Анна Берсенева

Героиня второго плана

/ Анна Берсенева. – Москва : Эксмо, 2015. – 320 с. – (Русский характер. Романы Анны Берсеневой).

ISBN 978-5-699-80411-5

© Сотникова Т.А., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Анна Берсенева

Героиня второго плана

Часть I

Глава 1

А все-таки непонятно, что есть красота – сосуд, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?

Но только в глобальном смысле Майя этого не понимала, в обычном же, относящемся к собственной внешности житейском смысле ей было понятно: если и мерцает в ней что-то, могущее называться красотой, то сосуд, в который заключен этот огонек, закрыт очень плотно.

Но что же, как есть, так есть. Да и не слишком она об этом задумывалась. Так – на мгновение мелькнуло в сознании, как отражение в зеркале, когда выходила из комнаты.

В замкнутом пространстве гостиницы, устроенной в отремонтированной питерской коммуналке, было такое очарование, что даже на улицу выходить не хотелось. Разве что на полукруглый балкон.

С него Майя вчера не могла уйти до позднего вечера – смотрела сверху на Басков переулок и думала о том, что в здешней жизни не было перерыва. Стремительный пушкинский, мрачный достоевский, серебряный, серебряновечный Петербург, раздрай революции, мертвый ужас блокады – ничто из этого не являлось перерывом между чем-то и чем-то, пустым провалом, все было частью какого-то огромного целого. И все в этой квартире – камин с эмалевыми изразцами, массивный обеденный стол с гнутыми ножками, темный дубовый комод в прихожей – тоже было одно, общее с Басковым переулком внизу и с Невским проспектом невдалеке за домами.

Только Петербург вызывал у Майи такие мысли. То есть если смотреть шире, то не только он, конечно, Париж тоже не казался ей прерывистым, и даже эклектичным не казался, хотя состоял из тысяч разнообразных частностей. Но в России – Петербург единственный. Потому она и любила сюда приезжать.

Завтрак сегодня готовила Ольга Цезаревна, старшая из сестер, которым принадлежала гостиница. С вечера Майя попросила сварить ей кашу, и сейчас, ровно в десять утра, Ольга Цезаревна перемешивала в тарелке сухофрукты перед тем как поставить овсянку на стол. На маленькой плитке перед ней, кроме ковшика с овсянкой, стояла сковородка, на которой потрескивала глазунья, значит, еще не все постояльцы разошлись по своим делам, кто-то просыпается даже позже, чем Майя.

– Хорошо спали, Маечка? – спросила Ольга Цезаревна. – Ветер и ветер день и ночь. Мы-то привыкли, а гости жалуются.

– Я тоже привыкла, – сказала Майя. – Я же всегда в апреле приезжаю.

– Москвичам обычно все не так.

Майя улыбнулась, ничего на это не ответив, и придвинула к себе тарелку. Как она любила эту маленькую гостиницу! Завтрак здесь был настоящим завтраком – из-за вот этой кремовой скатерти с мережкой, и булочек-улиток в сухарнице под кружевной полотняной салфеткой, и тонких фарфоровых чашек с рисунком из бледных роз, и блестящего медного кофейника. Все это, конечно, и дома можно себе устроить, но разве станешь? Что-то нарочитое есть в тщательном устройстве жизни лично для себя; может, глупо, но Майя думала именно так.

Вечерами за общим обеденным столом можно было сидеть допоздна, читая или рисуя. Скатерть снималась, посередине стола ставилась лампа, такая же медная, как кофейник, и с зеленым стеклом, а ходики постукивали так, что уйти из комнаты, осененной этим мирным звуком, было просто невозможно. Майя считала, что ее работоспособность в Петербурге повышается втрое именно от того, что так легко ей сидеть над работой допоздна.

– Доброе утро, Арсений Владимирович.

Вот для кого, значит, приготовлена глазунья. Удивительно. Впрочем, вкусы у людей бывают самые неожиданные.

Удивляться вообще-то следовало не тому, что вошедший в столовую постоялец ест на завтрак незатейливую яичницу, а тому, что он вообще поселился здесь. Медный кофейник и зеленая лампа – это, конечно, и стильно, и утонченно, но все же гостиница-то самая простая и нет в ней того лоска, который уважают мужчины в дорогих английских костюмах. Впрочем, взгляд у этого Арсения Владимировича, кажется, вполне интеллигентный.

Пристально рассматривать постороннего человека Майя не стала бы, но в этом и необходимости не было: не только взгляд, но и облик, и наклон головы – все это говорит о человеке так много и так быстро, что даже художником быть не обязательно, чтобы уловить суть.

Он поздоровался с хозяйкой, сказал «приятного аппетита» Майе и сел напротив нее за стол. Ольга Цезаревна поставила перед ним тарелку с яичницей и ушла.

– Кофе? – предложил он Майе.

– Пока не надо, спасибо, – ответила она. – После каши выпью.

– А я с него начинаю жизнь. – Он придвинул к себе кофейник. – Особенно здесь. Всем бы хорош этот город, если бы не погода.

Разговор о погоде отлично подходил к завтраку. Даже не разговор, а реплики. Они составляли такую же естественную часть этой комнаты, как причудливые цветы и птицы на каминных изразцах.

В столовую заглянул Шиша, маленький фокстерьер.

– А, привет!

Арсений Владимирович взял с тарелки розовый кружок колбасы и положил перед Шишей на пол.

– Ольга Цезаревна не разрешает его кормить, – предупредила Майя.

– Ну кусочек, – улыбнулся он. – Такое нечрезмерное существо грех не поощрить.

– Какое-какое существо? – с интересом переспросила она.

– Нечрезмерное. У меня такая же собака была. Порода другая, корги, но характер точно как у Шиши. Никогда ее присутствие в моей жизни не было преувеличенным. И никогда не было недостатка в ее присутствии, когда оно требовалось.

Однако!.. Непринужденно же он перешел от замечания о погоде к такому необычному наблюдению.

– А я скорее кошку завела бы, чем собаку, – сказала Майя. – Но не решаюсь.

– Почему?

– Бывает, что уезжаю. Не то чтобы часто, но все же. Животное не с кем будет оставлять.

Он улыбнулся. Майя поняла, что не ее словам, а какой-то своей мысли. Ей показалось, что его улыбка выглядит слегка смущенной.

– Что вы?

Она тоже улыбнулась оттого, что разглядела его смущение.

– Так. – Он смутился теперь уже явно. – Вспомнил кое-что двусмысленное.

– Если расскажете, двусмысленностью обещаю не возмущаться.

– Да ничего особенного в общем-то. Один мой приятель говорил: проще завести любовницу, чем кошку. С любовницей, если что, расстался, и нет проблем. А с кошкой не расстанешься – ответственность.

Майя засмеялась и сказала:

– Вся суть мужского эгоизма.

– Мужской натуры, я бы уточнил.

– Может, и так.

– Арсений, – представился он.

– Майя.

– Надолго вы в Петербург?

– Завтра уезжаю.

Вопрос прозвучал уже не в том живом тоне, каким он говорил про собаку, а обычно, как и должен звучать дежурный вопрос, ответ на который спрашивающему безразличен. Майя и ответила машинально. Ее овсянка чуть остыла, можно стало есть, и она опустила ложку в кашу.

– А что делаете сегодня вечером? – спросил Арсений.

– Ничего особенного, – пожала плечами Майя. – Читаю, наверное.

Он задал этот вопрос таким же обыкновенным тоном, каким и предыдущий, она и ответила так же машинально. Хотя вопрос был уже не совсем обычный, конечно.

– Дело в том, что у меня есть лишний билет в Мариинку, – сказал он. – Партнеры подарили два, и жаль будет, если пропадет. Как вы относитесь к балету?

К балету в Мариинке Майя относилась прекрасно. Да и кто бы отнесся иначе?

– В таком случае встретимся в половине седьмого у входа? – сказал Арсений Владимирович. – Извините, я должен поесть быстро, опаздываю на переговоры.

– Пожалуйста, конечно. Спасибо за приглашение.

Кофе и яичницу он проглотил с такой армейской скоростью, что Майе стало даже жалко: приятно было бы завтракать неторопливо, разговаривая, отмечая еще какие-нибудь интересные его наблюдения вроде того, о собаках. Но тут же она вспомнила о предстоящей вечером Мариинке и жалеть о прервавшемся разговоре перестала. Театры Майя любила и посещала не так уж редко, но приглашениями в них избалована не была. Да и не только в них – вообще не была она избалована приглашениями куда бы то ни было.

Глава 2

– Честно говоря, больше всего мне понравились старушки.

– Какие старушки? – не поняла Майя.

Балет Баланчина состоял из трех частей, об этом она и спросила Арсения – что ему больше понравилось, «Изумруды», «Рубины» или «Бриллианты». И удивилась его ответу.

– Мне понравилось, что в Мариинке полно старушек, – объяснил он. – В Большом их давно уже помину нет, тем более на балете. А здесь, я поинтересовался, годовой абонемент не безумно дорогой, и все балеты в него входят, и старушки их смотрят. Все-таки Питер сохранил человеческие черты, невозможно не заметить. А вообще «Рубины» красивее всего были, по-моему. Но я в этом не очень разбираюсь.

Старушек Майя и сама заметила – аккуратных, интеллигентных, хрестоматийных петербургских. Да и вся публика сильно отличалась от московской, это правда. Пафоса было значительно меньше, и больше было студентов.

Но вообще-то разница между Москвой и Петербургом давно уже была ею отмечена и осмыслена, поэтому ее скорее заинтересовало то, что Арсению понравились именно «Рубины», самая страстная часть балета Баланчина. И не очень это Майю обрадовало. Это означало, что ему вряд ли может понравиться она: в ней-то ничего страстного нет, и не только во внешности.

Но разве она рассчитывала на роман со случайным знакомым? Ничуть. Балет был прекрасный, и вечер поэтому получился хороший, и шампанского в антракте выпили, это немало. Потому что жизнь ее в силу профессии и личных обстоятельств протекает так как-то… внутренне, что любое внешнее событие кажется значительным, да таким и является вообще-то.

– Можем сразу взять такси, – сказал Арсений, – а можем и прогуляться, пока не устанем.

Конечно, лучше прогуляться. И ветер успокоился, и до гостиницы не так уж далеко, чтобы устать.

Они шли вдоль канала Грибоедова и разговаривали. О чем обычно разговаривают мужчина и женщина, если они только что познакомились и знакомство оказалось приятным? О приятном и разговаривали: обсудили балет – Ульяна Лопаткина танцевала волшебно! – обменялись сведениями о работе. У Арсения, как Майя сразу и предположила, было свое дело, что-то связанное с программированием, то есть совершенно ей непонятное, а значит, для общего разговора не подходящее.

Когда он узнал, что Майя художница, то сказал о ней слово в слово то, что она минуту назад подумала о нем:

– Я что-то такое сразу и преположил.

– Почему? – спросила она.

– Вы очень интеллигентны. И так, знаете… Именно художественно интеллигентны.

Майя не поняла, чего в его словах больше, одобрения, опаски или еще более нисходящего чувства. Если бы оказалось, что опаски, она не удивилась бы. Лет десять назад мужчины боялись чересчур умных женщин, так как были уверены, что женского ума не бывает без активной независимости, а кому такая женщина нужна. Теперь же качество, которое Арсений назвал интеллигентностью, да еще художественной, – что это в его представлении, кстати? – у большинства мужчин вызывало, по Майиным наблюдениям, уже даже не опаску, а только недоумение или скуку.

Но нет, чтобы он опасался ее или чувствовал в ее обществе скуку, не похоже. Смотрит с интересом, расспрашивает непринужденно.

А она ощущала сейчас то легкое возбуждение ума и настроения, которое и должно было возникнуть от балетного блеска и выпитого шампанского.

– Один мой приятель, – сказал Арсений, – вообще перебрался из Москвы в Петербург. И убежден, что только теперь наслаждается жизнью.

– Чем же он наслаждается в Петербурге?

– Говорит, что абсолютно всем. Сдал квартиру в Чертанове, снял на Фонтанке. Каждый вечер либо в театр идет, либо посещает какое-нибудь литературное собрание.

– А работа?

– Он дизайнер, работа удаленная. Как и у вас, я думаю. Или вы непосредственно в издательстве сидите?

– Я с разными издательствами работаю. Дома.

– Всегда восхищался людьми, которые на это способны.

– Что же в этом восхитительного? – удивилась Майя.

– Что им не скучно наедине с собой, во-первых. А во-вторых, что у них сильная воля. Работать, когда никто не следит и не подгоняет, это не каждый может.

Никакой особенной воли Майя у себя не отмечала. И скучно ей бывало, конечно. Но сидеть с утра до вечера в многолюдном помещении без перегородок или, наоборот, в тесной комнатке – во всех издательствах либо одно, либо другое – тоже не казалось ей таким уж весельем. И от того, что кто-нибудь стал бы за ней следить или подгонять ее, работалось бы ей не лучше точно.

Но объяснять такие подробности случайному собеседнику Майя не посчитала необходимым.

– Работа как работа, – пожала плечами она. – Иногда книжки хорошие и издатели умные, иногда наоборот. В зависимости от этого работать или скучно, или интересно.

Ничего особенного она вообще-то не сказала. Но странное ощущение возникло у нее вдруг… Из-за слов о работе, самых обыкновенных, она увидела свою жизнь не то что со стороны, но как будто бы вне собственной к ней привычки. И удивление, и едва ли не страх охватили ее. Все, что давно уже стало для нее обыденным, вдруг показалось неправильным и странным.

– Да!.. А что такое Фонтанный дом? – неожиданно спросил Арсений. – Я несколько раз слышал, но всегда забывал выяснить.

– Дворец графа Шереметева на Фонтанке, – ответила Майя. Его вопрос отвлек ее от неуместных размышлений о собственной жизни, и странные ощущения улетучились сами собою. – Ахматова в нем жила перед войной. Там музей теперь. А если с Литейного подойти, то чудесный садик прямо под ее окнами.

– Надо же. Не знал.

Большого интереса в его голосе не слышалось, но они дошли уже до Невского, и Майя все-таки предложила:

– Можем зайти. Там хорошо. На Париж похоже.

– Так уж прямо на Париж! – хмыкнул Арсений.

Про Париж она, конечно, не очень точно сказала. Маленький сад Фонтанного дома похож был только сам на себя, других таких Майя нигде не видела. Просто в нем не было ничего мемориального, его простота была естественной и благородной, потому она про Париж всегда и вспоминала, попадая сюда.

Только на Литейном Майя сообразила, что поздним вечером этот сад скорее всего закрыт. Но не возвращаться же.

Они свернули в подворотню, прошли через обычный питерский мрачноватый двор и оказались перед калиткой Фонтанного дома. Белели в саду под деревьями скамейки, видны были дорожки и памятник Прасковье Жемчуговой, шереметевской возлюбленной. Но калитка была заперта.

– Ну как же жалко! – расстроилась Майя. – Не успели. Но окна светятся еще. Вон те, видите?

Окна ахматовской квартиры светились одни во всем доме. Было что-то пронзительное в этом одиноком свете.

– Когда ее гнобили, она должна была каждые два часа к окну подходить, чтобы соглядатай – он на вон той скамейке сидел, видите, все белые, а она черная, – знал, что Ахматова не покончила с собой, – сказала Майя.

– Зачем это? – хмыкнул Арсений. – По-моему, они были бы только рады, если бы она с собой покончила.

– Да вот и мне непонятно.

Майе понравилось, как он отнесся к ее словам – с полным пониманием. Но о мрачном все же говорить не хотелось. Светлел памятник шереметевской возлюбленной, светлые скамейки мерцали в темноте под весенними деревьями, блестели капли на мокрых ветках, и если приходили при этом в голову какие-нибудь мысли, то лишь самые простые и чистые – например, о том, что же это за капли, остатки вчерашнего тумана, может быть?

Майя вспомнила, как празднично блестели бриллиантовые огни на сцене Мариинки, как тускло поблескивала потом вода в канале Грибоедова, вдоль которого они шли сюда, к Фонтанному дому, и ей понравилась эта связь. Очень петербургское это дело, связь всего со всем, вот что она подумала.

– А ее муж, Пунин – тот, с которым она в этом доме жила, – знаете что о себе говорил? – вспомнила Майя.

– Не знаю, – пожал плечами Арсений. – Я вообще-то думал, что мужем Ахматовой был Гумилев.

– После Гумилева еще другие были. И вот Пунин о себе говорил: «Я заглядывал под каждые ресницы». Обычно это называют «бегать за каждой юбкой», а он вот как… Так точно и так странно!

Арсений ничего на это не сказал. Взгляд, который он бросил на Майю, был ей непонятен. Хотя, впрочем, ей показалось, что в его взгляде мелькнуло недоумение. Это ее смутило.

Вернулись по Литейному на Невский и все-таки сели в такси. Басков переулок был уже рядом, но весенний холод к ночи сделался совсем промозглым, и хотелось поскорее в тепло, в уют.

За столом в коридоре сидела Нина Цезаревна, младшая сестра, читала какую-то книгу со старыми страницами, и то, как приветливо она поздоровалась, тоже было частью уюта.

Нина Цезаревна предложила разогреть ужин, но Майя с Арсением отказались. Они прошли в столовую, сели за стол, с которого была уже снята обеденная скатерть.

– Сам не голоден и вам не предложил после театра пойти в ресторан, – сказал Арсений. – Только сейчас сообразил, извините.

– Ничего, – ответила Майя. – Есть мне тоже не хочется, а посидеть можно и здесь.

С минуту они молчали. Не от того, что изобретали тему для разговора, и тем более не от неловкости, а просто потому, что думали каждый о своем. Вошла Нина Цезаревна, поставила на стол лампу с зеленым абажуром, включила ее, сказала:

– С вашего позволения я отлучусь. Знакомая в Москву сейчас едет, мне надо с ней кое-что передать. Гости все уже дома, так что дверь я снаружи запру. Но изнутри без ключа открывается, не беспокойтесь.

– И вы не беспокойтесь, – кивнул Арсений. – Мы выходить больше не собираемся.

Снизу из-под абажура падал на поверхность стола не зеленый, а обычный золотистый свет, и древесные узоры играли под ним. Струились, кружились на столешнице срезы годовых колец давнего-давнего дуба, из которого этот стол был сделан.

– А правда, – вдруг спросил Арсений, – что мужчины не различают некоторых цветов? Не дальтоники, а обыкновенные мужчины. Я читал, что у нас не четыре рецептора, как у большинства женщин, а только три.

– Про рецепторы не знаю, – улыбнулась Майя. – А цвета многие мужчины путают, это замечала. Болотный им казался просто серым, фуксия – красным.

– А что такое фуксия?

– Ярко-розовый с оттенком сиреневого.

– Ну, его они, может, и различали, просто не знали, как назвать. А вообще это очень приятно, что вы не удивляетесь неожиданным вопросам, – без перехода сказал он. И уточнил: – Но я не для проверки про цвета спросил, не подумайте. Случайно в голову пришло.

– Я и не подумала. Мне тоже иногда приходят в голову странные вопросы.

«Только обычно некому бывает их задать», – подумала Майя.

– Например, какие?

– Например, я иногда думаю: почему европейские люди так любят Африку?

– Не все.

– Но многие.

– Потому что там много больших и необычных животных, – пожал плечами он.

– Не знаю… – покачала головой Майя. – Мне кажется, этого мало. Не дети же они. И потом, они любят именно Африку, а не африканских животных. Я по своим немецким знакомым замечаю. Это какая-то странная загадка. Во всяком случае, для меня.

– Потому что отношения в Африке свободные, – сказал Арсений.

– Между животными?

– Между людьми. Им этого не хватает, знакомым вашим.

– Этого всем не хватает.

«Он умеет задавать странные вопросы, а я не умею, – подумала Майя. – Вот спросила, и вышло неловко».

Впрочем, Арсений, кажется, никакой неловкости не чувствовал. Во взгляде, которым он смотрел на Майю, был интерес, но только на поверхности, а в глубине его взгляда едва уловимо сквозило безразличие. Она чувствовала и то и другое, и ни то ни другое не казалось ей ни удивительным, ни обидным. Так устроены отношения между людьми, молодость которых прошла. И что бы там ни говорили об изменившихся современных взглядах на возраст, но в сорок два года невозможно чувствовать себя молодой. Да и неестественно, пожалуй.

Его общество ей приятно, но ведь она не может сказать, что знакомство с ним перевернуло ее жизнь? Нет, конечно. Вот когда в девятом классе у них появился новенький и Майя влюбилась в него с первого взгляда, это перевернуло ее жизнь точно. Все ее планы переменились, она раздумала ехать учиться в Москву, и если бы Борис не уехал через год в неизвестном направлении – его отец был военным, – то неизвестно, как сложилась бы ее жизнь. И тогда она думала, что это совершенно естественно – ставить свою жизнь в зависимость от такой эфемерной субстанции, как мгновенное чувство, и десять лет спустя точно так же она думала, и пятнадцать. А теперь это прошло, и она видит масштаб событий без обманчивых преувеличений. Что и хорошо, наверное.

Ну и он видит все это точно так же. Потому интерес и безразличие, когда он смотрит на нее, соединяются в его взгляде таким естественным образом.

Ходики постукивали на стене у Майи за спиной. Она обернулась и посмотрела на них.

– Да, поздно, – сказал Арсений. – Мне тоже завтра рано вставать. – И поинтересовался, вставая: – Зачем люди живут, не знаете? Утром чуть свет на работу, вечером бегом с работы и поскорее в кровать, а то перед работой не выспишься.

Он шутил – его иронический тон об этом свидетельствовал. Хотя вопрос, конечно, был трагический.

Глава 3

В гостинице этой Майя всегда жила в последней комнате, за поворотом коридора. Они прошли несколько метров вместе, потом Арсений остановился у своей двери и сказал:

– Спокойной ночи.

Майя тоже пожелала ему спокойной ночи и повернула за угол. Ощущение недоговоренности не оставляло ее, хотя разговор, который они вели весь вечер, не был значительным и его можно было прервать на любой фразе.

Она вставила ключ в замочную скважину, повернула. Вернее, хотела повернуть, но это ей не удалось: в замке что-то хрустнуло, и половина ключа, обломанная палочка с колечком, осталась у Майи в руке.

