Александр Алексеевич Богданов

Бунт

Сумрачны подернутые туманной завесой дали. Обложной дождь уже третий день поливает дорогу и поля. Холодно по-осеннему, хотя только еще начало лета. Тучи низко и быстро несутся над землей косматыми птицами. Придорожные ветлы с отяжелевшими ветвями издали круглятся, как большие черные шатры. Пусто в полях, лишь кое-где копошатся, несмотря на дождь, люди.

Братья Тихоновы отмеривают версты по вязкой, глинистой дороге. Старший, Прохор, прямой, тщедушный и тонкий, как щепка, в промокшем насквозь коричневом домотканом зипуне. Младший, Гришка, еще подросток, в холщовой рубашке и пестрядинных штанах. Вместе с ними их сосед Липат, кряжистый и сутулый, с круглой рыжей бородой, положенной на грудь, как большой лесной гриб масленок.

Шагают мерно, нога в ногу, точно ставят глубокие печатки в сырую землю. Из троих только один Прохор в лаптях и онучах, сплошь залитых грязью. Он время от времени прикашливает в руку, подставляя ее горстью ко рту. Кашель короткий и отрывистый, похожий на чиханье овцы. Липат и Гришка босиком, – жалко трепать по плохой дороге лапти. Гришка раздосадован: он наколол ногу не то на обломок подковы, не то на кость, и подковыливает, боясь отстать. Он хотя и недоволен братом, который без устали гонит их вперед, но молчит, не смея поперечить и будучи во всем послушен большаку.

– Ну и путя! Не чаешь, как до ночлега добраться!.. Говорил, надо бы переждать, – замечает вполголоса, как бы про себя, Липат.

– А чем харчиться станем? – хрипит в ответ Прохор.

Он говорит с трудом, словно выдавливая из простуженной груди каждое слово.

И опять идут молча. Хлюпает под босыми ногами грязная жижа, словно голодный зверь чавкает.

Неугомонный Прохор прибавляет шагу, торопится, чтобы к ночи обязательно попасть в Наскафтым, базарное мордовское село, где происходит наем батраков. Главная причина та, что взятый из дому хлеб уже весь вышел, и завтра во что бы то ни стало надо получить работу. Кстати – завтра воскресенье, день наемки.

Пробежала тройка, разбрызгивая грязь. В крытом рессорном экипаже – не то владелец поместья, не то кто-нибудь из больших властей, вроде земского. Вытянув во весь тарантас ноги и прикрывшись с головой дорожным плащом, проезжающий мирно дремлет.

Батраки торопливо шарахаются в сторону. Гришка, бухнувшись в колдобину, со злобой бурчит:

– Ишь, будь вы трижды прокляты! Чуть не задавили!..

Гришке теперь еще досаднее от того, что вот он должен месить грязь; самая дорога кажется трудней, верещит больная нога; в пустом животе урчание… Эх, разве же это жизнь!..

Подаваясь ближе к Липату, он говорит:

– Дядь Липат! Слышь, дядь Липат!.. Почему это так? Одни вот с голодухи да разумши-раздемши мрут, а другие в каретах катаются? Чать, все люди от одного человеческого естества происходят?

Слова Гришки задевают Липата за самое больное место; он оборачивается и со злостью бросает:

– Ты чего, парень, зудишь в самое ухо, как комар? Тюкну вот тебя по затылку, чтобы не бередил зря!.. Есте-е-ство! Слышали мы много этих слов, а прок какой?

Гришка понимает, что дядя Липат сердится собственно не на него, а на всю свою горемычную жизнь, что дяде Липату самому так же больно и досадно. И Гришке от этого легче, он не обижается, а спокойно, даже с некоторой усмешкой, говорит:

– Ты бы, дядя Липат, тюкнул лучше вот этого барина!

– Придет время, тюкнем! – мрачно обрывает Липат.

Оба смолкают. Каждый погружен в свои мысли о тяжелой мужицкой доле, трудах, болезнях, скитаньях, нужде. Когда же будет им конец?

