты иной раз грубо, по-мужицки смеялись над его неповоротливостью, сонливостью и жадностью к еде.

Но зато здесь, в женской, он чувствовал себя королем — считай, один мужик на такую ораву баб. Работенка, как говорят, не бей лежачего, на женское незлое шутейство обижаться не приходится — ну иной раз и посмеются, а все равно и кормят хорошо и спать дают вволю.

Федоров хотя и казался с виду незлобивым и простодушным, но сам-то себя знал как великого хитреца и ловчилу.

На новом месте он повел себя так ловко, что вскоре начисто отделался от постыдного коридорного дежурства, днем исполнял обязанности экспедитора — разносил по разным присутственным местам толстые, важные пакеты, подписанные самой княжной и засургученные Спыткиной. А с вечера на всю ночь вставал на охрану главной входной двери. Но слово «вставал» понималось им довольно относительно. Однажды, прослышав, что крысы нещадно грызут архивные дела, хранящиеся в цейхгаузе, он раздобыл огромный ларь и предложил Спыткиной хранить в нем старые бумаги. А чтобы крысам не было никакого ходу, ларь поставил в прихожей и на этом хотя и не очень-то мягком, но широком и просторном ложе похрапывал всю ночь.

И вот 30 июня, в самый что ни на есть обычный, ничем не примечательный день, над головой Федорова нежданно-негаданно грянул гром.

Проснулся он веселый — сразу вспомнился тот парень, что приглашал в портерную.

— Гляди ты, дружок объявился, — бормотал надзиратель, позевывая. — К скольки это он велел прийти? Ага, к шести… Что ж… сполню.

Вспомнив о пятерке, нашарил ее в кармане штанов, тщательно разгладил ладонью, аккуратно сложил вчетверо и спрятал в потайной карманчик.

На кухне он кое в чем помог повару и принялся за свой «баян» — так он в шутку называл огромную кастрюлю оставшейся с вечера каши.

Все как будто шло хорошо, но, когда он заправлял керосином лампы в коридорах, послышался крик:

— Федоров, Федоров, где ты?

— Тута я! — откликнулся он, еще не чуя беды.

— Скорее к начальнице. Сама требует. Злая-презлая.

Сердце у Федорова екнуло.

Сгорбившись и состроив на лице плаксивую мину, он нехотя пошел к двери страшного для него кабинета.

* * *

Княжна, с детства привыкшая помыкать простыми людьми, всегда с любопытством присматривалась к ним. Должность начальницы тюрьмы давала ей для этого широкие возможности.

Она детально изучила свою правую руку — Спыткину, многое выведала о ее семейной жизни, постаралась разгадать характер. Выводы были самые утешительные — Спыткина верна, как собачонка, жизнь ее, страшно серая и однотонная, не вызывала больше любопытства. Одну за другой вызывая к себе надзирательниц, начальница старалась понять этих таких невежественных и таких непонятных для нее людей.

Когда ей донесли, что Федоров часто пьет, княжна сначала не обеспокоилась. По ее разумению, русский мужик должен пить — чем же ему прикажете заниматься в свободное время?!

Но, поразмыслив, она все же решила вызвать надзирателя, хотя не совсем твердо знала, как вести себя с ним, — мужик вызывал у нее одновременно чувство гадливости и какого-то безотчетного страха.

Когда он вошел, княжна, слегка раздувая ноздри, подошла ближе и подняла лорнет. Но пахнувший на нее резкий запах заставил отвернуться.

— Чем это от тебя? — сказала княжна, брезгуя договорить фразу. — Опять сивухой?

— Никак нет! Лампы керосином заправлял.

Хрустальной пробкой от флакончика с духами княжна раза два провела под носом и поставила флакон на стол.

«С чего же начать?? — раздумывала она, разглядывая Федорова в лорнет. — Какой рослый, плечи покатые, лицо грубое, руки большие, ладонь тяжела, и пальцы с желтыми ногтями не гнутся. Кого он напоминает?»

Вспомнился вчерашний вечер, когда посетившие ее друзья заговорили о Распутине.

«Подумать только, — шептала ее давнишняя приятельница княжна Люся, — простой мужик пользуется во дворце таким почетом! Знаете, милая, это… это неспроста. Очевидно, в нем что-то есть… Да, да, эта самая мужиковатость, которую мы, увы, не знаем».

Княжна усмехнулась — уж чего-чего, а «мужиковатости» в Федорове было предостаточно.

Помедлив, она решила начать разговор с самой высокой ноты.

— Я хочу, наконец, с тобой расстаться. Это надо было сделать давно, да ты знаешь, какое у меня доброе сердце. А сейчас — все! Терпению моему пришел конец.

«Конец…» — подумал Федоров, и в глазах у него зарябило.

— Ваше превосходительство, за что?

Княжна подняла лорнет и, увидев сморщенное, плаксивое лицо, усмехнулась.

— Да ты никак плачешь? Это еще что за фокусы?

— Виноват, ваше-ство, — невнятно пробормотал Федоров, хлюпая носом, — Дом родной… благодетели… куда я теперича, хоть в прорубь.

Княжна, конечно, поняла, что мужик «играет», по достоинству оценила его уловку и усмехнулась.

— Ну, положим, сейчас лето, проруби ты не найдешь. А вот где ты, негодяй, сивуху находишь? Вот что странно!

— Видит бог… Да мы рази способные?… Оговорили меня.

Начальница резко поднялась.

— Не смей оправдываться! Я все знаю — и то, что ты пьешь, что всю ночь храпишь без просыпу. Так может поступать только… — Она не могла найти нужного слова и докончила: — Только негодяй! Понял?

Федоров понял одно — так ловко начатую сцену со слезами он испортил своим запирательством. Надо было что-то немедленно предпринять, сделать какой-то ловкий ход, чтобы не дать распалиться гневу начальницы.

— Ваше превосходительство, виноват я, сукин сын. Казните меня. Четвертуйте. Все стерплю…

Княжну удивил этот резкий переход — не всякий актер смог бы так ловко сменить настроение.

— Ты по делу, по делу говори, — спокойно сказала она.

— По делу, оно конешно. Только стыдно-с.

— Это еще что за стыд? Я приказываю. Слышишь?!

— Извольте, извольте, — замотал головой Федоров. — Значит, так… Вы еще на той неделе изволили, значит, приказать кажинное утро носить эти… цветы в Трехпрудный переулок… этому… ну как его… ахтеру.

— Довольно! — воскликнула княжна, и лицо ее покрылось багровыми пятнами. Такого хитрого хода от тупого мужика она никак не ожидала. Действительно, приказ о цветах она давала, но чтобы имя актера прозвучало здесь — боже упаси.

— Вот я и старался, — продолжал между тем Федоров. — Утречком, значит, на Арбат, в цветочный магазин, потом на Трехпрудный. А там, как позвоню, — мне, значит, того… стаканчик водки. Извольте, говорят, откушать-с… Я, понятное дело, упираюсь, а мне: «Ах ты, каналья, да как смеешь отказываться, не уважаешь, сукин сын!» Ну и прочие слова… Да-а…

Федоров развел руками и низко склонил голову.

Княжна отошла к окну.

«Нет, — думала она, — его мужиковатость не проста, в ней действительно что-то есть».

В течение этой паузы надзиратель понял, что попал в точку.

— Но больше этого ни-ни, не дозволю, пущай хоть на кусочки режут, — сказал он голосом раскаявшегося грешника. — Да и деньги, что вы изволили вложить, как сказал цветочник, того… вышли, так что и слава богу.

— Хитрец, — сказала княжна, оборачиваясь.

Федоров вздрогнул. Это слово испугало его. Откуда было знать ему, бедному надзирателю, что княжна имела в виду актера. Цветы он принимал, но к княжне был совершенно равнодушен, и, глубоко разочарованная, она давно уже притушила так внезапно вспыхнувшее чувство.

Федоров очнулся от оцепенения первым.

— Ваше превосходительство, — сказал он, делая решительный шаг вперед, — я вам еще хотел об этой… новенькой… Тарасовой.

— Что еще?

— Неловко выходит… — Федоров замолчал, желая заинтриговать начальницу.

— Приказываю — говори.

— Так точно! — Федоров вытянулся и оглянулся на дверь.

— Заметил я, что Шурка… ну, эта Тарасова, с каторжанками восьмой камеры того… шепчется.

Княжна резко вскинула голову и, глядя прямо в лицо надзирателя, опустилась в кресло.

— Дальше.

То, что рассказал Федоров, привело княжну в недоумение — оказывается, Тарасова на прогулке ходила с одной арестанткой, как выразился надзиратель, «под крендель» (Федоров даже согнул свою медвежью лапу, чтоб показать, как это было), в другой раз с каторжанкой, которую все зовут почему-то Графиней, на кухне «кадриль оттопывала».

Лицо княжны покрылось алыми пятнами. Она никак не могла понять — дурачит ее Федоров или же говорит правду.

— Еще что? — княжна зло прищурилась и поджала губы.

Федоров понимал, что слова его лишь дразнят начальницу, а до смысла не доходят. И решил ударить последним козырем.

— Еще? — тихо переспросил он и снова оглянулся на дверь. — Позавчера часу этак в семом Шурка из своей комнатенки — окна-то напротив камер — перемахивалась с ними платком.

— Вот как?

— Так точно. Белым-с…

— А на какой предмет?

— Чего изволите? — не понял Федоров.

— Для чего все это, спрашиваю… Цель какая?

— Не могу знать. Только опять же инструкция… она того… она этого не дозволяет.

Княжна задумалась.

Она считала себя волевой, цельной натурой, прозорливой начальницей, у которой не может быть ни одного промаха. И вдруг этот мужик открывает ей глаза на такое, о чем и подумать страшно…

— Ступай, — тихо сказала она, — да смотри — еще раз про вино услышу — выгоню.

— Так точно! — гаркнул Федоров и неуклюже повернулся через правое плечо. За дверью, радуясь тому, что так ловко отделался, он мелко перекрестился, А княжна, сцепив руки в локтях, ходила по кабинету, диктуя в мыслях план дальнейших действий: первое — установить строжайшее наблюдение за Тарасовой, а потом выгнать, да с треском. Второе — в восьмой камере произвести обыск. Сегодня же. Немедленно! Но если Федоров солгал, о, тогда… тогда ему несдобровать.

* * *

После ночного дежурства Шура спала плохо.

Вообще все эти дни проходили у нее в каком-то сумрачном, тяжелом тумане: часа два вздремнет — и снова на ногах, снова в хлопотах. Набегавшись и насмеявшись вволю, опять потускнеет, задумается, прикроет глаза — и не поймешь, дремлет ли она или просто впала в забытье.

Вот и сегодня Шура спала чутко, и вдруг сквозь сон до сознания долетело одно слово — обыск.

Она приподняла голову над подушкой, прислушалась.

В коридоре слышны были голоса — разговаривали соседки, такие же одинокие, как и Шура, надзирательницы — Москвитина и Егорова.

Чтобы понять, о чем речь, Шура вскочила и прямо в одной рубашке подбежала к двери.

— Княжна-то наша лютует, — нараспев говорила Егорова. — Федорова так пропесочила — выскочил от нее как из бани.

Москвитина засмеялась.

— Давно бы надо. Совсем от рук отбился.

Шура успокоилась и хотела вернуться в постель, но тут услышала такое, отчего в глазах у нее помутилось и начала бить мелкая, противная дрожь.

— Вот и сейчас на обыск собирается.

— А где обыск?

— В восьмой, у каторжанок.

— Обыск? — прошептала Шура и не смогла сомкнуть побелевших губ. — Господи, это конец.

Она кинулась к окошку — в него хорошо было видно окно восьмой камеры, но за пеленой дождя ничего нельзя разглядеть.

Дать сигнал? Но увидят ли? Да и поймут ли? Нет, надо бежать самой, предупредить, скорее предупредить. Но как? В коридоре надзирательницы. Нет, ничего сделать невозможно. Все пропало!

Шура с трудом подошла к своей железной скрипучей кровати и упала на постель вниз лицом.

«Все кончено, все-все…» — думала она, представляя, как найдут перенесенную ею из чемоданов одежду, парики, грим, как потом…

Но тут она не выдержала и заплакала…

* * *

Первое, что сделала княжна, — с пристрастием допросила Спыткину. Но та, глядя на начальницу остекленевшими глазами, заявила — Федоров нагло врет, Тарасова ни в чем предосудительном не замечена, во всем послушна и скромна.

— Так… Ну что ж… Тогда проведем обыск.

Вообще обыски проводились не часто, но всегда внезапно. К камере, намеченной к обыску, «свита» княжны подходила тихо, дверь старались открыть бесшумно, так, чтобы один вид вдруг появившейся начальницы привел арестанток в трепет.

И действительно, обитательницы восьмой камеры были ошеломлены.

Их испуг княжна расценила по-своему. Актриса в душе, она была несколько польщена произведенным эффектом — арестантки все до одной вскочили. «Конечно, пьяница Федоров солгал», — подумала княжна и, поднимая лорнет, милостиво кивнула:

— Здравствуйте, господа!

Из-за ее правого плеча выглядывала Спыткина, слева, стараясь не коснуться начальницы, робко жался Федоров.

Кто-то сказал: «Здрас…» Кто-то кашлянул, а Фрида, покрасневшая так, что, казалось, вот-вот вспыхнут ее каштановые волосы, зацепилась подолом длинного арестантского халата за скамейку и чуть не упала.

Наташа взглянула на Аннушку и в ее глазах прочла одно: конец.

Справа от княжны раздался нервный смешок.

Этот неожиданный звук заставил начальницу обернуться.

Она подошла к странно улыбающейся каторжанке, такой же высокой, как и она сама, и наставила на нее лорнет.

«Так вот она, графиня Ольденбургская», — усмехнулась про себя начальница и тут же решила, что следует навести подробные справки об этой арестантке.

— На что жалуетесь?

Все молчали.

— Ну что ж, тогда начнем…

И она ленивым кивком головы дала знак Спыткиной, та шагнула вперед и зычно скомандовала:

— По койкам разойдись!

До беды оставалось всего несколько секунд — принесенная Шурой одежда была спрятана в постелях. Все смотрели с надеждой то на Аннушку, то на Наташу, но они, обе белые, белее стены, молчали.

И тут княжна вздрогнула — в камере отчетливо прозвучал ее собственный голос:

— На что жалуетесь?

Она обернулась и увидела Вильгельмину — приставив к глазам указательный палец, наморщив лоб и прищурившись, она смотрела на княжну, словно из-под лорнета.

«Негодяйка, меня передразнивает!» — вспыхнула княжна и вся подалась вперед.

— Это что такое?

Вильгельмина, как эхо, повторила:

— Эт-то что такое? — и левой рукой точно повторила жест княжны.

— Вильгельмина, перестань! — крикнула Фрида Иткинд.

Всегда молчаливая, с виду хрупкая, она распрямилась и даже стала чуточку выше. Ее карие глаза блестели.

— Госпожа Вадбольская, — сказала она, заслоняя собой Вильгельмину, — мы очень рады, что вы, наконец, посетили нас…

Княжна, не успевшая оправиться от наглой выходки Вильгельмины, попятилась. Она чувствовала, что сейчас произойдет что-то ужасное.

— Разрешите передать протест.

— Протест? — стараясь быть спокойной, переспросила княжна. — Это еще что за новость?

Она боялась, что Вильгельмина опять передразнит ее, все засмеются и…

Но в камере стояла тишина.

— Мы атеистки, — тихо продолжала Фрида, — и после вечерней проверки читать молитву не станем.

Княжна изо всех сил старалась сдержать себя — ехидная усмешка Вильгельмины так и жгла ее.

Она знала, что политические хотя и стоят во время вечерней молитвы в строю, но саму молитву не произносят. И никак не ожидала, что поступит такое прямое и такое наглое заявление.

Пока она пребывала в некотором замешательстве, рядом с Фридой встала Вера Королева.

— И еще мы заявляем, — звонким от волнения голосом сказала Вера, — что «Боже, царя храни» петь отказываемся.

И тут зашумела вся камера, кричали все: и Наташа, и Аннушка, и Вильгельмина.

— Мы не станем прославлять самодержца!

— Это произвол!

— Мы не потерпим!

— Объявим голодовку!

Они кричали, со всех сторон наступая на княжну.

Спыткина отскочила к стене. Федоров, засучив рукава, пятился к двери. И лишь одна Вадбольская все еще старалась сохранить присутствие духа. Ноздри у нее расширились, жирная складка на лбу проступала четко, как обруч.

— Прекратите! — завизжала она так, что по всему коридору прокатилось странное эхо.

Наступила тишина.

— Боже мой, — хватаясь за лоб сухими пальцами, простонала княжна. — Что за люди, боже, какие гадкие люди! Уж кажется, я, я ради них делаю все, все…

Она не находила слов и, казалось, вот-вот разрыдается.

Теперь она ненавидела всех этих людей, и не только каторжанок, но и Спыткину, которая вовремя не доложила о настроении заключенных, и Федорова, который своим наглым враньем поставил ее под удар.

— Да, — опять тихо произнесла Фрида, — вы — культурная, вы — княжна, да к тому же, как мы слышали, вы представительница Красного Креста. Гуманистка.

По худенькому лицу Фриды пробежала усмешка.

— Но… — она сделала паузу и так посмотрела на княжну, что той и в самом деле сделалось дурно, — наш несчастный тюремный паек все время урезают, ни в чем не повинные девочки уголовных живут в этом кошмаре, а вы, да-да, вы, известная гуманистка, бьете уголовных по щекам.

Этого княжна вынести не могла.

— В карцер, в карцер ее, мерзавку! — захрипела она, не помня себя от гнева.

Голос ее тут же окреп, и, исступленно тыча пальцем в сторону Веры, она уже кричала в полную силу: — И эту, эту… в карцер, на хлеб и на воду!

— Браво, браво, госпожа Вадбольская! — закричала Вильгельмина, смеясь и хлопая в ладоши. — Наконец-то вы показали свое истинное лицо!

Княжна ожидала всего: грубых выкриков, истерик и слез, — но смеха?.. Смеха она даже предполагать не могла.

«Боже, — думала она, хватаясь пальцами за виски, — сейчас я упаду, и эти твари будут смеяться надо мной. Нет, нет, надо немедленно прекратить эту дикую сцену. А завтра…»

Но что будет завтра, она не знала.

Изо всех сил стараясь сохранить начальственную осанку, она повернулась, вышла в коридор и пошла, все убыстряя и убыстряя шаги, желая одного — поскорее очутиться в своем кабинете, где можно будет дать волю злым удушающим слезам.

Надзирательницы, стоящие в коридорах и на лестничных площадках, со страхом смотрели на ее летящую совиную фигуру.

* * *

На жест Спыткиной, приказывающей следовать в карцер, Фрида ответила робкой улыбкой. Эта кротость покоробила Федорова.

Еще в начале скандала в нем шевельнулся червячок злобы, дикой и безотчетной, глаза округлились и засверкали, ноздри раздулись, а губы сломались в странной улыбке.

Теперь он хотел, чтобы скандал продолжался, чтобы можно было «отвести душеньку», дать волю застоявшейся мускульной силе — хватать, ломать, бить.

Он перевел взгляд на Веру, и та, сжавшись, попятилась.

Фыркнув, он кинулся на нее. В камере раздался визг и крик — женщины, стараясь защитить Веру, бросились на надзирателя. А он, хохоча от внутреннего ликования, раскидал их в стороны, схватил Веру и поволок к двери.

Девушка отчаянно отбивалась — хлестала надзирателя по голове и плечам, пыталась ухватиться руками за дверь. Но силы были явно не равны. Федоров легко заломил ее, руки за спину, в дверях нарочно согнул ее так, чтобы она ударилась головой о косяк, на лестнице, ведущей в подвал, швырнул, и она покатилась по ступеням.

Но главное было впереди.

Перед открытой дверью карцера Федоров остановился, заглянул в переполненные слезами Верины глаза и, осклабясь, подмигнул. В ту же секунду последовал резкий толчок.

Влетев в темноту карцера, Вера упала, и острая боль прожгла все тело.

А Федоров, стоя в двери, хохотал — он знал, что доска с гвоздями, которую он клал для потехи, сработала.

— Ну, что, милка, воешь? — без злобы бросил он, обрывая смех. — Вот то-то…

И, захлопнув дверь, дважды повернул ключ.

Схватившись руками за правую ногу (тюремные тряпичные тапочки соскочили во время потасовки), Вера ощутила что-то липкое, догадалась, что это кровь, и осторожно начала ощупывать пространство вокруг себя. Рука ее укололась о что-то острое — это были гвозди, вбитые в узкую доску, брошенную на пол.

— Негодяй, какой же негодяй! Он нарочно кинул меня на гвозди… Господи, сколько в людях звериного, животного!

Вера плакала, но не от боли в ноге, а совсем от другой боли, которую ничем не заглушить.

«Все, все пропало, — глотая слезы, думала Вера. — Шуру и ее друзей схватят. И Федоров будет ликовать и смеяться, подлец. И княжна станет опять глумиться над нами…»

Мысль о княжне заставила напрячься.

Прежде всего надо как-то унять кровь.

Вера оторвала от полы халата узкую полоску, с трудом забинтовала ногу и, чувствуя, как медленно напитывается кровью плотная материя, затихла, закусив губу.

* * *

Когда начальник Московского охранного отделения, подергивая бритой щекой и понизив голос до шепота, уведомил, что в четверг, второго июля, через Москву в столицу проследует из Полтавы наместник его величества на Кавказе генерал-адъютант, генерал от кавалерии граф Воронцов-Дашков, Пересветов внутренне вздрогнул.

«Кажется, мое время пришло», — подумал он.

— Этим же курьерским поездом к нам в Москву прибудет… — тут начальник сделал паузу и медленно обвел всех тяжелым взглядом, — прибудет товарищ министра внутренних дел.

Он не назвал фамилии, но все понимали, что речь идет о генерал-майоре Курлове, том самом, который расстрелял мирную демонстрацию в Минске, сместил с должностей больше дюжины жандармских полковников за неспособность, навел самые строгие порядки в тюрьмах и вообще отличался крутым нравом.

— Так что, господа, — закончил начальник, — вы сами понимаете, что надо быть готовыми к любой неожиданности. И боже вас упаси, — он воздел к потолку указательный перст, — боже вас упаси не только спать, но и дремать все эти дни и ночи. Неукоснительно требую бдеть, бдеть и бдеть — неустанно и неусыпно.

Сколько раз слышал эту фразу Пересветов и всегда удивлялся — неужели начальник не понимает, что слова эти по-глупому смешны. Но сидящие рядом подчиненные не допускали и тени улыбки.

С места поднялся Воеводин. Ах, как ненавидел сейчас Пересветов этого выхоленного, с подвижным, выразительным лицом выскочку! Ему предстояло подробно осветить обстановку в городе. Но о чем он говорил — о ничтожных пустяках! 27 июня, видите ли, от неизвестной причины, а скорее всего из-за халатности на заводе русского электрического общества «Вестингауз» случился пожар. Рабочие в поджоге не замечены, подстрекательства к забастовке не было, пожар ликвидирован, и завод уже работает, о чем сообщено в газете «Раннее утро».

Пересветов улыбался Воеводину, а сам думал: «Тупица, ничего ты не знаешь…» А тот уже перешел к изложению данных, почерпнутых из журналов наблюдений за поднадзорными. Но и здесь ничего значительного доложить не смог. В Бутырском районе, например, в конце мая были взяты под наблюдение лица, подозрительно себя ведшие в здании судебных установлений во время разбирательства дела Веденяпина. Выяснено, что они вознамерились организовать побег (Пересветов внутренне напрягся, внешне оставаясь спокойным), но благодаря принятым мерам побег не состоялся. Однако поднадзорные скрылись.

Пересветов вновь откинулся на спинку стула и облегченно усмехнулся, но тут же опять напрягся — начальник начал рассказывать подробности побега пяти арестованных из серпуховской тюрьмы.

— Бежали самым вульгарным образом! — восклицал он, расхаживая вдоль стола и взмахивая то одной, то другой рукой. — Подпилили решетку и связали часового. Даже, говорят, записку оставили: «Ротозеи — ау! Встретимся в аду!» Представляете, какой разнос учинит товарищ министра?

Все, конечно, представляли и грустно потупились, а начальник тяжело перевел дух, озираясь, вернулся на место, сел и тихо произнес:

— Но у нас… у нас чтоб — ни боже мой! Бдеть, бдеть и бдеть — неустанно и неусыпно!

Именно в эту минуту у Пересветова и созрел план дальнейших действий. Вернувшись в отделение, он прошел к себе, переоделся в один из трех своих штатских костюмов, не забыв припрятать пистолет, вызвал вахмистра и что-то долго растолковывал ему.

Проходя мимо дежурного, он хотел озорно повторить «афоризм» начальника: «Бдеть!» — но расхохотался, сказал сквозь смех:

— Глядеть в оба! — и молодцеватой походкой вышел через запасную дверь.

— Наш-то, гляди, какой орел, — сказал дежурный с нотками восхищения в голосе. — Скоро ночь, а он, на тебе, на дела собрался.

— Боевой, — согласился вахмистр. — Мне из-за него всю ноченьку у телефона сидеть. А у своих нынче гулянка…

…На Воловьей улице, что у Калитниковского рынка, Пересветов тихонько подозвал городового, показал документ и приказал отвести себя к дворнику дома № 133.

Дворник-татарин жил в подвале и, на счастье, был в своей комнатенке один. На вопрос, где жена и дети, ответил:

— Под Казань уехал. Мулла долг платил.

— Жильца из пятнадцатой квартиры знаешь?

— Видал маленько.

— Вызови его в коридор и передай записку. Ясно? Да чтоб ни одна собака не знала.

Дворник, что-то бормоча не по-русски, ушел.

Городовой, покашливая, мялся у двери.

— А ты, братец, ступай к воротам. Дело у меня серьезное, так что будь начеку.

Оставшись один, Пересветов, окинув взглядом убогую обстановку дворницкой, принялся ждать.

Вскоре в подвальном коридоре послышались гулкие шаги.

Татарин в приоткрытую дверь всунул голову, кивнул Пересветову и пропустил мимо себя молодого человека. Его слегка помятое сном лицо выражало недоумение.

— Оставь нас, — сказал Пересветов татарину, а молодому человеку приветливо кивнул.

— Что это вы задумали? — недовольным тоном сказал тот, — К чему маскарад? Неожиданный вызов… В чем дело?

— Изволили спать? — ехидно спросил пристав, указывая на табурет… — Прошу. Разговор будет серьезный.

Он внимательно осмотрел собеседника — молодое, с румянцем лицо, над высоким лбом причудливая башенка из вьющихся каштановых волос, маленькие, кокетливо подкрученные усики. Да, ничего не скажешь — красавец. Никому бы и в голову не пришло, что этот баловень судьбы вот уже второй год состоял на тайной службе в охранке.

А кто, спрашивается, завербовал его? Опять же он, Пересветов. Накрыл подлеца почти случайно со взрывчатыми веществами, оружием и противоправительственной литературой.

На основании статьи семнадцатой положения об усиленной охране арестованному грозил военно-окружной суд и каторга… Кроме того, можно было без труда приписать еще и другие статьи уголовного уложения, и тогда…

В общем насмерть запуганный красавчик на пятый же день допросов выдал товарищей и подписал все, что от него требовал Пересветов.

— Как дела с побегом? — спросил Пересветов так, как будто спрашивал о здоровье.

— Все идет по плану. Одежду, документы и деньги доставили в камеру. Зураб очень осторожен — опять сменил квартиру.

— Знаю.

— Сейчас он связывается с другими группами (Пересветов насторожился), чтобы те помогли укрыть бежавших. Одним нам это просто не под силу.

— Понимаю… — в раздумье произнес Пересветов, встал и, с каждой минутой все больше и больше воодушевляясь, начал излагать план дальнейших действий. — Надо осуществить побег в ночь на второе, так как утром приезжает Курлов. Вы понимаете, какой это будет эффект! Генерал получит подробный доклад. Вас представят ему. А это, сами понимаете, удается не всегда.

Все это Пересветов говорил с жаром, проникновенно, по-отечески ласково глядя на агента. Ему и в самом деле от всей души хотелось показать этому еще совсем молодому человеку свое расположение.

И агент поверил. Настороженность и недоверие в глазах исчезли.

— Но как убедить их? — сказал он с сомнением. — Если начну настаивать, не вызовет ли это подозрений?

— В ваш талант я, дорогой, верю. Скажите, что долго держать вещи в камере опасно. И еще вот что… — Пересветов дружески обнял агента. — Не удастся ли вам заполучить адреса, которые хранит Зураб? Ведь он один связан с центром. Тогда мы обезвредим не только вашу группу.

— Постараюсь. Но это нелегко.

— Понимаю, дорогой, понимаю. Вам выпала тяжелейшая миссия. Но, видит бог, игра стоит свеч. Так что действуйте смелее. И знайте — вас оберегают мои филеры.

— Да я уже заметил. Грубо они работают.

Пересветов смущенно улыбнулся.

— Что поделать — дураков у нас хватает. Значит, договоримся так: если вы сумеете убедить группу — тотчас позвоните. Ну, а, не дай бог, возникнут осложнения — звоните, встретимся в Зоологическом саду, у борцовской афиши.

Агент одобрительно кивнул и улыбнулся. Эта открытая, светлая улыбка долго еще стояла в глазах у пристава.

Домой он ехал на извозчике, который случайно подвернулся на перекрестке. По профессиональной привычке отметив про себя номер пролетки — пятьдесят девятый, — Пересветов спросил возницу:

— А что, голубчик, ты москвич?

— Коренной, — извозчик повернул к нему свою русую бородку. — К чему это вы?

— Хорошие, говорю, люди в Москве. Я приезжий, из гостей еду.

— Из гостей? Это хорошо… Только что-то от вас, извините, гостями не пахнет.

— Ах ты шельма! — засмеялся пристав, приподнялся и прошептал: — У красотки был. А она вина не любит. Понятно?

И дружески похлопал возницу по плечу.

* * *

В сторону Первой Мещанской Шура ехала на извозчике. Моросил не по-летнему нудный дождь. Мокрая каурая лошадка, запряженная в пролетку, вызывала жалость. На Сухаревке Шура расплатилась, получила от извозчика с русой бородой сдачу с трех рублей и сошла, бесцельно повертелась в галантерейном магазине, вышла, осмотрелась и проходными дворами быстро направилась к двухэтажному серому дому.

Из подъезда навстречу ей вышел дворник, скользнул (или это показалось?) по ее лицу быстрым взглядом и отвернулся.

Взбежав по лестнице, Шура остановилась у квартиры с табличкой «9» и постучала условным стуком.

Дверь открыл Василий — огромного роста близорукий парень в очках, совершенно не похожий на своего брата Владимира. По тому, как часто дышала Шура, он догадался, что известие будет не из приятных, хмыкнул, сказал:

— Идем, — и по узенькому коридорчику зашагал в комнату.

На продавленном кожаном диване сидели Владимир и Сергей Усов, Зураб — в кресле у стола. По их разгоряченным лицам было видно, что они что-то горячо обсуждали.

— Что произошло, Шура? — тихо спросил Зураб, внимательно вглядываясь в лицо своей «невесты».

— Беда.

— Ну, а точнее? Да ты садись.

Василий подставил венский стул, Шура села и торопливо и сбивчиво рассказала о событиях сегодняшнего утра.

Братья переглянулись. Зураб нахмурился, а Усов сказал восхищенно:

— Молодцы девушки! Подняли крик и избежали обыска. Просто молодцы!

— И что же было дальше? — настороженно спросил Владимир.

— Фриду и Веру бросили в карцер. С княжной в кабинете случилась истерика, и она тут же уехала домой или к врачу. Но Спыткина начеку. И вообще… в любую минуту может произвести обыск, и тогда…

Шура задохнулась и замолкла. Зураб вопросительно посмотрел на Василия (тот грустно покачал головой), потом на Владимира (этот закрыл глаза) и тихонько присвистнул.

— Товарищи, побег нужно делать сегодня же ночью! — воскликнула Шура и обиженно добавила: — И нечего, кивать головами и свистеть.

— Ну, что ты обижаешься! — лицо Зураба засияло искренней белозубой улыбкой. — Просто от твоего «подарка» мы еще не опомнились.

С дивана поднялся Сергей.

— Ну вот, видите, — сказал он, как бы подводя черту под давнишним спором. — Я оказался прав — медлить с побегом нельзя.

Зураб внимательно посмотрел на его молодое, с красивыми усиками лицо и тряхнул головой.

— Да, ты оказался прав.

— Значит, сегодня? — спросил Владимир, ни к кому не обращаясь.

— Сегодня! — решительно сказал Зураб.

— У нас все готово, только нет ключей от карцера, — сказала Шура и тут же бодро добавила: — Но ничего. Веру я в карцере не оставлю. Ключи мы отберем у Федорова.

Зураб посмотрел на нее восхищенно, покачал головой и горько улыбнулся.

— Этот зверь проглотит любую из вас и даже, заметь, дорогая, даже косточки не выплюнет.

— Тогда дайте нам оружие!

Василий сердито махнул рукой.

— Сказала! А в случае неудачи что? Виселица.

Его поддержал Усов:

— Нет, нет, рисковать вашими головами мы не имеем права.

— Провала не будет, — медленно произнес Зураб, и по его сосредоточенному взгляду все поняли, что он на что-то решился. — Не должно быть никакого провала, черт побери!

И, развернув план тюрьмы и прилегающих к ней переулков, он весело сказал:

— Ну, товарищи, еще раз обсудим все по порядку…

…Примерно через час начали расходиться.

Первым ушел Усов. Прощаясь, Шура достала из сумочки сложенную вчетверо бумажку и протянула ее Зурабу.

— Товарищ Михаил просил передать тебе, почему-то только когда уйдет Сергей.

Владимир проводил Шурочку до двери, а когда вернулся в комнату и посмотрел на Зураба, понял, что произошло что-то страшное.

Пробормотав по-грузински какое-то ругательство, тот с искаженным от злобы лицом бросил на стол бумажку и пристукнул кулаком.

— Вот, полюбуйтесь, что сообщает центр.

На чуть подпаленной бумажке довольно четко проступали написанные «химией» буквы:

«Усов провокатор. Кличка Валовой. Доказательства собраны полностью».

* * *

Филеру Клинкову в этот день не повезло.

С утра он уселся на скамейке дома номер шесть, что по Волкову переулку, и стал ждать, не выйдет ли кто из соседнего дома, где жили братья.

Нарядный, обшитый резными досками дом, окрашенный желтой охрой, сверкал большими светлыми окнами.

Кто-то из жильцов заметил постороннего — сначала выглянуло одно лицо, потом другое, а через несколько минут, прыгая на одной ножке, в калитку выскочил курносый мальчишка.

— Вы кого ждете, дядя?

— Тебя.

— Врете. Мама говорила — тетю Дуню. А она уехала.

— Куда же?

— В деревню. А может, и еще куда…

Клинкову ничего не оставалось, как встать и уйти.

Проклятый мальчишка долго смотрел ему вслед.

Прислонясь к забору на углу переулка и Пресненской улицы, Клинков смотрел на ворота восьмого дома, но расстояние было порядочное, приходилось напрягать зрение, так что даже заломило в висках.

А тут еще начал накрапывать дождик.

Прошел час (из ворот, весело переговариваясь, вышли девушки-белошвейки — трое под одним зонтом), другой (на минуту показался сам хозяин дома и скрылся), пошел третий час, а ни «Прудного», ни «Босяка» не было видно.

Дождь начал лить хлестче, он словно дразнил филера — ишь, славно устроился, но ничего, я тебя вытурю…

Вскоре Клинков оказался в критическом положении — сверху за плечи и за воротник лились бесконечные струйки воды, под ногами стояла лужа.

Но тут, на счастье, из ворот вышел «Босяк».

Клинков юркнул в булочную, отряхнулся и замер у окна — сейчас предстояло главное — надо прицепиться к объекту наблюдения..

И он прицепился.

«Босяк» сел в трамвай — Клинков за ним.

Сколько проехали остановок, филер не считал. «Босяк» почитывал газетку и не собирался выходить.

Грудастая женщина в огромной корзине везла гусей — их головы были просунуты в дыры серой дерюги, шеи покачивались, иногда раздавалось сердитое шипенье и гогот.

Любопытные посмеивались и над бабой и над гусями, а мальчишка с синяком под глазом, изловчившись, так щелкнул одного гуся по желтому наросту на клюве, «что птица трепыхнулась, опрокидывая корзину набок.

Баба закричала. В вагоне захохотали.