Этого только не хватало! Она растерянно смотрела на обломок у себя на ладони, на второй обломок, торчащий из замочной скважины, притом торчащий заподлицо, так, что невозможно было даже ухватиться за него, чтобы попытаться вытащить, и понимала, что половину ночи, а то и больше, ей придется провести в коридоре. Сестры Цезаревны, конечно, милые и расторопные дамы, но сколько времени потребуется, чтобы найти среди ночи слесаря, и сколько времени он потратит на то, чтобы извлечь из замка обломок, который застрял таким неудачным образом? Что ключ сломался именно неудачно, даже Майе с ее бытовой бестолковостью было понятно.

Но что оставалось делать? Она пошла по коридору обратно, надеясь, что Нина Цезаревна еще не легла и по крайней мере не придется ее будить.

Майе казалось, что идет она тихо, да и пол был застлан ковровой дорожкой. Но когда она проходила мимо комнаты Арсения, дверь открылась, он вышел в коридор и спросил:

– Что-то случилось?

– Да, – кивнула Майя. – Очередная несуразица.

– Почему очередная?

– Со мной они случаются довольно часто.

Он, кажется, совсем не удивился этому сообщению. Видимо, общение с ней наводило именно на такую мысль.

Мама говорила: «Когда я смотрю, как ты режешь хлеб, мне хочется плакать». И была права, как Майя за свою самостоятельную жизнь убедилась.

– И что на этот раз? – бесстрастно поинтересовался Арсений.

– Сломала ключ в замке.

– Давайте посмотрим? – предложил он.

– Давайте, – согласилась Майя.

А вдруг это только ей показалось, что обломок невозможно вытащить? Кстати, она ведь даже не попыталась это сделать. А может, он вытаскивается легко, может, достаточно пилочкой для ногтей его поддеть. Правда, пилочка для ногтей осталась у Майи в комнате, не в театр же ее было брать.

Но нет, бестолковая-то она бестолковая, однако все же не настолько, чтобы не сообразить, что замок испорчен безнадежно, по крайней мере, ничего с ним не сделать без слесарных инструментов.

Именно это сказал Арсений после того как безуспешно попытался пальцами вытащить обломок ключа.

От того, что ему это не удалось, Майя почувствовала что-то вроде разочарования. Красиво было бы, если бы он взял и сразу все исправил. Но тут же она посмеялась над собой, мысленно, конечно. Что вдруг за потребность в дешевых эффектах? И что за доблесть в том, чтобы уметь чинить замки? Для этого всего-навего надо быть слесарем, а он не слесарь.

– Не беспокойтесь, Арсений, – сказала Майя. – Я разбужу Нину Цезаревну. Жаль, но придется.

– Если она уже вернулась. Она же на вокзал ушла, – напомнил он.

Ах ты!.. В самом деле.

– Ну, подожду ее, – сказала Майя.

Все это были пустяковые мелочи, конечно. Но они ее расстроили. Неприятно, когда вся твоя жизнь состоит из какой-то мелкой ерунды.

Майя пошла по коридору к столовой. Она слышала, что Арсений идет следом. У своей двери он остановился.

– Спокойной ночи, – обернувшись, еще раз простилась Майя. – Извините, что пришлось вас побеспокоить.

– Вы меня не беспокоили, – уточнил Арсений. – Я сам в коридор вышел.

И прежде, чем Майя успела ответить – хотя непонятно было, надо ли что-нибудь на это отвечать, – он вдруг сделал к ней несколько шагов, взял ее за руку и притянул к себе. Не поцеловал и даже не обнял, а вот именно притянул, а потом и прижал к себе, обхватив одной рукой. Майя растерялась – она этого совершенно не ожидала. Но в растерянности своей все же почувствовала, что он сделал это уже не бесстрастно: его рука у нее за спиной была напряжена и тело тоже.

Майя стояла молча, не зная, что сказать или сделать. Ответить ему каким-либо образом она не могла, не было в ней такого порыва, а обманывать его, что-то порывистое изображая, у нее не было причин, потому что она не строила на его счет никаких планов.

«А почему, собственно? – вдруг подумала она. – Почему ты не строишь на его счет никаких планов? Да это первое, что ты должна была сделать! Ты одинокая женщина за сорок, сейчас у тебя никого нет, тебе встречается приличный мужчина – и ты даже не думаешь, что между вами должны возникнуть какие-нибудь отношения. Ну нельзя же быть такой дурой!»

От сознания своей глупости и лени – да-да, именно лени, как еще это назвать? – Майя почувствовала раздражение. И это чувство, в общем-то неприятное, неожиданно оказалось для нее живительным. Оно пробежало по ее телу, как пузырьки шампанского, ударило в голову возбуждением. Перемена произошла в ней мгновенно, она даже не успела ее осознать.

Но Арсений, видимо, эту перемену заметил. Майя не была так самонадеянна, чтобы подумать, будто он что-то почувствовал, но заметил точно. Или ему просто оказалось достаточно, что она не отстраняется? Ей не очень хотелось в этом разбираться, да, к счастью, и не пришлось: Арсений толкнул дверь, и они вместе вошли в его комнату.

Свет был выключен, но комната освещалась городскими огнями. Как раз когда Майя и Арсений вошли, эти огни промелькнули, пронеслись стремительной стайкой по полу, по потолку, по раскрытой постели.

– Нина Цезаревна не скоро вернется, наверное, – сказал Арсений, снимая с нее плащ. – Зачем же вам ждать за столом?

Майе не понравилось, что он это сказал. Она не ожидала от него каких-то необыкновенных слов, но обыкновенные сейчас звучали все же фальшиво, резали слух. По счастью, то, что он делал, было отдельно от слов и фальшивым поэтому не выглядело.

Арсений подвел Майю к кровати, сел сам, ее усадил рядом с собою. Желание его нарастало, и хотя оно не находило в ней отклика, чувствовала она его отчетливо. Его и нельзя было не почувствовать – в том, как Арсений расстегнул верхние пуговки на ее блузке, дрожало нетерпение, и оно, несомненно, было страстным.

«Все-таки хорошо, что мужчины устроены иначе, чем женщины», – подумала Майя.

В ней страсть никогда не появилась бы сама собою, а в нем именно так и появилась – изнутри.

Еще она подумала, что таким вот образом мир и движется вперед, пусть в непонятном направлении, но движется с несомненной энергией, а если бы движение мира зависело от нее, то он стоял бы на месте, пока не закис бы и не сошел на нет.

Это была последняя ее отчетливая мысль. Арсений перестал расстегивать пуговицы на блузке и коснулся ладонью ее груди. Ладонь у него почему-то оказалась холодной, как будто они до сих пор стояли над весенней водой или у калитки Фонтанного дома. Прикосновение такой ледяной ладони должно было бы показаться Майе неприятным, но совсем оно ей таким не показалось. Что-то дрогнуло у нее в груди, в животе, между ног, дрогнуло и повлекло ее к нему – вне разума, вне рассуждений, одной только силой желания.

– Вы разденетесь? – спросил Арсений. Тут же он понял, наверное, что такой вопрос должен показаться ей странным, и пояснил: – Я плохо умею со всем этим обращаться и могу что-нибудь испортить, а вам это не понравится.

Майя засмеялась и перестала думать, правильно ли она делает, уступая желанию постороннего мужчины в первый же день знакомства. Она и так почти не думала об этом, но все же, а теперь перестала думать совсем.

– Да, – сказала она. – Да-да.

Из-за смеха ее собственное желание исчезло, но сразу же и вернулось, потому что за окном снова проехал автомобиль, наверное, какой-то длинный, и снова огоньки пробежали по стенам, по кровати и по телу Арсения, а он уже снял рубашку, и в этих трепетных огнях Майе показалось, что он вздрагивает каждым мускулом. Это выглядело необычно и волнующе, притом именно телесно волнующе.

Они легли на кровать. У Майи уже голова кружилась; она не ожидала от себя такого. Ее женский опыт был скуден, поэтому она сразу распознала в себе страсть чуть большего накала, чем ощущала когда-либо прежде.

Хотя, может быть, дело только в возрасте, только в том, что она начала на свой счет беспокоиться, и желание ее подогревается этим беспокойством больше, чем тягой к мужчине, который лежит рядом с нею на кровати.

Они лежали так, рядом, некоторое время. Оно показалось Майе долгим, хотя прошло, наверное, не более полуминуты. Потом Арсений снова коснулся рукой ее груди, его рука была все так же холодна, и влечение, которое опять возникло у нее в ответ на это прикосновение, оказалось таким же сильным, как и в первый раз. Как все-таки странно, что оно вызывается именно холодом его рук! Майя не понимала, почему так.

«А губы? – Это она подумала уже взволнованно и даже смятенно. – Губы у него тоже ледяные?»

Она могла бы просто поцеловать его, чтобы понять это, но ей не хотелось тянуться губами к его губам, раз он этого не делает.

Словно поняв Майины мысли, Арсений сам поцеловал ее. Да, и губы такие же холодные. Весь он ледяной, что ли? Странно! И еще более странно, что это действует на нее возбуждающе.

А он, несомненно, действовал на нее именно так. Она не замечала даже тех мелких и неизбежных неловкостей, которые возникают от того, что приходится и прилаживаться друг к другу, к тому особенному, что есть в каждом, и совершать какие-то обыкновенные, для всех одинаковые действия.

Впрочем, Майя-то никаких собственных действий не совершала – она соглашалась с действиями Арсения, они казались ей разумными, да такими и были, конечно. Она с облегчением вздохнула, когда он дотянулся до своего бумажника, лежащего на тумбочке у кровати, и фольга блеснула у него в руке. Они не дети беспечные, и прекрасно, что он это понимает. Ей не хотелось бы услышать от него какую-нибудь пошлость вроде того, что цветок не нюхают в противогазе.

Да, холод его тела был ей приятен. И его молчание тоже. Ну что он мог бы сказать ей, если бы не молчал? Что она ему понравилась? Это и так понятно, уж наверное, она понравилась ему хоть сколько-нибудь, раз он провел с ней вечер и захотел окончить этот вечер в постели. От произнесения вслух эта мысль не наполнит ее каким-нибудь особенным счастьем, но и того, что наполняет ее сейчас, уже немало.

Для чего немало, Майя и сама себе не объяснила бы. Для ощущения полноты жизни, быть может.

Хорошо, что так получилось: и не полная тьма, и яркого света нет, да еще заоконные огни то и дело стремительно проносятся по комнате. Майя приподняла голову и увидела, как легкая стайка этих огней мелькнула у Арсения по спине. Ей показалось даже, что он почувствовал их – вздрогнул, как от прикосновения. Хотя скорее это его движение было вызвано тем, что Майя наконец обняла его, и не только руками, но и ногами – свела их у него над спиной.

У нее давно не было мужчины, поэтому она ожидала не особенно приятных ощущений. Одно дело – прикосновения рук и губ, они могут быть и возбуждающими, даже и должны они такими быть. Но само соитие физиологично и слишком зависит от простой телесной привычки друг к другу, чтобы от него можно было сразу же ожидать неземного блаженства. Майя и не ожидала.

Может, ее покоробило бы то, как быстро все случилось; после того как они сели с Арсением рядом на кровать и до того как Майя почувствовала его внутри себя, пяти минут не прошло. Торопливо, конечно же, слишком поспешно. Но она только понимала это, умом понимала, а телом отвечала ему, обнимала его, и, значит, то, что он делал, не казалось ей неправильным. А каким казалось?.. Майя не знала. Она ожидала, чтобы это поскорее закончилось, и одновременно сожалела о том, что это вот-вот закончится.

Все это можно было бы назвать бурей чувств, но никакой бури Майя не ощущала. Наоборот, ей было спокойно и даже почти хорошо. Арсений не стал неприятен ей от их неожиданной близости, и хотя она не понимала, что чувствует к нему теперь, но отторжения не чувствовала точно.

Да, первоначальных поцелуев и ласк не было почти совсем, но объятия, слияние, общее движение, прилаживающее тела друг к другу, – все это длилось и длилось. И это заменило Майе страсть, которой она в себе не находила. Во всяком случае, ей было легко и хорошо под этими прохладными плечами, в этих снежных, будоражащих объятиях.

Арсений замер над нею, выгнулся, задрожал, Майя почувствовала, как сводит его плечи… И вдруг она перестала все это понимать, перестала видеть все это со стороны! Это произошло так неожиданно, так сразу, что она не успела даже осознать такую резкую в себе перемену. Она перестала видеть, слышать, чувствовать – все сменилось в ней сплошным разрядом тока. Странным образом длился он и длился в ее теле, пронизывал одновременно и голову, и пальцы ног.

Теперь Майя сжимала плечи Арсения не потому, что ей хотелось его обнимать, а потому только, что не могла разнять руки и не видела, и не чувствовала их.

Их тела последний раз задрожали вместе и замерли. Майя еще чувствовала у себя внутри отзвуки этой дрожи, будто жаркие искры, и ей даже глаза открывать не хотелось, чтобы видимый мир не мешал такому ее ощущению.

Но глаза она открыла, конечно. Лицо Арсения было прямо над нею, в полумраке она не различала его черты, видела только правильно прорисованный силуэт. Ничего не поделаешь с образованием – даже в такой момент мыслишь профессионально! Еще Майя видела, как блестят его глаза. Вероятно, они у него темные, да, темно-серые, она вспомнила. Надо будет получше рассмотреть их, когда он включит свет.

«Все-таки я слишком подвержена внешнему, – подумала Майя. – Слишком зависима от цвета, света, от всех таких тонкостей. Вряд ли это хорошо».

Но хорошо ей было вне зависимости от собственных мыслей. Телу ее было хорошо, физически радостно. Она не ожидала, что это окажется так.

Арсений поцеловал Майю и лег рядом. Ее удивило, что губы у него по-прежнему такие, будто он только что ел снег с оконного карниза. Ей стало смешно от того, что она так думает. Да и снега на карнизе никакого нет. Апрель, давно все растаяло.

– Спасибо, – сказал Арсений. – Мне было очень хорошо.

Майя промолчала. Она ничего не могла ответить, потому что была, пожалуй, растеряна.

Арсений тоже замолчал. Они лежали рядом, глядя в потолок, по которому волнами, искрами и отсветами проносились огни, и чувствовали себя внутри огромного калейдоскопа, в котором неизвестно какой через минуту сложится узор. То есть, конечно, это Майя так себя чувствовала, а что чувствует Арсений, она не знала.

– Ассирийцы, – сказал он, – считали, что жизнь продлевается на то время, которое человек проводит на рыбалке.

– Почему? – спросила Майя.

– Время на рыбалке не засчитывается во время жизни. Так они полагали.

Он думал о чем-то своем, и это могло бы ее покоробить: все-таки ей хотелось бы, наверное, чтобы он был хоть немного потрясен, выбит из колеи своих привычных мыслей, ей было бы приятно, что близость с нею это с ним проделала. Но то, что он сказал, было так неожиданно и даже заманчиво, что Майя заметила в себе лишь интерес к его словам, а совсем не обиду. Она спросила бы, почему он подумал об ассирийской рыбалке, но ей не хотелось, чтобы он решил, будто она хочет вмешаться в те его мысли, которые он сам не считает нужным ей пояснять.

– Я пойду, – сказала Майя.

Она постаралась, чтобы в ее голосе не прозвучали вопросительные интонации, и, кажется, ей это удалось. Это не было с ее стороны ни обманом, ни кокетством – она в самом деле не хотела, чтобы он удерживал ее. Во всяком случае, не хотелось, чтобы фальшивил, удерживая.

– Куда же ты пойдешь? – сказал Арсений. – Замок чинить долго. Лучше заняться этим с утра.

Нет, фальши в его голосе нет. Майя расслышала бы.

«Остаться?» – подумала она.

Но тут же ей представилось, как она идет в душ, потом ложится в постель снова, засыпает рядом с незнакомым, в сущности, мужчиной… Нет, к этому она не была готова совершенно, и этого ей определенно не хотелось. А если еще представить утреннее пробуждение, след от подушки у себя на лице, не будет же она утром свежа как майская роза… Нет-нет! Этого не надо.

– Все-таки я скажу Нине Цезаревне сейчас, что ключ сломался, – сказала Майя, садясь на кровати. – Вдруг она что-нибудь придумает.

Арсений молчал. Собирая волосы в узел – половина шпилек потерялась, и мелко вьющиеся длинные пряди не удерживались оставшимися, – Майя спиной чувствовала его взгляд. Как он смотрит на ее голые плечи? С вожделением, с разочарованием, с безразличием? Она не понимала.

Она встала, надела блузку, потом юбку. Юбка была кашемировая, поэтому не помялась от того, что упала со стула на пол. Майя эту юбку и любила отчасти за то, что ее не надо было гладить, хотя больше все-таки за то, как драпировалась ткань, какие тонкие оттенки коричневого, песочного, кремового возникали в ее складках в зависимости от того или иного освещения.

Арсений проводил Майю до двери, но в коридор не вышел. Может быть, ему не хотелось, чтобы Нина Цезаревна видела их вместе среди ночи. На пороге он поцеловал Майю, быстро, но не торопливо. Она снова ощутила холод его губ и снова подумала, как это приятно, когда целуют такими губами. Но нельзя ведь сказать, что ей хочется целоваться с ним снова и снова? Нет, нельзя. А значит, это правильно, что она сейчас уходит, и не о чем сожалеть.

Нина Цезаревна уже вернулась. Она заохала, стала извиняться перед Майей – конечно, давно надо было поставить новые замки с хорошими современными ключами, а не сохранять в комнатных дверях какое-то старье, и как же глупо думать, будто старое непременно будет надежным! – и предложила переночевать в свободной комнате, потому что слесаря до утра не найдешь Это было правильно, Майя и предполагала, что так будет.

Комната, в которую отвела ее Нина Цезаревна, была такая маленькая, что вся состояла почти из одного только эркера. Наверное, когда из квартиры на Лиговке после революции делали коммуналку, то этот закуток отвели какому-нибудь одинокому, но не совсем простому человеку, иначе трудно было объяснить такое странное сочетание тесноты со стеклянной стеной.

Спать совсем не хотелось. Майя подоша к этой полукруглой стене и, не зажигая свет, отодвинула занавеску.

Эркер нависал над козырьком подъезда и напоминал корабль, вырвавшийся из обыденности в какое-то очень далекое плаванье. Наверное, такое странное ощущение возникало потому, что от уличного пространства ее колени были отделены не стеной, а только стеклом.

Басков переулок был пуст, даже машины уже не ездили. Майя вспомнила, как мелькали их огни по потолку, по напряженной, вздрагивающей мужской спине… Все вздрогнуло и у нее внутри, непонятно вздрогнуло, она не могла определить почему, но ей было радостно вспомнить это.

Дверь подъезда открылась, человек вышел на улицу. Это был Арсений. Майя удивилась, почти растерялась. Куда он идет глубокой ночью? Это было странно, даже загадочно, даже волнующе. Вот это все – апрельская ночь, блестящий от тумана асфальт, мужчина, которого она полчаса назад обнимала… Необъяснимость была в соединении всего этого здесь, в этом переулке и в этой минуте. Что-то значила эта минута в ее жизни, но что, Майя не понимала.

Арсений повернул на улицу Маяковского и пошел по ней к Невскому. Мелькнула его ровная фигура под одним фонарем, под другим и исчезла в ночном весеннем тумане.

Глава 4

Поездку в Петербург можно было считать удачной. То есть для работы удачной, обо всем остальном Майя постаралась забыть, потому что это остальное, отдалившись всего лишь на день, стало для нее источником беспокойства и недовольства собою.

А с работой все складывалось хорошо. Майе надо было решить, чем она будет заниматься в ближайшие полгода, для того она и приехала в Петербург и встретилась в «Зингере», любимом ее кафе в Доме книги на Невском, с директором маленького нового издательства, которое здесь же, в зингеровском здании и расположилось. Можно было, конечно, и по скайпу с этим издателем поговорить, но ей важно было понять, насколько серьезно его предложение – оформлять три книжные серии, одна из которых поэтическая. А понимать такие вещи она умела – ну, приблизительно умела – только в живом разговоре.

– А платить вы за все это собираетесь? – поинтересовалась Майя. – Ваша бескорыстная готовность создавать прекрасное меня, правду говоря, пугает.

– Собираемся, – успокоил издатель. – Что с нами дальше будет, непонятно, но это, знаете, не только про нас непонятно. А эти три серии у нас имиджевые, деньги на них отложены, я вам и аванс заплачу.

Кафе «Зингер», в котором они сидели, само было частью прекрасного, и в слова издателя хотелось поэтому верить. Глупая причина кому-либо доверять, может быть, но так подсказывала Майе интуиция, и она решила, что возьмет этот заказ.

Всю дорогу из Петербурга в Москву она читала стихи первого из авторов, которых предполагалось выпускать, а потом его же рассказы. Очень странный это был автор! Он словно состоял не из одного себя, а из множества собственных сущностей, и Майя не могла понять, что все эти сущности соединяет, хотя соединение это чувствовала очень явственно.

Время от времени она отрывалась от стихов и смотрела в окно на долгие вереницы голых весенних деревьев, мимо которых проносился скоростной поезд. Что-то нищее, утлое и безнадежное было в этом пейзаже, но он впивался всей своей протяженностью прямо в сердце. И не только ей – Майя вспомнила, как Набоков думал, что вернется когда-нибудь в места, где вырос, и разглядит в них что-то непоколебимо верное ему, потому что глаза у него сделаны из того же, что тамошняя серость, светлость, сырость.

Сквозь эти мысли, сквозь заоконные печальные виды то и дело всплывали воспоминания о том, что произошло вчера. Только стихи оказывались сильнее этих воспоминаний, и Майя поскорее погружалась в стихи снова.

В таком вот настроении, немного задумчивом и немного растерянном, вернулась она в Москву.

По дороге до дома таксист не умолкая нес какую-то чушь про американцев, радио надсаживалось голосами каких-то людей, спорящих о чем-то таком же глупом, как россказни таксиста. Майе пришлось совершенно отключиться от внешнего мира, а это было ей сейчас некстати: сразу же одолели ненужные мысли.