Перешли балку, поросшую кустарником и ползучими стеблями ежевики. По гребню балки сухое бодылье топорщится. Грусть одна. Дальше дорога свернула на увал.

Ветер переменился, подул с юго-востока. Прохор оживленно встряхивается, в глубоких серых глазах его светятся искорки надежды.

– Надо быть завтра хорошей погоде!.. Вишь, ветер со степи пошел!

С увала далеко видны квадраты полей: зеленая пшеница, сизые овсы, черные пашни. За полями – большое, раскинувшееся на несколько верст, село.

– Вот и Наскафтым! – говорит Прохор. – Попадем в самый раз к наемке.

Липат тоже оживляется.

– Баяли встречные бурлаки[1], что тут на графскую экономию много народу требуется… Только управитель у этого графа настоящий лютый пес!

– Все они для нашего брата псы!.. – откликается Прохор.

На широкой площади села Наскафтыма по воскресеньям народу – нетолченая труба. Торговцы, с красным и иным товаром на возах, прасолы, батраки, богомольцы, больные, ожидающие приемной очереди в больнице, и вообще сельчане, особенно бабы, находящие удовольствие в том, чтоб поглазеть на других и потолкаться.

Вокруг площади торговые и трактирные заведения, казенная винная лавка, волостное правление, полицейский стан, дома духовенства и местных богачей.

В трактире настежь распахнуты дверию Над воротами вывеска: «Отрада» – чайная купца Парамонова. Около трактира вытоптана кружевина. Здесь сложены после стройки старые бревна, кучи мусора и кирпичей. И здесь же происходит наемка батраков.

Начиная с весны, как только солнце пригреет ожидающую землю, больше трех миллионов их растекается широкими потоками во все концы России. С мешками и косами за спинами, рваные и босые, с опухшими ногами, покрытыми ссадинами и мозолями, идут они, часто сами не зная куда, пока, наконец, нужда не забросит их в господскую усадьбу, к лавочнику, прасолу, кулаку или попу.

Рано утром, пока еще не догорели на востоке рдяно-золотые полосы зари, Прохор и спутники его уже были на площади. День обещал быть ясным и солнечным. Омытое дождями, голубело прозрачное небо.

Людской гомон плывет по площади, сливаясь с последними ударами церковных колоколов. Кончается обедня, народ выходит из церкви. Прасолы и другие хозяева-наемщики чтут старые обряды: раньше, чем не кончится церковная служба, никто из них и не подумает рядиться с батраками.

Прохор сидит на земле, широко расставив ноги и подоткнув под себя уже успевший просохнуть зипун. Он жмурится от солнечных лучей и часто моргает воспаленными от грязи и простуды глазами.

Рядом такие же, как и он, исхудавшие за зиму, оборвавшиеся и уставшие от долгого пути рабочие из Пензенской, Тамбовской, Нижегородской и других губерний. Немного подальше – кучка татар в круглых шапочках-тюбетейках. Еще подальше мордвины – в белых до колен холщовых рубахах. Мордвин охотней всего берут на работу, они послушны, нетребовательны, сговорчивы в плате и все хорошие косцы.

На мгновенье смолкает гомон. По рядам батраков проходит сдержанный гул.

– Черномор пришел!.. Черномор!..

Черномором зовут Флора Евлампиева, конторщика Суховражеского имения графов Уваровых. Кличку эту ему дали за землистый цвет лица и еще за то, что он жаден, хитер, суров и безжалостен к рабочим, выжимая из них соки не столько для обкрадываемого им хозяина, сколько для своего кармана.

Черномор идет с несколькими прасолами, – они делают пока предварительный осмотр… В руках Черномора ременная плетка, какую употребляют на псарнях.

– Сорок копеек в день, пойдешь? – не то в шутку, не то серьезно говорит Черномор, глядя в упор на одного из татар.

Тот отвечает, показывая крепкие желтые зубы:

– Дешево, бачка!

Еще несколько человек мотают головами.