Клинков взглянул вперед, где сидел наблюдаемый, да так и обмер — «Босяка» не было.

Выпрыгивать на ходу на скользкую мостовую Клинков побоялся — трамвай мчался, все набирая и набирая скорость.

На остановке филер плюнул с досады, зашел в трактир и, отдав половому свой пиджак на просушку, плотно позавтракал.

Весь день Клинков бесцельно прошатался по городу, и только в шестом часу вечера ему, наконец, повезло.

На Новинском бульваре он увидел надзирателя Федорова, который шел к Кудринской площади.

«Ага, должно быть, жмет на Волков переулок», — подумал филер, вспомнив приказание пристава следить за надзирателем, но Федоров остановился у портерной, что в доме Курносова, взглянул в окно и, увидав кого-то, поднялся на крыльцо.

Хозяин называл свое заведение портерной для благозвучия, на самом деле это была заурядная пивная: даже завсегдатаи не могли бы вспомнить, когда в последний раз здесь подавали настоящий портер.

Клинков, выждав минутку, вошел и, попривыкнув к табачному дыму, увидел за столиком «Босяка» и Федорова. Они оживленно беседовали, потягивая из кружек пиво. Время от времени «Босяк» бросал взгляд на дверь.

«Кого-то дожидается», — догадался филер и не ошибся.

В широко распахнутой двери появилась стройная фигура Усова. Он галантно поклонился буфетчице, дружески, но с едва уловимым пренебрежением похлопал по плечу Федорова.

Надзиратель, вылив в кружку пива с полстакана водки и залпом выпив, через несколько минут развязал язык.

— Ты, сынок, дяде Ване не верь, — говорил он, осторожно дотрагиваясь до белой, с холеными ногтями руки Усова. — Он подлец и мошенник.

Филер, пристроившийся с кружкой пива поблизости, понял, что речь идет о «профессоре» атлетики Лебедеве — организаторе «международного» чемпионата французской борьбы.

— Но каков «Черная маска»! — восклицал Усов. — Борец отменный. Вчера после победы над Багансом объявил, что желает бороться со всеми борцами чемпионата.

— А ставка сколько?

— Сто франков.

— Ишь ты, — удивился Федоров, — на франки играют.

— А не попробовать ли вам, милейший? — сверкая глазами, спросил Усов. — Вы же гигант! А трико мы вам достанем, уверяю.

От такого предложения Федоров поперхнулся, громко хохоча, полез целоваться и все кричал, что «Стальной Риль» этой «Маске» еще намнет уши.

Потом долго строили догадки — кто же скрывается под маской.

— Может, арап? — предположил Федоров. — Недаром маска черная.

Это предположение привело всех в восторг. «Босяк» заказал еще водки. Ее вновь разлили прямо в недопитое пиво и, обнимаясь и целуясь, начали прощаться.

На улице Клинков призадумался — за кем идти?

Усов вконец охмелел, «Босяк» с великим трудом потащил его в свой переулок, а Федоров пошел на бульвар довольно твердо.

«Значит, надо следовать за ним», — решил филер.

На бульваре Федоров сел на скамейку, долго что-то искал в карманах, зачем-то переобулся и пошел по Кривовведенскому переулку в контору тюрьмы.

Теперь филер мог спокойно идти на отдых — будет что доложить Пересветову.

Вот только непонятно, зачем надзиратель переобувался — уж не спрятал ли он в портянку какую-нибудь тайную бумагу?

* * *

Федоров долго, мучительно боролся с собой — идти или не идти в портерную. Начальница строго-настрого запретила ему являться с винным духом, а в портерную заглянешь — тут уж пиши пропало.

«Не пойду», — решил он, но, когда после посещения восьмой камеры княжне стало дурно и она, полуживая (так по крайней мере говорила Спыткина), укатила домой, Федоров осмелел: «На ночной обход она сегодня не явится, а к утру я уже буду как огурчик…»

И вот теперь, на бульваре, он понял всю шаткость не только дороги, по которой шел, но и своего служебного положения.

«Донесут, непременно донесут, стервы, — думал он о надзирательницах, плюхаясь на скамейку. — Что же делать? На дежурство не идти нельзя, а придешь… Э-хе-хе, бедная моя головушка…»

Полный жалости к себе, Федоров и начал переобуваться — эту процедуру он проделывал всегда с толком, начисто отвлекаясь от любых горьких мыслей.

В контору он вошел с опаской, постоял в привратной, послушал — всюду было тихо.

Вдруг дверь распахнулась, и на него налетела Веселова.

— Ты что тут притаился, старый мерин? — смеясь, зашептала она. — Идем…

— Куда? — заупирался Федоров, стараясь не дыхнуть на нее винным духом.

— На девичник. Шурка кофеем с ликером угощает.

В Шуриной комнате уже подходила к концу веселая, на скорую руку устроенная пирушка.

За столом, выдвинутым на середину, сидели Федотова, Егорова и Москвитина, хозяйка бренчала на гитаре, а увидев Федорова, закричала:

— Штрафной дяде Грише, штрафной! — и чинно, с поклоном поднесла полный граненый стакан.

Федоров, конечно, упираться не стал — пьянка была общая, да и ликер пить доводится не часто, а крепости его он совсем не боялся.

Умяв тарелку с винегретом, пробуя то яблоко, то грушу, он осовевшими глазами смотрел на смеющихся и о чем-то беспрерывно галдящих женщин.

Все страхи его давно прошли, и теперь лишь одна спокойная радость да теплота разлилась по телу.

О чем говорили женщины, его мало интересовало — бабы есть бабы. Вон Федотова, клуша, кудахчет: «Прости, прости, Шурочка», — а сама уже хлюпает носом. Чернявая Москвитина вытянула шею — того и гляди макушкой потолок достанет. Сейчас петь начнет. И действительно, она затянула про уроненное в море колечко, Шура звонко и напевно подхватила… Стол качнулся как-то по-странному, начал отъезжать вбок.

Веселова закричала:

— Держись, дядя Ваня. Мы тебя сейчас так укачаем — маму не вспомнишь…

Федоров криво растягивал рот, норовя щекотнуть ее, но она увертывалась и смеялась.

Потом все как-то разом вспомнили про Спыткину и начали потихоньку расходиться.

— Ой, и опостылело мне это дежурство, не дай бог… — говорила Федотова, заплетая жиденькую растрепавшуюся косу. — Сегодня с одиннадцати в нижнем срочном до самого утра.

— А я в верхнем, — сказала Шура. — Ничего, перетерпим.

Федоров добрался до своего ларя благополучно, попросил Веселову сразу же, как явится Спыткина, разбудить его. Устраиваясь на своем ложе, он бормотал:

— Молодчина ты у нас… красавица, веселая… праслово… Эх, годков бы мне помене…

Фраза так и осталась недоконченной, да Веселова и не думала слушать его пьяное бормотанье. Она спешила занять свое место у телефона — вдруг начальница позвонит.

* * *

— А ты артист, — сказал Владимир, закрывая за Усовым дверь, когда они вошли в комнату. — Ловко сыграл пьяного. Я и не ожидал.

Усов громко рассмеялся.

— Да надоел мне этот дурак, — сказал он, усаживаясь на стуле и откидываясь поудобней. — А потом, заметил, там, по-моему, торчал шпик.

— Нет, ничего не заметил.

— Ну как же — слева, за дальним столиком. Так шею вытягивал, думал — голова отвалится.

— В котелке?

— Да нет, в кепчонке, и козырек чуть загнут.

Владимир нахмурился, припоминая.

— Зрительная память у меня никуда. Это у нас с братом наследственное. Он вот еще и близорук вдобавок. — Потер пальцем переносицу и протянул тихо: — Да-а, дела у нас того…

Усов внимательно посмотрел на него.

— О чем ты? С надзирателем, думаю, прошло все отлично.

— С ним-то ничего… А вот в общем…

— Что в общем? Говори точнее.

Владимир подошел к окну и тщательно, неторопливо задернул занавеску, потом то же проделал со вторым и с третьим окном.

Усов терпеливо ждал, внимательно следя за каждым его движением.

— Неужели опять провал?

Владимир обернулся.

— А ты откуда знаешь?

— Что знаю?

— Ну, о провале.

Усов засмеялся..

— Ну, знаешь, странный разговор. Ты зарубил и не отрубаешь. Я стараюсь догадаться, а ты… Нельзя ли прямее. Ты сказал такое, что я начинаю волноваться.

Владимир поближе подставил свой стул, сел и, оглянувшись на дверь, сказал тихо:

— Понимаешь, ужасная слякоть… Дело в том, что среди нас действует провокатор.

Усов весь подался вперед и свистнул.

— Этого еще не хватало. Получили сообщение?

— Да, намеки…

Усов встал, прошелся из угла в угол, чуть не зацепил плечом огромный старинный шкаф, стоящий у стены.

— Коридзе? — спросил он, поперхнувшись.

— Почему ты думаешь?

— Новенький. Откуда взялся? Кто его прислал? И потом…

— Но документы у него хорошие, — возразил Володя.

— А что документы? Разве их нельзя сфабриковать? — Усов подошел к двери, потрогал ручку и резко обернулся. — Кто его прислал, я спрашиваю?

— Из центра.

— А если охранка?

— Да-а, — согласился Владимир, — тогда дело табак.

— Зачем ты запер дверь?

— Ты что, волнуешься?

— Да нет. С чего ты это взял?

— Ну, тогда сядь…

Усов сел, закинул ногу на ногу и улыбнулся.

— Ты знаешь, Володя, я скажу тебе прямо — мне не по себе. Ты сказал, сознайся, только часть того, что знаешь. Неужели я не достоин полного доверия?

— Ну что ты, Серега! Конечно, достоин. Иначе я не стал бы и говорить.

— Видишь ли, — продолжал Усов, — провокатор — это страшно. Появляется всеобщее недоверие, каждый подозревает каждого. А у нас сейчас такие трудные дни.

Владимир вздохнул и лениво потянулся.

— Все правильно, Сережа… Ключ от главной двери тюрьмы готов?

— Сейчас пойду за ним. Открой дверь.

— Ты хочешь уйти?

— Что значит — хочешь? — вспылил Усов. — Мне надо, необходимо идти. И так опоздал на полчаса. А шпик, надеюсь, думает, что я пьян.

Владимир встал и, вспомнив разговор в портерной, засмеялся.

— Нет, а ты все-таки артист — ничего не скажешь. Как ты ловко подливал ему из наших стаканов, а разговаривал — умора!

— Слушай, — сказал Усов, тоже вставая. — Зачем ты меня держишь? Только говори прямо.

Володя посмотрел на него серьезно и немного грустно.

— Ладно. Скажу. Видишь ли… — Он пристально вгляделся в глаза Сергея. — Кличка у провокатора — «Валовой».

Как хотелось Володе, чтобы Усов не вздрогнул. Тогда появился бы хоть крохотный шанс на то, что…

Но Сергей не выдержал — странно мигнул, подбородок дернулся, усики чуть-чуть скривились.

— Это точно?

Белое его лицо стало еще белее. Но это лишь на несколько секунд. Потом нежная розовость начала постепенно заливать щеки.

— Да, точно, — жестко сказал Владимир и подчеркнул: — «Валовой».

— А настоящее имя?

— Еще не знаем. Но сейчас придет брат. У него все… все…

— Что все?

— Даже есть фотографии предателя. Со штампом охранки. Вот почему и не надо торопиться. — Владимир встал и со словами: — Хочешь перекусить? — ушел за перегородку. Слышно было, как он возится с тарелками, гремит кастрюлей. Когда он вышел, Усов стоял у двери, засунув правую руку в боковой карман.

— Ну, спасибо за угощение, — сказал он, странно растягивая слова, — открой дверь, и я уйду.

В руке у него блеснул браунинг.

— Что за шутки, Сергей?

— Никаких шуток. Открывай.

Владимир поставил тарелки на стол и зло усмехнулся.

— Значит, «Валовой»?

— А может, это ты «Валовой»? — закричал Усов, едва сдерживая себя. — Открывай дверь, предатель!

— Изволь… — спокойно сказал Володя, вынул ключ из кармана, подбросил его на ладони и пошел к двери.

Усов шагнул следом, и в это время сильный удар сзади свалил его с ног.

* * *

Когда Усов шел в Зоологический сад на свидание с Пересветовым, его шатало. И не от того страшного удара, который нанес ему Коридзе, укрывшийся за перегородкой, а от сознания собственного ничтожества.

Как легко и просто поймал его Володя, этот с виду тихий, незлобивый паренек. Как жутко смотрел на него Вася, то и дело сжимая свои огромные кулачищи. В какой-то момент Усов даже подумал, что сейчас его пристукнут.

Но они поступили иначе.

— Пиши, — приказал Коридзе и начал диктовать: — «В смерти моей прошу никого не винить». Все. Распишись.

— Зачем это? — взмолился Усов. — Товарищи…

— Не смей произносить это святое слово. Вот тебе веревка. — Он кинул к его ногам пеньковую бечеву. — Сейчас ты повесишься. Сам. За перегородкой. — И добавил: — Там есть хороший гвоздь.

Это добавление, такое простое, обыденное, потрясло Усова больше всего. Веревка и гвоздь. И нет больше красавца Сергея, и ни к чему усики, и не нужны ни деньги, ни шикарные костюмы, ни томные взгляды и вздохи девиц. Ничего не нужно. Только веревка и гвоздь…

Истерика долго не отпускала его.

И когда он очнулся, с ним случилось то, что нередко бывает с прирожденными трусами, — он начал тут же каяться.

Захлебываясь от слов, он рассказал все: о своем аресте, о том, как впервые выдал товарищей, как Пересветов улестил его, назвал имена известных ему филеров и даже не умолчал о приезде генерала Курлова.

— Курлов? — переспросил Коридзе. — Это тот, что расстрелял мирную демонстрацию в Минске?

— Так точно.

Усов произнес эти слова, уже не помня, с кем говорит — с революционерами или с теми, из охранки.

— Так вот смотри, — сказал Коридзе, — нам терять нечего. Ты уже давно выдал нас. Но побег мы осуществим. Сегодня. Ты сейчас позвонишь Пересветову, вызовешь на встречу и скажешь, что побег запланирован на завтра. А сегодня решено провести осмотр местности, и с часу до трех у тюрьмы не должно быть охраны. Понял?

— Понял. Но поверит ли он?

— Сделай так, чтоб поверил. Скажи, что во главе группы пойдешь ты. А чтобы он был спокоен, скажи, что подойдешь к городовому, что стоит на углу Малого Девятинского, и спросишь, который час. Все!

…И вот сейчас Усов шел, не замечая толпы, ярких огней рекламы, криков балаганных зазывал. У огромного щита, на котором были расклеены афиши с изображением борцов — мускулистых гигантов в трико, сгрудилась огромная, колышущаяся, шумливая толпа. Часами до хрипоты и драки спорили знатоки-крикуны (так их назвали за крикливый нрав) о достоинствах и шансах своих любимцев. Больше всех, конечно, кричали о таинственной «Черной маске».

«А что, если все рассказать Пересветову? — подумал Усов. — Он спасет. Должен, непременно должен спасти!»

В это время Пересветов уже подходил к нему. Издали он показался в своем штатском костюме таким жалким и даже ничтожным.

«Нет, нет, они найдут меня всюду. И никакой Пересветов не поможет».

Они зашли за балаган кривых зеркал, и Усов быстро рассказал все так, как требовал Коридзе.

Пересветов задумался.

— На два часа снять наблюдение?

— Это необходимо. Приехал представитель из центра, требует все еще раз проверить.

— И поведете их вы?

— Да. А вы, чтобы быть спокойным, позвоните после трех городовому — спрашивал ли кто-нибудь время. Мы все осмотрим, они убедятся в полной безопасности, и завтра побег.

— Ну что ж… согласен.

И они разошлись — Пересветов зашел в балаган, а Усов двинулся к выходу, где его ждали Василий и Коридзе.

* * *

Пересветов раньше никогда не бывал в балагане кривых зеркал и сначала от души потешался над уморительными отражениями других посетителей. Но, взглянув на свое отражение, нахмурился и сдвинул брови, и, чем больше он хмурил лицо, тем страшнее становилось чудовище, стоящее перед ним. Он не смог удержать нервного смеха — и отражение с головой, вытянутой вверх клином, состроило такую дикую гримасу, что пристав поспешно отвернулся и, чертыхаясь про себя, вышел вон.

«Вот так и бывает в жизни, — глубокомысленно рассуждал он у себя дома, облачившись в бухарский халат, — человек иной раз строит из себя умницу, всезнайку, даже этакого гения или философа, а люди со стороны видят одну лишь дикую, смешную гримасу».

Пристав заметно волновался.

Хотя он и пообещал Усову снять на два часа наблюдение, но в участке оставил усиленный наряд, позвонил городовому Галкину — не дремать, а если мимо проходящий человек спросит: «Который час?» — немедленно уведомить и вести наблюдение. Кроме того, отдал приказ околоточному надзирателю Яновскому укрыться за церковной оградой и следить за подъездом тюрьмы.

Шел десятый час вечера, и до часу ночи вполне можно было вздремнуть. Улегшись на тахте, Пересветов начал просматривать последний номер газеты «Раннее утро».

Это была, как указывалось в подзаголовке, «большая, ежедневная политическая, литературная и общественная газета, по направлению своему прогрессивная и беспартийная, имеющая своих специальных корреспондентов в Константинополе, Белграде, Софии, Сараеве, Тегеране, Тавризе, Берлине, Париже, Лондоне, Вене, Милане, Нью-Йорке».

Пристав, считавший себя человеком с юмором, любил газету за то, что она регулярно печатала довольно едкие фельетоны в стихах и прозе, портреты политических и общественных деятелей, карикатуры и шаржи на злобу дня.

Прочтя огромное, чуть не с целую страницу, объявление, Пересветов вздохнул.

С этой проклятой работой и жизни как следует не видишь. Оказывается, в театре «Эрмитаж» гастролирует с цыганскими песнями несравненная Вяльцева, идет представление «Москва ночью». Объявление так и кричит: «Громадный успех! Беспрерывный смех!»

Да-а… Кто-то смеется и слушает романсы, восхищается «Черной маской», а тут сиди как на иголках и жди звонка.

Он перевернул страницу.

Ага, записки туриста — «Москвичка в персидском гареме» — целых пять столбцов убористого шрифта. Занятный адюльтерчик! Надо бы почитать, да глаза от усталости слипаются.

Вот сообщение о бегах — разыгрывается большой московский приз — пять тысяч рублей, записаны лошади — Пустяк, Игла, Каприз, Прости…

Он усмехнулся, сказал с иронией:

— Прости, Игла, каприз-пустяк! — и начал просматривать колонку происшествий.

Боже, какая убогость — «Кража со взломом», «Труп младенца»… И вдруг — пустячная заметка, но заголовок, каков заголовок: «Побег молодой девушки»!

Пересветов даже вскочил.

Черт побери, печатают разную галиматью. А тут назревает важное государственное дело — и ведь промолчат, сукины сыны!

А что, если их подтолкнуть?

Ну конечно, в редакции у него давно завелся приятель-репортер, надо ему позвонить…

Вскоре он уже болтал с репортером по телефону и довольно прозрачно намекнул, что послезавтра у него на столе может появиться увлекательный материальчик. Репортер, конечно, ухватился, начал расспрашивать, но Пересветов только многозначительно хмыкал. Вконец заинтригованный репортер обещал утром непременно нагрянуть.

Ну что ж, все идет прекрасно.

Интригующий заголовок в уважаемой солидной публикой газете и большая заметка, где не раз будет повторено его имя, ничуть не помешают, а даже… даже совсем наоборот.

С этими довольно приятными мыслями Пересветов заснул.

Из розоватого тумана к нему приблизилось огромное кривое зеркало. Он подошел и отшатнулся: Усов, скалясь в наглой усмешке, грозил пальцем: «Ага, попался, подлец, попался!»

Пересветов тряхнул головой и открыл глаза.

«Экий дурацкий сон», — подумал — он и тут же вскочил. Усов! В его глазах сегодня был испуг. Да, да, испуг и еще что-то… Но что?

Резкий телефонный звонок заставил вздрогнуть.

Пересветов, тяжело дыша, схватил трубку.

Городовой простуженным голосом докладывал, что паренек, кажется усатый — в темноте не шибко разглядел, — только что спросил, который час.

— Что там у тебя хлюпает?

— Из будки звоню. Дождь, ваше благородие, льет как из ведра.

— Ну, стой по-хорошему.

Пересветов быстро оделся и легко сбежал вниз.

Люди из наряда дремали на лавках в дежурной.

Пристав вошел в темный кабинет и тут только почувствовал, что начало сосать под ложечкой. Включив настольную лампу, он сел в кресло и задумался: что же происходит, отчего появился этот противный, холодящий сердце страх?

«Усов? Да нет, он целиком в моих руках, он проверен и не подведет… Все ли предусмотрено? Все, безусловно, все».

Чтобы успокоить себя, он решил позвонить в тюрьму.

Барышня тотчас откликнулась и томно пропела:

— Соединяю.

Прошло полминуты, минута — тюрьма молчала.

Только на шестой, самый продолжительный, звонок ответил женский голос:

— Что вам угодно?

Пересветову показалось, что с ним говорит княжна.

— Все ли благополучно в тюрьме?

— Несомненно.

«Неужели она меня не узнает?» — подумал Пересветов.

— Госпожа Вадбольская, вы меня не узнали? Говорит Пересветов. Необходимо усилить надзор, так как можно ожидать пробега.

— Это совершенно невероятно, — сказали в трубке, и все смолкло.

Пересветов оцепенел, как от пощечины.

Когда он добивался телефонного разговора с тюрьмой, безотчетный страх притаился, но теперь, после диалога с загадочным женским голосом, вновь не давал покоя. Почему Вадбольская бросила трубку? А может, это была надзирательница? Но слова для надзирательницы были слишком культурны.

Теперь как-то надо было спасать положение.

Пересветов, ни секунды не мешкая, позвонил Воеводину, разбудил его и просил немедленно выслать к тюрьме из других участков усиленные наряды филеров и городовых, а сам кинулся в дежурную и крикнул:

— Тревога!

Через несколько секунд он уже бежал во главе наряда к тюрьме.

Косой дождь хлестал его разгоряченное лицо.

* * *

Нервное напряжение обитательниц восьмой камеры достигло такого накала, что Наташе и Аннушке пришлось употребить немало усилий, чтобы кое-как успокоить своих подруг.

Дикая сцена с начальницей, окончившаяся уводом Фриды и Веры в карцер, все еще стояла у всех в глазах.

Уголовные вернулись из прачечной рано и заявили, что вокруг тюрьмы «что-то никак людно, видать, филеров понаставили», а девочки затеяли шумную игру.

Перевернув «собачек» (так на тюремном жаргоне назывались скамейки), девочки сдвинули их в ряд и за частоколом ножек в углу встала та, что поменьше, — Оля.

— Во что это вы играете? — спросила Наташа.

— В побег, — ответила Люда, — я — часовой, а Оля — каторжная. Я буду ходить туда-сюда, а она побежит…

Странная эта игра кончилась тем, что Оля, перелезая через «собачку», стукнулась подбородком о ножку и разревелась. А Люда получила от матери очередной тумак.

Перед раздачей ужина в камеру заглянула Шура.

— Двоих за кашей! — приказала она и, когда Аннушка и Наташа вышли, шепнула: — Побег сегодня. В час.

— Но у Вильгельмины нет костюма.

— Я принесу. Как уснут уголовные — приготовьтесь.

…Ужин прошел оживленно.

Вдруг повеселевшая Наташа велела подружкам выложить на стол все съестные припасы.

— Разругались с начальницей и носы повесили. Подумаешь, невидаль. Давайте устроим настоящий пир. К черту хандру, к черту!

На столе появились колбаса, печенье, круглые дешевые конфеты, несколько яблок (все это припасли заранее), девочек усадили к сладостям, а их мамашам Аннушка вынула откуда-то из-под подушки засургученную четвертинку.

— Ой, да как же ты пронесла? — удивлялись женщины.

— На именины свои берегла… — сказала Аннушка и улыбнулась. — Да боюсь, в этакую жару протухнет.

К вечерней поверке, к восьми часам, пир был закончен.

Спыткина в сопровождении дежурной по коридору и надзирательницы пересчитала выстроившихся попарно арестанток, повернулась спиной и, пробурчав: «Покойной ночи…» — удалилась.

Дверь захлопнулась, замок щелкнул уверенно и солидно.

* * *

Дежурной по конторе до одиннадцати часов была Скворцова. Она так умаялась за день, что то и дело поглядывала на часы, скоро ли придет сменщица.

Оставалось ждать еще целый час, и тут вошла Шура с довольно большим свертком под мышкой.

Скворцова обрадовалась — будет с кем поболтать, спросила, что это за сверток, та ответила:

— Грязное белье, в прачечную отнести забыла. Отнесу в восьмую камеру — завтра утром уголовные прихватят.

Говорили они обо всем: и о погоде («в огородах все мокнет») и о начальнице («уж больно капризна, холера»), смеялись над храпом Федорова (заливистый, с присвистом звук долетал из привратницкой).

— У меня мужик тоже такой, — рассказывала Скворцова. — Так храпит, что я боюсь. Иной раз, не поверишь, на ночь уши ватой затыкаю.

— Ключ-то у Федорова взяла? — спросила Шура.

— А как же! Он ведь никаких звонков теперь не услышит.

Вскоре по одной начали собираться коридорные надзирательницы, кончающие свою смену. В прихожей конторы стало шумно — не заметили, как и подошел одиннадцатый час.

Минут через пять с парадной позвонили.

Взяв ключ, Скворцова впустила свою сменщицу Веселову, дежурную по нижнему этажу Федотову и Валентину Новосадскую, которой предстояло дежурить в большом срочном коридоре в верхнем этаже.

— Ну, вот и вся компания в сборе, — сказала Веселова. — Теперь можно и за дрему браться. Только бы начальница не нагрянула.

— Навряд ли, — отозвалась Федотова, — ей сегодня не до этого.

Ночная жизнь тюрьмы потекла своим чередом — сдавшие смену ушли (дверь за ними закрыла Веселова), а «ночницы» разошлись по своим местам.

Оставшись одна в своем коридоре, Шура тихонько открыла дверь восьмой камеры и всунула в чьи-то руки сверток — в нем были черное платье, высокая шляпа с пером, лорнет и бархатная короткая накидка на шелковой подкладке.

Проходя мимо других камер, Шура чутко прислушивалась — где-то слышался говор, негромкий смех, кто-то надрывно кашлял. Но проходили минуты, и все затихло.

В полночь Шура спустилась на нижний этаж к Федотовой. Та дремала, сидя на стуле и прислонив свою большую голову к стене.

— Слышишь? — спросила Шура, поднимая палец.

— Чего?

— Вода в уборной сильно шумит. Пойду посмотрю.

— Иди, коли охота, — проговорила Федотова, зевая.

Дернув цепочку бачка, Шура три раза стукнула в стенку — там помещался карцер. В ответ послышался тихий стук.

— Ну что, наладила? — спросила Федотова, когда Шура вернулась. — И зачем я у тебя этот ликер пила — спать охота прямо до смерти.

— А ты и поспи. Вон у тебя в камерах как тихо. Только со стула не свались.

Поднявшись на второй этаж, она зашла в коридор к Новосадской — спросить время.

— Без пяти час. Скоро, гляди, с поверкой нагрянет старший надзиратель.

— А Спыткина?

— Ее не будет. Слышала, как она с Куликовым договаривалась, чтобы он ее подменил.

Шура пожелала ей всего хорошего, вышла на площадку, замкнула дверь на два оборота ключа, потушила висячую лампу и, войдя в свой коридор, остановилась у окна.

Ночь была дождливая и темная — даже силуэта церкви не было видно. Дождь хлестал по стеклам, и слышно было, как мечутся на ветру кусты акации.

Вдруг раздалось протяжное, резкое кошачье мяуканье.

Шура вздрогнула, сжимая во влажной руке ключ, на цыпочках, быстро и бесшумно, подошла к двери восьмой камеры.

* * *

Кошачье мяуканье услышали и в камере.

Здесь уже все было готово — Лиза, Аня, обе Маши и Катя были одеты в мужскую одежду — пиджаки, брюки, рубашки, у кого косоворотки, у кого накрахмаленные, с галстуками, — волосы запрятали под картузы, котелки и шляпы. Наташа, Зоя, Саша и Ханна оделись по-девичьи — нарядные кофточки, юбки, длинные платья с пелеринками и с оборками внизу. Но обувь никто не надел — предстояло пройти два коридора, сделать это надо бесшумно, поэтому Зоя несла тюк с обувью. Ханна держала под мышкой длинные жгуты, сплетенные из разорванных на полосы простынь, и тряпки для кляпов.

Труднее было одеть Вильгельмину и Аннушку Гервасий. Чтобы надеть парики и загримироваться, пришлось зажечь лампу, но фитиль подкрутили, и слабый свет старались загородить телами.

В какой-то момент все так и замерли — одна из уголовных тяжело заворочалась, приподнялась на постели и, почесывая взлохмаченную голову, повернулась на другой бок.

Раздался второй сигнал — протяжный кошачий крик. Шура повернула ключ, потянула на себя дверь и отступила — перед ней стояла Вадбольская со своим неизменным лорнетом, в высокой шляпе с вуалькой. За ней вышел… Федоров — в кителе и в картузе с лаковым козырьком, из-под которого свисал рыжеватый кружок волос.

Только через секунду Шура поняла, что это Вильгельмина и Аннушка.

— Вперед, — властно шепнула «княжна», и вся группа неслышно двинулась вдоль стены.

Первый коридор прошли быстро, спустились вниз по лестнице, у двери, ведущей во второй коридор, остановились. «Княжна» заглянула в небольшое дверное окошечко и увидела лишь плечо надзирательницы. Спит ли она? А вдруг услышит, что кто-то отпирает дверь, и даст сигнал?

Два решительных поворота ключа, и, широко распахнув дверь, «княжна» шагнула вперед. Федотова спала, прислонясь плечом к стене.

«Княжна» цепкой сухой рукой схватила ее за плечо и так дернула, что та чуть не свалилась со стула.

— Спишь? — поводя массивным носом, прошипела «княжна». — Связать ее, мерзавку. Живо!

Надзирательница не сопротивлялась. От страха у нее отвалилась челюсть. Через несколько секунд она лежала на полу со связанными руками, с кляпом во рту. Чьи-то проворные руки стягивали с нее юбку (она нужна была для Веры), кто-то потушил лампу.

Второй коридор показался бесконечно длинным. Впереди слабо мерцал свет, пробивавшийся через решетчатую дверь из конторы, где у телефона сидела Веселова.

И тут ключ задрожал в Шуриной руке. Просунув его между решеток, она никак не могла попасть в замочную скважину, ключ звонко постукивал о железо. Все замерли, «Пробуй ты», — шепнула Зоя Аннушке. Та взяла ключ, сжала его и снова просунула между прутьев. Раздалось два негромких щелчка, и решетка легко, без скрипа подвинулась вперед, образуя щель.

Все знали, что вниз ведут две ступеньки, а направо — комната для следователей — по плану побега «гардеробная», где предстояло обуваться. Девушки вошли туда, а «княжна», Аннушка и Шура начали открывать последнюю дверь. Веселова хотя и дремала у телефона, но повороты ключа услышала и, подойдя к двери, нос к носу столкнулась с «начальницей».

«Как же она прошла мимо меня?» — думала она, отступая, но, увидев за ее спиной много других лиц, почуяла что-то недоброе и кинулась к противоположной двери. Схватка продолжалась довольно долго. Веселова, маленькая, вся точно сбитая, отбиваясь от троих, пыталась закричать.

— Сопротивляется, негодяйка! — воскликнула «княжна». — Убить ее немедленно — и все!

Голос так походил на голос начальницы, что Веселова обомлела и притихла.

— Где ключи от карцера? — тряся ее за плечо, спрашивала Шура, но та только дико поводила глазами.

В ящиках стола ключей с биркой «карцер» не оказалось.

— Они, наверно, у Федорова, — шепнула Аннушка и распахнула дверь в прихожую.

Федорова на ларе не было.

* * *

Вильгельмина и Аннушка глядели на ларь, ничего не понимая.

Куда исчез Федоров? Неужели провал?

Все вздрогнули — в тишине раздался резкий телефонный звонок.

Веселова заворочалась.

Девушки, не зная, что делать, тревожно переглядывались.

А маленький молоточек настойчиво бился между двумя металлическими чашечками. Наконец Вильгельмина очнулась, сняла трубку и резко спросила:

— Что вам угодно?

В трубке заговорил встревоженный голос. Вильгельмина сморщилась — на лбу у нее появилась толстая складка, такая же, как у княжны.

— Несомненно, — отрывисто бросила она, послушала еще несколько секунд и, сказав: — Это совершенно невероятно! — повесила трубку.

В туалетной комнате громко зашумела сливаемая вода. Вильгельмина, кивнув Аннушке, подошла к двери и, секунду помедлив, ногой распахнула ее.

В слабом свете, падающем из прихожей, все увидели Федорова, — согнув голову под краном, он хватал открытым ртом струю воды.

— Опять нализался, подлец! — сказала «княжна», поднимая лорнет.

Федоров разогнулся, по его небритому подбородку стекали струи воды. «Ну все, пропал…» — подумал он, глупо моргая.

— До каких пор это будет продолжаться?

— Виноват… — бормотал Федоров, глядя на «княжну» и ловя рукой ручку крана.

— Подойди! — грозно приказала «княжна».

Так и не закрыв кран, Федоров шагнул вперед.

— Ключи от карцера!

Надзиратель, быстро нашарив в кармане ключ, протянул его, и тут случилось невероятное — «княжна» влепила ему звонкую пощечину, чьи-то руки подхватили, куда-то понесли, раздался хлопок, похожий на выстрел, и он, ничего не понимая, очутился в душной темноте.

* * *

В подвал к карцерам Шура добежала за минутку.

Фрида, как только открылась дверь, схватила Шуру, пытаясь поцеловать ее.

— Иди наверх, скорее, — шепнула Шура, открывая вторую дверь.

— Вера, выходи… — позвала она, вглядываясь в темноту карцера. — Скорее…

Но темнота не отвечала. Шура шагнула вперед, расставив руки.

— Где ты, Вера?

— Прощай, Шурочка… — послышался из угла шепот Веры.

Шура быстро приблизилась к ней, начала ощупывать плечи, голову, коснулась рукой лица и в испуге отдернула руку — лицо было мокро от слез.

— Вставай же, что ты сидишь?

— Я не могу… нога.

— Что нога?

— Напорола на гвоздь. Распухла, идти не могу.

Это было так неожиданно, так невероятно, что Шура растерялась.

— Тогда… тогда я понесу тебя.

— Что ты! Прощай, подружка моя милая…

Девушки обнялись и заплакали, уткнувшись в плечи друг дружке.

— У вас все хорошо? — спросила Вера и начала резкими толчками отрывать от себя подругу. — Иди, скорее иди. Дорога каждая минута…

Но Шура еще крепче прижималась к Вере.

— Иди, — не выдержав, почти закричала та, — если из-за меня вы провалитесь, я повешусь. Слышишь?

Шура крепко поцеловала подругу в щеку, в лоб, в губы, поднялась и, придерживаясь за стенку руками, пошла к двери.

Оставшись одна, Вера перестала плакать.

«Ну что ж, — думала она, — я временно выбыла из строя, но они должны убежать!»

Думая о них, прежде всего вспомнила Наташу Климову.

Для девушек она была подругой и старшей сестрой — составляла списки для чтения, помогала доставать книги. Именно она уговорила Веру приняться за изучение истории Египта. Целыми днями просиживали они над картами и атласами.

А Катя Никитина, та, что по ночам писала стихи? Помнится, она тихонько просыпалась, нащупывала рукой очки, присаживалась к окну с решеткой и надолго застывала в задумчивой позе.

— Зачем ты в темноте сидишь в очках? — спрашивала ее Вера.

— Думать легче…

И еще вспомнилось: перед пасхой Катя вдруг замкнулась и часами лежала на своей койке, глядя в потолок потухшими, глазами.

Звон церковных колоколов наполнил камеру.

Все притихли, сжались, а Катя точно проснулась — встала и начала читать стихи:

…Со стенок пыль — итог былого

Тряпицей пыльной смываю я.

Так жизни быль спустя немного,

Как тряпкой пыльной, сметет меня…

Кто-то не выдержал и всхлипнул. И тут раздался резкий вскрик:

— Довольно!

Все обернулись и увидели Наташу, но голос ее настолько изменился, что был совсем незнакомым.