«Он мог бы попытаться меня хотя бы увидеть, – думала она, глядя, как широким размахом возникает за окном Ленинский проспект. – Это не означало бы, что отношения продолжатся, совсем нет. Но даже не поговорить со мной после всего… Это не то что неприлично – просто слишком красноречиво. Легкая добыча – это про меня. Он так ко мне и отнесся, это очевидно. Мужчины этого не любят, для них быть с такой женщиной – все равно что ловить рыбу в бочке. Из какого фильма эти слова? Забыла. А что он, кстати, говорил про рыбалку? Да не все ли равно! Какие-то сторонние, совершенно посторонние у него были мысли… И я не смогла его от них отвлечь».

Каким же унынием от всего этого веяло! Как от всей ее жизни. А когда такси остановилось и Майя вошла во двор, в подъезд, в квартиру… Ей показалось, что она никуда не уезжала. И что ничего с ней не произошло. Вообще ничего.

Правда, уже через десять минут она подумала, что такое чувство при возвращении домой, может, и неплохо. За то ведь люди и любят свой дом, что в нем растворяется все, что тревожило во внешнем мире, а если это не так, то дом и не дом вовсе.

Майя поужинала – уезжая, оставила в холодильнике йогурт и банан, – потом приняла душ и легла.

Сияющая сцена Мариинки, металлические блики на речной весенней воде, светлые скамейки у Фонтанного дома, вереница уличных огней на полу, на потолке, на постели, на плечах мужчины – все это память выстроила в одну линию. И сразу произошедшее между ней и Арсением сделалось таким же отвлеченным явлением жизни, как весна, и река, и балет.

От этого ее растерянность незаметно перешла в печаль, но печаль уже не то чувство, которое могло бы ее обеспокоить: к печали она привыкла.

Еще с полчаса Майя читала стихи и рассказы этого странного автора с нестранной фамилией Смирнов, потом встала, чтобы налить себе воды, выпила ее, стоя босиком у окна в кухне и глядя на купол света над Донским монастырем.

Она сказала бы себе, что жизнь вошла в привычную колею, но это не было правдой – стоило ей вернуться домой, как стало понятно, что жизнь ее из привычной колеи и не выходила. И, учитывая, как течет жизнь внешняя, это в общем-то хорошо.

С этой мыслью Майя и уснула.

Глава 5

Билеты в Кельн были взяты на следующую неделю. До отъезда Майя сдала в издательство обложки нескольких мистических детективов. Обложки получились слишком, на ее вкус, реалистичными, но редактор, который вел серию, попросил, чтобы они выглядели реальней реальности, несмотря на демонов и ангелов в качестве главных героев. Объяснил он это тем, что читатель сильно переменился за последние несколько лет и без реализма книжки не покупает вообще.

– Демоны должны быть похожи на соседей по дачному участку, – сказал он.

Реалистичности ради пришлось придумывать и прорисовывать множество мелких деталей, поэтому Майя сидела дома почти безвылазно, один раз только по кладбищу Донского монастыря прогулялась, да и то чуть не силой себя из дому выдворила, надо же воздухом дышать.

Ей нравилось жить так близко от такого хорошего места, и она благодарна была Мартину за то, что он купил ей квартиру здесь, а не в каком-нибудь спальном районе. Но, гуляя по тихим дорожкам некрополя, она каждый раз хотя бы мельком думала, что все-таки слишком зависит от своих впечатлений, настроений, от каких-то едва уловимых нюансов жизни, и вряд ли это хорошо, вряд ли правильно.

Она закончила работу поздним вечером и решила сразу же выложить обложки на Фейсбук. Вообще-то ее не привлекало бессмысленное плавание в бурливом человеческом сообществе социальных сетей, однако для того, чтобы показывать свои работы, Фейсбук был очень удобен, и немало новых заказов появлялось именно через него. Но заходила она на свою страницу редко, вот, почти две недели вообще там не была.

Первое, что она увидела, открыв Фейсбук, было письмо от Арсения.

«Здравствуй, Майя, – написал он. – Жалею, что не успел увидеть тебя до твоего отъезда. Можем ли мы встретиться в Москве?»

Кровь бросилась ей в лицо. Она не ожидала от него письма. Хотя почему не ожидала? Вполне естественно было найти ее таким образом. Все ведь друг друга так находят, даже люди, которые сорок лет не виделись и на разных материках живут…

И что ее так взволновало? Она не влюбилась в него ни с первого взгляда, ни с первой ночи, и за неделю, прошедшую после встречи с ним, это стало для нее еще более очевидно, чем в ту минуту, когда она стояла в эркере и смотрела, как он идет куда-то по ночной улице. Самым сильным ее чувством к нему было теперь, пожалуй, оскорбленное самолюбие, да и оно не было оскорблено так сильно, чтобы это не давало ей покоя; так, скользила уязвленность по краю сознания.

«Естественно, что я обрадовалась известию от него, – подумала Майя. – Приятно, что человек, с которым ты провела ночь, ну, не ночь, но какую-то часть ночи, – приятно, что он оказался воспитанным. И что он хочет увидеться, тоже приятно. Значит, я по крайней мере произвела на него впечатление».

«Арсений, здравствуй, – написала она в ответ. – Конечно, давай встретимся. Через неделю я уезжаю, так что или до моего отъезда, или когда вернусь».

Майя отправила сообщение, потом зашла на страницу Арсения. Оказалось, что разглядывать там нечего, только фотография и краткие сведения о работе, которые и так были ей известны. То ли он не считал нужным выставлять свою жизнь на общее обозрение, то ли присутствовал на Фейсбуке лишь с прагматичной целью быстрого поиска нужных ему людей.

Он ответил сразу.

«Тогда завтра? Поужинаем вместе. Знаешь ресторан «В небе» на Овчинниковской набережной? Устроит он тебя?»

Все-таки внутренняя, инстинктивная деликатность ему не присуща, иначе нашел бы другие слова. Ну что значит «тебя устроит»? Как будто расплатиться с ней хочет.

Но сразу вслед за этой мыслью пришла другая.

«Зачем придираться к словам? – подумала Майя. – Люди их произносят не думая, просто обозначают ими, что собираются делать. Он собирается поужинать со мной, спрашивает мое мнение о ресторане. Надо его высказать, вот и все».

Она написала, что выбор ресторана предоставляет ему. Хотела было сообщить номер своего телефона, но потом подумала: он ведь не спрашивает… Да и самой ей разве так уж хочется поговорить с ним сейчас? Едва ли она к этому готова.

В следующих двух сообщениях договорились о времени встречи и простились до завтра.

Перед сном Майя снова читала Смирнова. Мир не только в стихах его, но и в рассказах складывался из тысячи подробностей, все эти подробности были мелкие и очень простые, а мир получался огромный и многосложный, и непонятно было, из чего вырастает такой масштаб, и интересно было это разгадывать.

Майя думала об этом, глядя на страницы рукописи, потом вдруг отложила их и, встав с кровати, взяла с книжной полки Ахматову, нашла строчки о Фонтанном доме в «Поэме без героя». Понятно было, почему именно это привлекло ее сейчас: вечер с Арсением стоял в памяти, и ни усталость после работы, ни интересное чтение не могло ее отвлечь.

«Но почему так? Я не чувствую к нему любви. Да и влюбленности не чувствую тоже. А что же тогда?» – подумала она.

И, рассердившись на отвлеченность своих размышлений, сказала вслух:

– Вот завтра и пойму!

Глава 6

Ресторан находился не то чтобы в небе, но все-таки довольно высоко – в самом деле создавалось впечатление, будто он парит над городом.

Столик, за которым сидел Арсений, стоял у стеклянной стены, и, войдя в зал, Майя прежде увидела просторный вечерний пейзаж – Москва-реку, мост в огнях фонарей, высотку на Котельнической набережной – и только потом его.

Она была так взволнована всем, что предстало перед нею – огнями, светящимися над водой и в воде, весенней свежестью реки, которую странным образом чувствовала через стекло, – что это волнение как-то распространилось на Арсения. Или именно встреча с ним так ее взволновала?

– Здравствуй, – сказал он, вставая Майе навстречу. – Хорошо, что мы увиделись.

Все-таки очень неточно он говорит. Как иностранец прямо. Последняя фраза звучит так, будто они либо встретились случайно, либо собираются расстаться навсегда. Хотя, может, говорит он точно, и именно это имеет в виду.

Посередине стола стояла невысокая узкая ваза с разноцветными тюльпанами. Внимание со стороны Арсения обрадовало Майю, но потом она увидела, что такие же вазы с весенними цветами – нарциссами, тюльпанами, гиацинтами – стоят на всех столах, то есть Арсений здесь совершенно ни при чем.

– Какой желаете аперитив? – спросил официант.

Майя выбрала кампари, бросила в бокал малину и клубнику, которые официант принес в стеклянной вазочке… Мелкие дела и действия успокоили ее.

– Не обижайся на меня, – сказал Арсений. – Я действительно хотел увидеться с тобой назавтра. Но ты не появилась в гостинице весь день, а вечером уехала.

Ну да, так все и было. И с чего он взял, что она обижена?

– Почему я должна обижаться? – пожала плечами Майя.

– Потому что с женщинами так себя вести не следует.

Она улыбнулась.

– Что ты? – спросил он.

– Так. Вспомнила. В детстве у меня была книжка «Как себя вести». Очень интересно была написана, и картинки смешные.

– И что? – не понял он.

– Там было только о том, что женщинам следует подавать пальто и пропускать их перед собой в дверях. А потом оказалось, что и это не везде принято.

– Да.

Видно было, что он не понимает, зачем она это говорит. Майя и сама не понимала. Она не чувствовала ничего, кроме легкой неловкости от их сегодняшней встречи и от всей этой истории в целом. Что ж, по крайней мере получила исчерпывающий ответ на вопрос, влюбилась она в него или не влюбилась.

Но встреча в ресторане тем и хороша, что можно заняться выбором блюд, потом едой, и это избавляет от того, чтобы чрезмерно вслушиваться и вглядываться друг в друга, отмечать такие тонкости поведения, каких и замечать-то не надо. И от того, что ты занят разными приятными мелочами, исчезает ощущение, что жизнь проходит мимо.

– Как твоя работа? – спросил Арсений, когда ужин был заказан.

– Хорошо. До отъезда все успела сдать, – ответила Майя. – А то вечно вместо пляжа приходится сидеть в номере и лихорадочно подправлять обложки.

– Ты на море уезжаешь? – поинтересовался он.

– Сначала в Германию.

И дальше, за ужином, они разговаривали в таком вот духе – ни о чем серьезном, ни о чем значимом, зато разговор получается легкий, а это немало.

Выбранное Майей мясо в рябиновом соусе было обведено на тарелке красивым карамельным узором и выглядело как какой-то необыкновенный десерт; об этом тоже поговорили.

Тюльпаны пахли остро и тонко, лепесток одного из них за время разговора отогнулся от цветка и упал в Майин бокал с вином.

– Мне такой лепесток попался на вступительном экзамене по композиции, – сказала она. – Только не лимонного цвета, а розового. С сиреневыми прожилками.

– Надо было его нарисовать?

– Надо было взять его как мотив и от него перейти к платью.

– Почему к платью? – не понял Арсений.

– Я поступала в Текстильный университет. На моделирование одежды.

– Так вот почему ты так одеваешься!

– Как – так? – не поняла Майя.

– Необычно. В театре ты в такой какой-то юбке была… На тебя все женщины оглядывались.

– Может, думали, что за пугало огородное! – засмеялась она.

– Не знаю, что они думали, но смотрели изучающе и завистливо.

Это он в общем-то правильно подметил. Если смотрели завистливо, то, значит, именно на юбку. Едва ли что-либо, кроме одежды, могло вызвать у женщин зависть к Майиной внешности. И хоть мама уверяла, что какая-нибудь четверть необычной крови всегда придает оригинальности, сама она так не считала. С тем, что она выглядит странно, Майя еще согласилась бы, но оригинальность не состоит ведь из одной только странности, для нее нужна еще и простая составляющая красоты. А кто сказал, что вьющиеся длинными светло-коричневыми спиралями волосы и узкие, тоже длинные черные глаза – это красиво? Странно, странно, не более того.

– Юбка и правда была оригинальная, – сказала Майя. – Кашемир я в Монголии купила, он там чудесный. А покрасила его сама.

– И юбку сама сшила?

– Да.

Арсений недоверчиво покрутил головой.

– Не думал, что ты умеешь шить.

– Почему не думал? – засмеялась Майя.

– Ну… Это какое-то слишком прикладное занятие. Трудно его с тобой связать.

– Вообще-то да, – кивнула она. – Я, когда в университет поступала, даже нитку в швейную машинку не умела заправить. Но на втором курсе уже надо было отшивать собственные коллекции, и пришлось научиться.

Майя вспомнила, как оставалась после занятий в университетской мастерской одна и, сидя за машинкой до ночи, училась шить. Не то чтобы она была как-нибудь особенно бестолкова, но все же это умение далось ей с трудом.

– Зачем же ты поступила в такой университет? Это не очень понятно, – пожал плечами Арсений.

– Просто художница, которая меня к экзаменам готовила, могла подготовить именно туда. Везде же свои требования, – объяснила Майя. – В Текстильный университет надо было на вступительных рисовать неяркими цветами, приглушенными, грязноватой акварелью. В Суриковский я после такой подготовки не поступила бы. А мне важно было поступить, от этого многое зависело.

Майя замолчала. Ей не хотелось рассказывать Арсению, что зависело тогда от ее поступления и почему, и она не знала, как уйти от ответа, если он об этом спросит.

Но он не спросил. Вряд ли из-за какой-нибудь особенной своей чуткости или из-за внимательности к ее чувствам – во взгляде, которым он смотрел на Майю, выражалась лишь обычная воспитанность, сутью которой является равнодушие.

– Но что же мы все обо мне? – сказала она. – Как твои дела, Арсений?

– Как обычно, – пожал плечами он.

«Будто я знаю, как его дела идут обычно», – подумала Майя.

Он, наверное, и сам так подумал, потому что уточнил:

– В бизнесе у всех сейчас дела плохи. Ну и я сражаюсь с действительностью.

Что ж, ему тоже не хочется рассказывать о себе какие-то доверительные подробности. А ей не так важно их о нем знать, чтобы непременно добиваться от него такого рассказа.

– После Питера был в Америке, – сказал Арсений. – В Вашингтоне. Хорошо там. По городскому парку олени бродят…

– Ты любишь природу?

– Не то чтобы как-то специально природу люблю, но гармонии иной раз хочется, да.

Потом он рассказал, как ходил на концерт в джаз-клуб в Джорджтауне, и что Джорджтаун отличается от других районов Вашингтона – куда более динамичный и молодой, и еще рассказал о музее Хиллвуд, в который не так-то просто попасть, надо заранее записываться.

– Почему? – спросила Майя.

Про музей ей было, конечно, интересно.

– Он небольшой, поэтому, наверное, – ответил Арсений. – Дом и парк. И весь дом русскими картинами, иконами увешан, портретами. Кубок огромный стоит, весь в бриллиантах, Александр Невский вроде бы из него пил перед Чудским озером, венчальная корона царицы, табакерки… Тяжелое ощущение.

– Тяжелое? – удивилась Майя.

– Ну да. Как представишь, что все это на вес большевики распродавали… Неприятно. Хотя все-таки не исчезло, и то хорошо. Могли бы просто переплавить все эти барские штучки, с них бы сталось. А так все выставлено, каждый может посмотреть.

Здравые слова, спокойный тон – это стало теперь такой редкостью, так малоожидаемо это было в общении с незнакомым или едва знакомым человеком, что вполне искупало внутреннюю холодность, которую Майя чувствовала в Арсении.

Стоило ей мысленно произнести это слово, «холодность», как тут же вспомнилось прикосновение его губ, и как ей показалось тогда, что он ел снег с оконного карниза… На фоне его нынешней сдержанной отстраненности такое будоражащее воспоминание было некстати. Майя поскорее отогнала его.

После десерта – крокембуша, из-за карамельных нитей похожего на новогоднюю елку, – выпили ликер на травах, он слегка ударил в голову, еще приятнее стало сидеть вот так над блестящей внизу рекой и разговаривать о красивых и отдаленных вещах.

Но диджестив – это самый очевидный знак окончания вечера, и странно делать вид, будто ты этого не понимаешь.

Майя достала айфон и сказала:

– Удобно, что такси теперь можно через приложение заказывать.

– Куда ты хочешь ехать? – спросил Арсений.

– Домой.

– Может быть, ко мне?

Что следует отвечать на этот вопрос – «ты в самом деле этого хочешь?»? Такой ответ казался Майе верхом пошлости. И потом, она и так видела, что он этого хочет. Впервые за весь вечер она почувствовала в нем желание. Не в разговорах о работе или о путешествиях проявилось его неравнодушие к ней, а вот в этом коротком вопросе и в том, как он смотрел на нее теперь.

– Ты на машине? – спросила Майя.

Ей хотелось сказать что-нибудь необязательное, и спокойным тоном. Ей было это необходимо.

– Такси вызову.

Она кивнула. Встала из-за стола. Вышла, оставив Арсения расплачиваться.

Зеркало в туалетной комнате было искусно состарено на венецианский манер и подсвечено двумя лампочками. От этого Майе показалось, что ее отражение будто из озера смотрит. И, может быть, по той же самой причине, из-за странноватого света, чуть больше волнения она видела в блеске своих глаз, чем чувствовала у себя внутри.

Глава 7

– Быть не может!

Эти слова вырвались у Майи невольно. Вообще-то она не считала правильным открыто выражать свои чувства и тем более выражать их необъяснимым образом. Но когда она вышла из такси на Малой Молчановке, удержаться ей было трудно.

– Чего не может быть? – спросил Арсений.

– Моя бабушка жила в этом доме, – сказала Майя.

Сам по себе такой ответ звучал довольно глупо. Мало ли в каком доме могла жить ее бабушка, почему бы и не в этом? Но сопровождать свой возглас подробным рассказом о причудливой и странной связи бабушкиной жизни с ее собственной было бы сейчас еще более глупо.

– Она так много об этом доме рассказывала, – сказала Майя, – что мне, конечно, странно было увидеть его… именно сейчас.

Арсений ничего на это не ответил. Она поняла, что его это не слишком интересует.

Дом был обнесен высоким решетчатым забором. Они вошли в калитку, поднялись на крыльцо, по обеим сторонам которого стояли львы со щитами. В подъезде все было новое, лифты напоминали космические капсулы, а раньше вообще никаких лифтов не было – бабушка рассказывала, как долго приходилось подниматься на шестой этаж, потому что потолки в квартирах были высокие, и лестничные пролеты из-за этого длинные…

От того, что все здесь теперь по-другому, происходящее перестало казаться Майе странным знаком судьбы. В конце концов, должен же Арсений где-то жить, почему бы и не в Доме со львами на Малой Молчановке?

И даже то, что сразу показалось ей странным в его квартире, тоже имело простое объяснение: здесь шел ремонт. Обои были ободраны, паркет снят, с потолка в прихожей свисала голая лампочка-времянка, а у стен стояли мешки со строительным мусором.

– Извини, что так все неустроенно. Я здесь новосел, – объяснил Арсений. – Хотел, пока ремонт, квартиру снять, но потом понял, что мне все это в общем-то не очень мешает. И зачем в таком случае лишние переезды? Ремонт прежняя хозяйка затеяла, – зачем-то добавил он. – Я бы не стал.

Подробности ремонта были Майе неважны, но это была хорошая тема для непринужденных расспросов. Все, что связано с ремонтом, всегда и всем интересно, каждый ведь хотя бы раз в жизни ввязывался в эту невыносимую историю.

– Почему не стал бы? Не любишь со всем этим возиться? – спросила она.

– Что значит, люблю, не люблю? Если надо, сделаю, – пожал плечами Арсений. – Но здесь в этом необходимости не было никакой. Хозяйка в квартире почти не жила, отделка была дизайнерская, хороша ли, плоха ли, но новая.

– Тогда зачем ей понадобилось все переделывать? – удивилась Майя.

– Она мне казала, что любит делать ремонт. Чувствуешь, сказала, что жизнь не стоит на месте.

– О господи! – Майя засмеялась. – Каким же болотом должна быть ее жизнь, если она такую мороку невыносимую считает движением!

– Жизнь у нее как раз довольно бурная, – сказал Арсений. – Она какая-то крупная чиновница, и ее прихватили на взятках. Видимо, неправильно поделилась. Хотя эти подробности меня интересовали только потому, что квартиру она продавала срочно, прямо в разгар ремонта, и на ее спешке мне удалось прилично сбить цену.

Разговаривая таким образом, они прошли по ободранному коридору в дальнюю комнату. Здесь стены уже были оклеены новыми обоями – такими, поверх которых наносится краска, – и висела минималистская люстра из блестящего металла и прозрачного стекла. Из мебели в комнате была только узкая, напоминающая раскладушку кровать.

– Надо было пригласить тебя в гостиницу, – сказал Арсений. – Но я не решился.

– Почему?

Кровать стояла у самого окна – высокого, полукруглой формы. Майя подошла к нему, остановилась. Арсений стоял у нее за спиной, она не оборачивалась. Он был для нее сейчас только голосом.

– Подумал, что ты неправильно меня поймешь и откажешься. А этого мне не хотелось.

Он замолчал. Потом шагнул к Майе. Она по-прежнему не оборачивалась, но теперь он был уже не только голосом, но и руками на ее плечах, и губами, прикоснувшимися к ее затылку.

– Никогда не видел, чтобы женщины закалывали волосы шпильками, – сказал он. – Я думал, это осталось в девятнадцатом веке.

– Нет, почему же? Моя бабушка тоже шпильками закалывала. А это был уже вполне двадцатый век. И шпильки это ее.

Трудно было вот так разговаривать, когда его дыхание касалось ее шеи, а его руки – ее груди, и особенно когда он прихватил и сжал губами мочку ее уха. Он не изменился – его желание по-прежнему было направлено на нее, и холод его губ не изменился тоже, и так же этот холод будоражил Майю, все у нее внутри переворачивал.

В ее коктейльном платье спина была открыта очень глубоко. На плечи при этом набрасывалась накидка из органзы бургундского цвета, модного в этом сезоне. Она постаралась выглядеть сегодня наилучшим образом.

– Не знаю, умела ты нитку заправлять или нет, но одежда у тебя потрясающая, – сказал Арсений.

Слова были обычные, но произнес он их так, как можно было, в Майином представлении, сказать только «я тебя хочу».