– Та зюн!.. (Нет.)

Около Прохора Черномор останавливается и ощипывает два-три батрацких мешка. Таков уж у него обычай… Он никогда не берет рабочих сразу, а выжидает и осматривает, кружа около, как хищная птица. У кого в торбе или мешке имеются еще взятые из дома запасы хлеба, с теми Черномор и не разговаривает.

– Ты, браток, еще сыт!.. Тебя не обломаешь! – заявляет он.

И нанимает тех, у кого торба уже пуста, кто съел свой хлеб и готов пойти за какую угодно плату.

Прогулявшись по рядам, наемщики отправляются в трактир «Отрада». Солнце марит. Знойно. Священник прошел домой с двумя богатыми прихожанами, которых зазвал к себе в гости на пирог. Давно смолкли церковные колокола, и из окон трактира теперь граммофон горланит разухабистую цыганскую песню:

Д-дай мне упиться!

Д-дай нас-сладиться!

А Черномор с прочими пьют чай, поглядывают в оконце и медлят, поджидая, что прибудут еще новые партии батраков, и тогда можно установить более сходные цены.

К обеду подваливают из соседних сел мордвины. Теперь рабочих рук на базаре излишек.

Наемщики гурьбой выходят из трактира. Черномор в благодушном настроении сыто оглядывает ряды; рабочих и играет толстой серебряной цепочкой на животе.

– Шесть гривен – мужику, сорок копеек – бабе, тридцать – подростку!

Батраки ахают, когда Черномор предлагает такую цену…

Многие возмущаются и галдят:

– Глоты!.. Живодеры!..

– Да таких цен нигде нет!..

– Не я цены устанавливаю, браток, базар устанавливает! – заявляет Черномор.

– Подождем, Липатушка! – говорит Прохор. – Может, на наше счастье, еще какой-нибудь покупатель навернется…

– Ладно, подождем…

А у обоих сердце екает от страха, что вот пройдет время и они останутся без работы. Хлеба же в мешках только на одну еду.

Солнце перевалило за полдень, когда к Прохору с Липатом снова подходит Черномор. На его черном лице жесткая уверенная усмешка.

– Ну что?.. Будете, как быки, упрямиться?.. А?.. Последнее слово – шесть гривен и еще по праздникам стакан водки!.. Согласны?..

Прохор чуть не скрежещет зубами от досады, но, вынужден согласиться.

– Да уж, видно, ничего не поделаешь!

Дорога к усадьбе графа Уварова обсажена разросшимися нарядными березками. У подъезда к дому живая изгородь из подстриженных сиреней и клумбы цветов. Дом старинный, сложен не на одну сотню лет, с колоннами и золочеными гербами. Здесь в былые времена собиралось на пиры дворянство чуть ли не всей губернии. За домом березовый парк с затейливыми беседками, мраморными фонтанами, теперь высохшими, и статуями. Парк запущен; у статуй отбиты носы, и только случайно уцелели перед балконом два гипсовых карла с красными колпаками, на потеху девкам, приходившим в усадьбу обирать вишенье.

Недалеко от дома молотилка и контора. Как гусенята вокруг гусыни, разбросаны около дома белые каменные службы. А поодаль грязным пятном неуютно стоят рабочие бараки – так называются два деревянных сарая, где живут батраки.

В сараях сыро и грязно, маленькие оконца почти не дают света, пол земляной, для спанья устроены нары в два ряда, и солома на нарах не меняется ни разу в течение лета. Около бараков кадка с сырой водой, – кипяченой рабочие не получают.

Сегодня праздник. Измотавшиеся за дни работы батраки выползли, как муравьи, на солнце. Одни моют у колодца рубахи. Праздник – единственный день, когда можно что-нибудь сделать для себя. Другие играют в орлянку. Иные, как Гришка, просто слоняются, не зная, куда себя деть… Скука…

– Эх, послушать бы книжку хорошую! – говорит кто-то.