— Что вы распустили нюни? Я сидела в камере смертников и то не позволяла себе думать так. Стыдитесь!

Вспоминая эту ночь, Вера улыбалась — как хорошо говорила тогда Наташа о жизни, которую надо сберечь для революции.

Именно после этой ночи решили они с Аннушкой поговорить с Наташей о партийных делах. Наташа нахмурилась.

— На душе у меня смутно, — тихо призналась она, — так скверно — зареветь хочется. Азеф, один из руководителей партии эсеров, оказался провокатором.

Вера и Аннушка слышали об этом чудовищном разоблачении и промолчали.

— Вы знаете, да? — встрепенулась Наташа. — Это же так ужасно! Я видела его несколько раз, даже разговаривала. И вдруг… И все думаю — по тому ли пути я шла.

Оказалось, что Наташа ленинских работ не знала, что, как эсерка-максималистка, она стоит за полную конфискацию помещичьих, удельных и церковных земель, а Ленин, по ее мнению, говорит лишь о возвращении крестьянам «отрезков».

— Да кто тебе это сказал? — улыбнулась Аннушка.

— Как кто? Это же и в программе записано.

Тогда Вера и Аннушка с жаром принялись рассказывать, что еще в пятом году Ленин сам предложил заменить лозунг об «отрезках» лозунгом о полной конфискации всех помещичьих земель.

Наташа насторожилась. Теперь она сама все чаще и чаще и все подробнее расспрашивала о Ленине, о большевиках, об их программе.

К этим разговорам присоединялись и другие, лица у всех оживали.

— Ах, дурочки, — ласково, по-матерински говорила Аннушка после таких бесед. — В голове туман, в душе — сумятица. Не успели ни в чем разобраться — и уже каторга… Волю бы вам, да подучить хорошенько — вам цены бы не было.

И вот теперь, прижавшись к стенке, пытаясь в тюремной тишине различить хоть какие-нибудь звуки, Вера говорила себе:

— Нет, нет, только не плакать, у них все пройдет хорошо. Тринадцать выйдут на волю, будут работать во имя революции и никогда-никогда не забудут ее, Веру, и еще сотни узников и узниц.

* * *

Захлебываясь от восторга, заверещал полицейский свисток. Пересветов, подбежав, увидел городового Галкина, крепко державшего за шиворот человека в мокром пальто. Это был Усов.

На сердце у Пересветова слегка отлегло.

А Галкин, разъярясь, кричал:

— Это он и спрашивал время. А потом подбежал и стоит, а как вас увидел — бежать хотел. Темная личность, вашбродь!

— Отпусти его, — приказал ротмистр и отошел с Усовым в сторонку. — Что это значит?

Усов дрожал — на нем не было ни одной сухой нитки.

Что он мог ответить приставу? Говорить о том, что Зураб под пистолетом провел его мимо городового, что он видел, как оглушили околоточного Яворского, как небольшие группы бежавших уходили от тюрьмы — одни к Горбатому мосту, другие через церковную ограду в ближайшие переулки, третьи, обогнув церковь, к Новинскому бульвару? И каждую группу встречали люди, ИХ люди? А он, Усов, стоял и ждал, когда Зураб всадит ему пулю в спину?

Теперь Зураба нет (пулю он пожалел, что ли?), но зато перед ним стоит Пересветов. И надо опять как-то изворачиваться и лгать.

— Что вы молчите? — закричал пристав так, что Усов вздрогнул.

— Сам не понимаю… Никто не явился, — проговорил он с запинкой.

— Ка-ак? Так где же они?

— Не могу сказать…

— Оцепить тюрьму! — скомандовал Пересветов. Когда его приказание было исполнено и в одном из окон канцелярии появился желтоватый свет, ему стало легче.

«Фу-у, — тяжело переводя дух, он прислонился спиной к ограде. — Кажется, все в ажуре… Но какого труса я отпраздновал! Испугался как баба! Повсюду раззвонил. Сейчас начнут прибывать наряды чинов из других отделений, явится сам Воеводин».

Но внутренний голос успокоил: «Ничего, так надо. В деле раскрытия побега ты первый. Усов тебя не подвел…»

За церковной оградой послышался стон.

— Валовой! — оборачиваясь, крикнул Пересветов, но рядом никого не было.

Пристав взбежал на крыльцо и, не нашарив кнопки звонка, с силой рванул дверь на себя. Она оказалась открытой и распахнулась так стремительно, что пристав чуть не упал.

…Все, что происходило потом — общая тревога, приезд помощника градоначальника Модля, Воеводина с отрядом городовых, Пересветов видел как в тумане. Перед его глазами все еще стоял Усов — подлая душа, которой он так доверился.

Глядя на растерянных надзирательниц, на тощего околоточного Яновского, только что приведенного в чувство, Пересветов думал: «Боже, и с этими людишками приходится работать. Жалкие, ничтожные твари. Да и я ничуть не лучше их».

— Поздравляю, пристав, — сказал Воеводин, — вы, как всегда, первый на месте происшествия. Знаете, сколько бежало? Тринадцать.

Пересветов побледнел.

Когда стало известно, что исчез надзиратель Федоров, подполковник Модль затопал ногами:

— Проклятое осиное гнездо! Да всех вас перевешать мало.

Начали допрашивать надзирательниц, и тут выяснилось такое, отчего Модль и Воеводин переглянулись. На вопрос: «Кто тебя вязал?» — Федотова заявила:

— Да кто же, как не она — истинная наша мучительница, злодейка мохнатая, гнусавка сухопарая!

— Постой, постой, о ком ты говоришь?

— О ком же, как не о ней — о княжне.

— Да ты что, с ума спятила?

Но Федотова начала клясться-божиться, что не сойти ей с этого места и провалиться в тартарары, если это была не княжна.

То же заявила и Веселова.

В привратной раздался крик — это жандарм звал на помощь: ларь, стоявший в углу, начал подпрыгивать и трещать.

— Открыть! — приказал Модль, вынимая пистолет.

Скинули крючок, крышка распахнулась, и из ларя, как из гроба, встал Федоров. Ловя ртом воздух, он чихал и не мог произнести ни слова.

Кое-как отдышавшись, он рассказал:

— Был я в туалете, Гляжу — начальница с лорнетом. «Ах вот ты где, негодяй!» Да ка-ак размахнется, да ка-ак трахнет меня по уху…

Присутствующие недоверчиво переглянулись.

— А может, и по щеке. Только в ушах у меня зазвенело, как на колокольне.

— А дальше?

— А дальше вот… — он показал на ларь, — чуть не задохся. Спасибо — вы ослобонили. А эту княжну проклятую, эту ведьму полосатую, я… я…

Он не договорил и оглянулся.

На пороге стояла бледная как полотно княжна, глядя на присутствующих через знакомый лорнет.

* * *

Вот, собственно, и вся история.

Ее я не выдумал, в основу ее положены документы, даже почти все имена и фамилии сохранены. (Материалы этого дела — обвинительный акт, показания свидетелей, сообщения филеров, список бежавших и помогавших в побеге, приговор Московского окружного военного суда — напечатаны во втором сборнике «Каторги и ссылки» за 1921 год.) Желание Пересветова попасть на страницы печати сбылось: все московские газеты — «Раннее утро», «Московский листок», «Русское слово», «Голос Москвы» — опубликовали специальные статьи.

Генерал-майор Курлов (вскоре ставший генерал-лейтенантом) в сопровождении чиновника особых поручений камер-юнкера Веригина посетил тюрьму, обошел камеры, а когда садился в автомобиль, заметил Пересветова и так посмотрел на него, точно скомандовал: «Пли!» (Дело в том, что схваченный жандармами Бутырского отделения провокатор Усов рассказал всю правду о подготовке побега.) Поймав страшный взгляд грозного начальника, пристав как-то странно дернулся и схватился правой рукой за кобуру револьвера.

Телохранители бросились на него и совершенно напрасно — Пересветов вовсе и не думал стрелять в генерал-майора, ему просто хотелось ощутить у собственного виска холод стального дула.

…Вскоре он был разжалован и послан в один из пехотных полков рядовым.

…По приказу Курлова в Москве по нескольку раз в сутки устраивались облавы.

На улице Носовихе (об этом писала газета «Русское слово») городовой обратил внимание на двух странного вида пареньков — один в пиджаке, другой в синей блузе. Они упрашивали извозчика отвезти их в Мытищи. Их задержали. Это были Зоя Иванова и Маша Шишкарева.

Сашу Карташову настигли филеры, когда она пыталась выпрыгнуть из трамвая.

Их снова судили. «Вечницу» Иванову суд приговорил к одиночному заключению, а Шишкареву и Карташову — к продлению срока каторги на два года каждой и наложению ножных оков сроком на три месяца.

Больше всех приключений, пожалуй, довелось испытать Лизе Матье.

От одной облавы ее спас какой-то рабочий, из другой — вынесли в корзине с бельем и оставили в сарае. Когда все утихло, она ушла к друзьям, которые и помогли ей переправиться через границу.

Ну, а куда исчезла Шурочка?

Тут придется рассказать подробнее.

…Ханна Корсунская вытолкнула всхлипывающую Шуру из дверей, и чьи-то руки набросили на нее пальто. Присмотревшись, она узнала Зураба.

— Скорее, товарищи, — шепнул он и ловко перекинул сначала одну, потом другую через церковную ограду.

На Горбатом мосту их ждала пролетка. К утру они оказались в Царицыно на какой-то даче.

— Мы бежим за границу? — спросила Шура, когда Зураб разложил на столе документы.

— Видишь ли, дорогая, — сказал он с расстановкой, — я обещал тебе рассказать, откуда я родом. Помнишь?

— Помню.

— Так вот… Зачем нам какая-то заграница? Мы поедем на Кавказ… Ты увидишь горные реки, мое родное селение… Там каждый человек, каждое дерево, каждый камень, каждая тропинка помогут нам. Согласна?

Шура вдруг отвернулась, склонила голову, плечи ее мелко задрожали. Зураб вскочил.

— Ты не хочешь? — тихо спросил он.

Она легонько повела плечами.

— Почему, зачем слезы, дорогая?

Шура подняла залитое слезами лицо и тихо сказала:

— Мне Веру жалко…

…Втроем (третьей была Ханна Корсунская) они пробрались на Кавказ и успешно работали там в подполье.

— А потом? — спросите вы.

Революция!

Она освободила от каторги Зою Иванову, Шуру Карташову и Веру Королеву. (Лишь, не дождавшись свободы и не повидав свою такую близкую Коломну, умерла в тюрьме Маруся Шишкарева).

Она же принесла возмездие провокатору — он был осужден Верховным революционным трибуналом в грозном восемнадцатом году.

В гражданскую немало героев ушло в легенду. На Украине до сих пор рассказывают, что в бригаде Котовского была пара. Он — черноволосый, она — русая, в конном строю всегда рядом и рубились бесстрашно — насмерть. На Урале в отрядах Блюхера, в дивизии Чапая тоже были двое — она пулеметчица, а он правил тачанкой.

Как звали их — кто знает?

Но мне — только закрою глаза — видятся Шурочка и Зураб — молодые, бесстрашные, вечно живые…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Повесть И. Кычакова основана на подлинных событиях, происходивших в 1909 году в Москве.

О том, как трудна была партийная работа в этот период, говорят многочисленные исторические факты. Приведем письмо члена партии с 1904 года Ольги Владимировны Пилацкой (см. книгу Н. Астаховой, Е. Целлариус «Товарищ Ольга», «Моск. рабочий», 1969, стр. 25), которое кажется нам характерным:

«Волик, я мотаюсь с утра до ночи, — пишет она своему мужу в ноябре 1909 года, — успела уже ночевать в трех местах. Кого ни встречу — никто не работает… То, что узнала я от товарищей о прошедшей зиме да и о настоящем, не поддается описанию. Ужасно…»

Далее Ольга пишет о разоблаченных провокаторах, о возникшей в связи с этим подозрительности, о том, что «в конце концов МК издал теперь постановление, запрещающее распространять слухи о провокаторах под угрозой удаления из партии…».

Н. К. Крупская в «Воспоминаниях о Ленине» пишет: «Царское правительство жестоко расправлялось с революционерами. Тюрьмы были переполнены, в них царил самый каторжный режим… За время революции состав партии стал иным: партия пополнилась кадрами, не знавшими дореволюционного подполья и не привыкшими к конспирации. С другой стороны, царское правительство не жалело денег на организацию провокатуры» (Госполитиздат, 1957, стр. 133). И далее она говорит: «Теперь, когда реакция свирепствовала вовсю, надо было устраивать побеги из тюрем, где царское правительство мучило революционеров…» (Там же, стр. 140).

Именно побег тринадцати каторжанок из Московской женской тюрьмы и явился одним из дерзких актов, смело совершенным московскими большевиками.

Интересно, что к организации побега была причастна семья Маяковских. Автор не имел намерения выводить в повести образ молодого Маяковского и не использовал эти факты, но вот что пишет Людмила Маяковская, сестра поэта, в своей книге «О Владимире Маяковском» (Детгиз, 1968, стр. 143):

«После неудачи подкопа под Таганскую тюрьму было решено организовать побег из женской политической тюрьмы… У нас в квартире в это время опять жил наш земляк — Исидор Иванович Морчадзе (С. С. Коридзе), участник декабрьского вооруженного восстания 1905 года, человек действия, смелый и решительный, один из главных организаторов побега политкаторжанок».

Далее Л. Маяковская рассказывает, что у них на квартире устраивались встречи для переговоров, мать и она шили для заключенных женщин платья для побега, в комнате Владимира смолили канат. После побега В. Маяковский, которому в то время было только шестнадцать лет, был арестован, сидел в Бутырках, а после суда был отдан «под ответственный надзор родителям».

Таким образом, побег тринадцати был одним из эпизодов борьбы большевиков в годы реакции. Он имел большое политическое значение и наглядно показал, что, несмотря на разгул реакции, партия не была сломлена и продолжала накапливать силы для решающих боев.

О героической работе Московского комитета писал известный революционер О. А. Пятницкий в своей книге «Избранные воспоминания и статьи». Описывая партийную работу в Москве в 1906–1908 годах, он на ярких примерах показал, в каких трудных условиях приходилось действовать последователям Ленина, какие героические усилия прилагали московские коммунисты, чтобы отстоять партию от ликвидаторов, отзовистов и ультиматистов.

Их вдохновляли слова Владимира Ильича, который в первом заграничном номере «Пролетария» от 13(26) февраля 1908 года писал:

«Мы умели долгие годы работать перед революцией. Нас недаром прозвали твердокаменными. Социал-демократы сложили пролетарскую партию, которая не падет духом от неудачи первого военного натиска, не потеряет головы, не увлечется авантюрами. Эта партия идет к социализму, не связывая себя и своей судьбы с исходом того или иного периода буржуазных революций. Именно поэтому она свободна и от слабых сторон буржуазных революций. И эта пролетарская партия идет к победе» (В. И. Ленин, Соч., изд. 5-е, т. 16, стр. 420).

Повесть И. Кычакова, рассказывающая об одном из эпизодов борьбы московских большевиков в мрачные годы столыпинской реакции, поможет многим читателям ярче себе представить историю нашей славной Коммунистической партии.

А. ПОНОМАРЕВ, заместитель директора Института истории партии МГК и МК КПСС — филиала Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС

Дж. Г. БАЛЛАРД

МИНУС ОДИН

Рисунки И. ГОЛИЦЫНА

- Так где же, господи, где же он есть?

Этот крик души доктора Меллинджера, директора психиатрической лечебницы «Грин Хилл», который в смятении расхаживал взад-вперед между своим письменным столом и высоким окном со стрельчатым сводом, выражал ужас всего персонала перед мистическим исчезновением одного из пациентов. За двенадцать часов, буквально промелькнувших с момента побега, доктор Меллинджер и его подчиненные пережили всю гамму чувств от изумления и досады до острого раздражения и в конце концов пришли к почти эйфорическому[1] неверию. Словно издеваясь над их позором, пациент Джеймс Хинтон сумел не только сбежать — он был первым, кому это удалось, — но и ухитрился не оставить даже намека на то, как он осуществил свой побег. Доктор Меллинджер и его подчиненные извели себя надеждой, что Хинтон, возможно, вообще никуда не убегал и скрывается где-то на территории лечебницы. Во всяком случае, все сходились на том, что, если Хинтон и убежал, он мог только раствориться в воздухе.

Оставалось лишь одно слабое утешение, напоминал себе доктор Меллинджер, барабаня по столу пальцами. Исчезновение Хинтона выявило промахи в системе охраны и надзора и отрезвляющим ударом обрушилось на головы заведующих отделениями. Когда эта злосчастная группка во главе с заместителем директора доктором Нормандом входила в его кабинет на первое в то утро чрезвычайное совещание, Меллинджер окидывал всех по очереди недобрым взглядом, но их бледные после бессонной ночи лица были опущены вниз, как будто, отчаявшись искать Хинтона где-нибудь еще, они теперь пытались найти его в дырочках толстого поролонового ковра.

Всего лишь один пациент, продолжал размышлять Меллинджер, но недовольство попечителей станет еще более резким из-за жуткого скандала, который поднимется во внешнем мире, когда выяснится, что пациент — лунатик с манией убийства — находился на свободе двенадцать с лишним часов, прежде чем была поставлена в известность полиция.

Решение не обращаться к гражданским властям, ошибочность которого становилась с каждой минутой все очевиднее, и удерживало Меллинджера от того, чтобы немедленно найти козла отпущения — самым подходящим для этой роли был бы доктор Мендельсон из второстепенного в лечебнице отделения патологии — и принести его в жертву на алтарь собственной беспечности.

Природная осторожность и упорное нежелание ни в чем не отступать ни на дюйм, пока не заставят, помешали Меллинджеру поднять общую тревогу в течение первых часов, поскольку все еще имелись сомнения, что Хинтон действительно покинул территорию лечебницы. И хотя безуспешность поисков можно было бы расценить как основательное указание на то, что Хинтон сбежал, доктор Меллинджер упрямо отказывался следовать такой логике.

Но теперь, двенадцать часов спустя, его просчет стал несомненным. На лице доктора Норманда проступила чуть приметная ухмылка, остальные это тоже скоро поймут, и его право быть директором лечебницы оказалось поставленным на карту. Если Хинтон не будет найден в ближайшие часы, ему, Меллинджеру, не оправдаться ни перед гражданскими властями, ни перед советом попечителей.

Однако, напомнил себе доктор Меллинджер, он стал директором «Грин Хилл» в первую очередь благодаря своему коварству и изобретательности.

— Так где же он есть?

Сместив в повторном вопросе ударение со второго слова на последнее, словно для того, чтобы подчеркнуть, что бесплодность поисков Хинтона ставит вопрос о его ответственности в нелепом фарсе, в котором он был и автором и ведущим исполнителем, доктор Меллинджер повернулся к своим трем незавтракавшим подчиненным.

— Ну, вы нашли его? Не смейте клевать носом, джентльмены! Может, у вас и была бессонная ночь, но мне вдобавок приходилось вздрагивать от кошмаров.

С этими словами, лишенными всякого юмора, доктор Меллинджер бросил саркастический взгляд на обсаженную рододендронами аллею, как будто рассчитывал вдруг увидеть там исчезнувшего пациента.

— Доктор Редпат, докладывайте!

— Поиски еще продолжаются, господин директор.

Доктор Редпат, врач-регистратор лечебницы, номинально был ответственным за систему охраны пациентов.

— Мы осмотрели всю территорию лечебницы, все спальные блоки, гаражи, и подсобные строения — даже пациенты принимали в этом участие, — но не обнаружили никаких следов Хинтона. Очень сожалею, но боюсь, что у нас нет иного выхода, как поставить в известность полицию.

— Вздор! — Доктор Меллинджер сел в кресло, положив руки на стол. Его взгляд блуждал по голой крышке стола. — Не стоит впадать в панику из-за вашей неспособности найти его. Пока мы не исчерпали своих возможностей, нет смысла попусту отнимать время у полиции, прося их помочь нам.

— Конечно, это так, господин директор, — льстиво присоединился доктор Норманд, — но, с другой стороны, поскольку мы убедились, что исчезнувшего пациента нет на территории «Грин Хилл», можно сделать вывод, что он, ergo[2] за пределами лечебницы. В таком случае скорее мы оказали бы помощь полиции, не так ли?

— Вовсе нет, мой дорогой Норманд, — вежливо ответил доктор Меллинджер. В тот момент, пока он обдумывал свой ответ, он вдруг осознал, что никогда не доверял своему заместителю и не любил его; при первом же удобном случае Норманд сместит его, действуя заодно с Редпатом, чьи промахи в «деле Хинтона» — эта история, по-видимому, будет названа так — навсегда бы отдали его во власть Меллинджеру. — Если бы нашлись хоть какие-нибудь указания на то, как Хинтон совершил свой побег, — связанные простыни, например, или следы на клумбах, — мы могли бы допустить, что он уже за пределами этих стен. Но таких доказательств пока не найдено. Из того, что нам известно — и действительно, все указывает на неизбежность такого вывода, — следует, что пациент все еще находится в «Грин Хилл» и, более того, по логике вещей даже в своей палате. Прутья решетки на окне не распилены, и единственным выходом могла быть только дверь, ключ от которой в промежутке между последним контактом с Хинтоном и моментом, когда было установлено его исчезновение, находился в распоряжении доктора Бута. — Он указал рукой на последнего в этом трио, стройного молодого человека с тревожным выражением лица. — Доктор Бут, как лечащий врач Хинтона, вы действительно уверены, что были последним, кто заходил к больному?

Доктор Бут неохотно кивнул головой. Слава «первооткрывателя» побега Хинтона обернулась для него неприятностями.

— В семь часов, сэр, во время вечернего обхода. Но последним, кто видел Хинтона, был не я, а ночная сиделка — полчаса спустя. Так как ему еще не назначили никакого лечения — пациент был просто оставлен для наблюдения, — дверь не запирали. Вскоре после девяти я решил навестить больного…

— Почему? — Меллинджер составил вместе кончики пальцев, соорудив из них нечто вроде нефа с кафедральным шпилем. — Это один из самых странных аспектов всего дела, доктор. С чего это вы вдруг решили спустя почти полтора часа покинуть свой комфортабельный кабинет на первом этаже и подняться на три лестничных пролета только для того, чтобы сделать поверхностный осмотр, который гораздо уместнее было бы поручить дежурному врачу? Мотивы вашего визита, доктор, меня озадачивают.

— Но господин директор! — Доктор Бут даже привстал со своего кресла. — Неужели вы подозреваете меня в тайном пособничестве Хинтону? Уверяю вас…

— Успокойтесь, доктор, — Меллинджер поднял свою холеную белую руку. — Ничего подобного я не имел в виду. Мне бы следовало сказать: «ваши подсознательные мотивы».

И снова несчастный Бут запротестовал:

— Господин директор! Не было никаких «подсознательных мотивов». Признаться, я не могу вспомнить, что именно побудило меня навестить Хинтона, но какой-то тривиальный повод все-таки был. Я ведь почти совсем не знал пациента.

Доктор Меллинджер перегнулся через стол.

— Это как раз именно то, что я имел в виду, доктор. Точнее сказать, вы его совсем не знали. — Меллинджер уставился на собственное искаженное отражение на серебряной подставке чернильницы. — Будьте любезны, доктор Бут, опишите внешность Хинтона.

Бут колебался в нерешительности:

— Ну, он был… среднего роста, насколько я помню, с… да, с каштановыми волосами и бледным лицом. Глаза… мне бы нужно было взглянуть на его историю болезни, чтобы освежить память, господин директор.

Меллинджер кивнул и обратился к Редпату:

— А вы могли бы описать его внешность, доктор?

— Боюсь, что нет, сэр. Я ни разу не видел этого пациента. — Последовал жест в сторону заместителя директора. — Я полагаю, доктор Норманд беседовал с Хинтоном при его поступлении?

Было заметно, как доктор Норманд напряг свою память.

— Кажется, его принимал мой ассистент. Насколько я помню, Хинтон среднего сложения, без особых примет. Ни низкий, ни высокий. Ну, в общем коренастый. — Он поджал губы. — Пожалуй, да. Или скорее нет. Верно, его принимал мой ассистент.

— Очень интересно, — доктор Меллинджер заметно оживился, блеск иронии в его глазах выдавал какую-то важную перемену в настроении. Озлобленность и смятение, накануне терзавшие его весь день, по-видимому, сменились чем-то еще. — Не означает ли это, доктор Норманд, что все наше учреждение мобилизовано на поиски человека, которого, даже если его найдут, никто не сможет узнать? Вы удивляете меня, дорогой Норманд. У меня было впечатление, что вы человек трезвого и аналитического ума, в то время как вы, по-видимому, в поисках Хинтона уповаете на силы небесные.

— Но, господин директор, я же не могу запомнить в лицо каждого пациента.

— Довольно, довольно! — Доктор Меллинджер с торжествующим видом поднялся из кресла и начал кружить по ковру. — Все это вызывает у меня самое серьезное беспокойство. Очевидно, придется пересмотреть все отношения между персоналом «Грин Хилл» и его пациентами. Наши пациенты не безликие существа, не нули, джентльмены, а люди, обладающие определенной и характерной индивидуальностью. Если же мы считаем их пустым местом, фикцией, и неспособны за историей болезни увидеть личность, следует ли удивляться тому, что они могут показаться нам бесследно исчезнувшими? Я предлагаю ближайшие дни потратить на самый тщательный осмотр пациентов. Давайте заново изучим их и проверим наши поверхностные предположения, которые принимаются нами с такой легкостью. — Охваченный возбуждением, доктор Меллинджер шагнул в полосу лившегося из окна солнечного света, словно хотел вобрать в себя всю полноту ниспосланного откровения. — Да, именно эта задача стоит перед нами, ее успешное решение позволит создать новый «Грин Хилл», «Грин Хилл» без призраков и таинственных происшествий, в котором отношения между врачами и пациентами будут основаны на взаимном доверии и обоюдной ответственности.

Проповедь закончилась многозначительным молчанием. Наконец доктор Редпат, прочистив горло, своим вопросом заставил Меллинджера спуститься на землю.

— А Хинтон, сэр?

— Хинтон? Ах, да, Хинтон. — Меллинджер повернулся к ним с видом епископа, собирающегося благословить свою паству. — Будем рассматривать «дело Хинтона» как иллюстрацию к процессу самопроверки, как фокус нашей переоценки самих себя.

— И будем продолжать поиски? — настаивал Редпат.

— Разумеется. — На какое-то мгновение мысли Меллинджера утратили стройность. — Да, мы должны найти Хинтона. Он где-то здесь; его духом пропитан «Грин Хилл», эта гигантская метафизическая головоломка. Разрешите ее, джентльмены, и вы найдете тайну исчезновения Хинтона.

Несколько часов доктор Меллинджер в одиночестве кружил по ковру, время от времени поднося руки к едва горевшему камину. Языки пламени метались вокруг вытяжки, как его собственные мысли на периферии мозга. Наконец ему открылся выход из тупика. Он с самого начала был уверен, что сверхъестественное исчезновение Хинтона больше, чем просто вопрос плохого надзора за пациентами, и символизирует упущение, таящееся в самых основах лечебницы «Грин Хилл».

Следуя этим мыслям, доктор Меллинджер вышел из кабинета и спустился ниже этажом, где находилось административное отделение. Кабинеты были пусты, весь штат сотрудников отправился на поиски Хинтона. Иногда воздух лечебницы сотрясался от криков пациентов, требовавших завтрака. К счастью, стены были толстыми, да и цены, запрашиваемые лечебницей, были достаточно высокими, и не было нужды набивать больничные отделения до отказа.

Психиатрическая лечебница «Грин Хилл» (ее девиз и главное достоинство: «Тот холм зеленый далеко-далеко»[3]) была одним из учреждений такого рода, над которыми шефствовали привилегированные члены общества и которые одновременно выполняли функцию частных тюрем. В них содержались все те погубленные пороками несчастные родственники, чье присутствие в обществе было неприятным и весьма нежелательным: упорствующие матери сыновей-выродков, дряхлые тетушки, сохранившие свое девичество, престарелые кузены-холостяки, расплачивающиеся теперь за романтические грехи своей молодости, — короче говоря, брошенные за непригодностью рядовые армии привилегированного сословия. Что до опекунов «Грин Хилл» — их прежде всего интересовало, насколько надежно упрятаны пациенты, а лечение, если и проводилось вообще, заботило их меньше всего. Пациенты Меллинджера условно исчезли из мира, и, пока они оставались в этом преддверии ада, те, кто оплачивал счета, были довольны. Вот почему побег Хинтона мог обернуться огромными неприятностями.

Войдя в открытую дверь кабинета Норманда, Меллинджер окинул помещение любопытным взглядом. На письменном столе, ящики которого в спешке так и остались незапертыми, лежала тощая папка с документами и фотографией.

Несколько секунд Меллинджер рассеянно смотрел на эту папку. Затем, бросив неприметный взгляд в коридор, он быстрым движением подхватил папку под мышку и снова вышел на пустую лестницу.

Снаружи, из-за темных рододендроновых кустов, слышались голоса, и их эхо разносилось по всей территории лечебницы. Раскрыв папку на своем письменном столе, Меллинджер уставился на фотографию, которая случайно оказалась лежащей вверх ногами. Не переворачивая ее, он изучил ничем не примечательные черты лица. Прямой нос, симметричные щеки и лоб, чуть оттопыренные уши, но в этом перевернутом положении лицо казалось абсолютно лишенным индивидуальности.

И вдруг, когда он начал читать историю болезни, его охватило глубокое возмущение. Вся история с Хинтоном и его необоснованные претензии на реальность своего существования вызвали у Меллинджера отвращение до тошноты. Он отказывался верить, что какой-то сумасшедший с анонимной внешностью мог быть ответственным за всю сумятицу предыдущего дня. Неужели несколько листочков бумаги дают этой ущербной личности право на реальное существование?

Слегка вздрогнув от прикосновения к папке, Меллинджер взял ее кончиками пальцев и понес к камину. Отвернув лицо, он с облегчением услышал, как огонь заурчал и тут же затих.

— Мой дорогой друг, да входите же! Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились уделить мне время. — С этими словами доктор Меллинджер подвел доктора Бута к креслу у камина и протянул свой серебряный портсигар. — Есть одно небольшое дело, которое я хотел бы обсудить, и вы — почти единственный человек, кто может мне помочь.

— С удовольствием, господин директор, — заверил его Бут. — Это большая честь для меня.

Меллинджер сел за свой письменный стол.

— Очень любопытный случай — самый необычный из всего, с чем мне когда-либо приходилось сталкиваться. Это касается одного из ваших пациентов, как я полагаю.

— Могу я узнать его имя?

— Хинтон, — ответил Меллинджер и в упор посмотрел на Бута.

— Хинтон?!

— Вы удивлены? — продолжил Меллинджер, прежде чем Бут успел вымолвить что-нибудь еще. — Ваша реакция мне кажется очень любопытной.

— Поиски продолжаются, — нерешительно проговорил Бут, воспользовавшись паузой, которую сделал Меллинджер, чтобы коллега переварил его замечание. — Боюсь, мы так и не нашли абсолютно никаких следов Хинтона. Доктор Норманд считает, что мы должны поставить в известность…

— Ну, конечно, доктор Норманд. — Меллинджер вдруг заметно оживился. — Я просил его прийти, как только он освободится, с историей болезни Хинтона. А не кажется ли вам, доктор Бут, что мы, возможно, вообще ищем не того человека?

— Простите, сэр?..

— Действительно ли Хинтон тот, кого мы ищем? Интересно знать, не заслонили ли поиски Хинтона нечто более важное и значительное, загадку, которая, как я уже говорил, таится в самой основе «Грин Хилл» и решением которой мы все должны заняться немедленно. — Меллинджер, прежде чем продолжить, посмаковал собственные мысли. — Доктор Бут, давайте немного задумаемся над этой ролью Хинтона или, чтобы быть точнее, над всем комплексом частично совпадающих и смежных фактов, который мы определяем слишком общим термином «Хинтон».

— Над комплексом, сэр? В смысле диагностики?

— Нет, Бут. Я имею в виду феноменологию Хинтона, его абсолютно метафизическую сущность. Скажу яснее: не задумывались ли вы над тем, как мало нам известно об этом неуловимом пациенте, как скудны следы, которые он оставил, позволяющие судить о его индивидуальности?

— Мне нечего вам возразить, господин директор, — ответил Бут. — Я постоянно упрекаю себя за то, что не проявил большего интереса к этому пациенту.

— Нет, ну что вы, доктор! Мне ведь известно, как вы перегружены работой. В скором времени я собираюсь коренным образом реорганизовать «Грин Хилл», и, уверяю вас, ваша неустанная деятельность не будет забыта. Совершенно уверен, что одна из главных административных должностей подойдет вам как нельзя лучше.

Оставаясь сидеть в кресле, Бут выпрямился — разговор принял для него особый интерес, и доктор Меллинджер откликнулся на это выражение признательности неприметным кивком головы.

— Как я уже говорил, доктор, у вас много пациентов, и все они совершенно одинаково одеты, содержатся в одинаковых палатах и получают в основном одинаковое лечение. Удивительно ли, что они утратили свои индивидуальные черты? Откровенно говоря, — добавил он с лукавой улыбкой, — они и мне кажутся все на одно лицо. Клянусь, если бы доктор Норманд или вы сами сообщили мне, что поступил новый пациент — Смит или Браун, я бы автоматически представил себе человека с типичной для «Грин Хилл» внешностью: те же тусклые глаза, вялые губы, аморфные черты.

Расцепив руки, Меллинджер грудью навалился на стол.

— Мой предположительный вывод, доктор: этот автоматический механизм, возможно, сработал и в деле так называемого Хинтона, и вы, по-видимому, наделили совершенно несуществующую личность вымышленной индивидуальностью.

Доктор Бут медленно кивнул головой.

— Понимаю, сэр. Вы подозреваете, что Хинтон — или, вернее, то, что мы до сих пор называли Хинтоном, — не более чем смещенное представление о другом пациенте.

Он заколебался в нерешительности и, взглянув на Меллинджера, обнаружил, что глаза директора уставились на него с гипнотическим блеском.

— Доктор Бут, я спрашиваю вас, какие у нас есть действительные доказательства, что Хинтон когда-нибудь существовал?

— Кое-что должно быть, сэр, например… — Бут беспомощно озирался по сторонам. — Например, документы в административном отделении. И история болезни тоже.

Меллинджер, снисходительно улыбаясь, покачал головой.

— Мой дорогой Бут, вы говорите всего лишь о нескольких листках бумаги. Это отнюдь не доказательство человеческой индивидуальности. Машинистка может вам изобрести все, что угодно. Единственным убедительным доказательством является лишь его физическое существование во времени и пространстве или, за неимением этого, четкое представление в памяти о его осязаемом физическом присутствии. Можете ли вы, не кривя душой, сказать, что хотя бы одно из этих условий выполнено?

— Нет, сэр. Пожалуй, не могу. Хотя все же я разговаривал с пациентом, который, как я полагал, был Хинтоном.

— Но он ли это был? — Голос директора отливал металлом. — Поройтесь в памяти получше, не обманывайте себя. Может быть, вы разговаривали с другим пациентом? Да и какой врач станет разглядывать пациента в лицо? Вероятнее всего, вы просто увидели фамилию Хинтона в списке и решили, что это именно он сидит перед вами, такое же реальное существо, как и вы.

В дверь постучали. На пороге появился доктор Норманд.

— Добрый день, господин директор.

— А, Норманд. Входите, пожалуйста. У нас с доктором Бутом очень поучительный разговор. Я действительно верю, что мы разгадали тайну исчезновения Хинтона.

Норманд осторожно кивнул головой.

— Наконец-то я могу вздохнуть с облегчением, сэр. Я уже подумывал о том, что нам следует поставить в известность гражданские власти. Прошло почти сорок восемь часов с тех пор, как…

— Мой дорогой Норманд, боюсь, что вы недопоняли меня. Все наше отношение к делу Хинтона радикально изменилось. Доктор Бут оказался мне так полезен. Мы обсуждали возможность назначить его на одну из главных административных должностей. Вы принесли историю болезни Хинтона?

— М-мм… Я очень сожалею, сэр, нет. — Его глаза виновато забегали. — Должно быть, ее куда-то переложили — временно. Я уже распорядился, и ее принесут, как только она будет найдена.