– Почему? – так и не обернувшись, спросила она.

– Ткань эта… Прозрачная, а под ней спина голая. Возбуждает страшно. И подол еще. Когда ты шла… Я очень тебя хотел весь вечер.

Все-таки она правильно почувствовала, что он хочет сказать на самом деле. И странно, что не почувствовала этого сразу, когда шла через ресторанный зал к столику, а он смотрел на ассиметричный подол над ее коленями.

Арсений снял с Майи накидку и стал целовать ее голую спину. Она всегда боялась щекотки, но сейчас чувствовала такое возбуждение, что все ее привычки и обыкновения перестали что-либо значить.

Кровать была узкая, это должно было сковывать их, но неожиданно оказалось, что именно это дает такую свободу, какой, может, и не было бы, если бы им не приходилось соединяться, сплетаться в тесноте самым причудливым образом.

Страсть без преград и без стыда – вот что их охватило. Майя, во всяком случае, чувствовала в себе именно это, и это же было сейчас в Арсении, она знала.

Ей не нравилось, что он под нею, это сковывало ее, но он был так настойчив, что она подчинилась его желанию. И как только она сжала коленями его плечи, желание пронзило ее саму – пронзило буквально, так мгновенно и остро, что она вскрикнула. Она не ожидала, что это может произойти так быстро, и ей стало страшно жаль, что все уже кончилось. Вот так, сразу!.. Она чуть не заплакала. Но Арсений потянул ее за руки, заставил наклониться, выгнуться, и она поняла, что ничего не кончилось, все продолжается, и она чувствует его в себе теперь совсем иначе – будоражаще, томительно.

Все это было странно, необычно, и такое новое открывало ей в себе самой, что она отдалась этому открытию полностью, забыв обо всем, что могло бы ее сковывать.

Непонятно, как не развалилась под ними эта то ли кушетка, то ли раскладушка. Оба они не сдерживали себя, и выглядело это, наверное, сокрушительно, но кто же мог видеть их сейчас?..

В абсолютном самозабвении слились они друг с другом и вздрагивали, и трепетали… И замерли наконец без сил.

– Хорошо, что не поехали в отель, – сказал Арсений. – Кровать неудобная, зато от тесноты открылись новые возможности.

Он произнес ровно то, что и Майя понимала, но его слова покоробили ее. Не все она готова была произносить вслух сама или слышать от мужчины.

Майя перекинула через него ногу и встала на пол. Ее прическа снова рассыпалась, все-таки шпильки не были предназначены для таких, в буквальном смысле, потрясений. Они лежали возле кровати, и на одну она даже наступила, уколовшись золотым глазком, которым шпилька была украшена. Это было египетское украшение – Око Уджат.

Арсений тоже поднялся с кровати.

– Ложись, отдохни, – сказал он.

«А ты?» – чуть не спросила Майя.

Но вовремя сообразила, что в таком вопросе нет смысла. Узкая раскладушка не предназначена для того, чтобы отдыхать на ней вдвоем и тем более вместе спать.

– Сварить тебе кофе? – предложил Арсений.

– Мы только что выпили кофе, – ответила Майя.

Они выпили кофе, и вина, и ликера, они сыты, секс произошел, спать вместе невозможно… Двойного решения такая ситуация не предполагает, и обоим это ясно. А ему и с самого начала было ясно.

Но это слишком тонкая материя для упрека, да и к чему высказывать упрек?

– У меня вещи не собраны, – сказала Майя.

– Какие вещи? – удивился Арсений.

– Я завтра уезжаю. А вещи не собраны. И мне в самом деле надо отдохнуть.

Она достала айфон. Свободное такси высветилось на экране сразу, машина была совсем рядом, на Новом Арбате.

Майя оделась. Пока она закалывала свои шпильки, Арсений оделся тоже.

– А куда ты шел тогда, ночью? – спросила она.

– Какой ночью? – не понял он.

– Когда у меня ключ сломался. Меня Нина Цезаревна поселила в свободную комнату, я в окно увидела, как ты из гостиницы выходишь и к Невскому идешь.

– А!.. – вспомнил он. – Да, пошел на Невский. Есть захотелось, а ночные кафе только там.

Объяснение простое, оказывается. А какие у нее были основания ожидать сложного? Майя вспомнила, как он шел по ночной улице, исчезая в весеннем тумане. Чтобы выстроить на этом образе целую картину мира, надо обладать непомерной фантазией. И стоит ли удивляться, что непомерная фантазия не имеет отношения к действительности?

Арсений проводил Майю до такси. Он молчал, и она видела, что он чувствует неловкость. Но теперь она понимала, что в связи с этим не надо огород городить. Ну да, действительно неловко получилось, слишком явно дал понять женщине, что ее присутствие в его квартире имеет четкие временные рамки. Точно такую же неловкость ощущал бы любой сколько-нибудь умный и воспитанный человек, и это именно его характеристики – умный и воспитанный. Только ей-то что от его воспитания и ума?

Садясь в такси, Майя еще раз взглянула на фасад Дома со львами. Бабушка Серафима рассказывала о нем всегда только по внучкиной просьбе, самой ей неприятно было его вспоминать, хотя она и родилась в этом доме, и жила в нем много лет.

– Слишком много здесь было отчаяния, – объяснила она однажды. – Хорошего тоже было много, конечно, молодость сама собою хороша. Но отчаяние сильнее помнится.

Глава 8

Как это странно: ты живешь в доме всю жизнь, но тебя не оставляет ощущение, что он не твой, и даже более того – что никакого твоего дома вообще нет на свете.

Серафима часто ловила себя на ощущениях такого странного рода, и это ее совсем не радовало. Она считала, что к странностям у человека должен прилагаться талант, а если таланта нет, то странности лишь раздражают окружающих, и справедливо раздражают.

О чем-то подобном она думала каждый раз, возвращаясь домой на Малую Молчановку. Серафима так привыкла к этим мыслям, что они возникали в ее сознании лишь мельком и сразу же исчезали.

К крыльцу она подошла одновременно с незнакомым мужчиной, и по ступенькам между львами они поднялись вместе. Он был с чемоданом, значит, скорее всего ему дали ордер на комнату. После войны некоторые жильцы не вернулись из эвакуации, и в Дом, в огромные его коммуналки, то и дело вселяли новых.

Он поздоровался и открыл перед нею входную дверь. Серафима ответила на его приветствие и вошла вместе с ним в подъезд. Хорошо, если ему на второй или на третий этаж: разговоры ради разговоров с посторонними людьми ее тяготили, но и идти долго молча тоже ведь неловко.

Оказалось, что она ошиблась во всем: новый жилец шел на шестой этаж, как и она, разговоров не заводил, но никакой неловкости при этом не возникало. Вероятно, он был молчалив по натуре, как и Серафима.

– Мы будем соседями, – сказала она, когда остановились перед дверью ее квартиры. – Ведь вы по ордеру вселяетесь?

– Нет, – ответил он. – Соседями, возможно, будем, но ордера у меня нет. Я к Полине Андреевне Самариной. Знаете такую?

Серафима замерла с ключом в руке.

– С ней что-то случилось? – помолчав, спросил он.

То ли он отличался особенной догадливостью, то ли с Серафимой и догадливости никакой было не надо.

– Вы все-таки приехали… – пробормотала она.

– Вы считаете, мне лучше не входить? – быстро спросил он.

– Давайте на улицу выйдем? – предложила Серафима. – Я вам все расскажу, а вы сами решите, что для вас лучше.

Вниз спустились быстро, и так же быстро Серафима пошла по улице к Собачьей площадке. Все, что она могла сказать этому человеку, можно было сказать и прямо здесь, у крыльца, но она была так взволнована, что хотела отдалить этот рассказ.

Он молча шел рядом. Вышли к Дуринову переулку и оказались в сквере, возле клумбы, оставшейся от бывшего здесь прежде фонтана. Зашуршали под ногами сухие листья. Серафима села на лавочку. Он остался стоять.

– Меня зовут Серафима, – сказала она, глядя снизу вверх в его лицо.

– Леонид Семенович Немировский.

На вид ему было лет сорок пять. Или, может быть, пятьдесят. После войны Серафима стала ошибаться с возрастом мужчин. Война их всех переменила.

Лицо у него было усталое. Но главное, в глазах совсем не было жизни. Это было особенно заметно оттого, что глаза были красивые – необыкновенного темно-зеленого цвета. Как лед на глубокой реке.

– Мы не были близко знакомы с Полиной Андреевной, – сказала Серафима. – У нас был всего один разговор, но очень доверительный. Вернее, только с моей стороны доверительный, она едва ли кому-то доверяла. Но о том, что вы должны приехать, в том разговоре сказала.

Она не решалась сообщить ему главное. Она просто не знала, как такое сообщить, и от волнения говорила какие-то совершенно неважные вещи, и сама понимала, что они не важны, и не могла перейти от них к главному…

– Что с ней? – спросил Немировский.

– Ее убили, – вдохнув побольше воздуха – в носу защипало от острого запаха вянущих листьев, – ответила Серафима.

Она не знала, как он встретит это известие, и не понимала, что может сделать, чтобы ему помочь, поэтому смотрела в его лицо с тревогой. Ей показалось, что он побледнел. Но, может, только показалось – его глаза совсем не изменились, и Серафима понимала, почему: они и так не имели в себе жизни, и что же могло в них измениться от известия о смерти?

– Кто? – спросил Немировский.

– Я не знаю. Милиция сказала, что бандиты. Это было почти на наших глазах, то есть в ее комнате, но когда те двое, что ее убили, бежали по общему коридору ко входной двери, их многие видели. И я тоже.

– Это действительно были бандиты?

Почему он решил, что она может разбираться в таких вещах?

– Думаю, что нет, – помолчав, сказала Серафима.

Немировский сел на лавочку. Потер ладонью лоб. О чем он думает, она не понимала, потому что не понимала, что у него на сердце. Но все-таки считала необходимым сказать этому совершенно незнакомому человеку все, что знала о Полине Самариной и о ее смерти.

– Я не знала, кто она, откуда появилась в нашей квартире, – сказала Серафима. – И не считала себя вправе этим интересоваться. Тем более что мы почти не виделись, она из своей комнаты редко выходила. Но что она иностранка или долго жила за границей, этого нельзя было не заметить. И по одежде, и по манере держаться, и вообще… Она ничего не знала из того, что здесь у нас прежде происходило, а что теперь происходит, не интересовалась. Когда я ей сказала, что идет борьба с космополитами, она очень удивилась. А когда я пояснила, что на самом деле это просто омерзительный антисемитизм, то она встревожилась. Из-за вас, – пояснила Серафима.

– Почему вы решили, что из-за меня?

Немировский посмотрел удивленно. Точнее, в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то живое, и Серафима решила, что это, вероятнее всего, именно удивление.

– Полина сама мне сказала, – ответила она. – Что вы должны приехать к ней из Вятки, что она сама вас сюда позвала, потому что считала, что вы незаурядный врач и вам незачем хоронить себя в глуши…

О том, что Полина сообщила ей о своих близких отношениях с незаурядным вятским врачом, Серафима рассказывать не стала. Зачем? Может, ему будет неприятно, что посторонний человек осведомлен об интимных подробностях его жизни.

Но, кажется, он менее всего думал сейчас об этом.

– Вы уверены, что ее действительно… Вы видели ее мертвой? – спросил он.

– Да.

Серафима судорожно сглотнула. Невыносимо было вызывать в памяти картину всего лишь месячной давности: нож на полу, кровь, все залито кровью, и не верится, что загадочная, как на картине да Винчи, улыбка светилась прежде на Полинином лице, которое теперь так страшно исказила смерть… Не изгладилась она еще в сознании, та картина, – все вспомнилось мгновенно, и ужас той минуты, когда Серафима вбежала в комнату Полины и увидела ее мертвой, вспомнился тоже.

– Извините, – сказал Немировский. – Сядьте.

Серафима и не заметила, что вскочила с лавочки. И вид у нее, наверное, стал такой, что он забеспокоился.

– Да-да, – виноватым тоном сказала она, садясь. – Это вы меня извините, просто… Ее убили… очень жестоко.

– Они по-другому не умеют.

Серафима не знала, что ответить. Те двое, что убили Полину Самарину, стояли у нее в памяти так же ясно, как мертвое лицо убитой. Один из них еще мог сойти за бандита выражением тупой жестокости, но второй, безусловно, относился к тем, кого Немировский назвал «они».

Ничего не зная о своей недолгой соседке, Серафима понимала, что та принадлежит к категории людей, занятых опасным и двусмысленным делом. Приязнь, которую она испытывала к Полине, была совершенно безотчетной, ничем не подкрепленной – это был просто восторг перед явлением загадочной ее красоты. И смерть ее тоже явилась в чистом виде, вне зависимости от всего, что могло быть связано с Полиной, и такое неприкрытое, голое, жестокое явление смерти ужасало особенно.

– Она работала на них за границей, а потом они ее убили, – сказал Немировский. – Я понимал, что этим кончится, но остановить ее не сумел. Да она и сама все понимала, – добавил он, помолчав. – Видимо, нельзя уже было остановиться.

«Вы совсем не обязаны мне что-либо объяснять», – хотела сказать Серафима.

Но тут же подумала, что такие слова могут его обидеть, и промолчала.

– Что ж, спасибо, – сказал Немировский. – Я пойду.

– Куда? – спросила Серафима.

– В минздрав. Надо получить назначение на работу.

– То есть вы не уедете обратно?

Тут же она подумала, что вопрос прозвучал как-то радостно. Радость была сейчас совершенно неуместна, и Серафима смутилась.

– Не знаю, – пожал плечами Немировский. – Как решат.

«Мне все равно», – этих слов он не произнес, но в его глазах они видны были ясно. Как листья, вмерзшие в лед.

– Но не с чемоданом же вам идти в минздрав, – сказала Серафима.

– Почему? Можно и с чемоданом.

Чемодан был и небольшой, и неказистый – потертый, с тусклыми металлическими уголками. Вероятно, в нем помещалось все имущество Немировского. Серафима не понимала, почему ей так кажется – пальто у Леонида Семеновича было не роскошное, но аккуратное, даже элегантное, и, хотя он не производил впечатления богатого человека, нищим точно не выглядел.

Усталостью и неприкаянностью от него веяло, вот в чем дело.

– Все-таки, – сказала она, – мне кажется, будет лучше, если вы оставите чемодан пока у меня. И хотя бы выпьете чаю.

Она хотела сказать «пообедаете», но вспомнила, что обеда у нее нет, да и чаю, вероятно, не осталось, но чаю-то можно попросить на одну заварку у кого-нибудь из соседей и подать к нему галетное печенье, оно есть точно, сегодня она ела его на завтрак.

– Это меня нисколько не обременит, – поспешила добавить Серафима.

Она боялась, что Леонид Семенович откажется. Смерть Полины соединила их горестным и странным образом, поэтому ей трудно было представить, что они расстанутся сейчас и не увидятся больше никогда.

– Спасибо, – сказал Немировский. – Зайду.

Глава 9

Чаю в буфете действительно не нашлось, но, когда Серафима оставила Немировского у себя в комнате и вышла в кухню, там обнаружилась соседка Таисья. Ей было лет восемнадцать, она была не по возрасту злобной и не по возрасту же запасливой. Серафима считала эти ее черты естественными: Тайка была деревенская, и кто знает, что ей пришлось пережить, прежде чем она попала в Москву. Может быть, еще и слишком мягкой она осталась после пережитого.

– А когда отдашь? – спросила Тайка, когда Серафима попросила у нее чаю на одну заварку.

– Завтра же куплю.

– Ага, куплю!.. Мой чай хороший, у надежных людей беру, а ты – куплю! Жмых апрельский ты купишь, а не чай.

Глаза у нее были необычные, ярко-желтые, будто у рыси, и нельзя было прочитать во взгляде этих загадочных глаз, о чем она думает, что ей дорого, на что она способна и не способна. Серафима давно поняла это про нее и теперь лишь мимолетно отмечала при каждой встрече, что Тайка не изменилась да и, наверное, вообще не способна меняться.

– Давай я тебе деньги за чай отдам? – предложила Серафима. – Купишь сама, какой тебе нравится.

– Давай, – согласилась Тайка. И спросила с любопытством: – А кого ты там привела? Мужчину своего?

– Это знакомый покойной Полины Андреевны, – снимая с примуса закипевший чайник, ответила Серафима. – Я его сегодня увидела впервые в жизни.

В то недолгое время, что Полина жила в Доме со львами, Тайка была у нее домработницей, а после Полининой смерти вернулась посудомойкой в пельменную. Серафима ожидала, что она начнет расспрашивать подробности – что за знакомый, откуда взялся и прочее в том же духе, – но Тайка повела себя неожиданным образом.

– Немировский, что ли? – ахнула она. – Леонид Семеныч?

– Да, – удивленно сказала Серафима. – А ты откуда его знаешь?

– Да как же не знать, когда мне из-за него комнату полинандревнину не дали?! – воскликнула Тайка. – Как она померла и комната ее освободилась, я сейчас в домоуправление – за что ж, мол, Шурке Сипягиной, какая она инвалидка, да на ней пахать можно, вы мне комнату передайте, или я не человек, всю жизнь в кладовке так и промучаюсь, а у Шурки и своя комната хорошая, а если что, так вы ей Вячеслав Александрыча комнату выделяйте, ей и того много, а я…

– Та-я! – воскликнула Серафима. – Остановись, прошу тебя! При чем Леонид Семенович к твоей комнате?

– Да не к моей! – всплеснула руками Тайка. – Его это комната, говорю же! Побежала, говорю, в домоуправление, а мне там: никому эту комнату не выделим, потому как в ней гражданин Немировский прописан, Леонид Семенович, покойная Самарина его при жизни прописала, а уж как оно ей удалось, за какие заслуги, того нам знать не положено.

С Полиной было связано так много загадок, что все относящееся к ней вообще-то не должно было вызывать удивления. Но сообщенная Тайкой новость изумила Серафиму.

– Ты точно это выяснила? – несмотря на свое изумление, все-таки спросила она.

– И ты бы точно выяснила, ежели б без комнаты оставалась! – хмыкнула Тайка. И с презрением добавила: – Хоть ты, может, и не заметила бы. Есть комната, нету ее – что тебе? Блаженная.

Она никогда не проявляла к Серафиме уважения, постепенно становилась все нахальнее, а эти ее слова были уже самым настоящим хамством. Серафима была не из тех, кто мог бы ее окоротить, это Тайка понимала.

Однако выяснять отношения с нахальной девчонкой не хотелось, и в особенности теперь – следовало поскорее сообщить Леониду Семеновичу ошеломляющее известие.

Выслушав его, Немировский, впрочем, ошеломления не выказал.

– Зачем она это сделала? – только и сказал он.

– Возможно, она предполагала… – проговорила Серафима.

И замолчала. Слишком тяжело было сознавать, что женщина молодая, красивая жила с сознанием своей скорой и неизбежной смерти, и такое сознание не только не лишило ее сил, но наоборот – заставило действовать с продуманной рациональностью.

«Как же он будет жить после нее? – подумала Серафима. – Кто с ней сравнится, кто может ее заменить?»

От такой мысли ей сделалось неловко, и она поспешила сказать:

– Леонид Семенович, я думаю, вам стоит самому сходить в домоуправление. Таисья могла что-нибудь перепутать. Хотя…

– Сейчас пойду, – кивнул он. – Хотя ничего она не перепутала, конечно.

Он поднялся со стула. Его лицо оказалось прямо перед Серафиминым. Речной, ледяной цвет его глаз снова поразил ее, но еще более поразил жар, в который ее бросило от его взгляда.

Ее охватила растерянность, даже паника. Она не знала, что сказать или сделать. Ей хотелось, чтобы Немировский шагнул в сторону и избавил ее от этой паники, но если бы он сделал этот шаг, она бы, возможно, разрыдалась.

Раздался стук, дверь тут же открылась, и на пороге появилась Тайка. Полина, смеясь, говорила, что сумела внушить ей правила цивилизованного поведения лишь отчасти: стучаться в дверь научила, а дожидаться, пока позволят войти, уже нет. И объясняла, что привить Тайке какие-либо человеческие представления в полной мере не удастся никому и никогда – вечно будет одна видимость и вежливости, и ума, и доброты, а доброты, впрочем, даже и видимости не будет.

– Ключ держите, – сказала она. И хмуро добавила, исподлобья глядя на Немировского своими рысьими глазами: – От комнаты вашей.

– Спасибо, – сказал Леонид Семенович.

Наверное, Тайка думала, что он станет выспрашивать у нее какие-нибудь подробности, а когда поняла, что расспросов не последует, в ее взгляде появилось что-то похожее на интерес к нему.

– Ремонт придется делать, – сказала она. – Все обои в крови, и в паркет въелась, попробуй отдрай.

Серафима вздрогнула от ее будничного тона. Немировский взял у Тайки ключ и пошел к двери.

– Я покажу, которая комната, – с готовностью сказала Тайка и поспешила за ним.

Серафима не могла представить, что когда-нибудь сможет войти в Полинину комнату снова. Но раз уж она пришла вслед за Немировским и Таей, а дверь открыта, то неловко ведь топтаться у порога.

Комната стала неузнаваема. Серафима не знала, что из нее вывезли всю мебель, да и не только мебель, а вообще все, что Полина успела купить в Москве или, может быть, привезла с собой из-за границы: китайские напольные вазы, французские эстампы в тонких серебристых рамах, фигурки мейсенского фарфора, даже особенный итальянский кофейник, в котором она варила кофе на спиртовке. Кто увез все это отсюда, когда? Впрочем, никакой тайны из этого, наверное, и не делали: вывезли однажды днем, не скрываясь, а Серафима просто была в это время на работе. Может быть, старшая по квартире, Шура Сипягина, даже рассказывала потом об этом, но Серафима настолько приучила себя не слышать Шуриных кухонных речей, что могла и пропустить ее рассказ.

Немировский курил, стоя у полукруглого окна. Папа когда-то вот так же стоял на этом самом месте и курил так же, думая о своем; Серафима запомнила. Только мама ругала папу, что курит в комнате, а ей, конечно, и в голову не пришло бы ругать за это Леонида Семеновича.

«Что за глупость! – подумала она. – Ну какая связь?»