– Вот намедни из деревни приносили одну, про Еруслана Лазаревича… Занятная побаска! А то есть еще другая – «Битва русских с кабардинцами» – и картинка: прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа, – очень любопытно написано и жалостливо…

– Все это, братцы, пустая хреновина, ни к чему для нас, – говорит Липат. – А вот такую бы книгу достать, где про мужицкую жизнь правда рассказана!.. Слышал я в позапрошлом году одну такую книгу, когда у графов Бобринских на свекольных полях работал… Рабочие с сахарного завода приносили.

За разговором коротается время. В полдень раздается звон обеденного колокола. Человеческий муравейник начинает копошиться… Слышатся голоса:

– Эй, ребята!.. За водкой!..

Водки дают по стакану на брата. За это батракам сбавляют плату и хуже кормят. Водка крепкая, с сильным запахом сивушного масла и примесью чего-то, острого и едкого. К выдаче ее приходит сам Черномор. Он, как всегда, с неизменной ременной плеткой, которой он, как выражается сам, любил «подгонять в работе ленивую мордву».

На лужайке расставлены длинные деревянные столы со скамьями. Рабочие подходят по очереди, выпивают по стаканчику, кряхтят и вытирают рукавами рты. Черномор только покрикивает:

– Валяй!.. Валяй!.. Живей!!! Не задерживай!!!

Липат залпом выпивает стакан и, вытирая бороду, говорит:

– Ну и зелье!.. Аж дух захватило!.

– Не водка – купорос!.. – хвастливо смеется Черномор. – В эту водку я для крепости завсегда купоросного масла добавляю.

За столом едят из общих котлов. Хотя и праздник, но к обеду подают жидкую баланду без мяса и пшенную кашу, потому что пятница – день постный… Некоторые ворчат:

– Ишь скареда! Кащей!

Гришка, глядя на взрослых, тоже замечает:

– Середы да пятницы господа для нашего брата сочинили. А сами небось скоромное жрут!.. Как же рабочему человеку без мяса обойтись!?

Чуткое ухо Черномора слышит все разговоры. Он невозмутим и только вскользь роняет:

– Дома-то небось воду с нетом лаптем хлебали!.. А тут от хлебушка нос воротите?!

А подойдя ближе к Гришке, строго замечает: – Ты кто есть такой!? Еще зелен, паренек, чтобы бунтовские слова говорить! За такие речи, смотри – ого! – как бы куда не улететь!..

Гришка молчит. Он не боится угроз Черномора, но не хочет вызвать недовольства брата.

Кончается обед… Некоторые разваливаются на траве. Хорошо отдохнуть в летний день на свежем воздухе, согреть под солнышком простуженные кости. Другие отправдяются в сельский кабак, потому что томит скука.

Молодой болезненный мужик, с тонкими ногами – Федор, по прозванию «Чиж», – кричит, махая картузом:

– Айда, братцы, в кабачишко!.. Горит у меня все унутри огнем!.. Такая уж натура!.. Раз попал стаканчик, обязательно подавай сороковку!..

Возвращаются поздно вечером. Около барака топот, пляска, песни. Откуда-то взялась гармоника, и под ее в ночной тишине, выделывая ногами дробь:

Нам все равно… вали, вали, вали!

Нам все равно… вали, вали, вали!

Потом жалобно и певуче затягивают хором:

Как по речке по быстрой

Становой едет пристав.

Ой, горюшко-горе…

Становой едет пристав!

На крыльце конторы сурово появляется Черномор и отчетливым повелительным голосом кричит:

– Эй, вы!.. Скубенты!.. Чего разорались?! Расходись, спать не мешай!..

А еще кто-то надсадным голосом жалобится и клянет горькую батрацкую долю:

– Э-эх, проклятая… Провались ты в омут… И когда все это кончится?..

У конторы толпа. Месячники и кое-кто из поденных получают расчет.

В графской экономии никто даже и понятия не имеет о расчетных книжках. Никаких письменных договоров с рабочими не заключается. Черномор выдает каждому из проработавших белые бумажные билетики с конторской печатью – «квитки», как их все называют. «Квитки» раз в неделю представляются в контору, и по ним производится расчет.