— Так, пожалуйста, Норманд. — Взяв Бута под руку, Меллинджер проводил его до двери. — У вас на редкость восприимчивый ум, доктор. Я очень рад. Нужно, чтобы вы порасспрашивали персонал так же, как я вас. Попытайтесь пробиться через туман иллюзий и ложных предположений, которым окутан их рассудок. Предостерегите их от этих иллюзий, порожденных опять-таки иллюзией, которая в определенных ситуациях может показаться реальностью. Напомните им, что психиатрической лечебнице «Грин Хилл» нужны люди с ясным умом. Признаться, я буду чрезвычайно удивлен, если кто-нибудь из них сможет, положа руку на сердце, поклясться, что Хинтон действительно существовал.

Когда Бут вышел, доктор Меллинджер вернулся за свой стол. Несколько минут он, казалось, совсем не замечал своего заместителя.

— Ах, да, Норманд. Так где же его история болезни? Вы не принесли ее?

— Нет, сэр. Как я уже объяснил…

— Ничего, Норманд, не беспокойтесь. — Доктор Меллинджер улыбнулся растерянному Норманду своей лисьей улыбкой. — Я испытываю огромное уважение к тому, как поставлена работа административного отделения, которое находится непосредственно в вашем подчинении. И я считаю совершенно невероятным, чтобы кто-то мог потерять историю болезни. Скажите, Норманд, а вы уверены, что эта история болезни вообще когда-нибудь существовала?

— Конечно, сэр, — быстро ответил Норманд. — Правда, сам-то я ее не видел, но ведь на каждого пациента «Грин Хилл» заводится история болезни.

— Однако, Норманд, — вкрадчиво уточнил директор, — пациента, о котором идет речь, нет в «Грин Хилл». Есть ли эта гипотетическая история болезни или ее нет, но самого Хинтона не существует.

Он замолчал и сузившимися глазами впился в Норманда.

Через неделю Меллинджер проводил в своем кабинете заключительное совещание. Теперь обстановка была весьма непринужденной: его подчиненные полулежали в кожаных креслах, расставленных вокруг камина, а сам доктор Меллинджер, облокотись на стол, приглядывал за тем, чтобы присутствующие воздавали должное его лучшему хересу.

— Итак, джентльмены, — сказал Меллинджер в заключение, — оглянувшись назад, мы можем рассматривать прошедшую неделю как период уникального саморазоблачения, как урок для всех нас, который напомнил нам о самой основе основ нашей работы в «Грин Хилл» — о нашем назначении отличать реальность от иллюзий. Если наших пациентов преследуют химеры, то давайте по крайней мере хотя бы мы сами сохраним абсолютную ясность мысли и будем считать предположения действительными только в том случае, когда они подкреплены нашими непосредственными ощущениями. Возьмем, например, «дело Хинтона». Здесь в результате совокупности ложных предположений и иллюзий — довольно правдоподобных — вокруг полностью вымышленной личности одного из пациентов было возведено целое сооружение коллективной фантазии. Этот вымышленный человек, которого (мы не установили, как это случилось, — вероятнее всего, по вине машинистки из административного отделения) окрестили Хинтоном, сперва обрел индивидуальность, затем к нему приставили сторожа, сиделок и врачей. И такова была власть этого заблуждения, этого нагромождения ошибок, что, когда оно рухнуло и за тенью не оказалось субстанции, которая ее отбрасывала, образовавшийся вакуум автоматически был интерпретирован как побег злополучного пациента.

Доктор Меллинджер сделал красноречивый жест, а Норманд, Редпат и Бут выразили свое согласие кивком головы. Меллинджер обошел вокруг стола и сел в кресло.

— Возможно, джентльмены, нам просто повезло, что я был несколько в стороне от будничных дел «Грин Хилл». Я не ставлю себе в заслугу, что, находясь в относительном уединении, сумел обобщить все факты, связанные с исчезновением Хинтона, и найти единственно возможное объяснение: человека по имени Хинтон не существует!

— Блестящий пример логического анализа, — громко прошептал Редпат.

— Именно так, — откликнулся Бут.

— Какая проницательность! — воскликнул Норманд.

Раздался резкий стук в дверь. Нахмурившись, Меллинджер возобновил свой монолог:

— Благодарю вас, джентльмены. Без вашей помощи моя гипотеза о том, что Хинтон — не более чем совокупность административных ошибок, никогда не могла бы быть доказанной.

Стук повторился. В дверях появилась дежурная сестра.

— Простите сэр. Я очень сожалею, что мне приходится…

Доктор Меллинджер отмахнулся от ее извинений.

— Неважно. Что там?

— Пришла посетительница, господин доктор. — Она сделала паузу, словно испытывая терпение Меллинджера. — Миссис Хинтон, к своему мужу.

Все замерли в оцепенении. Позабыв про херес, три человека, сидевшие в креслах вокруг камина, застыли в напряженных позах, а доктор Меллинджер точно окаменел за своим столом. В комнате воцарилось гробовое молчание, тишину нарушал легкий стук женских каблучков в коридоре.

Но доктор Меллинджер быстро пришел в себя. Поднимаясь из-за стола, он улыбнулся своим коллегам зловещей улыбкой и сказал:

— Навестить мистера Хинтона? Невозможно! Хинтона нет и никогда не было! По-видимому, эта женщина страдает ужасными галлюцинациями, она нуждается в срочном лечении. Проведите ее. — Затем Меллинджер повернулся к своим коллегам. — Джентльмены, мы обязаны сделать все, что в наших силах, чтобы помочь ей.

Минус два.

Перевел с английского В. ТЕЛЬНИКОВ

Лев КОНСТАНТИНОВ

СХВАТКА[4]

Рисунки Г. ФИЛИППОВСКОГО

Ева может помочь

— В том, что ты предлагаешь, есть разумное зерно, — сказал майор, начальник райотдела, Малеванному, когда тот изложил свой план. — Давай попытаемся более четко разобраться.

Майор до войны преподавал философию. От тех времен осталась не совсем привычная для оперативных работников терминология.

— Основной вопрос: что первично у Чуприны-Савчука — стремление действительно видеть свою Родину счастливой или националистический дурман? Леса надолго оторвали хлопца от нормальной жизни, он не имел возможности своими глазами увидеть, что дала Советская власть трудящимся. К тому же он находится под постоянным воздействием такой, безусловно, сильной личности, как Рен. Молодости, — майор укоризненно покачал головой, — вообще иногда свойственно вырывать отдельные явления из общей цепи, возводить их в абсолют. Сказываются недостаток жизненного опыта, отсутствие серьезных знаний об окружающем мире, подверженность случайным явлениям.

Сотрудники райотдела называли уважительно майора Учителем. И сейчас Малеванный подумал, что неплохо бы действительно прослушать курс лекций в том институте, в котором будет преподавать Учитель после ликвидации всякой бандитствующей сволочи.

— Но дело еще и в том, что Чуприна не день и не два находится под влиянием националистов. Смертный приговор за пустячки не выносится — его вина перед народом огромна.

— Мы ничего не знаем о том, как ведет себя Савчук в последнее время, — сказал Малеванный. — Во всяком случае, сообщений о его непосредственном участии в террористических актах нет. Мне это кажется примечательным.

— Не забывайте, что убийца не только тот, кто нажимает на спусковой крючок пистолета, но и тот, кто отдает приказ об этом. Но в принципе мы должны учитывать, что как раз сейчас, когда стало совершенно ясным отношение большинства населения к буржуазным националистам, для некоторых из них наступил период переоценки ценностей. Идеи, на протяжении десятилетий обраставшие мистической и романтической мишурой, оказались лживыми, с сопутствующей им грязью предательства, откровенного бандитизма, провокаций.

— Немаловажное значение имеют и личные мотивы — отношение Чуприны к семье, — Малеванный невольно старался говорить так же суховато, но основательно, как и его начальник.

— Помню, — кивнул майор. Он много курил: пепельница щетинилась окурками. В кабинете плавал сизый дымок, забивался в темные углы.

Китель начальника райотдела висел на спинке стула. Он был в рубашке — пуговички воротника расстегнуты, — и это еще больше усиливало его сходство с человеком самой мирной профессии — педагогом. Но Малеванный знал, что майор может сутками не спать, никогда не жалуется на усталость, в яростных стычках с бандитами, которые были не редкость еще года полтора назад, отличался удивительным самообладанием и выдержкой. Когда началась ликвидация националистических банд, майор занимал солидную должность в областном управлении МГБ. Он попросил, чтобы его перевели в отдаленный лесной район — там шла борьба.

Буквально на третий день работы на новом месте он привез в райцентр всю свою семью — жену и пятерых детей. На население окрестных сел это произвело большое впечатление — значит, приехал новый начальник райотдела всерьез и надолго, а бандеровцам — конец, потому что не стал бы такой солидный человек рисковать жизнью своих детей.

— Словом, — подвел итоги начальник райотдела, — попытаться можно. В конце концов мы ничего не теряем. Но как установить связь с Чуприной?

— С помощью Евы Сокольской, — Малеванный, не задумываясь, выпалил давно приготовленный ответ.

— Это вариант. Он осуществим опять-таки только в том случае, если Ева захочет нам помочь.

Малеванный хотел изложить свои аргументы, которые казались ему неотразимыми и убедительными, но майор остановил его взмахом руки.

— Понимаю, на что вы рассчитываете. Если Чуприна не видел и не знает нашей мирной жизни, то Ева, наоборот, не могла не заметить, что принесла эта жизнь ее сельчанам. Она знает, как в селах ненавидят бандитов. У нее растет дочь, и ей хотелось бы, чтобы у девочки был отец, которого та не будет стыдиться.

Малеванный в который раз подивился умению майора четко и ясно излагать мысли, которые он сам с большим трудом отбирал подчас из массы неопределенных предположений.

— Решено, — сказал майор, — завтра же поедем в Зеленый Гай.

Дом Евы стоял в густом яблоневом саду, наглухо прикрывшись от посторонних глаз высоким забором. Майор и лейтенант Малеванный приехали под вечер, когда меньше людей могли обратить внимание на их визит. Ева была дома. Встретила она чекистов настороженно, дочку Настусю сразу же отправила в другую комнату. Ева нервничала: без нужды суетилась, забыла предложить гостям сесть, за торопливой скороговоркой пыталась скрыть страх.

— Не ждала таких уважаемых гостей, непривычно мне это. Живу одна, как кукушка в лесу, редко ко мне кто ходит, вот и отвыкла от людей, не знаю, как вас звать и привечать…

Но она, несомненно, знала и майора и Малеванного и догадалась, что пришли они неспроста.

Ева была действительно очень красивой. Невысокая, крепко сбитая, она уже вошла в тот возраст, когда девичья миловидность перерастает в зрелую красоту. Особенно хороши были глаза: большие, темные, они в то же время казались очень светлыми и чистыми.

Майор присел к столу, положил рядом фуражку. Малеванный скромно устроился на дубовой лавке, покрытой домотканым ковриком.

Учитель сразу начал с сути:

— Мы знаем, что отец твоей дочери — Роман Савчук, не так ли?

Ева побледнела. Она быстро подбежала к двери комнаты, в которую отправила Настусю, прикрыла ее руками.

— Забирайте меня, только пожалейте ребенка, она ни в чем не виновата, пане майор. Если у вас есть дети, не губите дивчинку…

— У меня пятеро, — уточнил майор. — Не говорите глупостей, мы с детьми не воюем, вы это отлично знаете. Прежде всего успокойтесь. И садитесь к столу, разговор у нас будет долгий.

— Все-все знаете? — спросила Ева.

— Все не все, но многое.

Малеванный про себя отметил, что майор дает ей время прийти в себя, оправиться от неожиданности, чтобы разговаривать трезво и здраво. Вся его манера вести разговор была сродни той крестьянской основательности, с которой привыкли в селах решать важные дела.

Ева действительно немного успокоилась, присела на стул против майора, сложила руки на расшитой тяжелой шерстяной нитью юбке, приготовилась слушать. Она все еще не сумела преодолеть первый испуг, плечи ее были безвольно опущены, а в темных глазах затаилась тревога, но мирный тон майора вселил неясные надежды: вдруг все не так страшно, как казалось ей длинными темными ночами. Малеванный задумался: что бы он сказал этой измученной постоянным беспокойством женщине, чтобы она доверилась, не смотрела на них как на врагов? Нашел ли бы он самые нужные слова? «Я бы выложил ей все, что знаю про ее коханого муженька, — решил лейтенант. — Пусть бы поразмышляла, кого полюбила». А майор стал говорить совсем о другом, Впрочем, о том же, но другими словами.

— Воюете вы, ты и твой муж, против собственной дочери. А разве не так? Маленькой мирная жизнь нужна. Ей в школу через несколько лет идти, расти честным человеком. Советская власть для нее эту школу открыла, а отец пытается сжечь. Три года девочка прожила на земле. Что видела? Больше оружия, чем игрушек, отца — ночами…

— Откуда вы узнали, кто ее отец? — волнуясь, спросила Ева. Бледность залила ее щеки, она казалась трогательно-беззащитной, и Малеванный посмотрел на нее с сочувствием. Ева перехватила этот взгляд, слабо улыбнулась лейтенанту. Ей нужна была в такую минуту поддержка, и она ее нашла там, где не ожидала.

— От людей ничего не скроешь, — ответил ей майор. — И то, что сегодня знают немногие, завтра может быть известно всем. На Настусю пальцами будут показывать — вон она, та, у которой батько Чуприна — бандеровец и убийца.

Слова были жестокими, но справедливыми.

— Мой Роман никого не убивал — он мне сам в том поклялся памятью матери! — горячо заговорила Ева, прижав кулачки к груди.

— Убивали по его приказам, в ответ на его призывы, значит, и на его руках кровь. За что убивали? За то, что хотели люди счастья себе и детям своим….

Ева отвернулась к окну, чтобы не увидел майор слезы. Да, думала она об этом не раз, чувствовала сердцем, что за кровавое, несправедливое дело борется ее Роман. Говорила ему: «Ромцю, посмотри на наше село. Хорошо живут люди, и жизнь у них хорошая. А вы приходите с автоматами, с огнем, чтобы убить ее…» Роман молчал, хмурил брови или кричал зло: «То большевистская жизнь…» Однажды она набралась смелости, сказала: «Коммунисты принесли людям счастье, вы сеете горе…» Побледнел Роман, ожег Еву злым взглядом: «И ты продалась ворогам нашим…» — «Никому я не продавалась, — устало возразила Ева, — сидишь ты в лесу и ничего не видишь…»

— Растет Настуся, — продолжал говорить майор, — и будет у нее та жизнь, которую взрослые, мы, для нее создадим…

— Щедрое же у вас сердце, если о детях врагов своих заботитесь, — с тоской проговорила Ева.

— Я тебе сказал: у меня своих пятеро. А я их почти не вижу, за муженьком твоим, его приятелями по лесам гоняюсь. И ведь все равно выведем их, выкурим. Не сегодня, так завтра. Интересно, что скажет тогда Роман людям? Как оправдается за все преступления, которые творились при его участии?

— Роман любит меня! — крикнула, как последний довод, Ева. — Счастья хочет Украине! Он хороший!

— Злая у него любовь, — очень серьезно возразил майор. — Много горя может принести тебе и дочке! Говоришь, счастья хочет Роман Украине? Тогда я тебе расскажу, перед кем он ее на колени хочет поставить. Расскажу тебе о Рене, у которого твой Роман — первый помощник…

Майор ничего не смягчал и не преувеличивал. Он приводил только факты, и от этого его рассказ о преступлениях Рена перерастал в обвинение всем украинским националистам. Даже у Малеванного, которому были известны в деталях преступления Рена, этого сына лавочника, побежали мурашки по спине. Майор по памяти называл села, которые подверглись кровавым налетам банд Рена, имена активистов, убитых и замученных националистами.

Рен воюет за отцовские капиталы, которых лишила его народная власть. А за что воюет Роман?

Ева плакала. То, что сказал майор, было правдой, и от этой правды никуда не скрыться. Она на минуту представила, что было бы, если бы этот майор и его помощник — чернявый лейтенант отнеслись бы к ней, бандитской невенчанной жене, с той меркой, с которой Рен примерился к их семьям, и ей стало страшно. Так не могло быть, она это знала, но только сейчас поняла, почему такое невозможно. На стороне майора и сила и правда, Рена же водит на веревочке только страх. И вслед за ним бредет ее коханый Роман…

Майор встал.

— Подумай над моими словами. А Савчуку передай: хочу его видеть.

— Разве вы меня не арестуете? — удивленно спросила Ева.

— Надеемся, что этот разговор не пройдет впустую для тебя и ты сама порвешь те последние ниточки, которые связывают тебя с бандеровцами. Что касается Романа, то ему, понятно, самому решать свою судьбу. Но, думаем, и твое слово для него что-то значит.

Через несколько дней Ева пришла к майору. Не в райотдел, а домой, поздним вечером. Постучала робко в окно, и майор тотчас откликнулся:

— Входите, открыто.

Ева удивилась: знала, что за начальником райотдела охотятся люди Рена, а он вот так — даже на ночь дверь не запирает.

В доме ужинали. Майор в вышитой сорочке сидел во главе стола, рядом — жена, а вокруг них пятеро ребятишек — перед каждым по три картофелины и соль. По селам бродил голод, обрушились в том году на поля и град и засуха, уничтожили посевы, но Еве казалось, что голодно может быть везде, только не в хате такого большого начальника.

Она остановилась у порога, платок, надвинутый на самые брови, почти скрывал лицо, но майор узнал ее сразу.

— Не вмерла ще твоя доля, — пошутил, — прийшла до вечери. Валю, — сказал жене, — проси Еву до столу.

— Знимайте кожушок та хустину, — приглашала певуче жена, — повечеряйте з нами…

По выговору Ева сразу определила, что жена майора — такая же сельская дивчина, как и она, и почему-то ей стало легче, прошел страх, который все не давал ей постучать в окно этого дома, а водил вокруг улицами и переулками райцентра вот уже несколько часов с тех пор, как автобус привез ее из Зеленого Гая. Она не стала отказываться от приглашения: не принято обижать хозяев, уселась среди загалдевших, как галчата, детишек. Майор чистил картофелины детям, и те катали их, горячие, исходящие душистым паром, на ладошках, прежде чем приноровиться и куснуть. Потом пили чай — кипяток, настоянный на молодых вишневых ветках. Наконец жена майора увела детей в соседнюю комнату — им пора было спать.

Майор закурил, он не торопился начинать разговор, выдерживая сельский этикет: когда гость сочтет нужным, тогда и скажет, зачем пожаловал.

Молодая женщина вдруг глянула майору в глаза и тяжело, словно снимая непосильную ношу, призналась:

— Не могу больше так… Что делать, подскажите! Коханый по лесам прячется, а дочка растет, и мне такая жизнь ни к чему. Видно, злая ведьма на мою долю ворожила. Ходила в церковь, молилась — не помогает. Теперь к вам пришла, пан майор.

— Товарищ майор, — поправил начальник райотдела. — Я не бог, судьбами не распоряжаюсь. А что делать, давай думать вместе.

— Верьте мне, он честный человек, мой коханый. Другого бы не полюбила. И если бы тогда, много лет назад, рядом с ним оказались другие люди, и он стал бы другим…

Они проговорили очень долго. Ева ничего не скрывала. Она была из тех людей, которые, поверив человеку, открывают душу.

— А Роман вас знает, — сказала она. — И того молоденького лейтенанта тоже знает…

— Откуда? — немного неестественно удивился майор. А сам подумал: «Конечно же, знает. То мы за ним гоняемся, то он нас выслеживает».

— Все люди про вас только хорошее говорят. Вот он меня как-то и спросил: «Что это за майор такой, эмгебист?» Я ему и рассказала. Ох, если бы я могла найти слова такие, чтобы убедить его!

— Давай попытаемся найти их вместе, — предложил майор. — Лейтенант Малеванный давно хотел твоему возлюбленному письмо написать. Только адрес не знал, не напишешь ведь: «Лес, берлога Рена, Чуприне в собственные руки». Отнесешь? Захочет Роман, пусть ответит…

Так началась эта переписка между чекистами и адъютантом Рена. Савчук через Еву прислал ответ. Это был листок бумаги, на котором круглым почерком старательного ученика было написано следующее: «Письмо твое, друже лейтенант, получил и благодарю за внимание к моей скромной персоне. Никто еще из эмгебистов мне писем в лес не писал, а ты не погнушался послать весточку бандиту, как вы нас называете. Во первых строках моего письма сообщаю, что я жив и здоров, а тебе того не желаю, потому что на земле украинской вдвоем нам места нет: или ты, или я. Письма писать ты хорошо выучился. Все изложил: и про политический момент и про счастье народа. Только одного тебе не понять, что я в своей вере годами утверждался, свою правду годами искал, и не тебе меня пошатнуть в том, во что верю и на чем стою. Выследили, вынюхали вы мою дружину и дочку и думаете, что и меня на гак зацепили? Не надейтесь, я не та рыбина, которая сама в ятирь плывет. Во имя свой борьбы мы не жалеем ни себя, ни своих детей. А «гражданином» меня не называй, так у вас арестантов зовут, меня же вы еще не поймали…»

И дальше в письме Чуприна повторял пропагандистскую клевету националистов о якобы насильственной русификации украинцев.

Малеванный никак не мог понять, всерьез это написано или для того, чтобы поиздеваться над ним, попортить нервы.

Майор успокоил:

— Красуется Роман. Показывает: сам черт не брат… Судя по тому, что мы о нем знаем, Чуприна гораздо умнее. А это письмо — пробный шар, хочет знать, что мы предпримем дальше. Как собираешься ответить?

— Напишу, что он дурень, — со злостью сказал Малеванный.

— А чего ж, — неожиданно согласился майор. — Только начни вот так…

Майор хитровато подмигнул Малеванному и начал диктовать: «Роман! Если тебе не подходит обращение «гражданин», то не знаю, как тебя и величать. Товарищем тебя назвать не могу — какие уж мы товарищи. Употреблять, ваше обращение «друже Чуприна», сам понимаешь, мне ни к чему: и не друг ты мне, и покрыли вы это хорошее слово позором. Разве ж не бывало так, что Рен приказывал: «Повесить!», а какой-нибудь бандит-сотник тянулся перед ним: «Послушно выконую, друже проводник!»

Малеванный быстро записывал то, что говорил майор. Он склонил по-школярски голову набок, навалился грудью на край стола. «…А еще хочу написать — был о тебе лучшего мнения. И враги бывают умными. О тебе пока этого сказать не могу. У дураков, как известно, законы не писаны, своего ума нет, повторяют чужие сказки. Хорошо, если сказочки те не во вред людям. А если поднимают брата на брата?..»

Пункт за пунктом, строка за строкой разоблачал майор лживые выдумки националистов. Учитель остался верен себе: он не оставил без ответа даже второстепенных вопросов, которых касался в своем сумбурном «послании» Чуприна. Когда письмо было закончено, он еще раз прочитал его, местами подправил и приказал Малеванному:

— Отправляй. Посмотрим, что он на этот раз ответит…

Майор доложил о завязавшейся переписке по начальству.

Он предполагал, что его могут раскритиковать: мол, нашел время для эпистолярных упражнений. Но операция «Письмо», как ее шутя окрестили в райотделе, получила одобрение. Более того, в райотдел срочно прибыл майор Лисовский из областного управления. Майор оказался широкоплечим молодым человеком, который въедливо и дотошно изучил все материалы о Чуприне из немецкого досье, еще раз встретился с Нечаем, попросил отыскать местных жителей, которые знали Чуприну по годам оккупации. Он побывал в тех селах, где при немцах «гулял» проводник Рен, беседовал с людьми, которые так или иначе сталкивались в те времена с адъютантом бандитского главаря.

Майор Лисовский посоветовал самым внимательным образом отнестись к возможностям повлиять на Чуприну и просил постоянно информировать о ходе операции «Письмо». Мнения работника областного управления и начальника райотдела сошлись: Савчука можно вернуть к настоящей жизни.

Переписка Малеванного с Чуприной становилась все острее. Это был непримиримый спор людей, отстаивающих диаметрально противоположные классовые позиции. Одно письмо Малеванный начал необычно: «Пишу вам потому, что вижу долг коммуниста — всегда, в любой обстановке, всеми средствами отстаивать свои убеждения. Но честно признаюсь: переписка с вами для меня тягостна. Объясню почему. Передо мною лежат ваши стихи и очерк любимого мною писателя Ярослава Галана. В ваших стихах — призывы к борьбе за самостийну, клятвы, что во имя этого вы и ваши единомышленники не остановитесь ни перед чем. Очерк Галана рассказывает о том, что на деле означают эти призывы. Вот как он начинается: «Четырнадцатилетняя девочка не может спокойно смотреть на мясо. Когда в ее присутствии собираются жарить котлеты, она бледнеет и дрожит как осиновый лист.

Несколько месяцев назад в воробьиную ночь к крестьянской хате, недалеко от города Сарны, пришли вооруженные люди и закололи ножами хозяев. Девочка с ужасом в глазах смотрела на агонию своих родителей.

Один из бандитов приложил острие ножа к горлу ребенка, но в последнюю минуту в его мозгу родилась новая «идея».

— Живи во славу Степана Бандеры! А чтобы, чего доброго, не умерла с голоду, мы оставим тебе продукты. А ну, хлопцы, нарубите ей свинины!..

«Хлопцам» это предложение понравилось. Они постаскивали с полок тарелки и миски, и через несколько минут перед оцепеневшей от отчаяния девочкой выросла гора мяса из истекающих кровью тел ее отца и матери…»

Вот ваши дела! И после этого вы смеете писать о любви к народу, восхищаться его традициями, лицемерно скорбеть по поводу того, что заводы, которые строят «москали», развращают самобытный строй жизни украинских крестьян!»

Вывод напрашивался неумолимый, и его четко сформулировал Малеванный: «То, чему вы поклоняетесь, — предательство по отношению к Отчизне, к людям, созидающим новую жизнь. И не стоит утешать себя тем, что ты лично в стариков и детей не стрелял: кто знает о преступлении и не предотвращает его — тот тоже преступник».

Майор и Малеванный часами просиживали над письмами. «Никаких обтекаемых слов, — требовал каждый раз Учитель, — называть все своими именами, не заботясь, приятно это Чуприне или нет».

Малеванный и сам понимал: каждая фраза должна быть убедительной, каждое доказательство — весомым. Чтобы разоблачать националистическую идеологию, надо знать и ее истоки и практику.

Пришел день, когда Савчук признал: да, национализм приносит горе населению западноукраинских земель. И в то же время он оговаривался, что не все националисты одинаковы, что такие люди, как он, должны и в дальнейшем «трудиться» над «восстановлением самосознания украинцев». Иными словами, осуждая террор, он не отказывался от националистической пропаганды.

…Чуприна не раз и не два перечитывал каждое письмо Малеванного. По рассказам Евы он знал, что лейтенант — его ровесник, молодой хлопец, воевал с фашистами, имеет боевые ордена, значит не из робких. Длинными вечерами в бункере иногда вспоминали прошлое: кто где ходил рейдами. В этих разговорах иногда выплывала фамилия Малеванного. Один из «боевиков» припомнил, как чернявый лейтенант загнал в лесную балку сотника Яра: «А сотнику тому уже вынесли смертный приговор. Лейтенант гнал его всю ночь и загнал-таки в яму лесную. И тогда встал над обрывом, Яр по нему снизу из автомата шпарит, а лейтенант даже не пошатнется. Кричит: «Приговор приведу в исполнение лично!» И переселил-таки сотника в ту ночь на небо, не дай бог с таким отчаянным встретиться…»

— Какой он из себя? — допытывался Чуприна у Евы..

— Файный хлопчина. Волос темный, кучерявый, а глаза жаринками горят. Возле него девчата вьются, а он ни-ни…

— Так я не про то, — раздражался Чуприна, — ну на кого из наших он похожий?

Ева припоминала знакомых «боевиков», Романовых приятелей.

— Нет, он совсем другой. Разная у вас порода. Ваши все больше злые, издерганные и не верят ни во что, хоть и клянутся святыми словами. Может, я многого не понимаю, своим бабьим умом не могу дойти до всего… Только помнишь, приходил с тобой хлопец, которого звали Дубом? Так я по очам его видела: сегодня у меня сидит, горилку пьет, ласковые слова говорит, а скажут ему: «Убей!» — приставит нож к горлу, даже не спросит за что. Нет, нельзя даже сравнивать твоих иродов, проклятых матерями, с Малеванным! Чистой души он человек…

Чуприна, ревниво вслушиваясь в слова Евы, язвительно осведомился:

— Уж не полюбила ли чекиста? А чего же, нас вскоре всех в распыл пустят, надо и тебе думать о будущем.

— Дурачок, — ласково и совсем не обидчиво ответила Ева. — Ну кому я нужна, невеста лесная? Я и то удивляюсь, чего это они с тобой возятся? Может, так положено по их большевистской правде?

Роман припоминал письма Малеванного, в них искал ответа на мучившие его сомнения. Где правда? Неужели он жестоко, слепо ошибался многие годы?

А тут Ева принесла еще одно письмо Малеванного.

«Если ты действительно хочешь счастья своему народу, — писал лейтенант, — то должен увидеть и пути к нему. Они противоположны тем, которыми идешь. Пока ты раздумываешь и колеблешься, льется кровь и гибнут ни в чем не повинные люди. Вчера по приказу Рена убит бригадир-комсомолец, награжденный медалью «За трудовую доблесть». Вся его «вина» заключается в том, что он любил землю и трудился на ней до седьмого пота…»

Меченные прошлым

Ночь полыхала выстрелами. Ночи не было: жарко горели соломенные хаты, и огонь отогнал темень далеко за село, где глухо и равнодушно стоял лес. Оттуда они пришли, туда и уйдут. Лес был молчаливый — многое повидал на своем веку, был и другом и врагом людей.

А в селе стояли стоны и плач, и выстрелы, и запах гари. Беда свалилась, когда ее никто не ждал, и потому были люди беззащитными.

Упал на колени селянин, поднял руки к небу.

Очередь.

Волокут дивчину в холщовой рубашке, не дали даже пальтишко набросить на плечи.

Выстрел.

Мать прикрыла младенца руками, кричит: «Хоть его пожалейте!» И плачет, голосит, хватает за сапоги «боевиков».

Очередь. Выстрел. Еще очередь.

Пыль на дороге пропиталась кровью, горелый лист яблонь шелестит под коваными башмаками, деревья как огненные свечи.

Падают люди, обнимают землю, и земля выскальзывает у них из рук — навсегда.

Рушатся хаты, золотыми снопами взлетают к небу искры, ветер несет черные клочья сажи — стон стоит над селом.

А автоматы лают, как взбесившиеся псы. Навстречу злым языкам пламени из стволов идет старик с иконой. Лицо как из дерева топором рубленное, руки высоко поднимают Иисуса: «Остановитесь, супостаты! Сыны наши кровью с вами поквитаются!» Очередью по старику и иконе — провертели пули ровные дырочки на лбу у Иисуса Христа, разодрали грудь старику. И шепчет дед: «Сыны мои, най буде ваша месть крывавою!»

Не дай боже встретиться с теми сынами…

— Да проснитесь же! — с силой затряс Рена за плечо Чуприна.

Проводник вскочил с деревянного топчана, ошалело схватился за автомат. Адъютант проворно прыгнул в сторону, крикнул:

— Это я, друже проводник, Чуприна! Что за чертовщина вам снится, орете, будто вас на шматки режут!

Рен медленно приходил в себя.

— Ну и снится же такое…

— Вас Дубровник хочет видеть.

— Сейчас, только приду в себя.

Прошлое не забывается. Оно иногда оживает и приходит к человеку воспоминанием или сном. Приснилось Рену, как в сорок третьем его сотня громила село на Ровенщине — все было: и старик с иконой, и мать с дитем, и церковь деревянная посреди села, в которую согнали всех уцелевших и подожгли.

Сколько их было после этого, пожаров!

Рен плеснул в лицо водой, натянул френч, на последнюю дырочку застегнул ремень. Потрогал пистолет в кармане, ласково провел ладонью по стали — холодный металл успокаивал. Глянул в осколок зеркала на стене: припухли веки, сырость бункеров отравила кожу. Сорок лет не шутка. И ни семьи, ни человека близкого, только пожарища позади да кровь.

У Рена все было крупным: и фигура, и мясистое, с бугристыми щеками лицо, и руки — будто витые из жил.

Ходил проводник неторопливо, редко когда повышал голос. Не любил, если кто долго маячил перед глазами, таких гнал от себя: лизоблюды.

Волосы у него были густые, светлые. Причесывал их набок — пробор начинался у виска.

Он напоминал крестьянина, выбившегося в «хозяева», — такой же расчетливо-жесткий, упрямый — с места не сдвинуть. С первого взгляда он мог показаться простоватым, но люди, хорошо его знавшие, отмечали природную сметку, необычайное упорство, воспитанные годами подпольной борьбы хитрость и жестокость. И бандитское «хозяйство» свое проводник вел основательно, по-кулацки.

Вошел Дубровник.

— Здорово, друже, — по-приятельски приветствовал он проводника. — Не гневайся, что разбудил, — солнце уже высоченько.

Рен искоса, недружелюбно глянул на курьера. Ишь ты, чувствует себя хозяином. Приходят оттуда, из-за кордона, такие вот уверенные в себе, властные курьеры, пробудут две-три недели — и обратно. Для них такой рейс — экзотика, чесотка для нервов, год потом рассказывают по мюнхенским ресторанам про подорож к большевикам. А для него, Рена, это жизнь: день за днем, месяц за месяцем. И кончится она пулей из чужого или своего пистолета.

Когда Рен уже с автоматом гулял по лесам, Дубровник был хлопчиком на побегушках у одного из главарей национализма. Пристроился к высокому начальству и начал делать карьеру. Так, спрашивается, где справедливость? Почему Рен должен гнить в бункере, а Максим шалопайничать в Мюнхене? Неужели не заслужено право на почет, на нормальную жизнь? В конце концов и там, за кордоном, сейчас немало работы для преданных национальной идее людей.

Так размышлял Рен, а Дубровник в это время думал свое. Опустился проводник Рен, боится нос высунуть из бункеров. Не способен вести за собой людей, потерял ориентиры. Отсиживается. Разговоры с его людьми показали, что они как огня боятся чекистов, надеются только на то, что те не найдут дорогу к их берлоге. Нужен внешний толчок, чтобы заставить их очнуться от спячки, Хоть приказывай своим телохранителям совершить теракт — тогда перед угрозой облав и уничтожения, может быть, зашевелятся и эти «бойцы».

Дубровник сказал:

— Осмотрел твои владения. Одобряю. Сюда незаметной и птаха не проберется, зверь не пробежит. — И не удержался, съязвил: — Можно отсиживаться до скончания века…

Рен сделал вид, будто не заметил иронии.

— Ходил кто-нибудь с тобой? А то одному…

— Чуприна сопровождал. Дельный хлопчина, только скромный, слова не скажет.

— Этому скромняге советский суд еще в сорок четвертом смертный приговор вынес. В двадцать лет — проводник районного провода.

— Такие люди — наш самый ценный капитал!

— Смертники?

— Пусть мы и погибнем, но на нашей крови вырастут будущие борцы.

— Пока растут те, кто нас за глотку хватает…

Рен не скрывал раздражения, Ему действовал на нервы наигранно-оптимистический тон Дубровника. В голове прочно засела злая думка: «Максим уйдет, а я останусь».

— Ты недооцениваешь потенциальные возможности нашего народа, — напыщенно сказал Дубровник. — Придет время, когда…

— Конечно, вам из Мюнхена виднее, — перебил беспардонно Рен, — впрочем, не ради же этой лекции ты меня разбудил? Мы с тобой давно знаем друг друга и можем обойтись без предисловий.

— Так, так. Тогда перейдем к делу.

Рен и Дубровник присели к столу, врытому в земляной пол бункера. Чуприна убрал кружки, миски, вопросительно глянул на Рена: могу уйти?

— Садись и ты, — распорядился Рен, — может, потребуешься.

— Сам понимаешь, — неторопливо и внушительно начал Дубровник, — не только непреодолимое желание подышать воздухом горячо любимой отчизны привело меня к вам. Наши руководители, отправляя меня в дальний рейс, поставили две задачи: информировать тебя об основных направлениях нашей современной политики и ознакомиться с положением дел на местах.

Дубровник сделал паузу, ожидая реакции Рена. Тот промолчал. Он давно ждал этого разговора, готовился к нему, но не торопил Максима: когда захочет, тогда пусть и говорит о делах.

Почему-то некстати вспомнился недавний сон: зарево в полнеба, старик с иконой — вот оно его, Рена, основное направление политики.