– Если ремонт делать не хотите, так я могу и отмыть, – заискивающим тоном сказала Тайка. Она стояла в углу и смотрела Немировскому в спину. – Насчет денег договоримся, по-божески возьму.

Он не ответил и не обернулся.

– Тая, уйди, пожалуйста, – попросила Серафима.

– Я-то уйду, – хмыкнула Тайка. – А полы тут драить ты, что ли, будешь?

Если бы в комнате была одна Серафима, то, выходя, Тайка, наверное, хлопнула бы дверью. Но при Немировском не стала. С кем и что можно себе позволить, она разбиралась мгновенно.

«Может, и мне надо уйти? – растерянно подумала Серафима. – Я мешаю ему?»

– В Вятке она все равно не осталась бы, – сказал Немировский, не оборачиваясь. – Я ее там не удержал бы.

– Почему?

Серафима обрадовалась, что он сам заговорил о Полине.

– Потому что она меня не любила.

– Но как же…

– Так. Не любила. Для меня это было очевидно, да она и не особенно скрывала. Ее и в Вятку случайно занесло, и ко мне случайно прибило. Она от них попыталась уехать. В момент отчаяния, поэтому довольно бестолково, что вообще-то ей свойственно не было. Вскочила в вагон на Ярославском вокзале и поехала по Транссибу, буквально в белый свет. По дороге у нее случился аппендицит, ее сняли с поезда, доставили к нам в больницу. А потом наша медсестра поселила ее у своей знакомой. В келье, в Трифоновом монастыре, там коммуналка теперь. И я оказался ее соседом. Случайным, но для того чтобы за меня зацепиться, случайности было достаточно. И ей, и мне – мы на это смотрели одинаково.

«Зачем он мне все это говорит? – в смятении подумала Серафима. – Этого не надо!»

Она хотела даже вслух ему это сказать, но язык не повернулся.

– Я не понимаю, что чувствую сейчас, – сказал Немировский. – В ней было много жизни, и когда она пришла ко мне ночью, мне показалось, что-то еще возможно. Вот, вышло, что нет.

– Но… – пролепетала Серафима. – Вы ведь начнете работать, у вас будет новая жизнь, и…

Это прозвучало так жалко и глупо, что она замолчала на полуслове.

– Новая жизнь? – Немировский наконец обернулся. На фоне окна Серафима видела только абрис его лица, а черты были неразличимы. Это было даже хорошо, потому что значило, что не бросит ее в жар от холода его глаз. – Думаю, ничего нового уже не будет, и ладно. А работать – да, конечно. Наркомания такого рода полезна для окружающих.

«Он редко бывает откровенен, – подумала Серафима. – Но сейчас говорит то, что чувствует».

Она не понимала, каким образом об этом догадалась. Но почему-то знала это точно.

– Вам здесь в самом деле опасно сейчас, Леонид Семенович, – сказала Серафима. – В Москве просто вакханалия антисемитизма. Как это отвратительно, боже мой! Всего два года прошло после войны, после всего…

«Зачем я это говорю?! – ужаснулась она. – А вдруг он скажет: в самом деле, лучше мне вернуться обратно в Вятку?»

Но нечестно было бы не предупредить его, и она продолжала:

– У нас в библиотеке – я в научно-технической библиотеке работаю – уволили директора. Только за то, что он еврей. Никто особенно и не скрывал причину, даже наоборот. Было такое омерзительное собрание, я его с содроганием вспоминаю. Какой-то поток безумия. Я сначала подумала, это всё заранее готовили, но нет, я бы все-таки знала. Все спонтанно, но так вдохновенно, как по нотам. То есть да, я понимаю, может быть или вдохновенно, или по нотам, но было вот именно это вместе. – Серафима приложила руку к губам, чтобы они не дрожали. – Поверьте, я много видела, как унижают людей, да и все мы это видели и давно уже поняли, что не в наших силах что-либо с этим поделать. Но на том собрании… У всех глаза горели, когда они говорили о Якове Ароновиче невообразимые мерзости. Он слушал, слушал, лицо у него стало белое, и вдруг он говорит: «Павел Николаевич, что же ты плетешь? – Это заместитель его, Павел Николаевич, – пояснила она. – Мы же, говорит, с тобой вместе воевали, ты же со мной в Москву с фронта приезжал сына моего хоронить, Женьку моего, над могилой его со мной стоял – и ты говоришь, что я за чужими спинами в войну отсиживался?..» А я его Женю знала, чудесный был мальчик, он на фронт буквально сбежал, хотя у него близорукость была ужасная и в армию его не взяли, а он в ополчение, в сорок первом, и сразу же погиб под Волоколамском… Все замолчали, когда Яков Аронович это сказал, мертвая стала тишина. А Павел Николаевич знаете что ему ответил? «Не-у-бе-ди-тель-но! Неубедительно, – говорит, – вы оправдываетесь, гражданин Браверман». Я никогда не привыкну, что люди на такое способны, – помолчав, чуть слышно произнесла она.

– И не надо, – сказал Немировский. – Вам не надо к этому привыкать.

«Вам» было главным в его словах. Сердце от этого взлетело у нее к самому горлу – так, что дыхание перехватило.

– Может быть, вам все же лучше уехать? – Серафима с трудом заставила себя это произнести. – Сейчас из Москвы многие уезжают. Скрыться хотят, раствориться. Страна-то большая – надеются, что о них забудут, если они не будут на виду. У нас одна сотрудница из отдела комплектования, Роза Соломоновна, куда-то в Сибирь уехала. Уволилась потихоньку, в один день собралась и уехала. Мне так и сказала: «В Москве мы слишком на виду, надо спрятаться, отсидеться».

– Не волнуйтесь, Серафима, – сказал Немировский. – Для меня все это не представляет особой опасности.

– Почему?

– Потому что для меня не имеет решающего значения, где жить.

«И жить ли вообще».

Этого он не сказал, но Серафима услышала эти слова так ясно, как если бы он не просто произнес их, а выкрикнул.

– У нас в больнице было то же самое, – сказал Немировский. – Так что про сионистское гнездо и происки космополитов – у вас ведь это говорили? – я уже слышал. Полина сделала для меня вызов в Москву очень вовремя, – усмехнулся он. – Иначе я, скорее всего, уже сидел бы.

От его усмешки у Серафимы мороз прошел по спине.

– Если я чем-то могу вам помочь… – проговорила она.

– Вы мне уже помогли.

– Но ведь здесь даже кровати нет! – воскликнула она. И поспешно добавила: – У меня есть складная кровать. Швейцарская, папина еще, она сохранилась. Я могу дать на первое время, не на полу же вам спать.

– Спасибо. Действительно, было бы кстати.

О том, как же он поставит кровать на темное неровное пятно, въевшееся в паркет, Серафима спрашивать не стала. Она просто не могла спросить такое.

Немировский вернулся к ней в комнату, забрал свой чемодан, взял складную кровать, которую Серафима попросила его снять с платяного шкафа, и ушел.

Вечером, когда она шла в кухню, то увидела, что дверь Полининой комнаты распахнута настежь. Посередине комнаты сидела на полу Таисья в подоткнутой юбке и драила скребком паркет.

– А как еще кровищу отскрести? – огрызнулась она на Серафимин вопрос. – Ничего, половичком прикроет, и не видать будет, что ободрано. Ты не лезла бы, а? Нашлась умелица!

– Тебя точно Леонид Семенович попросил у него убрать? – все-таки уточнила Серафима.

– Нет, сама взялася! – фыркнула Тайка. – За глаза его за красивые! Конечно, попросил. И денег дал. За уборку, за еду приготовить. А мне что? На Полин Андревну работала и на него поработаю, знай платит пускай. Доктора, они богатые.

– Кто тебе сказал? – пожала плечами Серафима.

Что Немировский нанял Таисью убирать и готовить, было естественно, но почему-то неприятно.

– Всем известно. Кроме тебя. Иди, иди себе, куда шла.

Не вставая с пола, Тайка толкнула пяткой дверь и захлопнула ее, едва не стукнув Серафиму по лбу.

Да и о чем было говорить? Печаль и горечь, ненадолго отступившие при встрече с Немировским, вернулись в Серафимино сердце снова. Но что же? Там их место, и незачем тешить себя пустой иллюзией, будто это может перемениться.

Глава 10

Мартин предложил встретить Майю в аэропорту, но она отказалась. Из аэропорта в Кельн удобнее добираться на электричке, чем на машине, и чемодан у нее легкий, и в трамвай с ним войти несложно. Она попросила, чтобы Мартин встретил ее на остановке возле дома.

Кроме этих разумных доводов, был и неразумный: сердце у Майи замирало, когда она выходила из Центрального вокзала на площадь и перед ней, как целый мир, устремленный вверх, вырастал Собор. Это ощущение замирающего сердца было сродни волшебной сказке, и она дорожила им, как дорожат детством. Хотя ее детство не имело никакого отношения к Кельну, она и представить не могла, что когда-нибудь увидит этот город.

Майя выкатила из трамвайного вагона чемодан и сразу же оказалась в объятиях Мартина. Он был высокий, широкоплечий, улыбка освещала радостным светом и его лицо, и мир вокруг.

– Май-йа! – Он произнес это с таким счастливым удивлением, будто не мог поверить, что она действительно приедет. – Как хорошо, что ты здесь!

Майе тоже становилось хорошо сразу же, как только она его видела. Она окуналась в море его жизнерадостности, да, именно так. В присутствии Мартина эти слова переставали звучать пошло.

– Мартин, милый, здравствуй! – Майя поцеловала его. – Я тоже рада, что вижу тебя. Как мама? – спросила она.

– Ничего-о. – Он всегда тянул последние гласные в словах. Майя думала даже, что по-немецки положено так разговаривать, но когда изучила язык получше и прислушалась, как говорят вокруг, то поняла, что это лично его речевая особенность, и она сразу стала казаться ей приятной. – Вчера мы ездили в Юнкерсдорф, катались на лошадях, она немного не рассчитала силы.

– Упала с лошади? – встревожилась Майя.

– Нет, почему? Просто каталась немного дольше, чем следовало, и с утра у нее болел позвоночник, – обстоятельно разъяснил Мартин. – Но теперь все уже хорошо, она тебя ждет и приготовила к твоему приезду марципан.

Бетховенский парк, вдоль которого они шли к дому, был приятен глазу; Майя еще раз порадовалась, что отказалась от встречи на машине. В Кельне уже сияла весна, и просторные парковые лужайки были усыпаны первоцветами.

– Наши тюльпаны тоже еще цветут, – сообщил Мартин. – В этом году мы немного раньше вынесли луковицы из подвала, и мама беспокоилась, что к твоему приезду цветов уже не будет. Но все получилось хорошо, ты увидишь.

Да уж, этого невозможно было не увидеть! К своему увлечению тюльпанами Мартин приобщил маму, они вместе выбирали их по каталогу, ездили на выставки в Голландию, чтобы увидеть новые сорта воочию, и результат был налицо. Сиреневые, бледно-лимонные, ярко-оражневые тюльпаны цвели на клумбах под окнами дома – войдя в калитку, Майя обрадовалась им как живым людям.

– В саду, в саду ты увидишь, – улыбнулся и Мартин. – Там гораздо более впечатляющая картина.

Сад Майя увидела через стеклянную стену сразу, как только вошла в дом. Стол уже был сервирован к обеду, на белой кружевной скатерти нежно и тускло поблескивали рядом с тарелками серебряные приборы, горел огонек в фарфоровой штёвхен, на которой стояла стеклянная миска с теплым салатом, блики играли на бокалах для красного вина, похожих на большие мыльные пузыри.

И за всем этим тихим домашним великолепием, как пейзаж на заднем плане картины, сиял весенней красою сад, усыпанный, усеянный, устланный тюльпанами всех цветов, какие только бывают на белом свете.

Мама вошла в столовую из кухни. В открывающемся за стеклянной стеной пейзаже она была похожа на китайскую фарфоровую статуэтку. Каждый раз при взгляде на нее Майя думала: «Если я в маму, то всегда буду стройной и утонченной, даже в старости».

Старой мама, впрочем, не выглядела. Да и какая это теперь старость, семьдесят лет? По европейским меркам, не слишком даже и пожилой возраст.

– Майка, приве-ет! – радостно воскликнула она.

Майя улыбнулась. Мама стала растягивать окончания русских слов так же, как Мартин – немецких.

– Привет, ма. Видишь, самолет не опоздал, – сказала она. – А ты волновалась.

– Конечно, волновалась. – Мама быстро поцеловала Майю. – Менцели придут ровно в шесть, еле успеешь переодеться. А отдохнуть уже не успеешь.

– Я не устала, – заметила Майя. – От чего бы?

– Да, сейчас все привыкли к перелетам, не обращают на это внимания. У Менцелей дочка, представь, работает и в Бонне, и в Берлине. – Мама поставила на стол фарфоровую менажницу, в которой по отдельности были разложены овощи и налиты соусы, чтобы каждый мог сделать себе салат по собственному вкусу. – Возглавляет какой-то серьезный правительственный фонд. Квартира у них с мужем в Берлине, а в Бонне ей снимают дополнительно, от работы. И вот она каждый понедельник утром вылетает из Берлина в Бонн, работает до вечера среды, в четверг чуть свет вылетает обратно в Берлин, еще два дня работает там, выходные проводит с мужем, а в понедельник все заново. Это же ужас какой-то! Как при такой работе можно иметь детей? По-моему, и мужа иметь невозможно, но ей, вот видишь, повезло. Клара Менцель, правда, говорит, дочка всегда была такая – с большими карьерными амбициями. Может быть, она сегодня тоже придет.

Рассказывая все это, мама вдевала салфетки в серебряные кольца и раскладывала их возле тарелок.

– Малые голландцы, – сказала Майя.

– Кто? – не поняла мама.

– Вообще всё. Вы с Мартином. Этот стол. Этот сад.

– У тебя парадоксальное мышление.

– Почему? – удивилась Майя. – Это само собой приходит в голову. Малые голландцы писали пейзажи, натюрморты и жанровые картины. Все это я сейчас вижу перед собой.

Пока Майя разговаривала с мамой, Мартин как раз вернулся из сада.

– Ну вот, – сказал он. – Самые свежие.

– Мартин! – ахнула Майя. – Зачем ты их срезал?

Тюльпанов было так много, что он еле удерживал их в руках. Столовая наполнилась светом, и цветом, и свежестью.

– Ничего-о, – ответил он. – Нам будет приятно видеть их за ужином в честь твоего приезда.

Мартин понес цветы в кухню, чтобы поставить в вазу, мама пошла с ним, чтобы проследить за томящимся в духовке седлом ягненка, а Майя поднялась наверх в свою комнату.

Она действительно не устала от перелета, но стоило ей попасть в эту девичью светелку, как ее охватила сонная истома. Это всегда бывало так, Майя уже знала, что такому состоянию нельзя поддаваться. Она умылась холодной водой и переоделась в платье, которое сшила специально для этого ужина. Майя знала, что приедет в целый ворох тюльпанов, и платье сделала тюльпанное, из гладкого тускло-сиреневого шелка. Есть цвет под названием «пепел розы», ну а это пепел тюльпана, наверное.

Она надела платье, застегнула на шее гранатовую цепочку, подошла к зеркалу. Вспомнилось, как вчера в ресторане лепесток отогнулся, с едва слышным шорохом оторвался от тюльпана, упал в бокал с вином. И как потом она рассказывала Арсению, что это означает, перейти от лепестка к костюму.

Ничего, кроме раздражения, это воспоминание не вызвало. Сразу же вспомнилось и окончание вчерашнего вечера, и узкая кровать, на которой не было места двоим…

«Губы подкрасить? – подумала Майя. – Да, Менцели ведь немолодые – подкрашу».

Будь компания молодой, косметика пришлась бы некстати, но пожилая немецкая пара, скорее всего, относится к ее употреблению так, как всегда было принято относиться, то есть считает, что она необходима. Да и сама Клара Менцель наверняка подкрасит губы.

Когда Майя спустилась вниз, гости уже пришли. Губы у Клары действительно были подкрашены, на шее поблескивало старинное бриллиантовое колье – Менцели придерживались традиций. Дочери с ними не было, но был сын Курт; Майя о нем слышала. Он был похож на Клару, такие же тонкие губы и такой же длинный прямой нос с синей жилкой на переносице.

– О, какой ты тюльпан! – воскликнул Мартин, когда Майя вошла в столовую. – Сорт «сиреневая королева».

– Правда есть такой сорт? – улыбнулась Майя.

– Конечно. Вот он. – Мартин подвел ее к букету, который уже стоял в огромной вазе на консоли. – Видишь, точно такой цвет и такая же форма. И по краю лепестков такой же сиреневый иней, как у тебя по рукавам и подолу. Если окунуть край стакана во взбитый белок, а потом в кокосовую стружку, получится похоже.

Если бы Майя жила с мамой и Мартином всегда, то все это было бы ей, конечно, скучно. Но приезжая к ним в гости лишь изредка, заскучать она не успевала.

Менцелей она знала давно, Курт был Майиным ровесником и держался непринужденно, поэтому через пять минут ей стало казаться, что и его она давно знает тоже, седло ягненка протомилось в травах так, что от одного запаха разгорался аппетит… Выпили рейнвейна, обсудили его вкус в сравнении с бордо.

Мама стала убирать со стола посуду, чтобы подать десерт, а Мартин принялся показывать Майе и гостям сорта тюльпанов в букете.

– Вот это «ночной король», – рассказывал он. – Темно-фиолетовый цвет говорит сам за себя. А это «Сезанн», ему дали такое название из-за разнообразия цветовой гаммы. А почему вот этот белый назвали «Касабланка», неизвестно. Каприз цветовода.

– Мартин, просто не верится, что все они есть у тебя в саду, – сказала Майя.

– Думаешь, я купил их за углом? – хмыкнул он.

– Нет, но можно я посмотрю их на клумбах, пока не стемнело?

– Я тоже хочу посмотреть, – сказал Курт.

«И тебе скучновато?» – бросив на него быстрый взгляд, догадалась Майя.

Курт угадал, что она угадала, и улыбнулся.

Сад начинался сразу за раздвижной стеклянной стеной. Тюльпаны были высажены большими разноцветными куртинами. В едва наметившихся сумерках каждое цветовое пятно светилось особенным светом.

– Вот он, Сезанн, – сказала Майя. – Целая толпа Сезаннов.

– А вот и твое платье, – заметил Курт. – Как Мартин сказал? Сиреневая королева?

Он смотрел на Майю с интересом. Она ему нравилась. Не требовалось особой проницательности, чтобы это понять.

– Да, похоже, – сказала она, рассматривая тускло-сиреневые цветы с игольчатой бахромой по краям лепестков. – Действительно, как будто в кокосовую стружку окунули.

– Странное сравнение для цветов, – пожал плечами Курт. – Можно было бы придумать что-нибудь более поэтическое.

– Ты любишь поэзию?

– Скорее, музыку. Завтра в Филармонии концерт Лондонского симфонического. Шуберт и Брамс. Ты не хотела бы пойти?

– Хотела бы, – кивнула Майя. – А билеты?

– Я взял заранее.

«Ох, ну как же незамысловато они его со мной знакомят! – подумала она. И тут же сама себе возразила: – А что должно быть замысловатого? В сорок-то лет».

– С удовольствием пойду, Курт, – сказала она. – Спасибо за приглашение.

Когда они вернулись в дом, Мартин играл на пианино этюды Шопена. Он начал заниматься музыкой, когда вышел на пенсию, и то, что наконец-то удалось осуществить мечту юности, доставляло ему такую искреннюю радость, что грех было бы не похвалить его за усердие. Тем более что успехи в самом деле были ощутимы: от первоначальной ученической манеры он уже перешел к настоящему вдохновенному исполнению.

Майя и Курт вошли тихо, чтобы не помешать. Майя села в кресло, а Курт на ковер у ее ног. Если бы так сел рядом с женщиной русский мужчина, это выглядело бы слишком интимно, но немцы держались более свободно – сел и сел, где удобнее было.

После маленького концерта вернулись к столу, посередине которого уже был водружен марципановый десерт. Выяснилось, что миндаль для него привезли как раз Менцели: они проводили зиму в своем домике на Майорке, а миндаль там был прекрасный.

– Тебе надо приехать, когда он цветет, – сказала Клара, доброжелательно глядя на Майю. – К нам съезжаются художники из всей Европы.

– Это выглядит не хуже, чем цветение сакуры в Японии, – добавил ее муж. – Если бы испанцы лучше организовали пиар, то сделали бы на этом зрелище хорошие деньги.

Менцелей звали Клара и Карл. Когда Майя впервые это услышала, то едва сдержала улыбку. От них веяло такой респектабельностью, какой и помину не было уже в их сыне. А внуки, наверное, и вовсе будут воспринимать бабушку с дедушкой как реликтовые растения какие-нибудь.

– Я зайду за тобой завтра в пять, – сказал Курт, когда Майя с мамой и Мартином провожали гостей на крыльце. – Рад, что мы будем слушать музыку вместе.

Особенной радости Майя по этому поводу не ощущала, но в Кельнской филармонии она еще не была и не видела поэтому никаких причин отказаться.

Глава 11

– Тебе будет смешно, но Шопен мне гораздо ближе, чем Брамс, – сказал Курт.

– Почему это должно быть мне смешно? – пожала плечами Майя.

Филармония была построена сравнительно недавно и выглядела очень эффектно, особенно открытая терраса над Рейном, по которой зрители прогуливались во время перерыва между двумя отделениями, держа в руках бокалы с шампанским.

– Потому что ты сразу подумаешь про вчерашнее исполнение. И решишь, что я не понимаю разницы между Мартином и Лондонским симфоническим.

– Ну что ты! – улыбнулась Майя. – Я понимаю, что ты понимаешь.

По Рейну плыли кораблики, смотрелись в воду старинные дома вдоль берегов. При взгляде на все это становилось понятно значение слова «покойно».

– Мы сможем прогуляться у Рейна после концерта? – спросила Майя.

Она давно уже привыкла к тому, что немцы высказывают свои желания прямо, без колебаний из разряда «а можно ли так сказать, а правильно ли меня поймут», и ожидают на свои вопросы прямого же ответа. Это казалось ей правильным, и она охотно переняла такую манеру. Правда, у нее еще не было случая испытать, действует ли это вне Германии. Майя знала загадочную особенность некоторых обыкновений: воплощаясь не в той социальной среде, в которой возникли, они незаметным образом теряют свою естественность и начинают выглядеть странновато.