«Квитки» давали иногда Черномору доход, который он не записывал в отчетных книгах и не сдавал помещику, а брал себе. Происходило это вот как.

С «квитками» многие батраки путались, и случалось, что теряли их. Тогда Черномор обычно удерживал в свою пользу часть заработка. Обиженный батрак протестовал, ссылаясь на то, что вся артель видела, как он работал. Черномор упрямо отнекивался и говорил:

– Артель, известно дело, своего брата всегда покроет. Артели веры нельзя давать!

– Да ты же сам видел, как я работал?! – спорил обиженный.

Черномор бывал неумолим:

– Разве вас всех упомнишь!.. Ничего не помню, браток!.. Я один, а вас – вон сколько.

Также немалый доход получал Черномор от батраков, не имевших паспорта или просрочивших его.

Многие из батраков были настолько бедны, что выбирали себе только месячные билеты за десять-пятнадцать копеек. Таких Черномор задерживал у себя на работе, а потом особенно прижимал, грозясь, что сдаст на руки полиции… И нередко он приводил угрозу в исполнение. Наскафтымский урядник был, своим человеком в конторе и покрывал все плутни Черномора, получая за это почти каждый месяц или деньги, или подарки.

День расчета со «сроковыми» рабочими в графском имении никогда не обходится без скандала.

Сегодня Прохор и Липат получают свою заработанную тяжелым трудом плату. Прохору недужится. В контору идет пока один Липат с Гришкой и другими товарищами. По исчислению Липата, ему надо получить за четыре недели пятнадцать рублей сорок копеек. И эта за каторжную муку, за рабочие дни не менее четырнадцати-пятнадцати часов!

У Черномора записано к выдаче всего только девятв рублей. И так не только Липату, но и многим другим батракам.

– Как же так? – говорит опешивший Липат. – Ведь рядились по шести гривен в день?

– А харчи? – выкрикивает Черномор. – Шесть рублей, ну, на худой конец, – пятерку причитается за тебя на харчи или нет?

– Ды-к ведь харч полагается!.. Во всех экономиях так.

– Ха-ха!.. Полагается!.. – нагло смеется всем в глаза Черномор. – Ты што же думаешь, я тебе благодетель выискался, штоб задаром кормить?

– Уговор же был?!

– Насчет уговору что-то, браток, не помню! Лишнее мелешь!.. Что касаемо стакана водки по праздникам, то действительно обещал, а насчет харча нигде не записано…

– Разбойник!..

– Кровопийца!.. Иуда!.. – несется отчаянная брань и негодующие крики прямо в лицо Черномору.

Черномор наглеет, принимает угрожающую позу и набрасывается на батраков и Липата.

– Чего глотками зёвкаете? Эй, вы!.. Спасибо скажите, что Христа ради держу вас у себя, таких беспаспортных! Где у тебя паспорт, а?.. Может, ты из беглых каторжников? А я за тебя отвечай!.. Позявкай еще – мигом в стан представлю!

– Ды-к паспорт у тебя же в конторе? – возражает Лкпат.

– Ды-к, ды-к! А срок этому паспорту какой? Срок ему давно вышел!

Липат скребет у себя в затылке и мучительно соображает, что срок его месячному билету уже кончился.

Он плохо знает законы. Но слова «стан», «урядник» – всегда наводят на него страх. Кое-кто из его односельчан уже походил по тюрьмам и этапам за беспаспортность. Недаром говорится: «От сумы да тюрьмы не отказывайся».

Все батраки думают и чувствуют так же, как Липат.

А Черномор, зная свою силу, уверенно и смело сыплет словами, как горохом.

– Да вы – так вашу перетак – в ножки мне должны кланяться, что кусок хлеба вам, бродягам, даю!

Волнение среди батраков растет и переходит от одного к другому, но оно пока сдерживается, и гул идет по толпе.