— Ты, наверное, слышал, — продолжал Дубровник, — что наши руководители обсуждали два возможных направления деятельности в недалеком будущем: или пропагандистская работа, накапливание сил для будущей борьбы, или усиление действий сегодня, немедленное введение в бой всех резервов.

— Другими словами: резать схидняков немедленно или готовиться к тому, чтобы сделать это завтра? — иронически уточнил Рен.

— Зачем же так грубо?

— Благородным манерам не обучен, — окончательно вышел из себя Рен, — мое дело простое — на дубе вздернуть эмгебиста или еще там что…

— Видно, ты с левой ноги сегодня встал, — примирительно сказал Дубровник. — Мы считаем вопросы тактики важнейшими. От правильного выбора зависит будущий успех.

— Тогда я вам скажу, — глухо стукнул кулаком по дубовой крышке стола Рен. — Прежде чем определять тактику, надо спросить нас, тех, кто будет ее осуществлять. Знаете ли вы, что наши силы разгромлены, распылены и не представляют для Советов серьезной опасности? Они давно могли бы нас полностью прикончить. Но они тянут из непонятного мне гуманизма, разбрасывают над лесами листовки, предлагают, как они пишут, обманутым добровольно сложить оружие. И наши «боевики», особенно насильно мобилизованные, сдают автоматы, берутся за плуг, а потом оповещают своих друзей в лесах, что дурнями булы, раньше за розум не взялись. Тогда и те выбредают из лесов. Я скажу тебе, Максим, то, что никому и никогда не говорил: мы на краю пропасти. Мало стреляли? Вот донесения только из одного района…

Рен достал пачку измятых листков, исписанных химическими карандашами.

— Вот о чем доносили сотенные в ноябре — октябре сорок четвертого: «21 ноября в селе Верхраты расстреляны две семьи местных жителей, у которых родственники ушли в Красную Армию. 3 декабря в Хуках в своем доме убит Герецкий Ф. А., ранена его одиннадцатилетняя дочка, расстреляна Башицка М., ее дочь четырнадцати лет, ее дочка Мария двадцати пяти лет и четырехлетняя внучка. 24 ноября в Забоже расстреляны три семьи из семи человек, активно поддерживавших Советскую власть. 17 ноября казнен депутат сельсовета в Девичьем. 1 декабря в Романувке казнены председатель сельсовета Штамкевич Ю., его жена и племянница…»[5] Я мог бы продолжить этот реестр… А чего добились? Нас возненавидели все.

Рена покинуло состояние обычного угрюмого спокойствия, он яростно затянулся цигаркой, смотрел на Максима так, будто тот был виноват во всех напастях.

— Вы там, на Западе, распространяете сказки о «восстаниях», а мы здесь думаем, как уцелеть. Основное звено выбито. На кого положиться? Я сам как раненый волк — щелкаю клыками и жду пулю в пасть.

— Откровенно сказано, Рен, — задумчиво протянул Дубров-пик. — А что же дальше? — Про себя курьер подумал, что если уж такие, как Рен, взвыли от боли, значит действительно припекло.

— Это я у тебя должен спросить! Когда придет обещанная помощь? Когда наши руководители выполнят свои обещания? В сорок пятом вы обещали американское вторжение на следующий год, в сорок шестом пророчили, что весь «свободный мир» обрушится на Советы через несколько месяцев.

— Не буду обманывать — условия для иностранного вмешательства и сегодня неблагоприятные…

— Что же вы порешили там, в Мюнхене?

— Большинство высказалось за усиление борьбы.

— И ты привез такой приказ?

— Да! — сказал, будто гвоздь вколотил, Дубровник.

— Тогда погуляем с автоматами, сколько можем, польем нивы украинские свинцовым дождиком — и в пекло. За наши дела в рай не берут.

Рен сообщил о тех силах, которыми располагает. Развернули крупномасштабную карту. Проводник по памяти называл места, где ждут своего часа его люди. Попутно он сообщал и о тех, кто попал в облавы, засады, кого выволокли из схронов истребительные отряды. Рен ничего не хотел скрывать, утаивать от представителя центрального провода — пусть видят, в каких условиях приходится бороться.

Доклад Рена произвел безотрадное впечатление на Дубровника. Но он понимал, что в нем, как говорится, ни убавить, ни прибавить. Только как докладывать там, за кордоном? Ведь его послали специально за оптимистическими новостями — в последние месяцы американская разведка резко уменьшила субсидии. Все труднее и труднее изображать перед шефами дело так, будто центральный провод контролирует события. Американцы люди деловые, им нужны не декларации, а информация, разведданные, опытные агенты, пропагандистский бум, направленный против СССР.

Перешли к планам на будущее.

— Мы ждем немедленных действий, — напомнил Дубровник. Он понимал: наступила решающая минута разговора. Если Рен откажется выполнить приказ центрального провода по усилению террористической деятельности, значит миссия его, Дубровника, провалилась. Ему не с чем будет возвращаться за кордон.

— Я думал, ты что-нибудь понял, — устало сказал Рен. — Не можем мы ввязываться в бой до весны…

Чуприна молчал, на лице его застыло непроницаемое выражение. Дубровник обратился было к нему за поддержкой, но Роман хмуро бросил: «Проводнику виднее…», вновь замолк надолго.

Как и опасался Дубровник, Рен выбрал тактическую линию, известную среди националистических главарей под названием «дашбог».

«Дашбог» — это уход в глубокое подполье, прекращение связей, диверсионной борьбы. Его цель — сохранение сети и кадров, создание видимости, будто подполье ликвидировано, уничтожено. А в то же время будет проводиться накапливание сил, подготовка новых ударов.

На месте Рена он тоже поступил бы так же. Но лично ему, курьеру Дубровнику, такой выбор сулил неприятности, затруднял выполнение задания центрального провода. Дубровник не все сказал Рену. Дело в том, что за кордоном углубился раскол среди главарей националистов. Возникло несколько «центров», претендовавших на роль «руководителей» и «представителей» ни мало ни много… украинского народа. Среди них «УГВР — Украинская головная вызвольная рада», мельниковский «Провод украинских националистов (ПУН)», бандеровский «Провод закордонных частей ОУН» в Мюнхене. Все они конфликтовали, соперничали друг с другом. И рвались к американскому корыту, мечтали о долларах, заседаниях в «международных комитетах».

Американцы, люди деловые, готовы были оказать помощь. Не даром, разумеется. В обмен они требовали сведения, имена агентов «на землях», курьерские тропы.

Дубровник прибыл как курьер «Провода закордонного». И он должен был возвратиться восвояси не с Реном — на кой черт он нужен в Мюнхене, там деятелями из ОУН хоть пруд пруди, — а с информацией о положении на западноукраинских землях, со, сведениями об агентуре, верных людях, укромных тайниках. Это были бы козырные карты, с помощью которых можно бить соперников, то бишь соратников.

Всего этого Дубровник не говорил, разумеется, Рену. Зачем посвящать проводника в кухонные свары?

Спросил, тщательно скрывая раздражение:

— Но не думаешь же ты сидеть в бункерах до скончания века?

Рен сказал, что на весну и лето краевой провод наметил серию террористических актов и диверсий. Он не хотел, чтобы там, в центральном проводе, на основании доклада Дубровника о нем сложилось впечатление как о безвольном, отчаявшемся человеке. Это почти наверняка отрезало бы ему дорогу на Запад.

— С весной, по черной тропе, когда укроются леса зеленью, мои люди выйдут из схронов, из тайных убежищ. Для каждой группы, каждого «боевика» намечены конкретные цели: села, партийные и советские работники, председатели колхозов, активисты всех мастей. Над этим выбором потрудилась наша служба безопасности. Удары — беспощадные, по самым уязвимым местам — будут следовать один за другим. Надо создать впечатление силы — тогда, может быть, удастся пополниться новыми людьми.

Курьер крепко пожал руку проводнику.

— Я доложу центральному проводу, что ты делаешь все возможное для нашей борьбы.

Дубровник не случайно так быстро согласился с проводником, у него созревал план, который мог значительно ускорить развитие событий.

Рен мучительно размышлял, почему курьер ни слова не сказал об его уходе за кордон.

— Значит, решили там, в центральном проводе, не менять меня?

— Да. Тебе доверяют полностью. Новому человеку необходимо время, чтобы начать активно действовать, а это означает утерю и тех немногих позиций, которые мы сохраняем.

Рен внутренне был готов к такому ответу. И все-таки наперекор здравому смыслу в душе он надеялся, что, может быть, Дубровник пришел ему на смену или предоставит право выбора преемника из местных вожаков, и тогда он, Рен, уйдет курьерской тропой к спокойной жизни, а умирать останутся другие. Все-таки доберутся до него сыновья старого деда из сожженного села.

Дубровник втолковывал:

— Ты уйдешь осенью, перед новой зимой, когда придется сворачивать акции. Тебя примут как национального героя. Само собой, центральный провод позаботится, чтобы у тебя были приличные условия для дальнейшей жизни.

— Что же, устроим Советам жаркую весну. Пройдемся еще раз огнем и мечом.

Рен молодцевато расправил широкие плечи, прошелся по бункеру. А в глазах притаилась тоска, она подбиралась и к сердцу, нашептывала: «Никому ты не нужен там, в Мюнхене, потому и оставляют в лесах…» Рен прикидывал: сможет ли он, даже если погибнут все «боевики», будет уничтожена вся сеть, продержаться весну и лето? Остаться в живых? Был только один выход: бросить в бой всех, а самому еще глубже уйти в подполье, на всякий случай заложить новые запасные базы, чтобы было где укрыться от облав. «Когда окончательно обложат со всех сторон, уйду в город — там искать не будут, — размышлял Рен, — знают, что я в лесу». Для этого у него были припасены добротные документы.

Дубровник примерно догадывался, о чем думает проводник, и едва сдерживал злорадную ухмылку: «Подожди, я тебе приготовил сюрприз…»

Роман Чуприна неподвижно, как каменная глыба, сидел на колченогой табуретке. Со стороны могло показаться, что он абсолютно равнодушен к разговору главарей. Но это только показалось бы…

Если бы каждый из троих высказал свои мысли вслух и их можно было бы записать, то получилась бы очень любопытная стенограмма этой «беседы про себя»:

Рен: «Плюнуть на все и уйти без приказа? Кому я там нужен в Мюнхене? Прозябать на задворках? После стольких лет борьбы исчезнуть в неизвестности? Нет, рано складывать оружие, еще не все потеряно… Год выдержать можно…»

Дубровник: «До весны — четыре месяца. Но ждать нельзя. Руководители центрального провода не поймут такой заминки. Конечно, абсурд начинать активные действия сейчас, когда леса в снегах. «Боевиков» выбьют очень быстро. Ну и пусть. Зато снова загремят выстрелы, и их эхо услышат на Западе… Надо заставить его действовать сейчас. И сделать это руками чекистов. Если бы вдруг что-то толкнуло их прочесать леса, выпотрошить схроны? Тогда бы Рен вылез из берлоги и тоже начал бы огрызаться, как медведь-шатун…»

Чуприна: «Сбежать хочешь? Свою шкуру спасаешь? А на кого хлопцев бросишь?»

Каждый из троих думал о своем…

— Есть еще одно дело, — первым нарушил молчание Дубровник. — Оно касается Офелии. Открою тебе большую тайну — часть своих сил мы хотим перебросить из других районов на ваши земли. Эта операция рассчитана на будущее: люди будут внедряться, выжидать момент, чтобы снова взяться за оружие. Офелия — первая ласточка. У нее было специальное задание — прощупать возможности легализации и попытаться создать вспомогательную организацию из молодежи, которая встречала бы наших, оказывала им на первых порах поддержку. Мы понимаем, что можем потерпеть поражение и тогда придется спасать уцелевших.

Рен скептически пожевал губами, устало потер виски.

— Мне докладывали, что эта психопатка для начала пристрелила референта пропаганды, потом чуть не шлепнула Кругляка, а теперь гоняется за зеленогайской учительницей. Живет в батьковом доме, шикарно одевается, заглядывает в рюмку. Какого биса она молчала про свое задание?

— Она не виновата — получила такой приказ. А мы исходили из того, что нечего раньше времени будоражить людей мыслями о поражении. Как видишь, тебе я сам все доложил, а остальным и сегодня ведать про то не обязательно. Офелия — надежный человек. Более того, по варианту № 2 нашей связи в случае, если со мной случится несчастье, она занимает мое место. Если уничтожила референта пропаганды, значит у нее были для того причины.

Дубровник немного философски заметил, что Офелия — человек резко выраженных качеств. Каждое из них, взятое отдельно, несимпатично. В целом же дивчина, безусловно, смелая и преданная. Еще раньше ей здорово перепадало за «чудачества», но, как ни странно, именно ее нахальство, пренебрежение к опасности помогали много раз выходить сухой из воды.

— Отменил бы встречу, — настойчиво посоветовал Рен. — Как говорится, и на ровном месте спотыкаются.

— Чепуха, — обрезал Дубровник.

— Так-то оно так, но если с тобой что случится, связь с центральным проводом будет прервана. Жди, пока оттуда снова направят курьера…

— Каркаешь, как старый ворон. Офелию посылай за кордон — проверена и знает там все стежки. Наши предвидели, что со мной может всякое случиться — не на бал отправился. Потому и назначили Офелию моим курьером-двойником. У нее есть на этот случай инструкции. Мне необходимо с нею встретиться, друже Рен. Снаряжай людей, пойдем в твою зачепную хату.

— Ты ее, Офелию, как опознавать будешь?

— Есть пароли. Знаю в лицо. Случайности исключены. Я с нею несколько раз встречался — работали и раньше в паре.

«Вот, вот, — прокомментировал снова Рен, — тогда и завели шашни. Недаром тебе так хочется с нею встретиться. И Сорока сообщал: девка-огонь…»

Однажды вьюжной ночью…

Выполняя приказ Сороки, Ива Менжерес, Офелия, пыталась отыскать следы Марии Шевчук. Сделать это оказалось нелегко.

Внешне Ива жила обычной жизнью студентки: ходила на лекции, готовилась к семинарским занятиям, часами просиживала в читальном зале института. Но в промежутках между этими студенческими заботами, Ива прилагала максимум усилий, чтобы выяснить хоть что-нибудь о судьбе таинственной учительницы из Зеленого Гая.

Референт Сорока предложил взяться за Остапа Блакытного. Остап был телохранителем Марии, под ее влиянием сдал оружие властям и вышел из леса. Мария могла поддерживать с ним каким-либо путем связь, интересоваться его судьбой — ведь она в некотором роде была его наставником на новых путях.

Остап, после того как порвал с бандитским прошлым, поселился в Зеленом Гае.

— Принципиальным оказался, сволота, — цедил сквозь зубы Сорока, — даже фамилию не стал менять. Хватит, говорит, и того, что я три года по лесам под чужой личиной скитался. Хочу, говорит, стать самим собой…

— И вы позволили ему… стать самим собой? — недоверчиво спросила Ива.

— В этом районе наша сеть разгромлена, — нехотя признался Сорока. — Подполья там больше не существует. Остались только два-три информатора, они ни на что, кроме как собрать слухи и сплетни, не способны. Ну, может, еще кое-кто в бункерах отсиживается. Посылал Северина — не дошел…

— Значит, приговор так и не приведен в исполнение? — наседала Ива. — У нас так не делалось.

Сорока вскипел:

— Не забывайте, здесь Советская Украина! Советская! Поработаете, поймете, что это значит: думаете, я дурак и не понимаю: каждый старик, каждый мальчишка, узнай, кто я такой, немедленно побежит в МГБ!

— Выходит, вы воюете с народом?

— Не вы, а мы! — Глаза Сороки налились кровью, голова вошла в плечи — верный признак крайнего раздражения. — Впрочем, вы правы, — взял себя в руки референт. — С Блакытным надо решать. Пошлю Беркута, он мастер на такие дела. Вытянет из предателя вместе с жилами все сведения о Шевчук.

— Одному не справиться…

— Дам явку в соседнем от Зеленого Гая селе — пусть привлечет по своему усмотрению.

Беркут, он же Марко Стрилець, хвастливо заявил Сороке, что у него бывали задачи и потруднее.

Сравнительно благополучно — пригородным поездом, а потом часто меняя местные автобусы — Беркут добрался до зеленогайских лесов. Пользуясь явкой Сороки, отыскал хату одного из «боевиков», Хмеля. Там жила родственница националиста, а сам Хмель отсиживался после разгрома банд в бункере. Родственница быстренько собралась в лес по хворост. Убедить Хмеля явиться на встречу оказалось не так просто — родственница не один раз сходила в лес и обратно, натаскала топлива на месяц про запас.

Беркут знал, что только крайняя нужда может заставить лесовика зимой покинуть бункер. На чистом снегу очень заметны следы, трудно замаскировать вход в убежище, пробраться в село, еще труднее незамеченным воротиться обратно. Только после того как Беркут через все ту же родственницу-связную пригрозил, что сам отправится в лес и сунет в бункер гранату, «боевик» заявился в село. Пришел он после полуночи — обросший клочковатой бородой, осунувшийся парень лет двадцати пяти.

Лицо его от постоянного сидения в подземелье посерело, глаза лихорадочно бегали. Он давно не был в нормальном человеческом жилье и все старался тронуть, погладить рукой мебель, домашнюю утварь. Даже на расстоянии от него разило терпким, спрессованным потом, и мороз не смог вышибить из одежды запах плесени, гнили, лесной влажной землицы. К тому же Хмель при каждом шорохе хватался за автомат. Беркуту даже показалось, что этот ошалелый от чистого воздуха и необычной обстановки парень может запросто всадить ему обойму в живот, не разобравшись что к чему. В другое время он и сам с радостью отказался бы от такого помощника. Но других не было, а Беркут понимал: одному схватить живьем Остапа и выпытать у него нужные сведения не под силу. Он терпеливо, несколько раз повторил пароль, пока не убедился, что Хмель понял, с кем имеет дело. После этого рассказал, зачем пришел.

Хмель знал Остапа Блакытного — раньше встречались. Но помогать Марку он отказался наотрез.

— Не пиду, — угрюмо бубнил он, — мени Остап ничого не зробив. А не дай боже, з ним що случиться — эмгебисты всю землю перериють, а знайдуть винуватого. Вони сила, а мы…

— Не комызысь, — Беркут съездил Хмеля по физиономии.

Удар получился звонким и увесистым. Это напомнило Хмелю, что перед ним эсбековец, а с СБ не шутят. Как ни странно, но оплеуха даже приободрила «боевика». Раз бьет, значит имеет право.

Решили идти в Зеленый Гай в следующую ночь. День пересидели в погребе. Беркут в темноте чертыхался и матерился, а Хмель блаженствовал — после бункера погреб с домашним запахом квашеной капусты, огурцов, помидоров казался ему раем. В темноте он отлично ориентировался и сразу же начал шарить по бочонкам, набивал рот всевозможной едой, приглушенно икая.

— Да перестанешь ты, наконец, жрать? — заорал в ярости Беркут.

— Посидел бы с мое на гнилой трухе, посмотрел бы тогда на тебя, — огрызнулся Хмель. Он долго еще бормотал что-то про чистоплюев, которые думают, что они пуп земли.

Ночь пригнала впереди себя метель. Белая муть слепила глаза, хлестала по лицу. Неба не было, оно слилось с землей, надавило тяжелой, непроницаемой пеленой на поля и лес. Резкий порывистый ветер рвал одежду, швырял мокрым липким снегом. До Зеленого Гая было километров семь. К счастью, Хмель хорошо знал дорогу. Впервые за все время он приободрился — в такую злую погоду, когда на небесах чертенята в пряталки играют, их никто не заметит. Следы действительно сразу же заваливал, размывал снег.

Пока шли, Беркут, перекрикивая ветер, вдалбливал напарнику:

— Подходим к хате. Я стучу. Он спрашивает: «Кто?» Говорю ему: «Принес привет от Марии Шевчук, учительницы». Ты стоишь сбоку. Он, конечно, открывает. Бей его так, чтобы не до смерти, нам еще побалакать надо будет.

Хмель кивал. Ему не терпелось теперь побыстрее прикончить Остапа, чтобы возвратиться в свой бункер.

Подошли к хате Блакытного. Родственница Хмеля, знавшая все в округе, утверждала, что тот жил один.

Беркут легонько стукнул в ставню. Никто не отозвался. Эсбековец забарабанил сильнее. Остап откликнулся сонным голосом:

— Кого там лихая годына носит? Нечай, ты?

— Вы Остап Блакытный? — Беркуту приходилось перекрикивать метель.

— Ну, допустим, я, — после паузы не очень приветливо откликнулся Остап.

— Вам прислала привет Мария Григорьевна Шевчук. Может, пустите погреться и пересидеть до утра, а то продрог в эту кляту завирюху, а где сильрада — не знаю.

— Чего так поздно? — недоверчиво расспрашивал Остап.

— На работу к вам назначили, завклубом. Вышел из райцентра утром и приблудил в непогоду.

Беркут потоптался, погрохал сапогами о крыльцо, чтобы Остап понял, как ему холодно.

Остап не торопился открывать. Его встревожило это позднее посещение. Где-то в глубине души он надеялся, что его бывшие соратники по бандитскому подполью забыли о нем, им не до мести после сокрушительного разгрома. И в то же время он внутренне был готов к тому, что однажды ночью вот так, как сегодня, постучат в окно и вызовут «для разговора». Да и кроме того, Беркут в самом начале допустил ошибку: Мария никогда не называла Остапа по кличке, только по имени. Остап насторожился. Сколько их там, за дверью? Один? Двое или трое? Но что-то надо было делать, и Остал погремел запорами.

— Никак не нащупаю этот чертов гак,[6] — недовольно сказал он, — сейчас зажгу лампу…

А дальше все произошло в считанные секунды.

Остап внезапно открыл дверь. Керосиновая стеклянная лампа полетела в лицо Беркуту, который не успел ни отклониться, ни прикрыть хотя бы лицо руками. Эсбековец взвыл от жестокой боли. Он повалился в сугроб, чтобы снегом сбить ручейки пламени, поползшие по одежде. Остап с топором кошкой прыгнул на него. Пока Хмель сообразил, что надо выручать напарника, было уже поздно — топор опустился на голову Марка. Хмель схватился за автомат, он выжидал, когда Блакытный выпрямится, чтобы стрелять наверняка. Остап увидел его и понял, что теперь ему не уйти — сейчас, через мгновение встретит смерть.

Тихо, приглушенный метелью, хлопнул пистолетный выстрел. «Боевик» удивленно посмотрел куда-то в сторону и вдруг начал валиться на бок. Остап подхватил его автомат, отбежал за толстую грушу, подпиравшую хатенку, и упал в снег. Он подумал, что пришли трое, и тот, третий, которого он не заметил, случайно попал в своего. Остап не захотел укрыться в хате — его оттуда просто выкурят, сунув спичку под соломенную стриху.[7] А здесь, во дворе, он на свободе и сможет продержаться, пока подоспеют на помощь свои, хлопцы из истребительного отряда. Теперь, когда у него в руках был автомат, Блакытный чувствовал себя уверенно: пусть сунутся. Он всматривался в темноту, исполосованную метелью, — где третий?

— Остап, не стреляй, — услышал он вдруг чей-то окрик. Голос показался ему знакомым, но Остап решил никому не доверять и промолчал, чтобы не обнаружили, где он лежит.

— Остап, это я, Малеванный…

Лейтенант Малеванный отделился от стены сарая. Остап поднялся ему навстречу.

— Опоздал немного, — сказал Малеванный.

— Здорово стреляешь, — Блакытный пытался скрыть страх, который вдруг остро ударил по сердцу, — ведь еще немного и… — Он даже не сообразил спросить, с чего вдруг Малеванный очутился в эту ночь у его хаты.

Оба националиста не шевелились — значит, наповал. Ветер сбил с Беркута пламя и уже начал заносить его снегом. Второй бандит лежал поперек порога, кровь растопила снег на ступеньках. Остап перевернул его, всмотрелся:

— Хмель…

— А там кто? — кивнул Малеванный на сугроб.

— Того не знаю…

…О всех событиях этой ночи Сороке стало известно из донесений информаторов. Они же сообщали, что Блакытный-Ничепорук срочно выехал на курсы шоферов — колхоз послал его учиться.

«Шевчук должна быть уничтожена!»

Ива срочно потребовала встречи с Сорокой.

— Я не могу выполнить ваш приказ, — созналась откровенно. — Эта ваша Шевчук или погибла, или ее переправили в глубь страны, не может человек не оставить после себя абсолютно никакого следа.

— Иного выхода нет, — отрубил Сорока. — Двое уже погибли, пытаясь распутать этот узел. Сорвана важнейшая операция. Так неужели мы можем допустить, чтобы она осталась в живых?

— Северин и Марко погибли по собственной глупости. Шевчук здесь ни при чем. Провалы на вашей совести, друже референт: видно, были допущены ошибки при подготовке подполья. Или ваши люди слишком беспечно относились к конспирации…

— Менжерес, вы заговорили как контролер…

— Нет, настоящий контролер уже, наверное, прибыл к руководителю краевого провода…

— Вы в своем уме?

— А вы вроде бы испугались?

Сорока округлил глаза, тяжелые веки налились кровью, посинели.

— Если это действительно так, то об этом знает только он, пришедший, да наш проводник…

— Рен, он же 25-й, он же 52-й?.. — Ива легко, чуть иронически произнесла клички. Она улыбнулась, а Сороке казалось, что сейчас из-под ее пухлых губок выскочит тоненькое змеиное жало и брызнет ядом.

— Я прикажу вас уничтожить! — референт втянул голову в плечи, подобрался, будто для прыжка.

— Попробуйте, — откровенно издевалась Ива, окончательно сбивая спесь с гонористого референта. Потом холодновато добавила: — Впрочем, с вас станется. Открою вам одну тайну: я еще там, на той стороне, знала, когда уйдет в путь курьер. Мне обещали, что это будет опытный человек, такой, с которым ничего, — она выделила это слово интонацией, — не случится по дороге. Это не ваши кустари, которые не могут справиться со взбесившимся «боевиком». Наши курьеры проходят везде, где это требуется центральному проводу. — Иву явно распирало от гордости за безупречные качества эмиссаров центра. Она произнесла длинную тираду о том, как годами накапливался опыт борьбы, как в огне воспитывались лучшие люди, которые наделены и огромной выносливостью и преданностью национальной идее. Говорила очень быстро, почти не делая пауз между фразами, и от этого речь ее казалась пулеметной трескотней, когда выстрелы сливаются в единый звуковой поток. Собственные слова подхлестывали ее, разжигали, в жестах появилась резкость, на щеках запылал румянец.

«Она и в самом деле истеричка, психопатка, — подумал Сорока, вспомнив доклад Оксаны. — Такая способна на все: на отчаянную вспышку и на то, чтобы, не колеблясь, пустить пулю в лоб, кому прикажут».

— Да бросьте вы этот высокопарный тон, — поморщился Сорока, — в конце концов мы ведь не на сборах «боевиков»…

— Для меня это жизнь, — чтобы успокоиться, Ива стиснула руки, расстегнула верхнюю пуговицу кофточки.

— Шевчук — в том не сомневаюсь — ходит нашими стежками, завтра могут последовать провалы в самых неожиданных местах. Такая, как она, не уйдет на вакации. Да и сами знаете, «боевики» начали шептаться по всем углам: короткие у нашей службы безпекы руки, не могут придушить одну дивчину. Шевчук должна быть уничтожена! — твердо закончил референт.

— Уничтожена, уничтожена! — передразнила Ива. — Повторяете, будто на молитве! Разве я возражаю?

Самое главное Сорока приберег на конец встречи.

— Принято решение: в ближайшее время, Ива, отправитесь в Зеленый Гай…

— Посылаете меня на смерть? — тихо спросила Ива. — Не пойду!

У Ивы Менжерес были очень серьезные причины обходить Зеленый Гай десятой дорогой.

— Боитесь? — Сорока пытался угадать, о чем думает Ива.

— Боюсь… — откровенно созналась девушка. — Прикидываю, где расставлена западня. Кто знал о заданиях Беркуту и Северину?

— Я и Кругляк — больше никто.

— Ошибаетесь. И Беркут и Северин, как бы повежливее сказать, пользовались по очереди благосклонностью Оксаны. Могли проговориться?

— Беркут действительно был возлюбленным Оксаны. Но исключено, чтобы он сказал ей о предстоящем рейсе. Такое жестоко карается по нашим правилам.

— Не вспоминайте ваши правила, у меня было достаточно поводов усомниться в их нерушимости! Все собиралась вам доложить, что Северин в пьяном виде проболтался Оксане и мне о предстоящем рейсе.

Сорока вскочил с кресла. Вот она, та измена, которую он почти предвидел.

— Если сказал про то Северин, то Беркут точно прощался с давней коханкой, — размышляла Ива.

Так, так. Сорока замечал., что в последнее время кольцо вокруг руководителей подполья сжимается, ощущение такое, будто тебя рассматривают со стороны внимательно и пытливо. Три человека знали о готовящихся рейдах. Северин и Марко погибли. Один из трех предал. Но какая выгода в том предательстве?

— Когда корабль начинает тонуть, каждый спасается, как может, — сказала Ива.

До чего отвратительная привычка у этой девчонки — читать чужие мысли! Не успеешь подумать — а она уже наперед знает, что скажешь. А с Оксаной надо разделаться быстро и решительно.

— У Оксаны в прошлом большие заслуги перед организацией, — напомнила Ива, опять угадав мысли референта.

— По ее делу назначу следствие. Предательство должно выводиться под корень.

Сорока пригладил редкие волосы, устало потер виски.

— И все-таки вам придется отправиться в Зеленый Гай. Это дело тоже не терпит отлагательства. О цели рейса, его маршруте и сроках будем знать только вы и я.

— На таких условиях согласна рискнуть. Через несколько дней в институте начинаются каникулы. Вот тогда и в дорогу. Лучше, если это будет легальная поездка. Повод? Думаю так: буду разыскивать родственников отца, связь с которыми семья потеряла в годы войны.

— Нужны вам явки, адреса надежных людей?

— Хорошо бы, но вдруг они за это время провалились?

— Нет, совсем недавно проверял.

— Явки на всякий случай дайте. И все-таки я предпочитаю свободный поиск. Переночевать где — всегда найду. Вряд ли кто откажет в ночлеге симпатичной девушке.

Ива глянула на себя в зеркало, лукаво подмигнула.

Случайность

Через несколько месяцев, когда пришла пора подводить итоги проделанного, Ива Менжерес назвала это происшествие случайностью. Из тех, от которых никто не застрахован.

Был поздний вечер. Ива бульваром возвращалась из институтской библиотеки. Заканчивался семестр, на носу были экзамены и зачеты, приходилось много работать.

Только что выпал свежий снежок, идти было легко, весело. Холодновато подмигивали по-зимнему яркие звезды. Ива отыскала взглядом одну, повисшую над самым горизонтом. Она будто оторвалась от звездного роя и брела по темно-голубой дороге в одиночестве. Далекая, гордая, недоступная. Про эту звездочку рассказывала еще мать, когда Ива была маленькой. Будто угнали татары в полон дивчину-казачку, накинули на шею аркан, за косы притащили в гарем. А она обернулась зиркой-льдинкой — лучше сковать льдом собственную душу, чем отдать девичью красу нелюбимому, служить ворогу. «Вот и я как та зирка — бреду по холодной скользкой дороге… Пройдут годы, и наступит на земле тишина. Дожить бы до тех дней…» Ива насмешливо улыбнулась: с чего вдруг размечталась?

Она шла медленно, помахивая портфельчиком; на бульваре было малолюдно, лишь изредка торопливо проходили запоздалые прохожие. И когда Иву скорым шагом обогнал приземистый парень в щегольском полупальто и шляпе, она не обратила на него никакого внимания. Вернее, она заметила, какие у парня оттопыренные, красные уши, они торчали даже из-под шляпы. «Чудак какой-то, — подумалось, — вырядился на мороз».

Парень остро глянул ей в лицо. Он прошел мимо, не замедляя шага, но Ива перехватила этот взгляд, явственно ощутила, как он, скользнул по лицу, короткий и цепкий. «Может, понравилась хлопцу, — мелькнула мысль, — по одежде он один из тех, что по бульварам за красотками гоняются. Нет, не так смотрят, когда хотят познакомиться…» Ива нащупала в кармане шубки пистолет. Несмотря на строжайшие запреты Сороки, советы Кругляка и Оксаны, она всегда носила оружие с собой. Парень остановился, поджидая. Он смотрел куда-то в сторону, но Ива была теперь убеждена, что ждет именно ее и никого другого, — слишком равнодушной была поза, в которой стоял, прислонившись к дереву. «Выследили? — забилась мысль. — Тогда почему один? Или потому, что дивчина — много ли для нее надо?» Она взвела курок браунинга.

— Перепрошую красно панику. Не скажете, котра година?

Парень стоял теперь у нее на дороге, руки в карманах, ноги чуть расставлены — так готовятся нанести удар.

— У меня нет часов, — ответила Ива.

— По-москальскому заговорила, сволочь? — яростно зашипел парень. — Не узнаешь?

Он стоял теперь совсем близко к Иве — глаза в глаза, — а она по-прежнему не узнавала его и от этого колебалась: кто? откуда? почему встал у нее на пути? Медленным шагом протащились два старика, и незнакомец сказал так, чтобы они слышали:

— Не гнивайся, серденько, з ким не бувае, ти ж знаешь, що по-справжньому кохаю тильки тебе…

Старики, видно, в своей жизни не первый раз видели ссорящихся влюбленных, и они обошли их стороной: милые лаются — только тешатся.

— Я тебя, суку, еще днем заметил, тогда бы и прикончил, только народу много было…

Парень зорким взглядом схватил край бульвара — парочки уже ушли, было пустынно и холодно.

— А ты меня ни с кем не путаешь? — испуганно спросила Ива.

— Не-е-ет, — торжествующе сказал парень. — Я тебя хорошо запомнил, хоть и видел один раз.

— Сядем, — сказала Ива. — Сядем, ради бога. — Она повернулась к парню спиной, чувствуя, как ноги налились чугуном, пошла к скамейке. «Ему еще что-то надо сказать, иначе бы выстрелил без предисловий. Любитель мелодрам. Я его никогда не видела — это точно. Кто же он? Вдруг ошибусь? Вдруг свой? Еще раз гляну — может, вспомню…»

Вот и скамейка уже рядом. Парень тяжело дышал, смотрел торжествующе, — как смотрели много веков назад степные наездники на брошенных под копыта скакунов полонянок. Он все еще держал руки в карманах полупальто.

— Хочешь шубу? Возьми и уходи! — Ива стала поспешно раздеваться. Она побледнела, руки дрожали и никак не могли сбросить пуговицы с петель. Тогда девушка рванула шубку — треснули застежки, скомкала мех в сверток, протянула парню:

— Возьми…

— Вот такой я и хотел тебя видеть, — злорадно сказал тот, — чтоб испугалась, дрожала, молила о пощаде. — Он выпрямился, будто хотел стать выше ростом. — Именем погибших, кровь за кровь…

Глухо, почти бесшумно хлопнул выстрел. В упор — кровь брызнула на одежду, подкрасила алым снег. Парень пошатнулся, и Ива толкнула его в грудь — он опустился, будто сел, на скамейку. Старички, ушедшие совсем далеко, оглянулись, им показалось, что треснула на морозе ветка. Они увидели — влюбленные так и не доссорились: она стояла, он сидел на скамеечке, откинувшись на крутую спинку. «Ну и молодежь пошла, — сказал один из них, — чтоб в наше время кавалер сидел, когда паненка стоит…» — «Никогда в жизни, — горячо поддержал его спутник, — мы знали, что такое вежливость». Они ушли дальше в синюю темень.

Ива развернула шубку, выдернула из меха браунинг, морозный воздух запах дымком пороха. «Не забыть портфель. Не оставить никаких следов. Идти не домой — вдруг кто-то видел. В центр — с автобуса на автобус… Нет, не годится — на одежде кровь, пуля оставила след на шубе… Тогда — в парк, — там на аллеях легче заметить слежку… Какой недоумок сунул мне этого молокососа поперек дороги? Свои, чужие? Идиот, сам себе выбрал смерть…»

…Она пришла домой под утро, всю ночь петляя по городу, обходя редких прохожих. Миновала свой дом, убедилась — все спокойно. Направилась к подъезду, прижимаясь к стене, пригибаясь под окнами, никто не должен видеть, что она возвратилась так поздно. Оксана ахнула:

— Хотели арестовать?

— Да нет, ворюга какой-то на шубку позарился…

— Ранил?

На светлом костюме Ивы рыжели расплывшиеся пятна.