– Конечно, – сказал Курт. – И еще я предлагаю поужинать.

Ужинать решили на Рейне же, в ресторане Старого города. Вечер был тихий, сели за столик на открытой веранде и заказали белого вина. К берегу был пришвартован большой корабль, он сиял огнями и звенел музыкой.

От большой газовой горелки шел горячий воздух, щеки у Майи зарделись, она расстегнула жакет.

– Ты сейчас похожа на одну картину да Винчи, – сказал Курт. – Ты художница и ее, конечно, знаешь. Та, на которой женщина и куст можжевельника, как нимб у нее над головой.

– Было бы странно, если бы не знала, – кивнула Майя. – Мы ее изучали на первом курсе.

– Как она называется? Я забыл.

– Так и называется, «Дама с можжевельником». Это портрет Джиневры де Бенчи. Только вряд ли я похожа. Разве что на куст можжевеловый. Объект на втором плане.

– Кто была эта Джиневра? – спросил Курт.

– Флорентийская поэтесса.

– Я так и подумал, что она из интеллектуалов.

– Ты так говоришь, будто вчера с ней познакомился! – засмеялась Майя.

– В каком-то смысле так и есть. Неделю назад я вернулся из Вашингтона, а ведь она там. Я люблю искусство и, конечно, посетил Национальную галерею. Смотрел на нее и задавал себе вопрос: о чем думает женщина с такой необычной внешностью и с таким разумом в глазах? Это загадка.

Майе стало не по себе. Музыка, река, недавнее возвращение из Вашингтона… Непонятное совпадение. Даже не совпадение, а сближение. Бывают странные сближения, Пушкин правильно волновался на их счет. Бог весть, что они означают!

– Что тебе ближе, музыка или живопись? – зачем-то спросила она.

То есть понятно, зачем: хотелось уйти от мысли о странных сближениях.

– И то и другое, – ответил Курт. – В юности я немного занимался живописью. А музыкой, возможно, займусь, как Мартин – когда выйду на пенсию.

«Он мог бы стать хорошим музыкантом, – подумала Майя. – Во всяком случае, руки для этого подходят».

У Курта были типичные руки пианиста – тонкие, с длинными и гибкими пальцами.

– У тебя интересная работа? – спросила она.

– Да. Не слишком поэтичная, но для меня интересная. Я финансовый консультант. Ты бывала в Трире?

– Нет.

– Я живу там. Это прекрасный город. Городская площадь с красивым фонтаном, вокруг которого сидят старички и рассуждают о политике. Трудно понять, почему Карл Маркс захотел революции, глядя на все это. Он родился в Трире, – пояснил Курт.

– Так был устроен его разум. И не было корректировки совести, вероятно.

Официант принес рыбу, поставил на жаровню посередине стола, зажег плоскую свечку в жаровне, разложил часть большой рыбины по тарелкам. Выпили вина и поговорили о немецких городах. Майя сказала, что ей нравится Берлин, и понятно почему: жизнь у художников там просто кипит. Курт прекрасно чувствовал себя в Трире, но не прочь был перебраться в город побольше и полагал, что Берлин, разумеется, предоставляет много возможностей для разнообразной работы, в том числе и в его сфере.

К столу подошел гитарист, сыграл Шуберта. Майя и Курт переглянулись и улыбнулись.

– Можно было послушать концерт прямо здесь, – сказал Курт, давая ему монетку.

Домой в Зюльц – Менцели были соседями Мартина и мамы – вернулись на такси.

– Благодарю за прекрасный вечер, – сказал Курт, прощаясь с Майей у калитки. – Завтра я должен вернуться в Трир. Но ведь ты еще побудешь в Германии? Буду очень рад, если ты приедешь ко мне в гости.

– Вечер в самом деле был замечательный, – согласилась Майя. – Приятного тебе возвращения домой.

Отвечать на приглашение в гости она не стала.

Мама не спала – сидела в маленькой гостиной на первом этаже и читала Корнелию Функе.

– Детская книжка, но очень увлекает, – сказала она. – Фантазия у автора богатая и язык легкий, я читаю без затруднений. Ну как концерт?

– Прекрасно, – ответила Майя, садясь в кресло напротив нее. – И Филармония очень хороша, и с террасы вид на Рейн чудесный.

– У нас с Мартином абонемент, мы часто ходим. А Курт тебе как?

– Мам, ну что ты меня сватаешь? – улыбнулась Майя. – Курт как Курт.

– Он очень неплохой человек. По российским меркам, значит, просто очень хороший. И из приличной семьи, я бы это вообще на первое место поставила. Развелся два года назад.

– Почему?

– Ну знаешь же, какие они здесь. Его жена полюбила другого. У нас ни одна женщина от такого мужчины не ушла бы. А здесь женщины чересчур внимательно относятся к своим капризам.

– Может, действительно полюбила, – возразила Майя.

– Я и говорю, каприз. И, кстати, почему бы мне тебя за него не сватать? Ты моя единственная дочь, я хочу, чтобы ты была рядом и счастлива.

– Я в четырех часах лету от тебя, – снова улыбнулась Майя.

О счастье она умолчала. Ей не очень было понятно, что это такое, а рассуждать о том, чего не понимаешь, она не считала правильным.

– Ну что тебя там держит? – сказала мама. – Березки? Мартин высадил в саду целых три. Байкал? И отсюда можно слетать. Я еще понимаю, когда ты училась в той твоей школе… Как ее?

– Школа свободных мастерских.

В Школе свободных мастерских Майя училась уже после университета. Она прекрасно понимала, о чем говорит мама: если бы ее образ жизни так же сильно зависел от среды обитания, как зависел во время учебы…

– А теперь ты все равно живешь очень герметично, – словно услышав эту ее мысль, сказала мама – С возрастом все окукливаются, это естественно. И иллюстрации к книжкам где угодно можно делать. И помойки твои обожаемые вполне можно рисовать по памяти. Не понимаю! Ведь там война, Майка, – вздохнула она. – Уже сейчас война, а что через полгода будет, даже Бог не знает, я думаю. Фрау Лаухус – у нее дом справа, знаешь? – на днях меня спросила, как я думаю, достаточно ли у нас глубокие подвалы на случай русского ядерного удара.

– Дура твоя Лаухус, – заметила Майя.

– Дура-то дура, но ничего нельзя уже утверждать с уверенностью. Могли мы полгода назад предполагать, что Россия нападет на Украину? У меня сердце не на месте, когда я думаю, что ты сидишь в Москве одна, непонятно чего ждешь.

– Я ничего не жду, ма.

– Вот именно! По-твоему, это нормально? И зря ты боишься разницы менталитетов.

– Да я… – начала было Майя.

Но мама поскорее ее перебила:

– Я тоже боялась, да. Но поверь мне, главное совсем не в бытовых привычках. Их несложно друг под друга подстроить. Главное – взаимное уважение! Когда есть за что уважать… Посмотри, как мы с Мартином за двадцать лет друг к другу привыкли. А ведь женились немолодыми уже людьми.

– Вы прекрасная пара, – сказала Майя. – Но почему ты…

– И вы с Куртом будете прекрасная пара, – снова перебила ее мама. – Уж поверь мне, я тебя знаю, а его и знать нечего, с одного взгляда все понятно. И была бы ты рядом с нами, чего лучше!

– Курт в Трире живет, – напомнила Майя.

– Может и в Кельн переехать. Специальность у него такая, что везде работу найдет.

– Ты и про специальность выяснила!

– Конечно. Майка, ты уже в том возрасте, когда выбора между сердцем и разумом быть не должно.

– То есть?

– То есть сердце уже вперед не убегает. Вдвоем в жизни лучше, чем одной, – сказала мама, помолчав. – Так ради чего же делать себе хуже?

– Мам, ты так говоришь, как будто он зовет меня замуж, – поморщилась Майя. – Об этом даже речи не было.

– Конечно, не было. Не идиот же он, чтобы в первый вечер тебя замуж звать. Познакомитесь поближе, присмотритесь друг к другу. Я о том, что если у тебя будет цель, то она осуществится.

«Вот уж цель великая, выйти замуж за Курта», – подумала Майя.

Но произносить это вслух не стала и даже устыдилась своей мысли. Снобизм отвратителен, и нет никаких причин считать жизнь с Куртом каким-то суррогатом жизни. Совсем наоборот, это ее нынешняя жизнь суррогат, невозможно не понимать.

– Я лягу, ма, – сказала Майя, вставая. – Пойдем же завтра в Бетховенский парк гулять? Ну и поболтаем.

– А ужинать?

– Мы поужинали в ресторане. Рейн очень красивый, – зачем-то добавила она.

– Я и говорю: лучше тебе жить поближе к нам.

Майя засмеялась, наклонилась, чмокнула маму в макушку и пошла в свою светелку.

«В общем-то мама права, – думала она, снимая с кровати серебристое покрывало. – Ничто рациональное меня в Москве не удерживает. Это даже не родной город, в конце концов, я туда в восемнадцать лет приехала. И не сказать, что была там счастлива».

Да, именно в Москве она поняла, что счастье – материя ей совершенно неизвестная. Она любила все трепетное, зыбкое, неуловимое, но, наверное, составляющая зыбкости и особенно неуловимости в понятии счастья была для нее слишком велика.

Майя выключила свет и легла. Обычно она читала перед сном, но сегодня не хотелось. Мысли теснились в голове, следовало разобраться с ними, а не прятаться от них за книжными образами.

«Да, странное, странное совпадение, сближение, – думала она. – За очень короткое время – двое очень схожих мужчин. И происходило все очень похоже: концерт-балет, и оба только что были в Вашингтоне, и даже то, что с обоими мы гуляли у реки… Прямо не по себе становится! Должно же все это что-нибудь значить? Или не должно?»

Странным казалось ей и то, что при таком сходстве обстоятельств она совсем не ощущает внутреннего сходства между собственным состоянием в те вечера, когда она была с Арсением, и сегодняшним вечером с Куртом.

«Ни в одного из них я не влюбилась с первого взгляда. И со второго не влюбилась тоже. Второй взгляд с Куртом еще не было возможности проверить, но это и без проверки понятно. И почему же тогда я думаю о них настолько по-разному? То есть совершенно они отдельные в моем сознании, вот я представляю их сейчас одного за другим, и они разные, а причину я не понимаю…»

Но еще прежде, чем мысль приняла у нее в голове отчетливую форму, Майя поняла эту причину со всей ясностью, на которую была способна. С физической ясностью, да, именно с физической.

Причина была очень проста, но – вот какой ключик! – надо было именно представить обоих поочередно, чтобы это стало для Майи очевидным.

Курт был безразличен ее телу – ничто не откликалось на него. А Арсений… При одной лишь мысли о нем, при попытке воспроизвести в памяти его облик Майю пронзило желание такое острое, что закружилась голова. Оно именно ударило в голову, заставило щеки вспыхнуть и тут же растеклось по всему телу, закружилось бурунами в горле, в груди, между ног… Майя так давно не испытывала ничего подобного, что уже была уверена, это осталось в прошлом, в хотя и не слишком далеком, но все-таки в ушедшем времени ее жизни.

«Потому я и легла с ним в постель в первый же вечер! – подумала она в смятении, в пронзительном своем желании. – Меня к нему просто тянет, как… Да как кошку, как корову, как любую самку тянет к самцу! И… И что же, это, выходит, единственное, на что я способна?»

Ничего ужасного не было в том, что ее физически тянет к мужчине. Ничего ужасного не было бы в этом, если бы это не вводило, не вгоняло ее в ту же самую сферу, в которой она оказывалась каждый раз, когда в ее жизни появлялось или хотя бы начинало брезжить что-то похожее на любовь. Да что там на любовь! Даже обычная симпатия к ней начиналась у мужчин именно с этого, и ладно бы только начиналась – этим она у них и заканчивалась. Не сказать, что часто, но… Но каждый раз. Каждый раз без исключений.

Так было в девятом классе, когда она влюбилась в Бориса, а он при любой встрече норовил затащить ее на чердак своего дома, вызывая у нее горестное недоумение – вот это, значит, и все, чего он хочет?

И в университете так было – однокурсник Игорь Корецкий пригласил ее в гости в общежитие, а когда она пришла, полная каких-то волнующих и радостных предчувствий, то выяснилось, что он просто хочет с ней переспать, причем сегодня же, сейчас же, поскорее, потому что завтра вернется с каникул сосед по комнате, и нечего тянуть, чего тут непонятного? И…

И с Антоном. С Антоном было точно так же, и то разочарование было настолько болезненным, что пережить подобное снова Майя не хотела. Да просто не пережила бы она этого снова.

Глава 12

Чтобы поступить в Школу свободных мастерских, художественного образования не требовалось. То есть почти у всех, кто здесь учился, оно все-таки было, иначе зачем бы сюда идти, но главной считалась готовность к новому, к самому неожиданному, и вот этой-то готовности у здешних студентов было очень много.

Модельером Майя быть никогда не собиралась, Текстильный университет выбрала под давлением обстоятельств, и хотя учиться в нем ей нравилось – рациональная философия, необходимая для конструирования одежды, привлекала ее, – она всегда сознавала, что заниматься этим будет едва ли.

Да никто ее особенно и не приглашал конструировать одежду. Во всех модных домах, куда она попыталась устроиться после университета, требовался опыт работы, чтобы его приобрести, надо было поработать в модном доме, и ходить по этому кругу можно было бесконечно, если не разомкнуть его каким-нибудь неожиданным образом. Но для того, чтобы разомнуть, надо было очень этого захотеть, а Майя этого хотела не очень, и потому взялась за первую же работу, которую ей согласились дать.

Странная это была работа! Фирма, в которую она устроилась, называлась оформительским агентством. Но владелец, огненно-рыжий парень по фамилии Боня, вечно ходивший в рубашке с оторванными пуговицами, только что это агентство основал, и сам не понимал еще, чем собирается заниматься. Поэтому случалось, что в один день Майе надо было ехать к семи утра в Реутов и проверять, как расклеили по городу рекламные объявления, а в другой – следить, чтобы в ресторане «Пушкин» флористы правильно расставили цветы по столам.

Все это было странно, но очень живо и потому увлекательно. Тем более что Боня довольно быстро нашел свою нишу на рынке и занялся оформлением помещений к праздникам, которые сделались в бурно живущей Москве разнообразными и многочисленными. Майя тут же стала самым ценным его сотрудником – выяснилось, что она не просто чувствует стиль, а умеет выразить его и в целом, и через большое количество мелких деталей. Когда она придумала для косметической фирмы оформление к презентации нового аромата – множество пересекающихся плоскостей и замысловатых многоцветных объемов, – сделавшийся к тому времени респектабельным бизнесменом Боня стал относиться к ней просто даже с почтением.

Работать чаще всего приходилось ночью, и это было очень весело, потому что команда подобралась не скучная.

Однажды они оформляли к новогоднему празднику огромный складской ангар. Заказчик обожал советское кино и решил, что праздник в его фирме должен напоминать об этом кино в целом и о разных фильмах по отдельности. Майя ездила на «Мосфильм», подбирала реквизит, придумывала, как его использовать… И там, на «Мосфильме», познакомилась с Антоном.

Он работал реквизитором, и его помощь была для нее неоценима, так как заказ свалился на Боню перед самым Новым годом и выполнять его пришлось авральным образом. Антон подобрал костюмы для джентльменов удачи, нашел часы, похожие на те, на фоне которых Гурченко пела песенку про пять минут в карнавальную ночь, и даже помог Майе заполучить знаменитую машину времени из фильма про Ивана Васильевича. Она была ему за это так благодарна, что, конечно, пригласила его на оформленную ею вечеринку.

Да нет, не из благодарности она его пригласила. А из-за того, что ей необходимо было еще хоть раз его увидеть.

И весь вечер, пока в преображенном ангаре шла гулянка, она то и дело на него посматривала.

Антон приехал с приятелем, которого называл Михалыч, и, когда вечеринка закончилась, этот самый Михалыч повез обратно на «Мосфильм» все, что следовало сдать под роспись; оказалось, он является ответственным лицом с необходимыми полномочиями.

А Антон и Майя остались вдвоем. Майя должна была запереть помещение и сдать его на охрану, а Антон вызвался ей помочь.

Они стояли посреди огромного пустого ангара, пол был густо усыпан конфетти, с потолка свисали аутентичные бумажные серпантиновые спиральки, и хотя до Нового года было еще два дня, создавалось впечатление настоящего утра после праздника – с присущей этому времени тонкой усталостью, и разочарованием, которое само по себе очарование, и ощущением естественности всего, что происходит и будет происходить.

Естественность была в том, как Антон выдохнул:

– Фу-у!.. Богатырское здоровье надо иметь, чтобы так отдыхать!

И как весело сверкнули при этом его яркие синие глаза, и как налил он шампанское из полупустой бутылки в два бокала, которые случайно остались чистыми, но потом выяснилось, что не случайно, а специально он задвинул их за гору апельсинов, чтобы выпить с Майей вдвоем, когда все разойдутся…

Они выпили шампанское, и Антон поцеловал Майю так быстро, что она еще чувствовала, как лопаются пузырьки у нее на губах. Его поцелуй тоже покалывал губы, и хотя, может, это только казалось, но она засмеялась от счастья. Это был ее первый бокал шампанского – во время вечеринки было не до выпивки да и бессонная ночь сказалась: голова у нее закружилась и к каждому следующему поцелую кружилась все сильнее, уже просто вихрем вращался мир вокруг, когда они легли на невысокий помост, декорированный под снежную равнину. Все обаяние Антона, вся страсть, которую Майя, наверное, сразу почувствовала в нем, ну да, конечно, сразу, только не признавалась себе в этом, – все это сделалось центром вихря и подхватило ее с такой силой, которой она никогда не знала прежде.

Объяснялось это просто – он был ее первым мужчиной, – но в ту минуту она не искала объяснений, ни простых, ни сложных, а делала то, что чувствовала, и радовалась, что их чувства совпадают.

Насчет первого мужчины Антон, кажется, и не догадался, во всяком случае, ничего Майе на этот счет не сказал, а вот ее страстность ему понравилась, и очень.

– Ты суперская, – сказал он, когда все закончилось и они лежали в ватном снегу, целуясь рассеянно и удивленно. – Ты мне сразу понравилась, и не зря.

Майя хотела сказать, что он ей тоже сразу понравился, но она была так взволнована, что не могла выговорить ни слова. Все слова казались слишком обыкновенными, но вот странность, только те слова, которые могла произнести она сама, те же, которые произносил Антон, были точны и прекрасны.

Они выбрались из ваты, смеясь и отплевываясь, выпили еще шампанского, болтая о том, как Антон подбирал реквизит для какого-то артхаусного фильма и как Майя делала свою дипломную коллекцию одежды на шесть выходов.

Они легко переходили от одной темы к другой, слова летали у них над головами как бабочки, то и дело касаясь крыльями их губ.

– Вообще, конечно, скучно возиться все время с чем-то прикладным, – сказал Антон. – Тебе, наверное, тоже.

Майе скучно не было, но в эту минуту она согласилась бы с любым его словом.

– Приходи к нам в школу, если хочешь, – сказал он. – Это на Петровке, в Музее современного искусства. Если понравится, потом и поступить можешь.

Она сказала, что обязательно придет – еще бы, ведь это был самый простой и естественный способ снова его увидеть! – и они опять стали целоваться, и вскоре опять оказались в ватном снегу, и на этот раз утонули надолго, а потом даже чуть не уснули в нем, то есть почти уснули, погрузились в счастливую полудрему, лежа друг у друга в объятиях, а когда встрепенулись, солнце уже заглядывало в маленькое окошко под самым потолком, вот-вот могли прийти уборщицы, Майя знала, что они вызваны на десять утра, и пришлось поскорее убегать, тем более что Антон должен был показаться на работе, что-то срочное, но обязательно увидимся, надо же, какое имя у тебя редкое, и внешность такая, ну, необычная, ты мне правда нравишься, ну просто очень…

Может, Майя поступила бы в Школу свободных мастерских и сама по себе – ей там действительно понравилось, она любила атмосферу вдохновенных споров и любила учиться новому, к тому же давно хотела заняться графикой, а в школе был очень сильный преподаватель, – но то, что занятия позволяли ей часто видеть Антона, явилось, конечно, главным доводом.

Она стала работать на полставки, сильно разочаровав Боню, который возлагал на нее большие надежды, и чуть не жить переселилась на Петровку. Преподаватель графики хвалил ее, а Антон звал после занятий в какую-нибудь кафешку, потом они ехали к ней домой и там набрасывались друг на друга так, будто все, увлекавшее их днем и при всех, было лишь предисловием к этой минуте и к этим часам наедине.

То, что соединяло их, было так страстно и так сильно, что любые подробности жизни меркли в сравнении с этим. И довольно долго это казалось Майе естественным, а вернее, она этого просто не замечала.

Не замечала, что область его присутствия в ее жизни очерчена с удивительной определенностью. Антон приходил довольно часто, иногда ужинал, иногда отказывался, потому что куда-нибудь спешил, иногда оставался до утра, иногда только на то время, которое требовалось для того, чтобы насытиться друг другом. Он никогда ничего от нее не требовал, ни разу не сказал, что суп пересолен, но и ни разу не спросил ее ни о чем, что не имело отношения к сексу. То есть спрашивал, конечно, ведь они проводили вместе немало времени в школе, но точно так же и точно о том же – о будущей выставке, о способах воспроизведения синего цвета и о чем угодно подобном – он говорил и с любой другой студенткой.

Когда Майя впервые это заметила, ей стало не по себе. Мысль «а ведь это значит, что и сексом он точно так же может заниматься с любой другой», была вполне логична, и как ни гони ее из головы, она приходила снова и снова.

Она ловила себя на том, что нарочно задает Антону какие-нибудь вопросы, на которые он мог бы ответить с интересом именно к ней, к ее жизни, к ее чувствам, к ее мыслям. Мог бы – но не отвечал.

Она рассказывала ему о том, что всегда считала правильным держать при себе – о своих снах, например, – и видела по его лицу, что он думает о другом.