– Что же это такое? А?.. Грабеж?..

– Нет таких правов, чтобы ряда по одной цене, а расчет – по другой!..

Черномор тверд. Только блестят и зыркают по толпе его хищные плутовские глаза.

– Пр-а-ва?! Всякая рвань тоже о правах рассуждает! Я свою ряду знаю!..

Заметив вылезшего вперед из толпы Гришку, он злобно бросает ему:

– А ты, паренек, у меня на особой заметке!.. Из молодых, да ранний! Тюремных вшей, должно быть, захотел покормить?!

Батраки отказываются брать расчет. Черномор спешит уйти в контору. Вслед ему раздается негодующий возглас:

– Эх, разметать бы это воронье гнездо!..

Долго, весь день, гомонят батраки. У конторы и у рабочих бараков собираются отдельные кучки, обсуждают, сжимают кулаки, размахивают руками. И так до вечера.

Вечером кто-то пьяным, надрывистым голосом проклинает злодея Черномора, горемычную крестьянскую жизнь, помещиков и самого господа бога, попускающего такие гадости. А поздно ночью камень бухает в окно конторы. Слышится звон разбиваемых стекол, лай спущенной с цепи собаки. Черномор выходит на крыльцо и дает несколько выстрелов из ружья в темную пустоту.

Прохор в контору не ходил. У него по всему телу жар. Голова тяжко налита свинцом, и ломит во всех суставах. Липат с Гришкой рассказывают о проиешедшем.

От боли и от дум Прохор не спит, всю ночь мечется. Тоскливые черные мысли бродят неотвязно в голове. Вот надеялся, что к осени вернется с Гришкой домой, будут деньги на уплату подати и на лошадь. А теперь, видно, опять оставайся без лошади.

С раннего утра на поле выезжают только годовые батраки. Все остальные сходятся в конторе. Негодует и шумит толпа. «Летники», нанятые до покрова, то есть до 1 октября, также присоединяются к недовольным. Они опасаются, как бы Черномор не обманул потом так же и их при осеннем расчете, и требуют заключения письменного условия.

Черномор спокойно помахивает ременной плеткой и отказывает рабочим в их законном требовании.

– За графом, браток, ни одна копейка не пропадет. Так-то!.. А не хошь работать, я тебя не держу, поищи у других, может лучше где найдешь. Только за нарушение условия придется тебе вроде неустойки платить!

– С месячниками Черномор ведет себя вызывающе-грубо:

– А вы, пока до худого не дошло, получайте сколько дают!

– Не будем получать!.. – несется дружный ответ.

– Не согласны!

– Не хотите, ваше дело! Только я от своего тоже не отступлюсь… Пеняйте сами на себя!..

Черномор удаляется, он знает, что все равно батраки в конце концов сдадутся. А не сдадутся – есть средство успокоить их. Он уже послал нарочного в стан оповестить, что в экономии бунт. Не сегодня-завтра прискачет урядник со стражниками. Тогда с батраками можно поговорить по-иному. А для того, чтобы в хозяйстве не останавливалась работа, послан в соседние села Назимкино и Катмис объездчик нанять мордву.

Мордвины податливей русских. Черномор делает с ними все что захочет, пользуясь их темнотой.

К вечеру объездчик возвращается в экономию. С ним человек двадцать новых батраков из мордвы. Все они наняты на недельный срок.

Бастующие встречают прибывшую смену недовольными возгласами. Черномор приказывает очистить для ночлега новых батраков в бараках место. Никто из рабочих не соглашается. Конторских посланцев Черномора выгоняют из бараков с ругательствами вон:

– Господские холопы!

Тогда мордва располагается на лужайке позади скотного двора.

Черномор отдает приказ, чтобы с кухни выдали вновь прибывшим кашу с маслом.

Мордвины получают с кухни два горячих котелка с кашей и ужинают. После ужина зажигается коетер. Огненные красные языки зловеще освещают окрестности, тихо копошатся у костра пришлые люди. Положив под голову одежонку, некоторые ложатся спать. Словно два стана в усадьбе: один – в бараках, другой – у костра.