— Это его кровь. Разожги печку.

Ива погладила золотистый мех шубки, взяла нож, протянула край мехового пласта Оксане: «Держи». Под охи и ахи подруги она кусок за куском отправила шубку в огонь. Костюм почти новый, полетел в печку вслед за шубкой.

— Психопатка! Зачем?

Ива почти без сил рухнула на кровать.

— Прикрой чем-нибудь. Жалко, конечно, но он там лежит — на бульваре. А это улики: кровь, след пули. Мне жизнь дороже тряпок. Скажу Сороке, пусть компенсирует из своих фондов — пострадала на тяжелой работе…

— Ты еще шутить можешь?

— Пытаюсь… — Ива уткнулась лицом в подушку, плечи ее вздрогнули, она расплакалась.

* * *

Из рапорта участкового милиционера Сиротюка В. С.:

«Минувшей ночью на Советском бульваре выстрелом в упор был убит неизвестный гражданин. Убийство произошло вскоре после полуночи, когда на бульваре не было прохожих и гуляющих. Найти свидетелей и очевидцев убийства путем опроса населения близлежащих улиц не удалось. Судя по характеру, выстрел был произведен из огнестрельного оружия мелкого калибра, может быть, спрятанного в одежде, что приглушило звук. Гражданин Квасик В. М. и гражданин Соколовский С. П. показывают, что незадолго до убийства видели на бульваре молодую пару, которая ссорилась на семейной почве. Более точных сведений дать не могут, так как не обратили внимания на их внешность, а только на то, что мужчина сидел, а женщина стояла, что к делу не относится. Документов при убитом не оказалось, личность не установлена. Труп отправлен в городской морг, мною приняты меры для опознания убитого».

* * *

Резолюция на рапорте непосредственного начальника милиционера Сиротюка В. С.:

«Выделить оперативную группу в составе… принять все меры для поимки убийцы».

Резолюция, появившаяся на рапорте через несколько дней:

«Все документы и материалы по данному делу переданы в управление Министерства государственной безопасности. В связи с этим розыск убийцы прекратить, оперативную группу расформировать».

В дороге всякое бывает

Ива «снаряжалась» в дорогу основательно. Она перерыла шкаф с одеждой и осталась недовольна: многочисленные кофточки, блузки, костюмы никак не подходили для длительного путешествия.

Пришлось обратиться к всемогущему Стефану. Поскольку Ива собиралась в поездку легально — для розыска родственников, она сказала Стефану, что намерена поездить по краю, если будет возможность, поохотиться, посмотреть, как живут люди.

Широкоплечий Стефан понимающе покивал.

— Без родственников, одной трудно. Поищите, может, и найдете кого-нибудь…

— Но не могу же я поехать в этой юбчонке, — Ива пренебрежительно указала на модную расклешенную юбку, в которой ходила в институт.

— То, проше панику, для бала, — согласился Стефан.

— Есть что-нибудь более подходящее? — уже немного раздраженно спросила Ива.

— Скромный костюм для охоты и прогулок… — прикидывал вслух Стефан.

— Наоборот, мне хотелось бы иметь костюм модный, броский. Мне идут яркие тона.

— Ива, — вмешалась Оксана, — Стефан прав: в наше время лучше быть неприметнее, одеваться попроще…

— Ничего вы не понимаете! — Ива капризно прикусила губку. — Могу, конечно, и ватник надеть, только первый же селюк скажет: «Что это городская девка так нарядилась? От кого скрывается?» А мне скрываться нет смысла: дело у меня вполне законное и благородное.

Она почти размечталась.

— А вдруг найду родственников? Пусть посмотрят, какая я красивая…

Стефан умел понимать неожиданные желания своих красивых клиенток. Но вместе с тем он привык относиться к своему делу весьма серьезно.

Уточнил, что именно хотелось бы Иве.

— Есть у меня один знакомый мастер. Если хорошо заплатить, дня за три все сделает, — Стефан назвал большую сумму.

Хозяйственная Оксана всполошилась.

— Да за такие деньги можно австрийскую принцессу одеть…

— Паника Ива у нас красивее принцессы, — гордо отпарировал Стефан.

— Пошутили — и хватит, — сказала Ива, которую возмущение Оксаны привело в веселое настроение. — Цена высокая, но я согласна. Вот задаток, — она вручила Стефану деньги.

Парень поблагодарил, тщательно уложил ассигнации в пухлый бумажник.

— Хотел бы посоветовать… — осторожно начал он. — В тех местах, куда вы едете, у меня есть знакомая…

— Везде у вас приятельницы, — погрозила изящно пальчиком Ива.

— По нашим временам друзья — самый ценный капитал, — серьезно сказал Стефан. — Работает приятельница официанткой в чайной. Поможет вам устроиться. Передайте ей от меня привет, и она вас хорошо примет. У нас были общие дела, она дорожит знакомством со мной.

— Спасибо.

— Моя знакомая сведет вас с нужными людьми, которые будут вам полезны. И еще на вашем месте я зашел бы попрощаться к пану Яблонскому — он очень вас полюбил и может забеспокоиться, если вдруг надолго пропадете…

— Я всегда ценила ваши советы, Стефан, — поблагодарила Ива…

На автобусной остановке сутолока. Выбрасывая клубы моментально холодеющего на морозе воздуха, подходят рейсовые: старые, потрепанные дальними километрами и жизнью без капиталки автобусы. Стынут перед многотрудным путем машины, которым отправляться в разбросанные по области поселки и городки.

Ива Менжерес резко выделялась среди пассажиров. Она была в теплой женской шубке-дубленке, совсем новой, еще не обтершейся. Края шубки оторочены белым мехом. Светло-синие из тонкой шерсти брюки, меховые полусапожки скорее годились для загородных зимних прогулок, нежели для дальних поездок. На голову Ива небрежно набросила белый платок из легкого козьего пуха — он красиво обрамлял ее смуглое лицо. В руках у Менжерес был небольшой дорожный саквояж: с такими элегантные паненки в прошлые времена садились в международные вагоны сверкающих огнями экспрессов дальнего следования.

— Дывысь, яка краля, — услышала она чей-то восторженный шепот.

Билет на нужный рейс ей накануне передал Кругляк. Автобус отыскала довольно быстро, пассажиры все на местах, двери закрыты, перед ними кучка людей, желающих во что бы то ни стало попасть в эту металлическую коробку. До отхода оставалось минут двадцать, и Ива не стала торопиться, незаметно приглядывалась к публике.

Она была убеждена, что где-то здесь, среди этих людей, находился соглядатай Сороки — не может быть, чтобы референт не поручил кому-нибудь проконтролировать ее отъезд. Ива подумала об этом без всякой злости: условия подполья требовали постоянной проверки каждого. У нее вдруг возникло мальчишеское желание — выяснить, кого к ней приставили. Ива быстрым шагом подошла к стайке такси, жавшихся к автобусам, спросила у шоферов, куда они поедут. И тут же заметила, как из толпы пассажиров выскочил толстенький мужчина с портфелем, подбежал к другой машине и затоптался в нерешительности на месте. «Куда товарищ-гражданин желает?» — открыл дверцу машины водитель. «Сейчас решим», — невнятно забормотал толстенький. Ива немного поторговалась с шофером, громко объявила, что за такие деньги она сама кого хочешь доставит хоть к бабусе, отошла в сторонку. Пассажир с портфелем тоже, видно, не сошелся в цене. Он прошел совсем рядом с Ивой, и она не удержалась, чуть слышно — только для него — сказала насмешливо: «А может, вдвоем поедем? Дорога у нас одна…» Незадачливый соглядатай торопливо нырнул в толпу.

Ива, независимо помахивая саквояжем, двинулась к автобусу. Место ее заняла шустрая молодица с огромной корзиной. Ива небрежно попросила ее подняться, сама переставила корзину. Молодица раскрыла рот от удивления, всплеснула руками:

— Хто ж вона така, щоб с миста зганяти? Я ще з вечера прийшла…

— Мое, — отрезала Ива. — Не галасуйте, не допоможе.

Молодица еще долго ворчала, поминая городских девок, у которых ни стыда, ни совести.

Прокаленное морозом железо автобуса звенело под каждым шагом, на стеклах налипли причудливые наросты инея. Ива сложила губы трубочкой, подышала на изморозь. Оттаяло маленькое окошечко. Толстенький с портфелем повертелся поодаль от машины. «Поихали», — наконец облегченно сказала кондукторша, автобус недолго порычал дымом, покатился по скользкой зимней дороге.

Примерно через час референту Сороке докладывали, что девушка, приметы которой он указал, отправилась рейсовым автобусом № 17, оделась в дорогу броско, вела себя как избалованная городская паненка. «Это на нее похоже», — пробормотал Сорока. Он еще несколько дней назад отправил через курьеров необходимые распоряжения и теперь стал дожидаться новых вестей. У него появились сомнения: а не напрасно ли все это затеяно? И тот курьерский рейс Менжерес и хлопотная работа по сбору информации? Но Сорока тут же решил, что это необходимо: Ива с ее исступленной преданностью национальной идее является тем человеком, который, возможно, сможет выполнить приказ краевого провода о наказании виновников провала операции «Гром и пепел». С другой стороны, имеется реальная возможность проверить ее в деле, за которое двое уже поплатились жизнью. По всему пути за Ивой будут наблюдать внимательные глаза, каждый ее шаг станет известным службе безопасности — человек она новый, и такая предосторожность никогда не повредит.

Из следующего донесения Сорока узнал, что Ива Менжерес не совсем благополучно прибыла в райцентр неподалеку от Зеленого Гая. Сообщал один из местных жителей. На большее, кроме эпизодических заданий, он не был способен в силу преклонного возраста и глубоко укоренившегося страха перед провалом. Так вот этот дидок, занимавший должность ночного сторожа склада райпотребсоюза, вышел на автобусную остановку, чтобы зафиксировать прибытие девушки с приметами, указанными в «грепсе».

Однако автобус в тот день так и не пришел. Чуть позже дидок узнал, что на одной из промежуточных остановок машина забарахлила, неисправность пытались устранить. Потом обозленный шофер сказал, что потек радиатор — это надолго, придется ему замерзать здесь до прибытия автомастерской, а пассажирам — добираться самостоятельно. Девушка в шубке, платке из козьего пуха и меховых сапожках была все время в автобусе, она очень ругалась, потому что у нее каникулы и времени совсем немного, каждый день дорог. Потом ей повезло: согласился подвезти водитель проходящей мимо грузовой машины, притормозивший, чтобы узнать, что случилось с автобусом. Информатор вчера встретил эту девушку в райпотребсоюзовской чайной — она зашла пообедать. Одета все так же: новая короткая шубка из дубленой кожи, отороченная мехом, светлые брюки, сапожки, белый платок. Она разговаривала с официанткой, спрашивала, у кого может остановиться на несколько дней, потому что Дом колхозника переполнен, да и вообще такое жилье не для нее. Официантка отправила ее к своей сестре, продавщице раймага Наталке Стоян. Наталка потом рассказывала соседкам, какая красивая городская дивчина у нее квартирует. Заплатила за неделю вперед и попросила помочь разыскать родственников Менжереса, того, что был профессором в городе еще до войны. Все знают: в двадцатых годах здесь жил один Менжерес, держал торговлю, но потом куда-то выехал. Был ли он родственником городского профессора — неизвестно. А куда он перебрался, может быть, знает его наймычка Гафийка, люди говорят, была она у него не только наймычкой.

Из этого сообщения Сорока уяснил, что Менжерес удалось найти пристанище в райцентре и она приступила к работе, использовав в качестве прикрытия историю с поисками родственников. Он отметил, что девушка действует не то чтобы смело, а нахально, будто нарочно заботится о том, чтобы каждый ее шаг стал известен окружающим. Так они и задумывали эту акцию — у Ивы добрые документы, ей нечего прятаться, скрывать легальную цель приезда.

Прошло несколько дней, и Сорока получил новое донесение. Ива нашла Гафийку, ныне Гафию Степановну. Та ей рассказала, что Панас Менжерес, у которого она служила, выехал в тридцать шестом году во Львов, потому что торговля его пришла в упадок и пришлось продать магазин. У Панаса действительно был родственник в городе, кажется, родной или двоюродный брат, но он не любил о нем говорить — тот в тяжелую минуту отказался одолжить деньги. Ива Менжерес по вечерам ходит в районный Дом культуры на танцы и в кино, завела много знакомых среди местных студентов, приехавших к родным на каникулы, особенно подружилась с Иваном Нечаем, бывшим инструктором райкома комсомола. Вокруг Ивана, как всегда, крутится молодежь, но он долго в райцентре не пробудет, так как собирается к жене своей Владе в Зеленый Гай, а пока гостит у своих родителей.

Еще через парочку дней отозвалась бабка Килина из Зеленого Гая, старушка-самогонщица, оказывавшая услуги еще Стасю Стафийчуку, в банде которого находился ее сын. Правда, в последний год бабка запросилась на покой, но люди Сороки ее так пугнули, что старая карга вновь обрела былую прыть. Бабуся была неграмотной, и ей пришлось добираться до райцентра, чтобы рассказать дидку из райпотребсоюза последние новости, а тот уже отправил «грепс». По ее словам, Нечай приехал к Владе не один, а с городской девкой, на стыд людям натянувшей на себя мужские штаны. Нечай и Ива ходили на охоту, на лыжах катаются, собрали таких же вертихвосток из местных и устроили в клубе концерт. И правда, голосок у той Ивы, как у райской пташки, все песни украинские народные пела, а губы у нее и очи злые. Хотела она, Килина, узнать, что потеряла Ива в Зеленом Гае, подкатилась к Нечаю, но тот ее так шуганул — до сих пор на спасительницу матерь божью молится за то, что отвела напасть от антихриста инструктора…

«И вот с такими людьми, как бабка Килина, мы думаем победить? — горестно размышлял Сорока, прочитав донесение. — Впрочем, кто думает о победе? Продержаться бы еще немного, пока американцы не обрушатся на Советы, у них атомная бомба, они сотрут с земли весь этот народ, которому и дела нет до будущей великой державы». В последние дни Сороку все чаще и чаще охватывало тупое отчаяние, к сердцу подступала темная ненависть к людям: ходят по земле, работают, плюют на все его, сорочьи, призывы.

Офелия выходит на след

— Видите, как хорошо иметь распространенную фамилию! — Ива Менжерес была в прекрасном настроении. Поездка в Зеленый Гай, несомненно, пошла ей на пользу. На щеках заиграл свежий румянец, зимний ветер коричнево прижег отбеленную кремами кожу.

Она докладывала Сороке о поездке в иронических тонах, чуть подсмеиваясь над собой:

— Я стала совсем селянкой — научилась коров доить и в печи обед варить. Собиралась даже замуж выйти, сватался там один хлопчина-механизатор. «Ты, — говорит, — песни поешь гарно, станешь у нас самодеятельностью руководить вместо Леся Гнатюка, нашего дорогого товарища-друга, убитого проклятыми бандерами…»

— Но-но! — Сорока поджал губы, укоризненно погрозил пальцем.

— Так это же не я, это он говорит… — постреляла глазками Ива. — В нашем крае Менжересов — через пять хат шестая. И в Зеленом Гае живут три или четыре под такой фамилией, со всеми познакомилась, а с одним даже породнилась, его дедушка к моей бабушке в садок шастал…

— Перестаньте, Ива, переходите к делу. Что у вас за дружба получилась с Нечаем?

— За что люблю вас, друже референт, так это за откровенность! Ну где бы мне догадаться, что вы следили, а так нате вам — сами выложили! Вам бы батярусами[8] командовать! — Ива не выбирала выражений.

Сорока от неожиданности поперхнулся. В самом деле, проговорился. И тут же постарался как-то объяснить Иве неосторожный свой вопрос:

— Вы там были приметной гостьей. И естественно, мне сразу же сообщили о появлении в тех местах дочери известного общественного деятеля профессора Менжереса. Специально за вами устанавливать слежку не было необходимости, согласен, это было бы с моей стороны неинтеллигентно.

— Опять же спасибо! А я ведь, наивная, думала: таким, как я, доверять надо полиостью! Можете вы распорядиться, чтобы Настя принесла после дальней дороги рюмочку? Продрогла и… привыкла…

«Не хватало еще, чтобы алкоголичкой стала», — подумал Сорока, попросив Настю принести что-нибудь выпить.

— В Зеленом Гае у каждого свежи в памяти интересующие вас события. Марию Шевчук хорошо помнят. Нечай мне сам рассказывал, как преследовал ее однажды на плантации подсолнечника и едва не погиб от пули телохранителя. Он ненавидит Марию лютой ненавистью, прямо белеет, как только упоминается ее имя, считает предательницей, ярой националисткой и прочая и прочая. А его жена, Влада, наоборот, думает, что учительница была неплохим человеком, случайно попала к националистам и уже не смогла от них отделаться…

— Слушайте, Ива, вы будто нарочно меня злите: разве позволительно так говорить о наших верных соратниках?

— Вы кого имеете в виду: Шевчук или тех, кого она вокруг своего пальчика обвела?

— Тьфу, пресвятая дева Мария, какая вы въедливая…

— Это вам за слежку! По существу: никто в Зеленом Гае не знает, что стряслось с Марией. Все убеждены, что она погибла во время ликвидации сотни Стася Стафийчука. А вот от чьих рук — здесь мнения расходятся. Нечай уверен: убил кто-нибудь из участников облавы, когда она пыталась уйти. Но…

— Но…

— Влада утверждает, будто видела несколько месяцев спустя Марию Шевчук в нашем городе.

Сорока встрепенулся, как гончая, напавшая на след. Его бледное, анемичное лицо порозовело, коричневые круги под глазами обозначились четче. В комнату некстати заглянула Настя, хотела что-то спросить. Сорока властным жестом загнал ее обратно за дверь.

— Где? Когда? При каких обстоятельствах?

— Влада рассказывает, будто приезжала в город за обновками к свадьбе. И вот на железнодорожном вокзале столкнулась случайно лицом к лицу с Марией. Влада настолько удивилась, что даже не окликнула. А когда опомнилась — учительницы и след простыл, она затерялась в толпе, как раз подошел пассажирский из Киева, на перроне было много людей. Мария была одета как деревенская девушка: вышитая блузка, кептарь, цветастый платок, сапоги хромовые…

— И все это успела заметить ваша Влада?

— А вы разве не знаете женскую психологию: сперва обратить внимание на одежду, а потом уже на человека?

— Скажите, а не помнит ли Влада, были при Шевчук вещи, ну там чемоданы, сумка?

— Вот-вот, друже референт, меня это тоже заинтересовало. Влада говорит, что учительница не была похожа на отъезжающую: скорее пришла кого-нибудь встретить.

Референт процедил сквозь зубы:

— Если она в городе — тогда можно заказывать молебен за упокой души ее грешной. Родная ненька ее трижды в гробу перевернется, когда мы доберемся до предательницы.

Ива с любопытством посмотрела на Сороку: высох весь от ненависти.

— И откуда у вас такая жестокость? Вы с Марией Шевчук враги: откровенные, непримиримые. Понятно, или вы ее, или она вас. Попадетесь учительнице на мушку — у нее рука не дрогнет, слеза не покатится. Но издеваться над вами она не станет. Вы же из нее жилы вытянете, измордуете и только потом убьете.

Ива говорила неторопливо, будто размышляла вслух. И заметно было, как начинают дрожать у нее мелкой дрожью руки, лихорадочный блеск окрашивает темные глаза, как тяжело ей дышится.

— Ива, перестаньте, ну не треба, серденько…

— Не смейте меня так называть! Тот, кто имел на это право, в чужую землю головой уткнулся. Он был солдатом! Солдатом, а не палачом! И я не святая — убивала! Но в бою, а не из-за угла, не в спину, а в грудь стреляла!

— Друже Менжерес! Наказую: перестаньте, не забувайтесь! Владою, якою наделила мене наша организация…

— Плевала я на вашу владу! — Ива вдруг рванула кофточку на груди, так что посыпались на пол пуговицы. — Смотрите! Вот сюда одна пуля вошла, сюда — другая! Я землю грызла от боли, двое суток на соломе в хлеву валялась без сознания, а мне рот зажимали, чтобы не крикнула: ворог рядом! Через смерть прошла и смерти больше не боюсь. А вы меня своей властью вздумали пугать! Знаете, какое кратчайшее расстояние между жизнью и смертью? Нет? Длина канала ствола! Пистолет к груди приставил и… Так стреляйте же в грудь, в голову, в черта, в бога…

У Ивы началась истерика…

Сорока поплотнее задернул шторы, включил на полную мощность радиоприемник. Не хватало еще, чтобы на крики Ивы сбежались соседи, Он больше не перебивал Менжерес, понимал: бесполезно. Пусть выкричится, вывернет себе душу, потопчется по ней. Покорнее потом будет, когда очухается.

Настя отпаивала Иву водой, приговаривая ласковые слова. Пока Ива приходила в себя, Сорока размышлял о том, до чего могут довести человека леса. На каждого, кто проходит через них, они накладывают неискоренимый отпечаток: вселяют страх, ломают психику, взвинчивают нервы. Люди из леса, как правило, непригодны для легальной работы. Из города есть путь в лес, а обратно… Ну, вот хотя бы эта Ива… Два с небольшим десятка лет прожила, а уже неврастеничка, чуть что — хватается за пистолет. Нет, Сорока всегда предпочитает иметь в своем подчинении людей, не прошедших лесную науку.

Ива постепенно приходила в себя, оглянулась, будто узнавая и комнату и референта, через силу выдавила извинение:

— Выбачьте, друже референт, це у меня писля Словакии…

Референт прощающе кивнул.

— У каждого из нас бывают такие минуты. Живем в постоянном напряжении, нервы на пределе…

— Да, да. А тут еще ваш толстенький с портфелем, на автобусной станции… Вот, думаю, пентюх, за кем же ты следить вздумал? Сейчас возьму такси и поеду, ты, крыса амбарная, ведь тоже за мной помчишься. А я выеду за город, где лесок начинается, из машины выйду, в березняке постою, пока ты сам на мою пулю не набежишь… А референту скажу: прицепился эмгебист, я его и прикончила, другого выхода не было…

Лицо референта передернулось в жесткой гримасе.

— И вы бы смогли своего?

— Тот, кто шпионит за тобой, не свой…

— Не распускайтесь, Ива, прошу вас. Так и до беды недалеко. Трудно, понимаю, но тем радостнее будет наша победа.

— Слава героям, — утомленно сказала Ива.

— Героям слава! — торжественно ответил на националистическое приветствие референт Сорока. — Вам поручается довести до конца следствие о Шевчук. Вы будете нашим карающим мечом, который настигнет предательницу..

— Я найду ее, — твердо пообещала Ива, — для меня это тоже вопрос престижа. А теперь скажите: к этому вы приложили руки?

Она достала из сумочки местную газету. На последней полосе под рубрикой «Происшествия» сообщалось, что в результате автомобильной катастрофы погибла студентка педагогического института Оксана Таран. Автор заметки поучающе писал о том, к каким трагическим последствиям может привести несоблюдение правил уличного движения. Студентка переходила перекресток при красном свете светофора. Ее сбила неизвестная машина, водитель которой разыскивается.

— К этому мы не имеем отношения. Только проверили: действительно, в тот день грузовик сшиб девушку. Кругляк наведывался в морг, но к телу его не допустили.

— Не придумывайте, друже референт: за рулем, наверное, тот же Кругляк и сидел?

— Говорю вам, случайность!

— Знаем такие «случайности»! Хотя бы провели следствие?

— Не успели…

— Бог мой! — ужаснулась Ива. — И вы говорите об этом так спокойно? Я настоятельно советую немедленно проверить явки, связи — все, к чему имела Оксана отношение. Не верю внезапным катастрофам!

Сорока понимающе кивнул. Действительно, странно. Только хотел сам заняться Оксаной, как она попала под автомобиль. Пришлось кое-что предпринять: поменять пункты связи, шифры, приказать «боевикам» избегать личных контактов. Не так он прост, чтобы что-нибудь принимать на веру. И все-таки опасности почти никакой. Прошло уже несколько дней — все спокойно, ни один курьер не «задымился», по их следу — установлено точно — никто не идет.

— Как думаете, мне ничего не грозит? Ведь Оксана знала, кто я. — Объяснения Сороки не очень убедили Иву.

Сороке понравилась ее осмотрительность. И вместе с тем он почувствовал превосходство: ему ведь тоже грозит опасность, но он не впадает в панику, не дрожит, как осиновый лист. Сознание собственного превосходства приятно щекотало самолюбие. Референт СБ назидательно разъяснил:

— Если бы успела предать — вас давно бы замели. Так что не волнуйтесь. Хватит о неприятностях, — Сорока решительным жестом подчеркнул, что разговор на эту тему лично ему неприятен. — Хочу сообщить вам хорошую новость: к нам прибыл эмиссар, о котором вы упоминали. Об этом получена шифровка от известного вам руководителя организации. Эмиссар хочет видеть вас.

Бой на опушке

…Чуприна появился час назад. Рука перевязана шматком сорочки, на ватнике запеклась кровь, диск автомата пустой. Он почти полз, когда его заметили дозорные и помогли добраться до базы. Парень повалился на топчан — он потерял много крови, и синяя бледность подкрасила лицо. Один из «боевиков» отрезал рукав ватника, отодрал пропитавшееся кровью полотно сорочки, туго перетянул рану. В бункер пришел Рен. Пока Чуприну приводили в себя, проводник хмуро и устало сутулился на широком пне, заменявшем стул. Еще позавчера они втроем — Рен, Дубровник, Чуприна — обсуждали предстоящую встречу с Офелией. Курьерше уже сообщили, что эмиссар закордонного провода будет ждать ее в зачепной хате лесника Гайдамацкого леса. Маршрут ее движения разработал Сорока. Хата была вне подозрений. Лесник Хмара ни в чем замешан не был, осторожный и хитрый мужик скрывал свои связи с уповцами. Он и Рену не раз говорил: «Вы придете и уйдете, а мне здесь век вековать». Рен ценил таких предусмотрительных и, хотя знал, что у Хмары иногда останавливаются на отдых «ястребки», возвращающиеся из засад, не осуждал: чужих не выдает, а своих и подавно не продаст. От базы Рена до хаты Хмары добираться было не очень трудно — несколько десятков километров лесом. Можно было и другим путем: часть дороги проехать в рейсовом автобусе. Сам Рен, конечно же, пошел бы лесом: хоть и долго, зато надежно. А Дубровник решил по-другому. «Хочу глянуть, как люди живут тут», — так он объяснял свое решение.

Рен же подозревал, что курьеру просто лень плестись чащобами да буераками.

Они подробно обговорили каждый шаг Дубровника к хутору. Рен, знавший эти места как свои пять пальцев, советовал избегать случайных знакомств. К автобусной остановке лучше выходить по одному, чтобы не бросалось в глаза, что передвигаются они группой, в автобус садиться рано утром, когда он обычно переполнен. Впрочем, этот участок сравнительно безопасный, Рен запретил здесь теракты — даже волки не промышляют у своих берлог. Труднее будет уйти из конечного автобусного пункта снова в лес, но и это возможно. Надо подрядить у одного из мужиков — Рен сказал у кого — подводу, чтобы осмотреть лесные делянки, здесь помогут документы лесозаготовителей.

У Дубровника и его телохранителей были короткие немецкие десантные автоматы, которые легко упрятать под полушубки и стеганки.

— Несу за тебя полную ответственность, — втолковывал Рен Дубровнику, — не рискуй, Максим, три раза под ноги погляди, прежде чем шагнешь.

Рен назначил Чуприну в сопровождающие закордонному гостю.

На другом конце курьерской тропы так же подробно инструктировал Офелию Сорока. Офелия весь путь проделывала легально — искала все тех же родственников. Кроме того, Ива официально вступила в общество охотников и рыболовов, зарегистрировала свою двустволку в милиции, завела приятелей среди местных охотников и в выходные дни припадала по лесам. Но она могла случайно привести с собой «хвост», и Сорока просил тщательно проверяться на всем пути, а в Гайдамацком лесу в самом деле попугать зайцев — так легче заметить наблюдателя, если он вдруг объявится.

— Дубровник не обычный курьер, — втолковывал он Иве, — если с ним что-нибудь случится, центральный провод с нас шкуру спустит.

Дубровника и его спутников провожал до тайных троп сам Рен. На прощанье Дубровник сказал:

— Так помни: если что случится, советую в качестве курьера использовать Офелию. Пусть те сведения, которые должен доставить за кордон я, передаст она. Вот пароль для связи на этот крайний случай, — Дубровник наклонился к Рену, прошептал несколько слов, затем театрально поднял руку, сказал нарочито сдержанно:

— Ну, бувай…

Так, по его представлению, уходили на опасное дело настоящие казаки.

Рен бодро хлопнул курьера по спине.

— Бррсь, Максиме, заповит складаты. Уйдешь — вернешься, не впервой.

Он постоял недолго на опушке, пока скрылись за мохнатыми елками, присевшими под зимними белыми шапками, Дубровник и его спутники. Они шли след в след, на снежной целине осталась цепочка этих следов, и она очень беспокоила Рена. «Хотя бы завирюха пустилась, а то выбили торный шлях к лагерю. Не дай бог, попадет кому на очи».

Лес густой стеной окружил лагерь Рена. Он был его опорой и защитой, и Рен поймал себя на мысли, что уже давно смотрит на лес только с одной точки зрения: на том вот пригорке неплохо поставить пулемет, а вот эта полянка простреливается.

Возвратился «боевик», который вновь поставил мины на тропе, открытой на время для группы Дубровника. Все подступы к базе были густо нашпигованы минами и ловушками.

Когда Дубровник покинул лагерь, солнце только выползло из-за сосен, бросило лиловый свет на пламеневшие снега. Утро было морозным, ясным, и, хотя идти по снежной лесной целине было нелегко, Дубровник искренне радовался и погожему утру и добрячему морозу.

Курьер думал, что он наверняка никогда больше не увидит такой простор, эти строгие леса, сохранившие первозданную красоту, — он был в последнем курьерском рейсе, а в скорую победу давно уже не верил. Радовала предстоящая встреча с Офелией: доводилось им вдвоем отправляться в длинные рейды и, чего скрывать, делить хлеб и постель. Потом пути разошлись: Ива осталась на польских землях, а Дубровнику удалось своевременно перебраться в Мюнхен, подальше от тех мест, где стреляют. А дивчина она настоящая, не кривляка какая-нибудь, признает только одну верность — идее.

Еще Дубровник думал о том, что скоро придется осуществить первую часть его плана активизации действий Рена. Однажды на охоте он видел, как охотники выманивают из берлоги медведя. Берут длинный острый шест, суют в дыру и подкалывают мишку под бока. Тот терпит, терпит, а потом встает на дыбы. Бывает, его тут же пристрелят, но случается, уходит мишка, и тогда бросается на первого встречного. Рен, конечно, выберется из первой волны облав — проводник он опытный — и обрушится на села. Именно это сейчас требуется: выстрелы и пожары. Только бы создалась благоприятная для намерений Дубровника ситуация…

Первую часть пути прошли без особых происшествий. В одном месте услышали стук топора, обошли лесоруба далеко стороной. И постепенно у Дубровника росла уверенность, что все будет в порядке, места тихие и пустынные, лишь бы встретились чекисты, а то сорвутся все его задумки. Он представил, как будет потом рассказывать в Мюнхене: тяжелый бой, полчища чекистов, а курьерская группа вырывается из огненного кольца, оставляя на своем пути трупы врагов. Он потребует, чтобы «хозяева» раскошелились, заплатили за рейс подороже — храбрость штука недешевая. И счет в банке вырастет на кругленькую сумму.

Дубровник увидел чекистов в селе, куда они вышли к рейсовому автобусу. Патруль или оперативная группа вынырнули внезапно. Люди Дубровника болтались среди других пассажиров в ожидании автобуса. Они делали вид, что не знакомы друг с другом. К стоянке подошли пятеро с автоматами и ручным пулеметом. На полушубке одного были лейтенантские погоны. Патруль вежливо попросил всех предъявить документы, лейтенант довольно небрежно перелистал паспорта и удостоверения: такой-то направляется на заготовку леса для такого-то предприятия. Лейтенант возвратил бумаги, сказал: «Советую в одиночку в лес не забиваться, неспокойно». — «Благодарю, товарищ лейтенант», — нажимая на согласные, бойко ответил Дубровник. Он опустил глаза, чтобы не выдали: в них кипела ненависть к этому молодцеватому офицеру, судя по выговору, чистокровному украинцу, и к селянам, так равнодушно и спокойно встретившим проверку документов: у них совесть чистая, волноваться нечего, а если проверяют, то потому, что не перевелись еще лесные злодеи.

«Быдло, — рвалась наружу злость, — скоты, лайдаки!» Он наметил на чистеньком полушубке лейтенанта, чуть ниже пряжки на груди место, куда при случае постарался бы вогнать пулю. Взвинчивая себя, подогревал злыми словами ненависть, накопившуюся за годы скитаний на чужбине. И когда патрульная группа ушла по улицам села, Дубровник подошел к одному из своих телохранителей, скомандовал: «Выходи за село, передай то же другим». Недоумевающий Чуприна попытался было убедить Дубровника не делать глупостей. Тот не стал даже разговаривать.

Сразу же за селом начинался лес. Там они и собрались.

— Прихлопнем большевиков, — сказал Дубровник. — Они ведь будут обходить и окрестности села, не так ли? — спросил у Чуприны.

— Так.

— Тогда решено: отправим на небеса партию антихристов.

Чуприна яростно заспорил:

— Выстрелы поднимут на ноги всю округу. Мы не пробьемся к Хмаре. Ну убьем мы этих пятерых, а свое задание не выполним. Да и не такие они дураки, чтобы полезть под наши пули…

Но Дубровник ничего не хотел слышать, он уже прикинул, кто где заляжет, откуда лучше вести огонь и куда отходить после уничтожения патруля.

Все складывалось по заранее разработанному плану: уничтожить кого-нибудь из активистов, чтобы коммунисты пошли на лес облавами, и тогда Рен на удар вынужден будет ответить ударом, убраться из спокойных мест. А тут сам бог послал ему патруль — сразу пятеро. Коммунисты, конечно, придут в ярость. В том, что его группа справится с патрулем, Дубровник не сомневался.

Если бы Рен догадывался, что задумал Дубровник, он бы просто не выпустил его из лагеря. Потом, когда ему доложит об этих событиях адъютант, проводник скажет: «Помутился разум у курьера от собственной храбрости. Герой нашелся, в бога мать…» Но даже он не догадается об истинных мотивах неожиданных действий Дубровника. Видно, недаром считали в Мюнхене Максима одним из самых находчивых и решительных курьеров.

Чуприна вынужден был вместе с другими ждать, пока подойдет патруль.

Они очень долго лежали в снегу, уже солнце начало садиться на пики сосен и запарусили от горизонта облака. Было морозно, солнце из красного стало багровым — тоже замерзло.

Чуприна завозился в снегу, чтобы посмотреть, что делают остальные. Он увидел, как Дубровник приподнялся в снегу и сделал первую очередь по патрулю.

И тогда разом ударили автоматы, басовито и звонко застучал ручной пулемет. Пули веером вздыбили снег, скосили пушистые лапки елей, застучали по стволам деревьев. Стреляли с очень близкого расстояния, стреляли опытные солдаты, потому что только человек, привыкший к автомату, способен обеспечить такую прицельность и точность из автоматического оружия.

Лейтенант оказался не таким уж неопытным. Он, конечно, обратил внимание на «лесозаготовителей» — как на подбор широкоплечих, ладных хлопцев. Насколько он знал, зимой лесозаготовки в этих местах проводятся только в крайних случаях, а уполномоченные предприятий по этим делам приезжают непосредственно в райцентр. Но документы были в порядке и задерживать «лесозаготовителей» не было повода. Поэтому лейтенант решил все-таки присмотреться к странным людям. И когда увидел, как они гуськом, по одному потянулись к лесу, понял, с кем имеет дело, и лейтенант повел свою группу в противоположную сторону. Пришлось сделать солидный крюк, протопать пяток лишних километров. Они зашли в тыл «боевикам» Дубровника, сумели обнаружить их в сугробах (лейтенант прикинул и решил, что именно там, на гребне оврага, он сам устроил бы засаду) и подобрались вплотную.

Они шли не группой, как предполагал Дубровник, а растянувшись в широкую, веером, цепь. Шли очень настороженно и чутко, готовые к любым неожиданностям. Лейтенант был ближе всех к бандеровцам, и именно в него стрелял Дубровник. Однако лейтенант каким-то чутьем уловил этот миг, плашмя упал в снег, и очередь простучала по стволу вековой сосны. Бандиты открыли стрельбу, и лейтенант тоже приказал своим: «Огонь!»