Она предлагала ему поехать вместе куда-нибудь по каким-нибудь делам, ну хоть в Лавку художника на Кузнецком мосту, за красками, но сразу же замечала, что ему этого совсем не хочется, и сразу же он подтверждал ее наблюдение, говоря, что сейчас занят, но как-нибудь при случае купит краски и ей тоже, ему совсем не трудно.

Майя сердилась на себя за такие эксперименты – к чему этот психологический тест? – но трудно было не замечать результата.

«Но ведь и я слишком мало участвую в его жизни, – говорила она себе. – То есть невозможно сказать, что у нас нет общих интересов – у нас их очень много, и мы проводим вместе немало времени. Но только в школе, только в большой компании, и интересы у нас вот именно общие – для всех. А наедине…»

Ей не хотелось сознавать, что наедине интерес к ней Антона очень прост и что он был бы точно таким же, будь на ее месте другая женщина. Если признать, что это так, значит, следовало признать, что любая женщина может оказаться на ее месте в любую же минуту.

Но это не могло быть так! Антон не был с ней груб, не был равнодушен, наоборот, он был и ласков, и страстен, и настроение, когда он приходил к Майе, было у него приподнятое. И что-нибудь ведь это значило, разве нет?

Однажды осенним вечером – они к тому времени были знакомы уже больше полугода – Антон пришел к ней домой с большим рюкзаком за плечами.

– Так я завтра в поход и иду, – сказал он, когда она спросила, для чего это походное снаряжение. – По горкам полазаю, надо же размяться.

– А мне можно с тобой? – спросила Майя.

Надо же, она понятия не имела, что у него есть такое увлечение! Но как бы она могла иметь понятие? Он об этом никогда и не заговаривал.

Легкая тень скользнула по его лицу после ее вопроса, но, может, это только показалось, потому что он ответил:

– Ну да, если хочешь.

Снаряжения для лазанья по горкам у Майи, конечно, не было, но Антон сказал, что ей лазать и не обязательно, она может у подножия его подождать.

И она ждала у подножия горы. Это был, конечно, не Монблан и не Эльбрус, а просто подмосковная пересеченная местность, но все-таки для того, чтобы взобраться на эти взгорья, требовался некоторый навык. Так что нежелание Антона, чтобы Майя поднималась вместе с ним, было объяснимо.

Он исчез среди уходящих вверх кустов тальника и можжевельника с аметистовыми ягодами, а Майя села на валун и стала ждать, когда он вернется. Ожидание было – как сильный магнит, к которому притягивались все ее мысли об Антоне, все, что она чувствовала к нему.

«Люблю я его? – спрашивала себя Майя. – Да. Мне хорошо с ним и плохо, когда его нет – тогда у меня внутри образуется пустота, сердце втягивается в нее, саднит».

Она намеренно старалась спрашивать не сердце свое, а именно разум – знала, что ответы сердца смутны, а он отвечает ясно. Разум всегда был главной частью ее натуры, и это не мешало ей любить Антона, не мешало тосковать по нему сейчас, когда он исчез в осеннем редколесье.

Надо было что-то делать с этой тоской. Майя достала из кармана куртки блокнот, карандаш. Кусты и валуны, которые она видела перед собой на склоне, не выглядели одинаковыми, формы каждого камня и листа были такими разными, что передача этих форм – без штриховки, без тона, одними только линиями – увлекла ее. Ей казалось, что валуны и кусты не стоят неподвижно, а перемещаются, уходят вверх, в неизвестное так же, как ушел Антон, что они так же, как он, уходят туда без нее, без Майи, и непонятная, не имеющая рационального объяснения тоска, которая гложет ее сердце, сродни их неуловимому движению.

Она пыталась передать это движение с помощью одних только линий, эти линии то сплетались, то расходились, и Майя не могла понять, что является главным в том мире, который она рисует. Однако он не был хаотичным, в нем был внутренний порядок, и ей хотелось понять его. Или Антона? Или себя?

Она так погрузилась во все это, что не заметила, как вернулся Антон. Он раскраснелся и шумно дышал от долгого и быстрого движения, его плечи были обсыпаны кусочками коры и обрывками сухих листьев.

– Ну все, пойдем, – сказал он Майе.

– А…

– Что?

– Нет, ничего.

Она не могла словами обозначить то, что ее поразило. Он не сказал ни слова о том, куда ходил и что видел, ни о чем не спросил ее, хотя бросил взгляд на изрисованный блокнот, лежащий у нее на коленях. Она понимала: он ничего не хочет от нее скрыть, просто все связанное с ней ему неинтересно, не нужно, и нет у него потребности рассказать ей о том, что значимо для него.

Это очевидно, и это надо принимать как данность. Или не принимать.

Именно для того чтобы решить, принимать или не принимать это, Майя спросила:

– Ты совсем ничего не хочешь мне рассказать?

Она сама слышала, что ее голос звучит обиженно и уныло, но не могла найти других интонаций.

– А что я должен рассказывать? – пожал плечами Антон.

– Ну, ты же зачем-то ходил туда, на эту гору, – сказала она.

– Думаешь, у меня там было любовное свидание?

– Нет, при чем…

– Тогда чего ты волнуешься?

Никогда он не разговаривал с ней так резко, почти зло. Но ведь и она никогда не спрашивала его о том, что он не считал нужным рассказать ей сам. Что ж, все когда-нибудь бывает впервые.

Майя спрятала блокнот обратно в карман. Только сейчас она почувствовала, что замерзла. Она взглянула на часы – Антона не было два с половиной часа.

– Я не волнуюсь, – подышав на онемевшие от холода пальцы – как это она ухитрилась такими рисовать? – сказала Майя. – Просто хочу понять: я тебе для чего-нибудь, кроме постели, нужна вообще?

– Слушай, вот этого давай не будем, ладно? – поморщился он.

– Чего – этого?

– Вот этой игры в тонкую женскую душу! Что тебя не устраивает? По-моему, у нас отличные отношения. И до сих пор ты никаких претензий не высказывала.

– Я и сейчас… Это не претензии, Антон.

– А что?

Майя замолчала. Она не знала, как это назвать. Это в самом деле были какие-то слишком тонкие материи. До смешного тонкие, а ей не хотелось выглядеть смешной в его глазах.

– Май, ну я не готов сейчас жениться, – сказал он уже без раздражения, наоборот, очень мягким тоном. – И тебе зачем сейчас замуж? Тебе двадцать три года всего, не критично же, да?

– Да, – тускло проговорила она.

Она в самом деле не думала о замужестве, и не штампа или венчания не хватало ей в отношениях с ним. Но как объяснить ему это, если она сама не знает, как называется то, чего ей не хватает?

– Пойдем, – вставая с валуна, сказала она. – Мне завтра реферат по истории искусств надо сдавать.

Они доехали до Рижского вокзала молча. Правда, вечерняя воскресная электричка была набита битком, вагон гудел разнолосицей, и разговаривать в таком гуле было невозможно.

И по перрону люди шли потоком, и потоком же вливались в метро.

– Я на троллейбус, – неожиданно сказал Антон. – Мне еще кое-куда тут…

Майя кивнула. Он быстро поцеловал ее и скрылся в потоке людей.

В метро Майя не пошла – остановила такси. Она замерзла и почему-то устала, хотя не делала ничего такого, что отнимало бы физические силы, наоборот, провела два с лишним часа в полной неподвижности. Или это создаваемый из сплошных графических линий мир собственных чувств так ее вымотал?

Всю ночь она провела в каком-то непонятном состоянии, пока не сообразила, что просто заболевает. Температура поднялась до тридцати девяти, начался озноб. Аспирина не было, она купила его только назавтра вместе с еще какими-то лекарствами.

Долго она длилась, эта простуда. Майя не чувствовала в себе сил сопротивляться болезни.

Антон не позвонил ни назавтра, ни через неделю. Через десять дней, когда Майя, еще не совсем избавившись от изматывающего кашля пришла в Школу, выяснилось, что он бросил учебу.

– Деньги кончились, – пожал плечами куратор. – Он, во всяком случае, так сказал.

Майе он не сказал и этого. А впрочем, что говорить, зачем? Его молчание было красноречивее любых слов.

Глава 13

К Курту в Трир Майя не поехала, но съездила с мамой и Мартином на Сицилию, где у Мартина был летний домик. Совсем уж отдыхом это назвать было нельзя – пришло время отсылать в Петербург эскизы к рассказам Смирнова, да и вся ее текущая работа не позволяла больших перерывов, – но Майя понимала: тысячи, да что тысячи, миллионы людей хотели бы иметь такую работу, которую можно делать, сидя на веранде, увитой виноградом, и глядя на синее итальянское море в просветах апельсиновых и лимонных деревьев.

В Москву она вернулась в конце мая. Ей и самой было непонятно, зачем она возвращается.

– Все-таки хорошо, что мы с тобой остались близки, – сказала мама, прощаясь. – Двадцать лет отдельно живем, могли бы стать совсем чужими. А не стали.

Это была правда, и с этим чувством правды и сердечного трепета Майя ехала в аэропорт Палермо.

В Москве шел дождь. После ослепительного сицилианского солнца это показалось даже приятным. И летняя пустота и тишина квартиры, и шелест тополей под окном, которое Майя распахнула, впустив в комнату воздух, и мерный звон колокола в Донском монастыре… Жизнь в своем медленном течении как-то незаметно сделала ее мир гораздо более скудным, чем он был в молодости, но все-таки это был ее собственный мир, он сложился естественным образом, и только в нем Майя чувствовала себя дома.

Она поставила на стол картонную коробку с сицилианскими сладостями. Собиралась завтра заглянуть в издательство, подписать гонорарную ведомость, и купила их в аэропорту Палермо, чтобы угостить редактора.

В юности ей казалось, что трудно совершать простые, обыденные внешние действия, в которых нет глубокого внутреннего смысла. Но вот прошли годы, и она привыкла. И может быть, привычка даже не замена счастию, а само счастье и есть. Иначе что же оно такое? Майя не знала.

Тоненько звякнул айфон – пришло сообщение из Фейсбука. Майя подумала, что надо бы установить какой-нибудь другой, не такой тревожный звук… И увидела фотографию Арсения, которой сопровождалось сообщение. Его взгляд был почти неразличим на маленьком экране, но этот взгляд будто в сердце ей ударил – оно забилось взволнованно, или оскорбленно, или удивленно.

«Что, если нам куда-нибудь пойти? В театр, в ресторан? Или просто встретиться у меня?»

Ну вот, пожалуйста! Майе стоило немалых усилий избавиться от мыслей о том, какие отношения с мужчинами всегда предлагала ей жизнь, и тут же вновь предлагается именно это – «просто встретиться у меня»!

Написать ему что-нибудь резкое или вообще ничего не ответить? Она вертела телефон в руке, клала его на стол, брала снова, потом отключила зачем-то звук звонка. Но в эту минуту засветился экран, и глупо было делать вид, что звонка нет.

– Здравствуй, – сказал Арсений. – Я только что вернулся и очень хочу тебя видеть. Ты где?

«Разве я давала ему номер?» – в смятении от его слов подумала Майя.

Но тут же вспомнила, что указывала свой телефон, когда заводила аккаунт. Жизнь стала устроена таким образом, что любые бытовые отговорки, которые могли быть решающими прежде – не сумел найти, не знал номер, не застал дома, – не имели теперь никакого значения.

Какая-то абсолютная стала жизнь. Не жизнь, а голая правда. Как странно и как безоговорочно воплотилось в ней, сплошь новой, старое «пусть будут слова твои да-да, нет-нет, остальное от лукавого»!

На звонок Арсения можно было ответить только «да» или «нет». Не оставалось возможности для лукавства. Или это Майя ее не видела?

– Я дома, – сказала она. – И тоже только что вернулась.

– Из Германии?

Надо же, помнит, куда она уезжала. Это была мельчайшая мелочь, но Майю она обрадовала.

– Я потом еще на Сицилии была.

– Хорошо там?

– Да. Тепло.

Ей стало неловко, что она разговаривает как чеховский персонаж – «Волга впадает в Каспийское море». И, наверное, от этой неловкости она не сумела возразить, когда Арсений сказал:

– Расскажешь? Ты ведь и фотографировала, конечно. Я никогда на Сицилии не был – интересно. Придешь ко мне?

– Да, – не успев подумать, ничего не успев сообразить, ответила она.

Такси Майя вызывать не стала. Во-первых, не хотелось приезжать к нему вот так, сразу, а по свободным воскресным улицам дорога не заняла бы много времени. А во-вторых, или, может быть, в-главных, ей надо было пройтись одной и понять, что дальше.

Она шла от Пушкинской по Тверскому, по Никитскому, по Гоголевскому бульвару, и первая зелень, легкая, как оперение огромной волшебной птицы, кружилась у нее над головой в кронах мокрых деревьев, и голова от этого кружилась тоже.

«Что я ему скажу? – думала Майя, входя в калитку, с жужжаньем открытую перед нею невидимой охраной, поднимаясь на крыльцо между львами. – Что нам лучше не встречаться? А это правда лучше? Господи, как же я сама себе надоела этим вечным разбирательством с собой! Неудивительно, что и мужчинам надоедаю сразу же, как только у них проходит первая жажда. Устарелая девушка – правильно таких, как я, двести лет назад называли».

Арсений открыл дверь и обнял ее на пороге. Конечно, это ничего не значило, то есть значило только то, что… Но как же много это значило для нее! Как сильно, вдруг, она это поняла!

Коробка мешала ей, Майя не знала, куда ее девать, пока он не взял у нее из рук эту коробку.

– Это пирожные, – сказала она, хотя он не спрашивал. – В Палермо вкусные пирожные, и я привезла.

Вообще-то Майя понятия не имела, вкусные ли они, она была равнодушна к сладкому, но ему не могли быть интересны подробности ее вкусов.

– Ты сладкоежка? – спросил Арсений.

Его губы были холодны – уже знакомо холодны – и пахли коньяком. Только губы – Майя поняла, что он выпил за минуту до ее появления, и совсем чуть-чуть. Ей стало смешно от того, что он глотнул коньяка для храбрости перед встречей с нею. Она поняла это так ясно, как если бы он сам ей об этом сказал.

А от того, что он спросил про сладкоежку, и именно этим словом, ее охватило счастье.

«Как мало мне нужно для счастья», – подумала она.

Ну и пусть. Да и кто знает, что мало и что много по отношению к этой эфемерной материи?

– Не очень, – ответила она. – Все покупали сладости, ну и я…

– А я – очень, – сказал он.

– По тебе не скажешь.

– Ну, спорт. Плаванье. Просто гены.

Разговаривая таким образом, они по-прежнему стояли полуобнявшись в прихожей. Больше не целовались, но и в глубь квартиры не проходили. Что-то удерживало их; Майя чувствовала эту странную удерживающую силу так же определенно, как силу всемирного тяготения.

– Пойдем, – сказал Арсений и отпустил ее плечи. – Чертов ремонт наконец закончился.

Штора, закрывающая полукруглое окно, была сделана из бронзового шелка, она колыхалась еле заметно, словно от чьего-то большого дыхания; наверное, окно за ней было приоткрыто. Да, конечно: в комнате пахло мокрыми листьями.

– Воздух сегодня как в лесу, – сказал Арсений. – Даже странно. Выпьем? К твоим пирожным.

Он волновался, но причину его волнения Майя понять не могла.

«Что-нибудь важное на работе, – подумала она. – Или известие какое-нибудь, тоже важное. Какая-нибудь обычная, очень простая причина».

Это отдельная, непонятная его жизнь. Может, она спросила бы, чем он взволнован, если бы не знала точно, что спрашивать не надо. Лучше дуть и дуть на эту воду, чем в один непрекрасный момент обжечься, когда она превратится в привычное молоко.

Арсений поставил коробку с пирожными на низкий металлический столик, на котором уже стояла бутылка коньяка и серебряная рюмка – правильно Майя догадалась, что он выпил прямо перед ее приходом, – сказал «я сейчас», ушел, вернулся с двумя бокалами и бутылкой шампанского, спросил: «или лучше кампари?»

Майе приятно было чувствовать его волнение, и хотя вряд ли оно было связано именно с ней, все-таки можно было тешить себя такой иллюзией, это и было приятно.

– Все равно, – сказала она. – Я и коньяка могу выпить.

– Как самоотверженно ты об этом говоришь! И испуганно.

«А ты говоришь интересно, – подумала она. – И непонятно, что ты скажешь дальше, чего от тебя ждать».

Но вслух ничего такого не сказала, конечно.

Арсений поставил на стол еще одну серебряную рюмку, для Майи, и в обе налил коньяк. Они сели в кресла. Они смотрели друг на друга прямо, и это не вызывало смущения. Их отдельность друг от друга была в этом смысле кстати.

– Ты ездила по Сицилии? – спросил Арсений.

– Не очень много. Мы только поднялись на Этну.

Она спохватилась, что ее «мы» звучит провокационно – заставляет спросить, с кем она путешествовала.

Но он не спросил. От воспитанности или от того, что это ему неинтересно, понять было невозможно. Она, во всяком случае, понять этого не могла.

– А больше я сидела на веранде и рисовала, – сказала Майя. – Скоро сдавать новые обложки. Когда берешь на себя какие-то обязательства, приходится жить очень размеренно, – улыбнулась она. – Так что мне и рассказать особо не о чем. Моя жизнь на Сицилии выглядела довольно скучно.

Арсений пожал плечами.

– Скука очень важный человеческий опыт, по-моему. Для меня, во всяком случае.

Майя достала айфон, нашла фотографию, на которой хорошо была видна веранда над морским обрывом. Мартин сфотографировал Майю, когда она была погружена в работу и эскизы лежали перед ней на столе.

– Ты там прямо с натуры рисовала, – взглянув на фотографию, сказал Арсений. – Вот здесь и вот здесь рисунок одинаковый.

Действительно, из-за сплетающихся теней древесных веток и виноградных лоз веранда и сад выглядели точно так же, как перистый графический рисунок на листах с Майиными эскизами. Только сейчас она это заметила и даже удивилась, как непроизвольно получилось такое сходство.

Арсений не спросил, с кем она была на Сицилии, но вот это заметил точно. И другое его замечание, про важный опыт скуки, было не сочувственным, но тоже точным. Майя не знала, как относиться к его отчужденной наблюдательности, к холодным выкладкам его ума. Все это было привлекательно в нем, но могло быть связано и с ней, и с любой другой женщиной, это она уже знала по опыту, по своему неоднократному опыту.

Но разговаривать с ним ей, во всяком случае, интересно, и ему с ней, наверное, тоже.

– Это у меня часто бывает, – сказала Майя. – То, что вижу перед собой, заставляет рисовать.

– На Сицилии – неудивительно.

– Как раз на Сицилии – удивительно. Обычно рисуешь то, что стремишься избыть, чего в жизни видеть как раз не хочешь.

– Ну да!

Эта мысль заинтересовала его уже явно – глаза сверкнули, как гранит.

– Да, – кивнула Майя. – Меня еще во время учебы дразнили, что лучше всего мне удаются помойки. Или брошенные старые машины, или весенняя грязь. Но это неправда!

– Можешь не оправдываться. – Он улыбнулся едва заметно. – Грязь так грязь, почему нет?

– Но вот видишь, меня и эти тени сицилийские вдохновили, оказывается. Я только теперь это поняла, когда ты сказал.

«Мы разговариваем так хорошо, он так легко, так точно все понимает… И это ничего не значит. Я уйду, и он перестанет обо мне думать. Потом позвонит, мы встретимся – если позвонит и встретимся, – и он снова отведет мне некоторое время, а потом снова забудет. Как странно! Никогда я не привыкну, что такие вещи, как вот этот наш разговор, не имеют значения. Но это так, ничего не поделаешь. Может быть, в юности было бы иначе, но юность прошла».

Эта мысль окатила ее холодом. Впрочем, холодом необходимым, наверное.

Арсений открыл шампанское, разлил по бокалам.

– Выпьем? – сказал он. – Шампанское и коньяк тебе на выбор. И попробуем твои пирожные.

Майя выпила шампанское, он – коньяк.

– Это канноли, – сказала она, увидев, что Арсений рассматривает пирожное в форме трубочки. – На Сицилии их во время праздников обязательно подают. А вот это кассата. – Она показала на круглое белое пирожное, украшенное разноцветныи цукатами. – Раньше ее только на Пасху делали, но теперь уже всегда. А то, которое кунжутом обсыпано, – куббаита.

– А говоришь, не сладкоежка, – заметил он. – Про сладости все знаешь.

Майя знала это просто потому, что ездила с мамой и Мартином на Сицилию много лет, и трудно было бы не знать, чем тебя угощают радушные соседи и что подается на стол во время праздничных деревенских застолий.

Она рассказала бы об этом Арсению, но не была уверена, что он хочет погружаться в такие сближающие подробности, поэтому сказала только:

– Там трудно этого не узнать.

Так они разговаривали о каких-то интересных и необязательных вещах – о фресках Помпеи, о пепле Этны, о необычных книгах писателя Смирнова, которые Майя иллюстрировала, – пили шампанское и чувствовали непреодолимую друг от друга отдельность. То есть это Майя ее чувствовала, а что чувствует Арсений, она не понимала, и это было для нее еще одним знаком их отдельности.

– Ты говорила, твоя бабушка жила в этой квартире? – спросил он.

– Она здесь родилась. То есть родилась не в квартире, конечно – в роддоме Грауэрмана. Но жила потом здесь.

– А почему она отсюда уехала?

Майя молчала. В двух словах этого не расскажешь, нужны слишком подробные объяснения. И эти подробности как раз из числа тех, что требуют внутренней близости, которой он не хочет. Это не мнительность ее – она это чувствует, она просто видит, как меняется, застывает его лицо, если в ее словах случайно проскальзывает что-нибудь сближающее, как темная стена сразу же встает в его глазах. Почему? Майя не знала.

То есть не знала поверхностной причины, глубокая же, главная, была ей известна.

Она не из тех женщин, внимания которых мужчины готовы добиваться ценой своей свободы. В ней нет перчинки, нет дразнящего, манящего элемента непредсказуемости. В ней чувствуется слабость характера – да, они сразу это чувствуют. А слабость никого не привлекает, неважно, женщине она присуща или мужчине. Человек интересен своим столкновением с миром, искрами, которые летят во все стороны от такого столкновения. А вокруг нее никаких искр нет. Ничего вокруг нее нет, кроме блеклой дымки.