Бастующие подсаживаются к костру… Зыблются тени, падая на смятую траву.

– Как же это вы, братцы? – говорит Липат. – Простив своих идете? А?..

– Мы ничего не знаем, – отвечает сумрачно сухощавый, уже немолодой мордвин. Лицо у него изрыто оспой, и глаза почти не видят от трахомы, которой болеет все село.

– Нехорошо, братцы, так, – усовещивает Липат и начинает рассказывать, какую обиду и какое зло сделал им Черномор. Рассказ Липата подтверждают другие. Говорят горячо, из глубины страдающего сердца, и каждое слово ударяет веско, убедительно и надрывно.

Первый раз в жизни видят друг друга эти люди, и кажется им, что они как будто давно знакомы, так близки и понятны им общие беды и обиды.

Погасает костер. Подбрасывают еще хворосту. Длится тихая горькая беседа.

– Мы что же! – соглашается сухощавый мордвин. – Коли такое дело, мы завтра чем свет снимемся, да и уйдем… Мы вам добра желаем!..

На заре прискакали из Наскафтыма стражники с урядником во главе. Черномор изобразил дело так, что батраки чуть ли не разгромили у него контору и грозили убить его самого. Разбитые в конторе окна являялись уликой против батраков.

Первая забота Черномора – это сировадить мордву в поле на работу.

Стражники молодцевато гарцуют. Завидев стражников с шашками, мордвины в страхе забывают ночной разговор и свои обещания и покорно бредут за Черномором.

Вместе с годовыми батраками и мордвины отправляются на работу. Следом за ними, поблескивая косами, идут «летники».

Черномор доволен. Расправа расправой, а дело делом. Хозяйство не должно страдать ни одного дня. Теперь он может поговорить с бунтующими покруче. Их не более тридцати человек, и ему нечего их опасаться.

Урядник приосанивается, поправляет шнур, на котором висит в желтом кожаном кобуре револьвер, и принимает важно-начальственный вид, выпячивая грудь с двумя медалями.

На лице Черномора злорадствующая усмешка. Он, как всегда, начинает речь вкрадчиво и мягко, точно кошка крадется к добыче.

– Ну, как, голуби, согласны получить расчет?

Ему отвечают сразу несколько человек:

– Рассчитывай, только без обману!

– Как уговорились, так и плати!

– Разбогатеть хочешь на мужицких слезах?

Черномор повертывается к уряднику и по-приятельски берет его за рукав.

– Видишь сам, Миколаич, вот принял, можно сказать Христа ради, двух-трех бродяг, а они и мутят.

Среди батраков вспыхивает возмущение.

Стражников – горсть. Их можно раздавить, если встать всем дружно. Многие из батраков решились бы на такое дело, но перед каждым встает вопрос: «Ну, хорошо! Сейчас раздавить – а дальше что?» Дальше – тюрьма, кандалы, Сибирь, может быть и виселица.

И, подавляя в себе бурю гнева, батраки угрюмо замечают:

– Никто нас не мутит! Своего, заработанного требуем…

– Правильности в расчете нету, потому и смута!

Черномор останавливается взглядом на Гришке и говорит, отчетливо отчеканивая каждое слово и кивая на Гришку:

– А вот того молокососа я давно на отметку взял! Против предержащей власти политику ведет и еще против православной веры!

– Брешешь, пес! – возражает Гришка.

– Черномор, не обращая на него внимания, продолжает:

– Я прошу их благородие, господина урядника, арестовать для порядка человек шесть, которые беспаспортные и, выходит, бродяги и зачинщики. Вот этого в картузе. – И Черномор указывает на Липата.

– Мои бумаги в конторе, – говорит Липат.

– Ладно, потом разберем, что у кого есть в конторе! – замечает урядник и делает знак стражникам. Трое из них спешиваются и врезаются в толпу.