— В несколько минут все было кончено, — докладывал Чуприна Рену. — Они просто засыпали нас гранатами, а автоматы довершили дело. Я лежал на правом фланге, рядом тянулся глубокий ров. Когда они ударили из автоматов, я прыгнул в этот ров и дал ходу. Отбежал и залег. Они не стали преследовать. Я даже слышал, как старшина докладывал лейтенанту: «Четвертый, который в стеганке, смылся». Лейтенант ответил: «А черт с ним, он со страху так пятки салом смазал, что за десяток верст не очухается. А как остальные?» — «Все убиты», — ответили ему. Я выждал, пока они ушли, пролежал в снегу до ночи, потом ушел к Еве — на базу сразу возвращаться не стал, вдруг они меня засекли и решили выследить.

— Ева говорила, о чем треплют на селе?

— Будто лейтенант — его фамилия Малеванный — натолкнулся со своими на бродячую группу националистов, перебиравшихся из одного укрытия в другое. Такое и раньше случалось. Особой тревоги этот случай не вызвал.

— Хорошо. А вот Максима жаль. Не знал хлопец, где со смертью поручкается.

— Я не мог ничего сделать.

— Верю. Никогда, хлопче, не думай, что ты умнее всех. Так случилось с Максимом. Если бы тебя послушал — не укрылся бы сосновой доской.

Рен сумрачно размышлял о последних событиях. В случае с Дубровником он пришел к твердому выводу, что чекистам было невыгодно уничтожать курьера. Если бы они точно знали, с кем имеют дело, то наверняка постарались бы любой ценой взять Максима живым. Судя же по рассказу Романа, чекисты с самого начала и не думали об этом. Кто знал о курьере? Несколько человек: «Рен, Чуприна, Сорока, Офелия». Ну и конечно, сам Дубровник. Если Дубровник — «кольцо», то все остальные — цепочка к нему. Колечко оторвали, цепочка осталась целой, ее звенья — прочными. Напрашивался вывод: о предательстве речь не идет. Всем, в том числе и новенькой Офелии, можно доверять. Игра продолжается. Но как сообщить за кордон, что не уберегли курьера? И пусть бы в дороге… А то здесь, на месте, где можно было обеспечить реальную безопасность…

Проводник повернулся к Чуприне.

— У тебя что с рукой?

— Пустяк. Пуля прошила мякоть, — неестественно бодро ответил адъютант. А сам подумал: «Мог бы и раньше поинтересоваться».

— Тогда пару деньков отлежись и — в дорогу. Офелия ведь все равно придет к Хмаре? Надо встретиться с нею. И поручить ей сообщить за кордон о гибели курьера.

— Крупная птаха…

— Боюсь, подбросили в наше гнездо эту птаху не случайно. Не доверяют дорогие вожди, — позволил выплеснуться раздражению Рен. Это с ним бывало редко. Рен не обсуждал обычно приказы начальства и сам не терпел, чтобы судачили о его особе. — Сообщение Офелии должно быть таким, чтобы там поняли: не смерть за Дубровником гонялась, а он полез ей навстречу.

— Смогу ли я повлиять на курьершу?

— Постарайся. Ты хлопец молодой, приметный, а она ведь той же породы, что и остальные девки.

— А если она захочет с вами встретиться?

— Не торопись с ответом. Не отказывай, но и конкретного ничего не обещай.

— Понятно.

— На хуторе побудь три дня, а если надо, то и больше. Спешить некуда. Приласкай курьершу, чтоб доверилась. Приценись к ней: действительно важная особа?

…Примерно в то же время Учитель распекал Малеванного. При разговоре присутствовал сотрудник областного управления майор Лисовский.

Обычно сдержанный Учитель вышел из себя, когда лейтенант доложил ему о стычке с бандгруппой.

— Какое у вас было задание? — внешне спокойно спросил он. — Повторите, пожалуйста.

Спокойный тон не обманул Малеванного. По еле приметным признакам лейтенант уловил приближение грозы.

— Наблюдать, о всем подозрительном немедленно сообщать в райотдел!

— Вот, вот! Наблюдать! Вы вышли за рамки приказа, без согласования с руководством решились на необдуманный шаг…

— Товарищ майор, то же бандиты…

— Помолчите, лейтенант. Научитесь слушать старших. Вы знаете, что за бандитов уничтожили? Говорите, из окружения Рена, раз был Чуприна? Тогда я вам скажу: вы, по всей видимости, со своими молодцами перестреляли группу курьера центрального провода. Понимаете? Этот курьер нам нужен был живым.

Малеванный виновато моргал длинными, пушистыми ресницами. Конечно, глупство — ликвидировать такого «гостя». Курьеры, как тыквы семечками, набиты полезными сведениями, к ним многие ниточки сходятся.

— Чтоб неповадно было впредь — пять суток домашнего ареста!

— Товарищ майор, в самый разгар событий меня на печку? — побледнел от волнения Малеванный. Взмолился: — Накажите как-нибудь по-другому.

Лисовский отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Как ребенок, честное слово. Стрельбой своей всполошил всю округу. А ведь курьера этого давно ждали и взять должны были в другом месте, очень незаметно взять, чтобы Рен заметался в поисках курьера, обнаружил себя.

Майор отпустил Малеванного: вместе с Лисовским предстояло обсудить неожиданно сложившуюся ситуацию.

В хате лесника

Третий день Ива жила у Хмары. Курьера все не было. Энергичная дивчина с утра вскидывала двустволку за плечи и отправлялась на охоту. Хмара предупреждал: «Смотри, в лесах разные люди. Меня знают, не трогают. А как с тобой обойдутся, не могу сказать. Встречаются из ваших, да и «ястребки» теперь чешут лес, как волосы гребешком, каждый след на заметку берут…» Хмаре не нравилось, что в его дом нагрянула эта бойкая дивчина. А ну как привела кого на хвосте? Эта чертова девка шляется по перелескам, зайцев лупит добре, вчера троих приволокла. Да хорошо бы таскала только зайцев, так нет, пришла вместе с «ястребками» — встретила где-то в лесу, хлопцы поморозились — вот и пригласила погреться. У лесника руки тряслись от страха, когда сел с их начальником Малеванным за стол чай пить. А дивчине хоть бы что: смеется, глазки строит.

Хмара сумрачно качнул головой. После того как «ястребки» попрощались и ушли, он попытался поговорить на повышенных тонах с Ивой. Но та сама на него прикрикнула — голосом бог не обидел:

— Не лезьте не в свое дело! Тоже мне нашелся конспиратор! Да меня полрайона видело, как я на охоту в лес отправлялась. И доложили, кому следует, что, мол, появилась в наших местах городская охотница, у Хмары поселилась… Они меня давно уже проверили, откуда приехала и действительно ли я Ива Менжерес, студентка. Раз не трогают, значит все в порядке.

Хмара вынужден был согласиться с доводами Ивы. Про себя подумал: нет злее врага, нежели баба; ее и сам черт не перехитрит.

Дом у лесника был просторный, на две половины, и он выделил Иве одну комнату. Чистенькую, с рушниками на иконах, обставленную по-городскому: круглый стол посредине, никелированная кровать с шариками, высокий диван, обтянутый бордовым дерматином, пузатый шкаф. На кровати горкой возвышались пуховые подушки, прикрытые кисейной накидкой. «Ой, — обрадовалась Ива, когда увидела эти подушки, — як у неньки ридной!» А на иконы почти не обратила внимания.

— Не веруешь? — строго осведомился Хмара.

— Верую… в то, что черти на том свете нас уже с железными гаками дожидаются, — засмеялась Ива.

Хмара хотел со злости плюнуть, но пол был так чисто вымыт, что жалко стало. Он только глянул на Иву, как огнем обжег. «Серьезный дядя, — отметила этот взгляд Ива, — такой по голове топором хрястнет, а потом богу своему помолится за упокой убиенных и спать спокойно ляжет».

— А скажу я вам еще вот что, — сказала, как пропела, курьерша. — Встретились мы с вами и разойдемся, когда дело сделаем. И нет мне никакого резона в вашу душу лезть, а вам в мою заглядывать. Верую, не верую, кохаю, не кохаю — то никого не обходит. Вот так, вельмышановный Зенон Денисович…

Хмара по трезвому размышлению решил, что дивчина права: чем меньше он знает о ней, тем лучше. Попросилась пожить, пока охотится, заплатила деньги за постель да еду — вот и весь сказ, если «те» спросят.

— У меня будешь столоваться? — спросил. — Если так, то еда денег стоит…

— Понимаю, — улыбнулась Ива. — Вот три червонца, положи на видном месте, если поинтересуются — то платила тебе…

«И где только такие девки родятся? — озадаченно полез в потылыцю Хмара. — Ты еще рот не раскрыл, а она уже знает, что скажешь».

Потянулись томительные дни, но курьер все не появлялся. А тут старик Хмара принес известие, что была перестрелка в лесу и уложил Малеванный со своими дружками троих землю удобрять, а четвертый вроде бы ушел.

— Может, наши? — забеспокоилась всерьез Ива.

— А наверное, наши, — равнодушно сказал Хмара. — С другими Малеванный не воюет.

Иву поразило спокойствие, с каким отнесся лесник к гибели бандеровцев. Или столько смертей видел, что привык? А может, даже радуется: другие попались, не я. Что же это в конце концов: животное безразличие к тому делу, борцом за которое он себя считает, или свинцовая тупость, как у скотины, рожденная животным существованием?

— Твоих побили, не сомневайся, — хладнокровно растолковывал Хмара. — Больше некого. Кого из наших еще не перевели эмгебисты, те в бункерах сидят, весны дожидаются.

Он явно радовался, что теперь курьерша уйдет в свой город и снова его хату надолго оставят в покое.

Ива решила иначе.

— Буду ждать, тем более что живется мне у вас неплохо, — не удержалась от шпильки, — свежий воздух, здоровая еда и все такое…

«Против кого ты воюешь?»

Опаздывал Чуприна вот почему. Когда Рен приказал ему отправиться к Хмаре, чтобы установить контакт с курьершей, в голову Роману пришла неожиданная мысль. Она была до того заманчивой и в то же время дерзкой, что Чуприна в разговоре с Реном отвел глаза в сторону — вдруг выдадут.

Решил Чуприна встретиться с Малеванным. Рен не ограничил своего адъютанта какими-то конкретными сроками, он мог находиться в отлучке хоть три дня, хоть месяц. Этим следовало воспользоваться, тем более что в последние дни у Романа твердо зрело решение обязательно поговорить с глазу на глаз с тем молодым чекистом. Он смутно представлял, что ему даст этот разговор и зачем он нужен, но почему-то надеялся: после него все может перемениться в его жизни.

В тот же день Роман сообщил Еве, что хотел бы встретиться с лейтенантом.

К вечеру Ева разыскала Малеванного.

— Роман хочет вас бачить…

— Давно пора. Где, когда?

— В полночь, на поляне. Он придет один. И вы должны прийти один, без оружия. Иначе он из леса не выйдет. Говорил, чтобы не сомневались, отнеслись с доверием, он, мол, не иуда. И тоже придет без оружия…

— Ладно, буду.

Малеванный пообещал уверенно, а сам засомневался: отпустит ли его на эту встречу руководство?

Когда он доложил начальнику райотдела, тот сразу же снял трубку и кому-то позвонил:

— Отозвался интересующий вас человек. Может, зайдете?

Через несколько минут в кабинет вошел Лисовский из областного управления. Он молча пристроился к краю стола. Малеванный немного оробел от присутствия высокого начальства, но доложил четко.

— Не исключена провокация, — сказал начальник райотдела. — Такие фокусы бандеровцы иногда выкидывали.

— А если нет? Тогда будут упущены большие возможности. Риск, понятно, есть, но и без риска в нашем деле нельзя, — настаивал лейтенант.

Майор не торопился с ответом, он так и сяк прикидывал вероятные последствия этой встречи. Ему явно нравились настойчивость лейтенанта и его юношеская готовность рискнуть. И в то же время начальник райотдела хотел быть уверенным до конца, что с хлопцем этим ничего не случится. Рисковать надо тоже разумно. Есть ли в этом необходимость?

— Но ты же понимаешь, в случае предательства тебе придется расплачиваться головой. И ведь не просто убьют — замучают. Не с людьми имеем дело — со зверьем.

— Товарищ майор, я ему верю.

Лисовский одобрительно кивнул, и лейтенант почувствовал себя увереннее. Лисовский перебрал в памяти отчет о переписке с Чуприной, содержание писем. Интерес к Чуприне был вызван очень серьезными причинами. И сейчас он прикидывал, насколько встреча с адъютантом Рена будет соответствовать усилиям его коллег, осуществляющим операцию против краевого провода. По всем пунктам выходило, что она была бы очень полезной. Во всяком случае, настроения адъютанта Репа окончательно прояснятся.

— Ничего со мной не случится, — настаивал на своем Малеванный. И выложил самый «главный» довод: — Ведь вы, будь на моем месте, пошли бы?

Майор очень серьезно ответил:

— Наверное, добивался бы разрешения на встречу.

— Ну вот! А меня не пускаете! — по-мальчишески наивно обиделся Малеванный.

— Пусть идет, — не приказал, а скорее посоветовал Лисовский.

— Хорошо. А с чем ты придешь к Чуприне? — спросил Учитель.

— Как с чем? — не понял Малеванный. — Буду ориентироваться по обстановке.

— Так не пойдет. Мы должны предугадать, зачем и для каких целей понадобилась Чуприне эта встреча, чего он от нее ждет и что мы можем ему предложить. Вот к примеру. Он тебе скажет: «Письма вы пишете хорошие, и все в них правильно. Только вынесен мне смертный приговор, и не дурак я, чтобы из леса выйти и сразу к стенке встать». Что ты ему ответишь?

Малеванный задумался. А в самом деле? Ведь не пообещаешь же отменить приговор — не в его это власти, да и нет пока таких мотивов, которые привели бы к его пересмотру.

— Давай попытаемся продумать наперед весь ход вашего рандеву, — предложил майор. — У нас еще есть в запасе часа два…

Когда они закончили отработку предстоящей операции, зимний вечер уже давно лег на сады, на красную черепицу домов — надо было торопиться.

Малеванный встал из-за стола. Оружие он оставил в райотделе.

Майор проводил его до двери, сказал, что будет дожидаться возвращения.

— Счастливо, — скупо пожелал Лисовский.

…А несколькими часами раньше — ему предстояло проделать путь гораздо длиннее — собирался в дорогу Роман Савчук, он же Чуприна. Роман проверил автомат, обоймы к нему, затолкал короткий шмайсер под полу ватника. Осмотрел маузер. Подумал и положил в карманы две лимонки. Он вылез из бункера, махнул рукой на прощанье Рену — проводник не стал его провожать до границы базы, как Дубровника.

Роман уверенно шагал через чащобу, размышляя о том, что нет действительно для Рена ничего святого на земле: ни родины, ни семьи, ни друзей. Убили старого его приятеля Дубровника — даже для виду не огорчился, сразу стал прикидывать, как торговец на ярмарке, какой убыток принесет ему эта смерть. Рушатся все их надежды — Рен только и думает, как бы выжить. И давно бы уже смылся из леса, да боится, что, если сделает это без благословения закордонного провода, — придется ему по чужим городам нищим скитаться.

Роман сплюнул со злости и пошел быстрее, сердясь на себя. «Что это со мной происходит? — подумал. — Или глупство одолело от безделья? Мысли в голову лезут, будто кислиц объелся…»

…Шли навстречу друг другу два человека. И каждый нес свою думу.

Лейтенант чувствовал себя так, будто ему чего-то не хватает, такого, к чему привык. Он вдруг понял, что впервые за несколько лет идет без оружия — пистолет не оттягивает своей тяжестью ремень, — это было так здорово, что Малеванный даже присвистнул от удивления. «А ведь придет такой день, когда можно будет сдать пистолет старшине и сказать: «Все, вырубили весь чертополох», — подумал лейтенант. Но сразу же появилось ощущение опасности. Малеванный прикинул, как легко бандитам его сейчас убрать: очередью из-за дерева, внезапным ударом ножа, десятком других способов, которые применяли бандеровцы.

Лес, темный и враждебный, навалился на него со всех сторон. Могучие деревья застыли неподвижно, упираясь верхушками в звездное небо.

Малеванный выбрался на поляну. Он не стал прятаться — Роман выйдет из леса, только когда увидит его. И тот вышел: высокий, статный, широкоплечий. Чуприна отделился от деревьев и зашагал к Малеванному, положив руку на автомат. Это был отработанный жест. Чтобы стрелять, оружие не надо было вскидывать: просто жми на спусковой крючок и сыпь веером от бедра.

Не доходя десяток шагов до чекиста, он остановился, всмотрелся в него и снял автомат.

Малеванный стоял спокойно, он не сделал ни одного лишнего движения, просто стоял и ждал.

Савчук положил автомат на землю, очень аккуратно положил, рядом пристроил маузер, освободил карманы от гранат.

— Ишь ты, целый арсенал прихватил, — белозубо улыбнулся Малеванный. — Ну здравствуй…

— Поперед положи збрую! — потребовал Чуприна.

— Мы же договорились — без оружия, — развел руками лейтенант. — А мне мое слово дорого…

Роман недоверчиво глянул на Малеванного, на весь вид лейтенанта — беспечная поза, дружелюбный взгляд свидетельствовали: говорит правду.

— Добрый вечир, — откликнулся, наконец, бандеровец.

Руки друг другу не подали.

Много лет спустя Учитель сказал о Малеванном: у него были удивительно голубые, добрые глаза. Человеку с такими глазами нельзя было не верить.

Поверил чекисту и Роман. О чем они говорили в ту ночь на поляне? Сейчас уже невозможно воспроизвести весь разговор в деталях. Но, видно, нашел лейтенант самые нужные слова, если вера Савчука-Чуприны в буржуазно-националистическое кредо поколебалась, зазмеились по ней трещины — так раскалывается раскаленный на злом солнцепеке камень, если плеснуть на него чистой родниковой водой.

Уже под утро Малеванный возвратился в райотдел, доложил:

— Все нормально. Савчук вел себя вполне порядочно. Судя по всему, на душе у него кошки скребут. Ищет выхода и не может найти.

Молчаливый Лисовский крепко пожал лейтенанту руку.

— Значит, мы действовали правильно?

— Еще бы! — не без хвастовства сказал Малеванный. — Савчук говорит, что мы своими письмами как плугом по его душе прошлись — все перепахали.

— Где он сейчас?

— Можете меня ругать и наказывать: у Евы…

— Час от часу не легче…

— Товарищ майор, понимаете, какая мысль появилась там, на поляне… Ну, пришел Чуприна, кинул автомат на землю: «Берите меня». Одним бандитом меньше, другие узнают о его выходе из леса, задумаются тоже… Хорошо? Неплохо! Но уж если столько сил на операцию потратили, надо добиться от нее максимальных результатов. Да и Роман на большее способен! В общем он нам больше пользы принесет в лесу, рядом с Реном.

— И поэтому вы его демаскировали, вывели в село?

— Не совсем так, товарищ начальник райотдела. Он ведь и раньше бывал у Евы — никто про то не знал. А сейчас я его просил быть впятеро осторожнее, чтоб даже собаки след не взяли…

Учитель спросил у Лисовского: «Ваше мнение?» Тот решительно поддержал лейтенанта.

— Малеванный поступил совершенно правильно. — И объяснил Учителю: — Дело, по которому я приехал, близится к завершению. И Чуприне может принадлежать в нем далеко не второстепенная роль.

— Я тоже так думаю, — сказал Учитель. И осведомился: — Что же вы предлагаете дальше делать?

Он чувствовал: появился у Малеванного какой-то план, хлопец разумный, может предложить очень стоящие вещи.

— И после нашего разговора Чуприна не повернет оружие против своих — слишком многое связывает его с Реном. Он мне прямо сказал: «Со мной делайте, что хотите, но не стану вам помогать, не надейтесь. Меня — хоть на дуб, а товарищей своих предавать не стану…» Видите как, бандюки лесные для него все еще друзья… Вот и я подумал: надо так дело повернуть, чтобы он сам увидел: не друзья они ему, а враги. Всему народу враги…

Малеванный помолчал, собираясь с мыслями. Он волновался, зная, что от того, удастся ему убедить майора и Лисовского или нет, зависят дальнейшие отношения с Чуприной.

— Пока мы Романа, как бычка на веревочке, в новую жизнь тащим. Он упирается, мы его хворостинками-письмами подстегиваем легонько… Давайте стегнем так, чтобы сам побежал…

Майору сравнение понравилось. Спросил:

— Есть конкретные предложения?

— Есть, — не усидел на стуле лейтенант, вскочил, сверкнул глазами. — Так сложились обстоятельства, что Чуприна может на несколько дней безопасно для себя исчезнуть из леса. Рен отправил его куда-то по своим бандитским делам на весьма неопределенный срок. Вот если бы нам этим воспользоваться! Повозить бы Романа по колхозам, по заводам, дать ему возможность с людьми поговорить, то есть столкнуть его лоб о лоб с той жизнью, против которой он воюет, с теми людьми, которых он проклинает. Конечно, не в нашей области, а по соседству, где его никто не опознает. Повод можно придумать. К примеру, я мог бы стать на время пожарным инспектором, он — моим помощником… — увлеченно развивал свои планы Малеванный.

Лейтенант предлагал в качестве лекарства против националистического яда влияние советской жизни.

Майор прикидывал, взвешивая все «за» и «против». Задуманная поездка требовала и организаторской работы и предусмотрительности, мало ли что может случиться в дороге, какие встречи произойти. А хорошо бы провести Романа по колхозам, побывать с ним на концертах самодеятельности, в школах, если удастся — в институтах, а потом спросить: «Видишь, вражий сыну, против кого и чего воюешь?»

Предложение Малеванного определенно понравилось майору и Лисовскому. Они одобрили его, и Лисовский попросил срочно соединить, с областным центром.

В лесах законы не писаны

Курьер от Рена пришел тогда, когда Ива уже перестала его ждать. Поздно вечером, когда Ива уже собиралась укладываться спать, в окно постучали — властно и сильно. Хмара сунул руку в карман, щелкнул предохранителем. Ива отошла к стене у двери: если войдет враг, лесник встретит его лицом к лицу, она же окажется за спиной незваного гостя. Стрелять в спину не очень красиво, ну, да бог простит…

— Открывайте! — нетерпеливо крикнули со двора.

Хмара многозначительно посмотрел на Иву.

— Кого там носит лихая годына? — ворчливо спросил он.

— Впусти, а потом посмотришь!

Хмара отодвинул засовы, и вместе с клубами морозного свежего воздуха в комнату ввалился хлопец в ватнике, шапке-ушанке. Правая рука его тоже была засунута в карман ватника.

— Слава героям, мир дому этому, — с церемонным достоинством хлопец снял шапку, слегка поклонился сразу всем. — Насилу добрался…

— Чуприна! — узнал гостя Хмара. — А я думал с тобой уже на небе встретиться. Говорили, будто шлепнули тебя эмгебисты…

— Чтоб ты язык свой поганый проглотил, мухомор трухлявый, — выругался Чуприна. — Добре ж ты гостей встречаешь… А где же ваша городская краля? — спросил Чуприна.

Ива все еще стояла у него за спиной, и он ее не видел.

— Не оборачиваться! — резко потребовала Ива. — Руку из кармана, быстро!

Роман не спеша вынул руку и чуть качнул ее в воздухе — пустая, любуйся. Но Ива явственно ощутила, как окаменела его широкая спина, стянутая ватником, как пружинисто отвел он чуть влево корпус, и снова скомандовала:

— Два крокы вперед! Марш!

И Роман, повинуясь отрывистой, как щелканье чабанского бича, команде, расслабил тело, готовое к прыжку, послушно шагнул вперед.

Старый Хмара моргал, не понимая, что происходит. Вот так же гавкали эсэсовцы в зондеркоманде, в помощь которой их, украинских полицаев, пригнали, когда надо было «робыты порядок» в Раве Русской. Два крокы вперед, обрыв ямы, выстрел…

«Влетел в ловушку? — лихорадочно соображал Роман. — Сколько их? Автомат под ватником, не вырвать… Хоть бы знать, что там творится за спиной…»

Старый Хмара нагнулся, будто хотел поправить завернувшийся половичок, и взялся за ножку тяжелой дубовой табуретки.

— Стоять смирно! — заметила его жест Ива. — Стреляю без предупреждения!

— Течет вода от явора… — медленно сказал Чуприна.

— Яром на долину, — откликнулась Ива. — Красуется над водою.

— Красная дивчина, — продолжал Роман. В известных строчках из народной песни было заменено одно слово: пели в ней о калине. Именно о таком пароле Ива уславливалась с Дубровником. Но это была только часть пароля.

— Дзегаркэ в кармане. Золотые, — уже уверенно сказал Роман.

— Якой пробы?

— Девяносто шестой!..

— Все. Повертайся.

Роман облегченно вздохнул.

— Комедию ломаешь? Мало того, что меня Хмара знает?

— А я могу в нем быть уверена? Курьер неделю не идет, что стряслось? Может, это моего дорогого хозяина работа…

— Предусмотрительная… Был бы таким Дубровник… Убили курьера.

Ива и бровью не повела. Шагнула к столу, положила руку на край, сказала серо, бесцветно:

— Раздевайся, потом доложишь…

«Ишь ты, доложишь… — только теперь начал наливаться гневом Чуприна, — сперва пистоль в спину, а потом раздевайся. Правду передавал Сорока: стерва со взведенным курком…»

Лесник медленно выкарабкивался из шока, в который его поверг неожиданный поступок Ивы. Хмара беззвучно шевелил губами — он бы и вслух высказал все, что думал, но мешало присутствие Ивы.

— Проходи, садись, — сказала Роману Ива. — А вы, Зеноне Денысовычу, перестаньте зубами клацать на ночь глядя… Лучше присаживайтесь к столу.

«Дожил, — еще больше обозлился лесник, — приходит потаскушка какая-то и меня же в моей хате к чарке приглашает…»

А стакан с самогонкой взял.

— Где гостя положите? — спросила она после того, как не спеша и основательно закусили.

— Ты как, с паперами или без них? — спросил Хмара у Чуп-рины.

— Документы есть, только ты ж сам знаешь — кто им поверит, если застукают меня у вас? Что мне здесь делать?

— Тогда упрячем тебя в боковушку.

И объяснил Иве:

— Из той комнаты, где вы спите, ход есть еще в одну, маленькую.

Ива не стала разочаровывать хозяина: она еще в первый день обратила внимание, что пузатый двустворчатый шифоньер красуется не на самом удобном месте, а как раз посредине стены. Обычно в деревенских хатах шкафы стараются поставить косо к углу. В задней стенке шифоньера курьерша обнаружила узенькую дверцу, плотно подогнанную к боковине.

Чуприна ушел вслед за Хмарой в боковушку. Автомат он прихватил с собой.

Ива забралась в постель, свернулась калачиком, подтянув колени к подбородку, и моментально уснула.

На следующее утро Ива попросила лесника отправить «грепс» в город, Сороке. Она сообщала, что родственник, которого она так долго разыскивала, с божьей помощью умер, да так неожиданно, что и к похоронам приготовиться не успели, а сама она заболела, температура очень высокая, и потому должна отлежаться, чтоб не вызвала болезнь осложнений. Ива просила коханого друга уладить ее дела в институте, чтобы зря не волновались коллеги по учебе, знает она их беспокойный характер, еще искать начнут. Если надо какие документы про хворобу, то пусть выручит Стефан, его можно найти в мастерской Яворского, он все может, среди его клиенток есть и врачи. Все это лесник тщательно зашифровал и послал по подпольной «почте».

Роман Чуприна подробно информировал Иву о гибели группы закордонного курьера. По его словам выходило так, будто Дубровник чуть ли не нарочно искал себе смерть. Адъютант Рена не удержался и обозвал курьера пыхатым дурнем, петушком из чужеземного пташника, который решил их, местных «боевиков», учить храбрости. Ива поморщилась при этих словах и вяло одернула Романа — скорее для порядка, чтобы не подрывать авторитет закордонного провода.

— Дубровник думал, эмгебисты на ходу спят, а они все видят, даже когда в другую сторону смотрят. И командиром группы был Малеванный — тот самый, который всех жителей района в лицо знает. Вот так и живем, — меланхолично заключил Чуприна, — сегодня по земле топчемся, а завтра землею укрываемся, и растет на наших останках золотое жито.

— Поэтично, — поджала пухлые губки Ива. — А может, чертополох да сорняки всходят?

Роман не стал возражать — может, и чертополох. Настроение у него было паршивое, будто сунул кто кончик ножа в сердце и слегка поворачивает в разные стороны.

— А теперь припомни, будь ласка, слово в слово, что Дубровник тебе говорил, и ты ему, как из села выбрались, когда вас из автоматов стали пригощать, и как ты в живых остался, а хлопцы погибли. Приказ тебе был простой и ясный: что бы ни случилось, выручать курьера, но ты передо мной сидишь, он же погиб…

Все свои вопросы Ива задавала очень доброжелательно, только веяло от той доброжелательности холодом, как из ледника.

— Следствие разводишь? — сердито спросил Роман. — Я уже про все доложил Рену. Для меня он начальник…

— И я тоже, — медово-сладким голоском подсказала Ива. — Есть у меня такие права, не сомневайся… Только мне следствие ни к чему, меня другое волнует. Вот сейчас на эту хату налетят «ястребки», а ты в окно и — ходу, бросишь меня так же, как оставил в беде Дубровника.

— Хорошо, — махнул рукой Роман, — расскажу, как было. И тогда сама суди, надо ли мне было и свою голову там оставлять.

Роман припоминал подробности, он живо и образно нарисовал картину того, как осатанел Дубровник при виде хлопцев Малеванного и как он разумно расположил своих в снегу, только Малеванный оказался хитрее — пришел оттуда, откуда не ждали, и был готовым к бою, засада не получилась.

Они еще недолго говорили об обстоятельствах гибели Дубровника. Кажется, Иву вполне устроили объяснения Романа.

— Сколько пробудешь у Хмары? — спросила она.

— Сколько тебе нужно. Так Рен распорядился.

Они с самого начала стали обращаться друг к другу на «ты», были одного возраста, да и ни к чему шляхетские церемонии в лесу. — Тогда поживи несколько дней. Я должна все обдумать и прикинуть. Может быть, с тобой уйду к Рену.

Роман решительно сказал:

— Проводник просил передать, что в случае необходимости сам с тобою встретится.

— Боится, старый волк, из гнезда выползать? — залилась злым румянцем Ива. — Тогда сообщай, хочу его видеть. И чем скорее, тем лучше для него.

Роман прикинул: «Если Рен камень, то эта курьерша — коса. Посмотрим, кто кого. Но между косой и камнем пальцы всовывать не стоит». Леснику в тот день пришлось дважды наведываться к «мертвому пункту» — конец не близкий. Второй раз относил он «грепс» для Рена.

…Рен всегда рассчитывал точно. Так было и на этот раз. Однажды, когда Ива и Роман вели споры о том, как живут люди на земле и чего им не хватает, в хату лесника Хмары вошел проводник краевого провода. Его сопровождали два телохранителя.

— Слава героям! — поспешно подхватился с лавки Роман.

Рен небрежно махнул рукой — не лезь.

Ива сидела спокойно, только очень недружелюбно поглядывала на проводника и его охрану.

— Чего зыркаешь? — спросил Реи вместо приветствия. Телохранители не снимали руки с автоматов.

— Смотрю, кому это законы наши не писаны, — процедила девушка, заливаясь багровым румянцем. — Не зачепная хата, а цыганский табор…

— Законы я диктую. А что злая — то добре. Знаешь, кто я?

— Не гадалка…

— Роман, представь меня пани курьерше по всем правилам.

Чуприна бросил руки по швам:

— Проводник краевого провода Рен!

Ива погасила злые огоньки в глазах, поднялась с лавки.

— Курьер Офелия. Послушно выконую ваши наказы.

— От и славно, — сумрачно улыбнулся Рен. — С этого бы и начала.

Спросил Хмару:

— Боковушка свободна? Надо мне с дивчиной этой по душам поговорить. Чтобы нас не слышали, и мы тоже — никого.

Ива сунула руку в карман. Но ладонь не охватила рубчатую рукоять пистолета — острая боль впилась в предплечье. Рядом с него стоял один из телохранителей проводника и небрежно массировал ребро ладони.

— Сволочь, — сказала Ива. — За что?

— Чтоб не лапала пистоль, — объяснил равнодушно бандеровец.

— Можно и мне его почастуваты,[9] друже Рен? — закипая гневом, повернулась Ива к проводнику.

Рен не успел еще сообразить, о чем просит эта бедовая дивчина, как Ива резко, почти не отводя руку, рубанула телохранителя ниже подбородка. Удар был не сильный, так бьют для острастки. Бандеровец икнул, нелепо взмахнул руками и начал ловить ртом воздух.

— Чего она, батьку? — недоуменно крикнул он и сорвал с плеча автомат — Облыш! — властно скомандовал проводник. — Побавылысь — и хватит!

— Ну и остолопы у вас в телохранителях, друже Рен, — проговорила Офелия. — И как не боитесь с такими в рейсы ходить?

Ива опять начала злиться.

— Безумие какое-то! Февралики несчастные.

— Что за февралики? — заинтересовался Рен.

— Сумасшедшие, — дерзила Ива. — Одиннадцать месяцев нормальные, один короткий, у людей тоже так — не у всех все дома…

Роман кашлял в кулак, чтоб не расхохотаться в присутствии Рена.

— Ладно, пошли… — сказал проводник. И приказал Чуприне: — Проследи, чтоб не мешали нам. И обеспечь охрану…

— Послушно выконую…

В боковушке Реи снял полушубок, сел за стол, пригласил Иву:

— Садись и ты.

Он чувствовал себя и здесь хозяином.

— Чего сами пришли? — спросила Ива. — Не проще ли было мне к вам, если потребовалась?

— Про цыганский табор ты хорошо сказала. Вот и не хочу, чтоб к моим схронам торный шлях пробили. Дубровник побывал, ты придешь, еще и Сорока собирается, Где уж тут про конспирацию думать.

Он спросил напрямик:

— Как думаешь, отчего Максим погиб?

— Оттого, что поглупел, — горестно поморщилась Ива. — Никогда за ним такого мальчишества не водилось… Мне Роман все рассказал.

— То-то и оно, оторвался Дубровник от земли, решил, как та синица, море поджечь. А море волной хлюпнуло и…

Проводнику понравилось, что Ива винит в гибели самого Дубровника.

Он тяжело поднялся с лавки, приоткрыл дверь в горницу.

— Хмара, дай нам повечерять. Сюда несы, довга у нас буде розмова з пани Ивою…

Они проговорили всю ночь. Вначале Рен спрашивал — Ива отвечала. По тому, чем он интересовался, Ива сразу поняла: знает Рен каждый ее шаг и о каждом ее поступке ведает. За эти месяцы дотошный Сорока прощупал всю ее жизнь — и прошлую и настоящую.

— Я приказал срочно переводить тебя на нелегальное, — сказал вдруг проводник. — Догадываешься, зачем?

— Видно, мне больше не надо возвращаться в город…

«Умная, — отметил Рен. — Так о ней и Дубровник отзывался. Да, другого выхода нет, — размышлял проводник. — За кордоном ждут курьера. Дорога туда опасная — не каждый ее пройдет, для этого мало храбрости, нужны и хитрость, и знание обстановки, умение ориентироваться в сложнейших ситуациях. Ива пришла «оттуда» — значит, ей проще, нежели другим, добраться до центрального провода. Человек свой — проверена многократно. И раньше ходила в курьерские рейсы, значит, не в диковинку ей эта работа».

— Ты уйдешь за кордон…

— А как же с Марией Шевчук, зеленогайской учительницей?

— Сорока докладывал: вышла ты на след… То добре, приговор должен быть выполнен. Это сделают другие. Но сейчас важнее всего вот что: центральный провод следует информировать о наших делах. Ты пойдешь не с победными реляциями, а с докладом об истинном положении вещей. Сможешь?

— Постараюсь.

— И чтоб никаких фокусов в пути — у тебя только один приказ: обеспечить связь. Если почувствуешь, что попалась, тогда…

— Я поняла…

— Потому что сведения, которые ты понесешь, если попадут в чужие руки, уничтожат всю организацию, точнее, то, что от нее осталось.

Рен горько улыбнулся.