– Вот этого тоже надо арестовать, – указывает Черномор на одного из батраков.

Липат чувствует, как властная, цепкая рука дергает его за плечо.

– Братцы, не выдавай! – напряженно кричит он.

Несколько батраков подходят к нему, но тотчас же их оттесняют на конях стражники, они мнут толпу, машут нагайками и кричат:

– Осади назад, с… дети!

Хрипят вздыбившиеся лошади. Непристойная забористая брань оглашает воздух. Батраки подаются назад, бросая с ненавистью стражникам:

– У-у-у-у! Гады!..

– Жарь их в нагайки! – кричит рассвирепевший урядник. Нагайки прорезают воздух, и с тупым звуком их ударов сливается чей-то стон.

Батраки беспорядочно бегут к баракам. Липата, Гришку и еще двоих по указанию Черцомора арестовывают.

– Я тебе покажу, как бунтовать! – шипит урядник и тычет Гришке кулаком в рыло.

Черномор извивается возле скользким ужом и лебезящим голосом говорит:

– Спасибо, Миколаич… Уж будь спокоен, не останусь в долгу!

Прохор переживает несколько мучительных часов. К болезни теперь прибавилось еще беспокойство за участь Липата и Гришки, увезенных в стан.

– Что с ними? Живы ли они, или нет?

Черномор пока оставил Прохора в бараке, остальных забастовщиков рассчитали и выгнали вон. Много передумал Прохор, лежа на грязной, истлевшей подстилке из соломы. И все сводилось к одному: нет правды на белом свете и темна батрацкая доля. Эх, когда-то ты взойдешь над крестьянским миром, солнце красное!

Через день Черномор вызвал Прохора в контору. Еле волоча ноги, с трудом, больной, прибрел он. Тонкими молоточками кровь стучала в висках, и перед глазами мутно колыхалась горячая зыбь.

В конторе Черномор без лишних разговоров выбросил на стол волостное свидетельство Прохора и причитающиеся деньги.

– Получай расчет и сейчас же убирайся!

– Куды ж я пойду, да еще больной, – ответил Прохор. Сам видишь, шатаюсь. Ветром в поле свалит!

– Иди куда хошь! Может, у тебя какая зараза! Не ровен час подохнешь, кто за тебя отвечать станет? Здесь не больница!

Молча берет Прохор расчет, только сухие горячие губы чуть дергаются, как бы что-то шепчут.

Сборы в путь недолги: лаптишки, рубаха с портами на смену, рушник – это в мешок, коса через плечо. Ослабевшему человеку и косу нести тяжело.

Прохор заходит в кухню взять кусок хлеба. Артельная кухарка Василиса сует ему горбушку со словами:

– Бери, касатик, только не мешкай! Беда, коли сам заметит!

Прохор благодарит Василису и сует хлеб в мешок.

– Куда же ты идешь, больной-то?

– А в Наскафтым! – отвечает Прохор.

Василиса соболезнует, качает головой и говорит про Черномора:

– Ах, зверь лютый! Вот зверь!..

Выйдя на дорогу, Прохор в последний раз оглядывается на усадьбу. Среди зелени и цветов белеют колонны барского дома.

В, сердце Прохора растет и зреет неутоленная злоба. Он сжимает кулаки.

– У-у-у-у! Змеиное гнездо! Сжечь бы дотла!

Солнце сыплет щедро золото на придорожные березы. Ветерок колышет на бугре сизые полынки. Жаворонок стрекочет вверху звонкую песню.

«Вот приду в Наскафтым, – думает Прохор, – прежде всего надо вызволять брата с Липатом. Дать три рубля уряднику, а пожалуй, пятерку – может, и ослобонит! А потом уже пойду в больницу…»

Бесконечной лентой уходит вперед дорога. Миллионы батраков пронесли по ней в синюю даль свою боль, заботу и борьбу.

1926

Примечания

1

Бурлаками в черноземной полосе звали странствующих земледельческих рабочих.

Content

Александр Алексеевич Богданов
Бунт

Примечания