— Покажи руки, — неожиданно потребовал он.

Не удивляясь, Ива протянула тонкие девичьи руки — ладошками кверху.

— Никогда не думал, что вот в такие беличьи лапки вручу ключи от нашей сети.

Девушка обиделась.

— Если не доверяете — тогда к бисовой маме со всеми вашими тайнами…

— Не кипятись, Это я чтоб прочувствовала, какую тяжесть на себя принимаешь. А другого выхода нет — только ты знаешь этот путь.

— Откровенно.

— Говорят, любишь с оружием забавляться. Учти, в этом рейсе у тебя в случае опасности может быть только один выстрел — для себя.

— Уже предупреждали.

— С Дубровником был спокоен — Максим знал, как в таких случаях действовать. Дубровник — кремень. Но его нет. И говорить об этом больше не будем. А теперь слушай и запоминай.

Рен перешел к детальной характеристике подполья. Разговор закончили под утро. Рен час-другой подремал и сразу же ушел со своими хлопцами лесами на базу. Ива должна была отправиться в рейс через день — провожать до кордона ее будет Роман.

— Я ему приказал, — сказал Рен на прощанье, — чтоб стрелял в тебя при первой же опасности — так надежнее.

Зеленая ракета

Роман отпросился у Ивы попрощаться перед рейсом с женой и дочкой. А сам отправился на встречу с Малеванным.

Чуприна твердо решил: придет Малеванный, и он ему скажет, что пора заканчивать эту затянувшуюся игру: сколько бы веревочке ни виться, а все конец будет. Да, он ошибся. Да, его ошибки оплачены дорогой ценой. И поскольку платили другие, то Чуприна готов встать перед людьми: карайте меня и судите так, как я того заслужил.

Дальнейшая борьба действительно бессмысленна. Замахнулись трезубом[10] на солнце. И ни жарко от этого солнышку, ни холодно.

Не хочет больше Чуприна возвращаться в лес, к Рену.

Не бажае.

Лучше к стенке.

И с этой курьершей не хочет идти — от таких осатанелых вся беда.

Против кого сражались? Против народа, вот против кого. Сколько было тех, кто поднимал руку на народ? Петлюра… Скоропадский… Савинков… Всех не перечесть. По-разному кончили, а судьба у всех предателей одна: ненависть и презрение.

Малеванный опаздывал, и Роман уселся на пень, прикрыл лицо воротником от сырого ветра, гнавшего впереди себя колючие снежинки. Автомат он положил на колени — решил сдаваться лейтенанту с оружием. «А добрый бы из Малеванного товарищ получился. С таким не страшно и через огонь», — подумал с симпатией.

То ли ветер заглушил звуки, то ли необычные мысли притупили лесное чутье Романа, но не услышал он шагов, не заметил, как от края поляны, оттуда, где встали вековые дубы, отделился человек и пошел по снежной, прикатанной ветром целине.

Снег был мокрый — не скрипел под валенками.

Гуляла поземка по поляне, человек шел, подняв воротник, уткнувшись подбородком в овчину полушубка, отворачиваясь от ветра.

Поляна была в деревьях, как в кольце. С одного края разрезала это кольце просека, и врывался ветер в нее, будто в трубу печную. Темнел в конце просеки шматок неба.

Человек подошел вплотную к Роману, остановился. Сидел Чуприна на пне большой нахохлившейся птицей, втянул голову в плечи, сгорбился.

— Вечир добрый, Романе, — услышал неожиданно совсем рядом.

Через мгновение Чуприна был на ногах, уткнул ствол автомата в грудь пришельцу.

— Выследила? Погибай, как собака, сучка лесная!

— Погоди! — крикнула Ива. — Не стреляй! Пришла к тебе с приветом.

— От кого?

— Велел кланяться лейтенант Малеванный…

Первая мысль была у Чуприны: попал лейтенант в засаду. Но нет, Малеванный не из тех, кто предает. Значит, тянулись хвостом эсбековцы, когда встречался с чекистом? И как не заметили?

Роман не опустил автомата, но и не нажал на спусковой крючок. Он прикинул, что в лесу один на один ему нетрудно справиться с Ивой — к утру и снегом ее заметет, пролежит до весны. Только попробовать надо: вдруг скажет что-нибудь о Малеванном, и еще можно выручить хлопца.

— Куда дели Малеванного? — заорал, не сдерживая больше душившей его ярости, Роман. — Замордовали хлопца, падаль закордонная? Отвечай! Не поведу тебя к чекистам, у них законность дуже соблюдают! Становись под дуб, молись богу, если не разучилась!

— Охолонь, хлопче, — безбоязненно отвела ствол автомата Ива. — Прежде чем лаяться, послушай… Не найдется у тебя сигареты?

— Ты ж не палила, — хмуро ответил Роман.

— Чудак чудачина! И сейчас не курю. Это Малеванный велел спросить: не найдется у тебя сигареты?

— Курю самосад, — по-прежнему ничего не понимая, ответил пароль Роман.

— Крепкий?

— Кому как, а для меня в самый раз.

— Ну вот, а ты сразу: «Становись под дуб», — устало поддразнивала Ива хлопца.

— Так ты…

— Не будь чересчур любопытным. Об этом пароле с лейтенантом договаривался? Об этом… Остановимся в своем знакомстве пока на достигнутом…

Малеванный предупреждал, что вместо него может прийти другой человек. Мало ли чего случится за три дня… Вот только курьершу Офелию никак не ожидал встретить Роман.

Они стали плечом к плечу — пурга в спину, — Чуприна почувствовал на лице легкое теплое дыхание Ивы. Снег выбелил ей брови, таял на густых ресницах.

Небо было недобрым, размалевал его ветер густой завирюхой.

Был у них странный разговор.

— Мне Малеванный сказал: хочешь выходить из леса?

— Так решил.

— Хочу просить тебя, Роман: не торопись с этим.

— Ты в своем уме? Я дважды дорогу себе не выбираю.

— Знаю, хлопчина ты крепкий, сама убедилась. Но не свернул ли ты на самую легкую стежку?

— Ночами не спал, пока решился. В конце той стежки — смерть. Приговор никто не отменял. Да и кто ты такая, чтобы отговаривать от единственного правильного шага в моей жизни?

— Повернись лицом к ветру! Чуешь? Чем пахнет ветер? Весной! Придет апрель, почернеет земля, выползут из зимних берлог «боевики», пошлет их Рен убивать…

— Не все выконают наказ Рена! Некоторые за зиму поумнели, хотят тикать из лесов.

— Кто-то выполнит. Снова сироты, снова пожары…

— Так чего ты хочешь от меня? Я не иуда, предательством жизнь не покупаю!

И тогда сказала Ива, будто ножом в сердце ударила:

— Да, ты однажды изменил! Украину предал ворогам ее заклятым. Так подними оружие против тех, кто обманул тебя, против врагов своей Отчизны!

— Вот ты как меня…

— А ты думал, мы в ляльки будем бавыться? А люди пусть гибнут. Что нам с того, не твоя и не моя сестра, не наши дети? Нет, Роман, не так ты про честь думаешь! Мне моя гордость не меньше твоей дорога, а надеваю вашу шкуру и в вашу стаю забираюсь, чтоб не лилась кровь, чтоб не пострадала Родина от рук бандитов! Сказал, выбрал уже дорогу… Так иди до конца, не останавливайся. Мужчиной будь!

— Не агитируй, не на сборах комсомольских! Ведь, наверное, комсомолка?

— Ошибся, коммунистка!

— Ого! Справаджу тебя к Рену, вот будет подарочек нечаянный!

— Иой, Ромцю, ну що за глупство? Ты в свою душу заглянь, другим стал за эти дни, навек от бандитов отвернулся…

Ива спросила:

— Помнишь, как погибла «боевка» Дубровника?

— Сам там был…

— Ты живым тогда ведь ушел… — вела свое Ива.

— Только чудом и спасся. До сих пор удивляюсь… — Романа явно заинтересовал неожиданный поворот разговора, он выжидающе смотрел на девушку.

— Благодари Малеванного, что землю топчешь…

— Так он…

— Да. Узнал тебя еще на автобусной остановке, фотография твоя есть, еще со времен оккупации… Вот и провалился бездарно Дубровник.

Где-то очень далеко, там, где за серой пеленой снега спряталось село, поднялась в небе красная ракета. Ива проводила взглядом оранжевый, размытый пургой комочек огня.

— Как по вашим правилам вы поступаете, если видите в небе ракету? — спросила у Романа девушка.

— Обычно обходим то место. Мы ракетами не пользуемся, ходим в темноте. А раз ракета — значит там «ястребки» хороводятся…

— Добре, — почему-то обрадовалась Ива и сунула руку за отворот кожушка.

Роман отпрыгнул в сторону, потянул затвор автомата.

— Облыш. Ни к чему мне в тебя стрелять. И не пистолет у меня, ракетница. Договорилась со своими: если забеспокоятся, пусть сигналят, я отвечу, ваши обычаи мы тоже знаем.

Ива переломила ракетницу, достала из кармана два заряда.

— Зеленая ракета — «все в порядке», красная — «прощайте, товарищи»… Какую выбирать?

Роман ответил не сразу. Вот и наступил тот момент, когда надо решать окончательно: или-или… Он, наконец, скрутил цигарку, прикрылся полою ватника, прикурил.

— Зеленую. Кажы, що бажаеш од мене?

Улетел в небо зеленый комочек, описал дугу, погас.

— Кажы, що робыты? Вирю Мальованому, а раз прийшла од нього, то й тоби вирю…

Двое в бункере

Трудно сказать, как, по каким признакам Рен почуял опасность. Правду говорят, у старого волка нюх особый. А вроде бы все было спокойно, «боевка» занималась будничными делами: кто латал одежду, кто чистил оружие, кто лениво перебрасывался в карты.

Рен с утра неприкаянно бродил по своему бункеру, порой о чем-то задумывался и тогда стоял неподвижно, подпирая головой низкий накат. Когда на проводника находило такое настроение, в его бункер боялись соваться. А тут Рен сам вызвал двух «боевиков» и приказал проверить, хорошо ли заминирован схрон с архивом краевого провода. Архив накапливался несколько лет. В металлических патронных ящиках хранились донесения от сотников и проводников, рапорты самого Рена центральному проводу, копии его приказов, протоколы наград, записи бесед с разными людьми. Рен во всем любил порядок: когда кого повышал в звании, расстреливал или награждал — все фиксировал в соответствующих документах.

Бумаги эти представляли определенную ценность. По ним можно было проследить действия краевого провода за значительный отрезок времени, выявить важные связи. Кроме того, они, по сути, являлись грозным обвинением: в рапортах сотников и военно-полевой жандармерии подробно перечислялись все «акции» против населения. На большинстве приказов и рапортов значилось вместо названия территории стандартное «мисце постою», но в тексте встречались наименования сел, лесов, речек, дорог, и по ним можно было определить зоны действия банд. Правда, они уже не существовали, однако в тех местах еще скрывались уцелевшие националисты.

«Боевики» возвратились растерянные.

— Друже проводник, в минах вывернуты взрыватели, — переминаясь с ноги на ногу, доложили Рену.

— Заминируйте снова, — внешне спокойно распорядился Реи. — Ящики откройте, рядом поставьте канистры с бензином. Чтоб дотла сгорело все после взрыва.

«Неужели Роман предал? — росло у Рена подозрение. — Он минировал схрон с архивами… Он знает, как и обезвредить мины…»

Велел позвать Чуприну. Пока искали Романа, проверил пистолет, еще один сунул в задний карман брюк.

Роман влез в бункер заспанный — подняли с нар.

— Сдаеться, Роман, приходит нам конец, — проводник был очень встревожен. — Надо менять бункер, связи, курьеров — все менять, если хотим оставаться живыми.

— Нелегко это зимой, — после короткого размышления сказал Роман. — Будем, как медведи-шатуны, по лесам мотаться. А что стряслось? Вроде бы ниоткуда тревожных сигналов не поступало…

— Вот то-то и оно… Не могут чекисты оставить нас в покое. Они даром хлеб не едят. Откуда, почему такое затишье? Будто и нет нас на белом свете. Не к добру. Значит, собираются с силами, чтоб ударить смертельно.

— Так и наши не активничают, — продолжал сомневаться Чуприна. — Может, потому и тишина? Мы их не трогаем, они нас тоже?

— Глянь, Романе, мне в очи, — негромко приказал Рен.

Чуприна поднял голову. Было у него в неясном свете коптилки лицо как из меди; отливала светлым литым металлом присушенная, прокаленная зимним студеным ветром кожа. Он не моргнул даже тогда, когда проводник медленно опустил руку в карман.

— Был я тебе отцом…

Рен внимательно всматривался в голубые глаза Романа, будто искал в их глубине то, что подтвердило бы его неясные сомнения, навеянные сегодняшним днем подозрения.

Роман смотрел на него без ненависти — равнодушно, чуть озабоченно.

— Щенок! — загремел проводник. — Языком измену заметаешь? А у самого очи застыли, как из гипса вылепленные!

«Вот и конец, — горестно подумалось Роману, — недолго ждать довелось». И еще обрывками, обгоняя друг друга, понеслись другие мысли: не оставит Рен в покое Еву и дочку, пошлют головорезов своих, закатуют.

А там, над толстым накатом бревен, ложится в леса солнце. Низкое вечернее небо навалилось на сосны. Сегодня оно спокойнее: желто-оранжевый диск солнца, идут медленно бесконечные облака. Стынет на ночь глядя лес. Наверное, именно сейчас двинулись в путь оперативные группы. Если бы протянуть несколько часов…

В бункере душно. Воздух плотный, стоялый, пропитанный потом, запахами пищи, ружейной смазки, лежалой одежды. Роману хочется разрезать воздух на куски, как студень, и выбросить через круглый люк наружу. У Рена рука в кармане — там пистолет. Он всегда был предусмотрительным, Рен, даже когда подобрал оборвыша, сунул ему кость: жри и помни, чье мясо лопаешь.

— Руки за спину, — приказал проводник.

Роман стоял, чуть расставив ноги, зорко следил за каждым движением проводника. Он нехотя выполнил приказание, всем своим видом показывая, как его возмущают непонятные подозрения.

— Кто вывинтил взрыватели?

— Какие взрыватели? Спал я. Кому приказали, у того и спрашивайте.

— Пообещали тебе жизнь сохранить эмгебисты? В обмен на архивы? Или на меня? Может, ты и Дубровника под пулю подвел?

— Жизнью своей не торгую! — презрительно процедил Чуприна. — Сами отучили беречь свое життя и чужое!

Реи вырвал из-за Романового пояса парабеллум, швырнул его в дальний угол.

— Шагай из бункера!

Проводник взял автомат, щелкнул предохранителем, повесил на грудь.

Вход в бункер — круглый металлический люк, вроде тех, что на канализационных колодцах. Закрывается массивной крышкой. Когда бункером не пользуются, на крышке растет разлапистый куст — маскируют вход. Его можно сдвинуть в сторону или, наоборот, «посадить» точно на крышку, прибросать снегом, и первая метель заметет, запорошит все следы.

Сейчас люк отброшен — лагерь глубоко в лесах, и каждый, кто попытается к нему подобраться, напорется на мину еще на дальних подступах. Они стерегут логово — эти деревянные коробочки, прикрытые снегом, — лучше всяких часовых. Но и охранение тоже выставлено: на высоких соснах устроены несколько гнезд для наблюдателей.

Чтобы выбраться из бункера, надо подняться по лесенке, как в погребе, протиснуться в узкую круглую дыру.

— Давай, давай! — подтолкнул Рен Романа автоматом.

Интересно, куда поведет? К схрону с архивами? Зачем? Тогда подальше от бункера — дальним эхом откликнется в соснах автоматная очередь, станет одним жильцом меньше на белом свете. Но если отойдут от лагеря, сразу увидит Рен разрытый снег, свежеприсыпаниые ямки — там, где были мины. Еще днем расчистил Роман тропу, повывинчивал взрыватели у чертовых игрушек.

Роман поднялся по ступенькам лесенки, услышал сзади тяжелое дыхание Рена.

Ива говорила: будешь колебаться — погибнешь…

Чуприна подтянулся на руках, выбросил тело из люка. Солнце уже почти село, еще несколько минут, и будет темнота. Потом придет Малеванный. Он будет идти по тропе, которую приготовил для него Роман. А на стежке той снова будут мины…

Голова Рена показалась из бункера. Отяжелел проводник, квадратные плечи с трудом протискиваются в отверстие.

Роман решился. Он ударил ногой по подпорке, удерживающей массивную крышку. Литая из чугуна плита опустилась на голову проводника. Роман открыл ее и прыгнул в бункер. Проводник лежал у лесенки, разбросав руки. Роман схватил у него автомат, пистолет, оттащил тело в сторону.

Послышались голоса — к бункеру шли. Роман даже знал кто: те двое, которых посылал Рен заминировать схрон с архивами. Заглянут в бункер — все: пришибленного Рена спрятать некуда. Роман высунулся из бункера.

— Все в порядке, хлопцы? — крикнул спокойно.

— Сделали! А где проводник?

— Отдыхать лег. Велел не тревожить.

— Или он сдурел, или ты! По лагерю чекистская зараза шляется, взрыватели повывинчивали, а он почивать вздумал! — Высокий бандеровец — Роман его хорошо знал, впрочем, как и всех в этом лагере, — решительно направился к бункеру.

— Пусти к Рену!

— Стой! — все еще надеясь, что они отвяжутся, крикнул Роман. — Сам доложу!

— А иди ты, хлопче, к… — зло ругнулся высокий. — И мы язык не проглотили…

Они были уже метров за десять.

— Стреляю! — предупредил Роман.

— Он воно що! — понимающе процедил высокий. И внезапно упал в снег, срывая автомат с плеча.

Роман нажал на спусковой крючок первым…

И наступила тишина…

— А ну, хлопцы, бегим! — скомандовал начальник райотдела. — Черт знает, что у них там творится!

Он вслушивался в треск автоматных очередей. Стрельба шла беспорядочная, очереди частили, перекрывая одна другую, лес раскатывал их звонко по полянам. Вот ухнула, будто лед на ставке раскололся, граната.

Учитель недаром прошел войну. Он быстро отличил, что один автомат — у каждого оружия свой «голос» — бьет через равные промежутки, скупо и экономно.

— У твоего Чуприны какая машинка? — спросил майор на бегу у Малеванного.

— Немецкая.

— Похоже, он отбивается.

Вытянувшись цепью, по лесу бежали солдаты — бойцы истребительного отряда.

Быстро темнело, и пробиваться сквозь густую чащу было трудно. Мешал и глубокий, протаявший за день, ставший вязким снег. Малеванный путался в полах длинной шинели и проклинал себя, что не надел ватник, — показалось, неудобно перед солдатами.

Он с тревогой думал, что вот сейчас наступит в лесу тишина, это значит — не выдержал Роман боя, прикончили Романа.

«Боевка» Рена вместе со штабом насчитывает десяток человек, так говорил Чуприна. Один против десяти…

— Внимание! — поднял руку Учитель. И Малеванному: — Уже близко дозор бандеровцев. Иди!

Лейтенант и еще двое солдат ушли в темноту. «Хорошо ходят, — отметил одобрительно майор, — ни звука».

— Тропа есть! Мины сняты! — доложил вскоре Малеванный. — Дозор покинул вышку, наверное, побежали к лагерю, на выстрелы.

Автоматы стучали совсем рядом.

Вся операция была продумана заранее до деталей. Майору не надо было отдавать новых приказаний. Он только следил, чтобы все шло так, как рассчитывали.

Солдаты и «ястребки» начали окружать плотным кольцом лесную поляну. На рукавах у всех белели повязки — чтоб не пострелять в темноте друг друга. На окружение отводилось двадцать минут. Майор уже поглядывал нетерпеливо на часы, когда наступила тишина. «Докопали хлопца», — пронеслось в голове. Майор поднял ракетницу, и бледный свет вырвал из темноты черные фигурки людей, сбившихся в кучу.

— Сдавайтесь! — крикнул майор.

В ответ снова заработали автоматы. Но их тут же перекрыли гранатные взрывы — вспышки больно ударили по глазам, и все было кончено.

Краевой провод перестал существовать.

Майор и Малеванный вошли в бункер проводника. Роман попытался встать, но тут же бессильно упал на пол.

— Он меня в спину, кат, — прошептал еле слышно.

Майор кивнул. Да, очевидно, очнувшийся проводник стрелял в спину — по кожушку Романа расплылось бурое пятно.

— Врача, быстро, — распорядился майор.

Рен не ушел далеко. Его нашли среди других националистов, разбросанных гранатными взрывами по поляне. Наверное, выстрелив в спину Романа, он кинулся к тайнику с архивами — и не добежал…

У бункеров встретились несколько человек, от усилий которых, храбрости и умения зависел исход всей операции. Начальник райотдела — Учитель… Лейтенант Малеванный. Ива Менжерес… Майор Лисовский… Ива подошла к Лисовскому.

— С победой вас, Стефан, — сказала очень просто. И поправилась: — Виновата: с победой, товарищ майор.

Лисовский улыбнулся:

— Это мне надо вас поздравить в первую очередь, товарищ лейтенант. — Он вдруг озорно подмигнул, зачастил: — Недавно получил с большим трудом партию дефицита. Имею французские чулки, итальянское белье. Люкс, перша кляса. Что желает прекрасная паника?

— Прекрасная паника желает, наконец, отоспаться, — устало сказала Ива.

* * *

На этом можно было бы поставить точку. Операция закончилась, а значит, закончился и наш рассказ. Но автор знает, что у читателей осталось несколько вопросов. Где же скрывалась зеленогайская учительница Мария Шевчук, которую референт СБ поручил ликвидировать Иве Меижерес? Что сталось с самой Ивой? Какова судьба Сороки, Кругляка, Яблонского и других бандитов? Как сложилась, наконец, доля Романа Савчука?

Ну, что касается Сороки и его приспешников, то здесь все понятно: сели они на добротно сколоченную украинским столяром дубовую скамью подсудимых. Грозным обвинением против них и других националистов стали, в частности, документы, что хранились в тайном бандеровском архиве.

На судебном процессе рядом с Сорокой сидели и те, кто прятался по бункерам и схронам, кто направлял руки убийц, указывал им цели, отдавал приказы о грабежах и поджогах. Сеть националистов, подготовленная в годы оккупации, была ликвидирована стремительным ударом в ту же ночь, когда перестало существовать логово Рена.

Роман Чуприна оправился от раны. У Настуси теперь есть отец — колхозный механизатор Роман Степанович Савчук.

А как же Мария Шевчук и Ива Менжерес?

Через много лет после описываемых событий автор отыскал бывшего начальника областного управления МГБ. Помните, того, что напутствовал Марию Шевчук в дорогу к обычному чекистскому подвигу? Он давно уже в отставке, и вряд ли кто из соседей по дачному поселку догадывался, какой удивительной судьбы человек живет с ними рядом. Чекисты и в отставке хранят молчание о событиях, в которых им пришлось участвовать. Но в данном случае правило было нарушено — прошло двадцать с лишним лет.

— Однажды, — сказал полковник, — мы перехватили закордонного курьера. Она переходила границу легально. Легенда была крепкая: из фашистских лагерей, дочь местного профессора и так далее…

— Офелия?

— Да. Такая кличка была у этой девицы. Подлинное имя — Ива Менжерес…

— Значит, все-таки Ива…

— Не торопитесь. На границе Иву-Офелию опознали как активную националистку из так называемого Закерзонского края. Она попала к нам. Дивчина злая, издерганная судьбой, плотно напичканная националистическими идейками.

— Как же вам удалось…

— Опять лезете поперед батька в пекло! Не буду рассказывать, что и как удалось. Скажу только: вместо Ивы пошел дальше другой человек. Наш. Чекистка, комсомолка. Вот так. Если догадаетесь кто, будем разговаривать дальше…

Полковник улыбнулся и вдруг махнул рукой:

— Не ломайте голову, не сообразите. Мария Шевчук пошла «курьером», вот кто! С легендой Ивы.

— Позвольте! Но ведь у Ивы было задание уничтожить именно Марию Шевчук, зеленогайскую учительницу.

— Вот она и искала саму себя. Очень деятельно искала: по всему краю ездила, националистические явки выявляла, связи выясняла, к самому Рену пробилась.

— Тогда как же с покушением на Иву? И как она могла появиться в тех местах, где ее знали как Шевчук?

— В нашей работе тоже бывают случайности. Опознал Марию в городе один из недобитых «боевиков» Стася Стафийчука. Бывает и так: все рассчитано, продумано, выверено — и вдруг случай, нелепость могут погубить операцию. Трудно пришлось девушке, но смогла выстрелить первой…

— Бандеровцы поверили сообщению о гибели Оксаны в автомобильной катастрофе. Можете рассказать, как было на самом деле?

— Сегодня уже могу — прошло много лет. Возникла опасность, что Оксана догадается, кто такая Ива. И тогда она была арестована, а службе безопасности националистов мы подсунули версию о гибели курьерши.

— А как была организована поездка Ивы? Ведь Мария Шевчук сама из Зеленого Гая.

— Помните, автобус сломался, и Ива-Офелия пересела в попутную машину? В дороге всякое может произойти… Могла же в райцентр приехать другая дивчина: в брюках, в шубке, в пуховом платке, меховых сапожках? А Мария хоть передохнула несколько дней — напряжение страшное, нужны железная воля и быстрый ум, чтобы выдержать такую «игру».

— Следовательно, на этот раз вместо Марии был другой человек?

— Марию-Иву провожал на автобусной станции соглядатай Сороки. И по курьерской цепочке ушло сообщение: уехала, приметы (платок, сапожки, косы, глаза и т. д.) такие-то. Но Марии нельзя было появляться в тех местах, где ее знают в лицо. И ей на помощь пришла подруга-разведчица. Кажется, с заданием справились… Мы знали также, что к Рену должен прийти курьер. И достаточно точно зафиксировали его прибытие. Конечно, абсурдно было бы допускать встречу Дубровника с Офелией — ведь спецкурьер встречался раньше с подлинной Ивой. Вот почему мы планировали взятие Дубровника на пути к хате Хмары. Естественно, Малеванный в эти детали операции не был посвящен и при случайной встрече с группой Дубровника проявил инициативу…

— За что и получил «разнос»?

— Но его тоже можно понять: нос к носу столкнуться с бандитами — и дать им уйти? В конечном счете гибель Дубровника только ускорила финал операции — Рен заметался в поисках связи с закордоном и принял решение направить туда Офелию. Сведения, которые при этом ей были сообщены, помогли нам ликвидировать бандитское подполье. Иве, то есть Марии Шевчук, досрочно было присвоено звание лейтенанта, ее храбрость отмечена почетной для чекиста наградой — именным оружием. Должен сказать: это была уникальная операция. Она развивалась по двум направлениям. Одно (Офелия) разрабатывали мы, второе («Письмо») — наши товарищи из райотдела. На последнем этапе усилия были объединены.

— Скажите, Сорока и другие главари националистов узнали, кем на самом деле была Ива?

— Это только в приключенческих романах чекисты на последних страницах обязательно встречаются со своими врагами в кабинете следователя. Нет, мы постарались сделать так, чтобы никто в те дни не догадывался о том, кто такая Ива Менжерес. Чекистам не нужны аплодисменты.

— И самый последний вопрос: что сталось с Марией? Вам известно что-нибудь о ее судьбе?

— Помните ленинское: всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться? Совсем недавно я увидел в одном зарубежном журнале фото: упитанный юнец прицелился из винтовки в карту нашей страны, разлинованную под мишень. Там, где Москва, — «десятка». Чужой мир смотрит на нас сквозь прорезь прицела — винтовочного, ядерного, атомного. И пока он так смотрит — чекисты должны оставаться на посту…

Гектор МАНРО

КУСОК МЫЛА

Рисунки В. ЧИЖИКОВА

Гектор Хью Манро (1870–1916) — один из популярных, английских писателей-юмористов, искусный мастер новеллы. Литературную карьеру он начал в качестве иностранного корреспондента газеты «Морнинг пост». Некоторое время работал художником-карикатуристом, потом стал выступать как автор коротких юмористических рассказов, подписывая их псевдонимом «Саки». Это слово взято у Омара Хайяма и в его рубайях означает «виночерпий».

В годы первой мировой войны Г. Манро пошел добровольцем в армию и в одном из боев был убит.

Публикуемый рассказ впервые на русском языке был напечатан в журнале «Интернациональная литература» в 1942 году.

Норман Гортсби сидел на скамейке в Гайд-парке, спиной к кустам, посаженным у ограды, и лицом к широкой аллее для экипажей. С Гайд-парк-корнер, справа от него, доносился шум и грохот уличного движения. Был уже седьмой час, и ранние сумерки мартовского вечера, пронизанные бледными лучами луны и светом уличных фонарей, окутывали землю. Казалось, вокруг царило безлюдье, но незаметные тени молча скользили по дорожкам или сидели на скамьях, еле различимые в сгущающемся сумраке.

Возле него на скамейке сидел пожилой джентльмен; вид у него был мрачный и несколько вызывающий — вероятно, это было все, что осталось от самоуважения в человеке, которому никого и ничего в жизни не удалось победить. Его одежду нельзя было назвать поношенной, во всяком случае, она выдерживала испытание в полумраке, но трудно было представить себе его покупающим коробку шоколадных конфет или гвоздику для петлицы. Он, несомненно, принадлежал к тому убогому оркестру, под чью музыку никто не пляшет; он был одним из страдальцев, чьи жалобы не вызывают ответных слез.

Когда джентльмен поднялся со скамьи, Гортсби представил себе, как он возвращается в домашний круг, где его не уважают и не любят, или в какой-нибудь неуютный номер меблированных комнат, где все внимание, вызываемое им, сводится к вопросу: заплатит ли он по счету? Его удаляющаяся фигура медленно растаяла в сумраке, а место на скамейке немедленно занял молодой человек, вполне прилично одетый, но не менее угрюмый и подавленный, чем его предшественник. Словно желая подчеркнуть, что жизнь не щадит его, молодой человек, бросаясь на скамью, облегчил свою душу громкой и сердитой бранью.

— Я вижу, вы не в духе, — сказал Гортсби, чувствуя, что должен как-то откликнуться на поведение своего соседа.

Молодой человек повернулся к нему с выражением такого обезоруживающего чистосердечия, что Гортсби невольно насторожился.

— Вы тоже были бы не в духе, случись вам попасть в такое положение, как я, — сказал он. — И как это меня угораздило сделать такую глупость!

— А что такое? — равнодушно спросил Гортсби.

— Приехал только сегодня и хотел остановиться в отеле «Патагония» на Беркшир-сквер, — продолжал молодой человек. — И вдруг оказывается, что его снесли месяц тому назад, а на его месте выстроили кинотеатр. Шофер такси посоветовал мне другую гостиницу поблизости. Я заехал туда. Послал письмо с моим адресом домой и вышел купить мыла — я забыл захватить свое и терпеть не могу пользоваться мылом, которое дают в гостинице. Потом я немного погулял, выпил стаканчик в баре, посмотрел на витрины магазинов, а когда я собрался вернуться к себе, обнаружилось, что я не помню названия гостиницы и даже не знаю, на какой она улице. Нечего сказать, положеньице для человека, не имеющего в Лондоне ни друзей, ни знакомых! Я могу, конечно, телеграфировать домой. Но они еще не получили моего письма с адресом гостиницы. А пока что у меня нет ни гроша, я вышел с шиллингом в кармане и истратил его на мыло и в баре. Вот я и сижу здесь с двумя пенсами и не знаю, где переночевать.

Наступило красноречивое молчание.

— Вы, должно быть, думаете, что я вам басни рассказываю, — сказал молодой человек с оттенком обиды в голосе.

— Почему басни? — сказал Гортсби. — Я припоминаю, что и со мной произошел такой случай за границей. И даже нас было двое в тот раз. К счастью, мы вспомнили, что отель стоял на берегу какого-то канала, и когда мы добрались до него, то и отель нашли.

Молодой человек оживился.

— За границей совсем другое дело, — сказал он. — Там можно пойти в консульство, и тебе помогут. А здесь, в собственной стране, ты гораздо более одинок, когда попадаешь в беду. Если я не найду какого-нибудь отзывчивого человека, который одолжит мне немного денег, мне придется провести ночь на набережной. Но я очень рад, что вы не считаете мою историю неправдоподобной.

Он произнес последние слова с большой теплотой, словно намекая, что, быть может, Гортсби окажется тем самым «отзывчивым человеком».

— В вашей истории, — медленно начал Гортсби, — есть только одно уязвимое место: вы же не можете предъявить мыло.

Молодой человек торопливо выпрямился и начал шарить в карманах пальто, потом вскочил на ноги.

— Я, должно быть, обронил его, — с досадой проворчал он.

— Потерять в один вечер и гостиницу и кусок мыла — это уже слишком. Это заставляет предполагать умышленную рассеянность, — сказал Гортсби, но молодой человек не дослушал конца сентенции. Он быстро зашагал по дорожке, высоко держа голову, с видом несколько нарочитой бодрости.

«Жаль, — подумал Гортсби, — кусок мыла, за которым он вышел из отеля, был единственным убедительным пунктом в его истории, и именно эта подробность провалила все дело. Если бы ему пришла блестящая мысль обзавестись куском мыла, завернутым и запечатанным по всем правилам аптечной торговли, он был бы гением в своей области. В этой области быть гениальным — значит обладать способностью все предусматривать».

Рассуждая таким образом, Гортсби встал со скамьи, собираясь уходить. Вдруг у него вырвался возглас сожаления.

На земле возле скамейки лежал овальный сверток, завернутый и запечатанный по всем правилам аптечной торговли. Это не могло быть не чем иным, как куском мыла, и он, очевидно, выпал из кармана молодого человека, когда тот бросился на скамью. В следующую минуту Гортсби уже сновал взад и вперед по сумеречным дорожкам, высматривая молодого человека в светлом пальто. Он уже готов был отказаться от поисков, но вдруг увидел, что молодой человек в нерешительности стоит на краю дороги, явно раздумывая, пересечь ли ему парк или выйти на людный Найтсбридж. Когда Гортсби окликнул его, он круто повернулся с таким видом, словно готов был дорого продать свою жизнь.

— Вещественное доказательство, подтверждающее вашу историю, нашлось, — сказал Гортсби, протягивая ему кусок мыла. — Вы, вероятно, обронили его, когда садились на скамью. Я нашел его на земле после вашего ухода. Простите меня за недоверие, но согласитесь, что я имел на то основания. А теперь, поскольку я сам сослался на свидетельство куска мыла, я считаю, что должен поверить ему. Если я могу хоть немного облегчить ваше положение, одолжив вам соверен…

Молодой человек быстро рассеял все сомнения на этот счет, торопливо, спрятав монету в карман.

— Вот моя карточка с адресом, — продолжал Гортсби. — В любой день на этой неделе можете вернуть деньги. А вот ваше мыло, не теряйте его больше, — оно оказало вам большую услугу.

— Как удачно, что вы нашли его, — сказал молодой человек; потом он дрожащим голосом прошептал несколько слов благодарности и опрометью бросился в сторону Найтсбриджа.

«Бедный мальчик, он чуть было не расплакался, — подумал Гортсби. — И не удивительно. Так сразу, после отчаяния — и такая радость! Это мне наука: никогда не надо слишком много умствовать и судить по первому впечатлению».

Когда Гортсби возвращался обратно по той же дорожке, он увидел, что у скамейки, где разыгрался драматический эпизод, пожилой джентльмен шарит тростью вокруг нее и заглядывает под сиденье. Подойдя поближе, он узнал своего первого соседа.

— Вы что-нибудь потеряли, сэр? — спросил он.

— Да, сэр, кусок мыла.

Примечания

1

Эйфория — беспричинное, повышенно радостное настроение (греч.).

2

Ergo — следовательно (латин.).

3

Слова из английской народной песни «Зеленый холм».

4

Окончание. Начало в предыдущем выпуске.

5

Все факты подлинные. (Прим. авт.)

6

Гак — крюк (укр.).

7

Стриха — крыша (укр.).

8

Батярус — босяк (диалект.).

9

Почастуваты — угостить (укр.).

10

Трезуб — символ украинских буржуазных националистов.

Content

Кычаков Иван и др Искатель. 1969. Выпуск №6

ИСКАТЕЛЬ № 6 1969

Иван КЫЧАКОВ ТРИНАДЦАТЬ

Дж. Г. БАЛЛАРД МИНУС ОДИН

Лев КОНСТАНТИНОВ СХВАТКА

Гектор МАНРО КУСОК МЫЛА

Примечания