Эта дымка была не умозрительной. Во всяком случае, преподаватель живописи в университете говорил Майе, что ее внешность – идеальная иллюстрация к понятию «сфумато». Может быть, в пятнадцатом веке, когда Леонардо да Винчи придумал сфумато, это было интересно не только художникам. Но люди переменились с пятнадцатого века, глупо этого не понимать. И глупо думать, что есть вещи, которые не устаревают. Всё устаревает. И неудивительно, что так подходит к ней определение «устарелая девушка», изобретенное два века назад для старых дев.

Арсений не стал повторять свой вопрос. Но не ответить было все же неловко.

– Бабушка не очень любила рассказывать о своей жизни в этом доме, – сказала Майя.

Рассказы все же были, Майя их помнила. Но как их передать, да и кому они теперь нужны?

Глава 14

В здании на Варварке, где находились технические библиотеки нескольких министерств и управлений, свет горел, бывало, до полуночи, потому что сами министерства и управления работали ночами. Говорили, что до глубокой ночи работает Сталин, и, значит, какие-нибудь важные библиографические справки могут понадобиться в самое позднее время.

Серафима полагала, что это неправильно. Ну ладно ей некуда торопиться, но ведь у людей семьи, а сколько женщин остались без мужей в войну, и как же им растить детей при такой бессрочной работе?

Правда, папа всю свою жизнь работал на износ и приходил домой, бывало, глубокой ночью, но то папа, а мама-то всегда занималась только домом, и Серафима отлично помнила, сколько времени и сил требовалось ей на то, чтобы квартира была чистой, белье свежим, обед горячим, а мама при этом – готовой слушать, как прошел папин рабочий день, что его волнует, какие планы он строит на завтра… Всех ее сил это требовало, и непонятно, как можно было бы заниматься всем этим в короткие часы перед сном, падая от усталости после затянувшегося рабочего дня, и главное, почему надо всем этим вот так заниматься.

Но того мира, который Серафима помнила, давно уже не существовало. Да и в дни ее детства он, наверное, был не совсем таким, каким она видела его тогдашними своими глазами.

А в том мире, который существует теперь, ей в общем-то все равно, возвращается она с работы в семь вечера или в двенадцать ночи. Поэтому ее обычно и просили задержаться допоздна, если в издательском отделе – библиотека выпускала брошюры по техническому регламенту и по бухгалтерскому учету – появлялась какая-нибудь срочная корректура. Каждый раз, делая ее, Серафима удивлялась: почему это не может подождать до завтра? Впрочем, если забирать работу приезжают ночные курьеры, значит, наверное, в этом есть насущная необходимость, которой она не понимает, да и не очень стремится понять.

Но возвращаясь домой сегодня – после ночной работы сотрудниц развозила служебная машина, – Серафима думала вообще не об этом, а о том, увидит ли Леонида Семеновича. Утром они часто встречались в кухне, но всегда это бывало в суете и толкотне, под сонные разговоры соседей и громкое гуденье примусов. А настоящего, внимательного разговора – такого, какой произошел между ними в день знакомства, – за те полгода, что Немировский жил в Доме со львами, не случилось больше ни разу, потому что они просто не виделись в спокойное время суток. А может быть, не поэтому.

После таких размышлений Серафима просто на пороге замерла, когда пришла в кухню с чайником и увидела Леонида Семеновича. Он стоял у приоткрытого окна, ей показалось, что он курит, но дымом не пахло, и она поняла, что он просто смотрит в темноту. И думает о своем.

– Добрый вечер, Леонид Семенович, – сказала она. – Вы тоже поздно с работы сегодня?

Она знала, что Немировского направили работать в Институт Склифосовского, где реорганизовывалось хирургическое отделение и его военный опыт был поэтому кстати. Он сказал ей об этом на второй или на третий день своей жизни здесь, и Серафима подумала тогда, что, видимо, в связи с этой реорганизацией Полине и удалось сделать Немировскому вызов из Вятки в Москву.

Немировский обернулся. Серафиме показалось, что он обрадовался ее появлению. Впрочем, тут же она решила, что вот именно показалось: с чего бы ему радоваться ей? Обычно они только здороваются и перебрасываются какими-нибудь ничего не значащими фразами.

– Здравствуйте, Серафима, – сказал Леонид Семенович. – Я всегда в такое время возвращаюсь. А вы сегодня устали, – неожиданно добавил он.

Сказать, что это замечание удивило Серафиму, значило бы не сказать ничего.

– Нет, я… – проговорила она. – Нас часто задерживают.

– А где вы работаете? – спросил он.

– В научно-технической библиотеке. В издательском отделе.

– Далеко?

– На Варварке.

– Не знаю, где это. – Он пожал плечами. – Я ведь в Москве раньше только в командировках бывал.

– Вы из Вятки?

– Из Ленинграда. В Вятку после войны приехал.

Он ответил на ее вопрос обыденным тоном, но она почувствовала, что говорить на эту тему – почему приехал именно в Вятку, почему уехал оттуда к Полине, – он не хочет. Может быть, с этим связана семейная драма, и какое она имеет право расспрашивать?

– А я родилась в Москве, – сказала Серафима. – И почти нигде больше не бывала. Ездила когда-то с родителями в Цхалтубо, в Крым, и все.

– И в войну не уезжали?

– Нет. Технические библиотеки вывозили, но я не настолько уникальный сотрудник, чтобы меня потребовалось эвакуировать. Да и хорошо, что не потребовалось. Потом у многих были трудности. Без разрешения вернуться в Москву было нельзя, а разрешения эти просто с боем добывались.

Она хотела сказать, что ей в таком случае разрешения не получить бы, наверное, никогда, но не стала этого говорить. Зачем? Словно прибедняется. Или вдруг Леонид Семенович подумает, будто она хочет показаться лучше, чем есть, этакой особенно тонкой натурой. Серафима себя ничем подобным не считала, и ей не хотелось, чтобы он так про нее думал. Достаточно, что Таисья насмешливо, с желанием оскорбить называет ее блаженной.

Вспомнить о Таисье именно сейчас было неприятно. Серафима всегда старалась держаться от нее подальше, а с появлением в квартире Леонида Семеновича тем более: девчонка стала вести себя так вызывающе, с таким странным торжеством, как будто одержала над Серафимой победу. Победу в чем, Серафима понять не могла. Таисья, как и собиралась, стала у Немировского домработницей, но никто, кроме нее, на это и не претендовал. Любая из соседок охотно помогла бы Леониду Семеновичу в хозяйственных делах, но никому не пришло бы в голову брать с него за это деньги. Он проводил большую часть своей жизни на службе, и какая уж такая домашняя работа могла ему при этом требоваться, чтобы он должен был ее оплачивать?

Но мысль о Таисье промелькнула лишь по самому краю сознания. За полгода Серафима впервые осталась с Немировским наедине, разговаривала с ним, и могло ли что-нибудь быть важнее этого? Как-то само собою получилось, что не могло… Она только теперь это осознала.

– А мне кажется, вас должны ценить на работе, – сказал Немировский.

– Ко мне хорошо относятся. А вам как работается на новом месте? – спросила Серафима.

– Более напряженно, чем в Вятке. Склифосовского – это ведь скорая помощь, тяжелые случаи. Пришлось вспомнить военный ритм.

Он сказал об этом каким-то рассеянным тоном, и это показалось Серафиме странным. Он не был похож на человека, равнодушного к работе. Но тогда почему?..

– Вы не поставили чайник, – напомнил Немировский. – А после работы голодны, наверное.

– Да! – спохватилась Серафима. – Сейчас.

Но прежде чем она успела поставить чайник на примус, Немировский спросил:

– А не составите ли мне компанию? Поужинаем вместе, – заметив ее недоуменный взгляд, пояснил он. – Буду вам очень признателен.

От изумления Серафима не сразу нашлась с ответом.

– Я – компанию?.. – пролепетала она – То есть… Да, конечно!

Так далеко ее мечты не простирались. Он притягивал ее, она чувствовала, что они близки, хотя для такого чувства не было никаких оснований. Но что он захочет провести с ней вечер – нет, этого Серафима и представить себе не могла.

«А почему? – вдруг подумала она. – С кем он должен был бы провести этот вечер? Не с Таисьей же».

– Тогда я вас жду, – сказал Немировский.

Он закрыл окно и вышел из кухни. Серафима постояла еще минуту с чайником в руке, а потом бросилась к себе в комнату так, словно кто-нибудь гнался за нею.

«Ведь надо переодеться?» – лихорадочно размышляла она, распахивая шкаф.

«Но что же он подумает? – тут же пришла ей в голову противоположная мысль. – Может быть, он не имел в виду ничего особенного, даже наверняка так. Выдался свободный вечер, это редко у него случается, и он просто не знает, чем его заполнить, да и одиноко ему, наверное, в Москве… А я вдруг явлюсь в парадном платье! Нет-нет, совершенно этого не надо».

Парадных платьев у нее, правда, и не было. Но это своих не было, а мамины были, и немало. У родителей жизнь была совсем не такая, как у нее, они ходили на торжественные вечера и приемы, в том числе кремлевские, и туалеты у мамы были соответствующие. Даже парижские платья были, и хотя мама их не надевала – говорила, что они давно вышли из моды, – Серафима считала, что сшиты они с таким вкусом, который моден всегда. Да и кто знает здесь и сейчас, что было модно двадцать лет назад в Европе? Любая юбка, которую мама носила в своей швейцарской молодости, надень ее Серафима сейчас, показалась бы инопланетным чудом.

В детстве Серафима часто открывала платяной шкаф и разглядывала мамины вещи – не только платья, но и вышитые стеклярусом узкие театральные сумочки, и длинные бусы из горного хрусталя, и шелковый зонтик с китайской вышивкой. Все это было волшебно красиво, все дышало какой-то заоблачной жизнью. Не то чтобы ей хотелось в ту жизнь попасть – в детстве Серафима считала, что лучше, чем у нее, жизни не бывает, – но фантазия ее взрывалась фейерверком, когда она на все это смотрела.

Она представляла, как входит в Гранд-опера – тонкие каблучки стучат по ступенькам, блестят капли дождя на вуали, да, у мамы была и похожая на маленький колокол шляпка-клош с короткой вуалью, и Серафима помнила, как таинственно сверкали под ней прекрасные карие мамины глаза….

«Господи, ну к чему сейчас об этом? – сердясь на себя, подумала она. – Не собираюсь же я вуаль надевать!»

Вуаль – не собиралась, но от того, чтобы надеть любимое из маминых платьев, удержаться было трудно. Все-таки сколько ни говори себе, что Леонид Семенович не вкладывал в приглашение поужинать никакого особенного смысла, а с каждой минутой оно приобретало в Серафиминых глазах все большее значение.

Поколебавшись, она сняла с вешалки египетское платье. То есть его, конечно, не сшили в Каире, но мама рассказывала, что после того как в Долине царей нашли гробницу Тутанхамона, весь мир охватила египтомания. Женщины носили платья, украшенные орнаментом из иероглифов, египетские геометрические формы проглядывали во всех модных туалетах, а украшения выглядели так, будто их извлекли из фараоновой усыпальницы.

Из египетских украшений у мамы были только шпильки для волос с головками в виде Ока Уджат – таинственно сверкающего глаза египетского бога.

«Я буду выглядеть странно», – подумала Серафима.

Но пока эта мысль смятенно металась у нее в голове, руки сами надевали платье, поправляли прическу, вынимали из волос обычные черные заколки и вставляли египетские шпиьки…

«В конце концов, платье темное. Неброское. Рисунок по подолу яркий, но…»

Но, подумав это, она сразу же сказала себе, что неудобно заставлять человека ждать, он, может быть, голодный, а она тут перед зеркалом вертится, – и, поскорее захлопнув шкаф с зеркалом внутри на дверце, выбежала из комнаты.

Глава 15

– Ваши родители, значит, еще до революции в этой квартире жили?

Леонид Семенович поставил на стол кастрюльку, снял с нее полотенце и крышку.

– Нет. Почему вы решили? – удивилась Серафима.

По комнате разнесся запах баранины. У Серафимы горло сжалось спазмом: она терпеть не могла этот запах еще в детстве и хотя много лет баранину не ела – где бы она могла ее достать? – это, оказывается, не изменилось.

– Вы сказали, что когда-то коммуналки здесь не было, а жили вы с родителями. Я и подумал, что это могло быть только до революции.

– Это было после, – сказала Серафима. – До революции мой папа жил в эмиграции, потом еще лет пять оставался в Швейцарии, но уже как советский дипломат. Евгений Игуменцев, вы слышали, может быть.

– Не слышал.

– Когда он вернулся в Москву, мама уже была мной беременна, и папе дали ордер на эту квартиру. Да, в детстве я здесь жила только с родителями и с Вячеславом Александровичем.

– Это ваш родственник?

Серафима видела, что Немировский спрашивает обо всем этом как-то рассеянно, машинально. Это могло бы показаться ей обидным, если бы она не чувствовала, что его сегодняшнее состояние – вот эта погруженность в свои мысли, это невнимание ко всему внешнему, в том числе и к ней, – имеет какую-то важную причину. Но она это чувствовала, потому и не испытывала обиды. Может, даже и хорошо, что он не обращает внимания ни на что внешнее. По крайней мере, его не шокировало ее необычное платье с египетскими иероглифами по рукавам и подолу.

– Вячеслав Александрович – это бывший хозяин квартиры, – сказала Серафима. – Он был профессор, читал римское право в Московском университете. После революции его отсюда выселили. И когда мама узнала… А она была такая, знаете… В общем, она сказала папе, что не может жить в квартире, из которой ради нее выгнали людей. Пошла в домоуправление, выяснила, кто хозяева, где они. Оказалось, жив только Вячеслав Александрович, семья его от испанки умерла. Это грипп такой был в двадцатые годы, вы, наверное, знаете.

– Знаю.

Немировский смотрел непроницаемым взглядом. Ничего нельзя было о нем по этому взгляду понять. Но почувствовать можно было многое. Во всяком случае, Серафима чувствовала многое.

– Ему дали комнату в подвале, недалеко здесь, в Малом Ржевском переулке. Мама нашла его там, привела сюда и попросила выбрать любую комнату, здесь их восемь. Сказала: вернуть вам вашу квартиру мне никто не разрешит, к сожалению, но хотя бы так. Моим родителям тогда многое позволялось, – объяснила Серафима. – В эмиграции папа дружил с Лениным – насколько возможно было с ним дружить, так мама говорила, – и это как-то ценилось, видимо. Потом, наоборот, стало опасно иметь такую биографию. Но к тому времени, когда это стало опасно, родители умерли. И после этого здесь сделали коммуналку, в тридцатые годы уже.

– Сколько вам тогда было лет? – спросил Немировский.

– Шестнадцать. Вячеслав Александрович оформил опекунство, только потому меня не отправили в детдом. Это все случилось так неожиданно, так быстро, их смерть… Говорили даже, что не случайно они умерли, это само собой приходило в голову. Папа был совсем еще не старый, а мама так и вовсе молодая, на сердце никогда они не жаловались и слишком близки были к самым верхам, чтобы не задуматься… Но я была так потрясена, что мне было не до конспирологии. У Вячеслава Александровча со мной, я думаю, не много было хлопот. Несколько лет я жила просто машинально, по инерции. Как во сне. Только когда пришло время выбирать профессию, немного встряхнулась, огляделась.

– И что же выбрали?

– Поступила в Библиотечный институт.

– И закончили?

– Да.

– Извините, – сказал Немировский, – я вас заговорил. А ужин стынет.

Серафима не хотела есть, тем более баранину, она разговаривала бы с ним и дальше, пусть бы даже разговор и дальше состоял из ответов на такие же ничего не значащие, случайные его вопросы. Волнение ее улеглось само собою, теперь ей было легко и хорошо, и ощущение, что между ними существует какая-то прочная связь – странное вообще-то ощущение, – стало очень определенным.

– Вы пьете? – спросил Немировский.

– В каком смысле? – удивилась Серафима. – А!.. Пожалуй, не пью. – Ей сделалось неловко от того, что она даже выпить с ним не может. Как же скучна она во всех своих проявлениях, как мало в ней жизни! – Но выпью, если что-нибудь есть, – поспешно добавила она.

– Есть спирт, но вам я его не предлагаю. Для вас кагор. Пациент у меня был, священник, сегодня выписался и подарил к еврейской Пасхе. Подарок по всему странноватый, конечно.

– А когда еврейская Пасха?

– Сейчас.

Немировский достал из портфеля, стоящего на полу, темную бутылку без этикетки, поставил ее на стол.

– Правда? – сказала Серафима. – Я не знала.

– С чего же вам это знать? Я и сам не знал бы, если бы отец Павел не сказал.

Кагор оказался кстати: из-за его сладкого вкуса и запаха Серафима легко проглотила баранину.

– Я вообще мало обо всем церковном знаю, – сказала она. – Родители, возможно, не были атеистами, но в церковь не ходили и меня ничему такому не учили.

– А мои всё соблюдали, – сказал Немировский. – Семисвечники, седер… Мне их религиозность не очень была понятна. Все-таки отец был адвокат в большом городе, не местечковый портной.

– Вы жили с ними?

Серафима тут же подумала, что спрашивать об этом, возможно, не стоило. Ведь бывают разные обстоятельства, разные отношения с родителями, не обо всем хочется рассказывать…

– Они жили в Каунасе, – ответил Немировский. – Я там вырос, оттуда в Петроград уехал, учиться в Военно-медицинской академии. Как раз перед Февральской революцией. И долго их потом не видел. Каунас почти до самой войны оставался за границей, – объяснил он.

– Я знаю, – поспешно кивнула Серафима.

Видимо, она вела себя с ним так, что показалась ему совсем уж не от мира сего. А это не так все же.

– Когда Прибалтику к СССР присоединили, они впервые приехали к нам с Беллой в Ленинград. Белла – это моя жена, – пояснил он. – У нас как раз дочка родилась, и родители приехали в гости. Они тогда не знали, радоваться им или отчаиваться.

– Потому что у вас дочка родилась? – не поняла Серафима.

Известие о том, что у него есть жена и дочка, заставило ее вздрогнуть. То есть она, конечно, не предполагала, что он вел монашескую жизнь, но ей почему-то казалось, что в его жизни нет семейных связей. Выходит, ошиблась. Зря ей померещилось, будто она чувствует его каким-то особенным образом. Это не так.

– Родители не знали, радоваться или отчаиваться от того, что вдруг оказались советскими гражданами, – сказал Немировский. – Жизнь у них поменялась совершенно, а они были уже в том возрасте, когда менять что-либо трудно. Понимали, что с ними было бы, если бы их не отделили от Гитлера границей, но, знаете… Папа мне тогда сказал: может, лучше, Леня, было бы нам сразу погибнуть, чем видеть то, что делают Советы с Литвой. Вам, наверное, все это непонятно, – сказал он, помолчав. – В силу возраста.

– Мне понятно.

«Как он не боится говорить такое незнакомому человеку? – подумала Серафима. – Вот сейчас, здесь…»

Но при этом она боялась даже мысленно назвать то, что означал для нее такой его рассказ – высшую степень доверия, без которой он, опытный, наверняка видевший и знавший, на что способны люди, когда они входят в сферу личной и общей подлости, никогда не заговорил бы с нею о таких вещах. Серафима такого его доверия не ожидала, и оно поразило ее.

– А теперь они где, ваши родители? – спросила она.

– Погибли. В Каунасском гетто. А может, в Освенциме. Точно неизвестно.

– А жена и дочка?

Она сама не поняла, как вырвался у нее этот вопрос.

– В Ленинграде, в блокаду. От голода умерли обе.

Теперь Серафима не спросила уже ничего. Она не могла произнести ни слова.

– Я весь день думаю… – глядя на нее этим своим сегодняшним невидящим взглядом, сказал Немировский. – Ведь их всех сожгли, наверное. Даже скорее всего так. В Освенциме точно, но и в Ленинграде… Может быть, конечно, Беллу и Полинку в какой-нибудь общей могиле похоронили на Пискаревском. Но соседка сказала, в основном трупы сжигали, особенно если некому было хоронить. И мне, знаете, с тех пор одна мысль покоя не дает: что если это правда, что в день Страшного суда мертвые действительно должны встать во плоти? У евреев потому и не принято сжигать. Всегда я над родительской религиозностью подшучивал, а теперь вот сам… Никогда не знаешь, как эта кровь о себе в тебе напомнит. Ну хватит! – Он налил Серафиме еще ликера, а себе спирта. – Узнал некстати о Песахе, вот и расклеился. Помянем их всех, милая Серафима. И ваших тоже.

Она выпила ликер так же, не отрываясь, как Немировский выпил спирт. Одиночество, которое она ощущала всегда – во всяком случае, во взрослые свои годы, – исчезло. Как странно! Ведь ничего в ее собственной жизни не изменилось, лишь сочувствие к чужому одиночеству и горю охватило ее… Нет, разве сочувствие? Это слишком слабое, слишком неточное слово и приблизительно не передавало того, что Серафима испытывала сейчас.

– Извините, – поморщившись от спирта, сказал Немировский. – Нагнал на вас тоску.

– Не надо извиняться, Леонид Семенович. Я вам очень благодарна за то, что вы все это мне рассказали.

Если бы не ликер, Серафима, конено, не решилась бы сказать ему такое. Но сейчас она чувствовала освобождающее круженье не только в голове, но и в языке, и в сердце.

Кажется, Немировский это понял. Во всяком случае, он посмотрел на нее уже не рассеянным, а внимательным взглядом. И улыбнулся. Его улыбка была заметна лишь мгновение, но этого было достаточно, чтобы Серафиму охватило счастье.

Никогда она не думала, что способна полюбить человека с первого взгляда. Никогда за двадцать семь лет ее жизни этого с нею и не случалось. Но когда случилось, она поняла это сразу и без сомнений.

– Я не предполагал, что стану еще раз об этом рассказывать, – сказал Немировский. – Тем более вам.

Серафиме показалось, что она на полном ходу – даже не на ходу, а на лету – ударилась о стенку.

– Почему же именно мне?.. – упавшим голосом проговорила она.

– Только с Полиной я об этом говорил, – словно не услышав ее вопроса, продолжил Немировский. – С Полиной Самариной. Но ее я… – Он бросил на Серафиму быстрый взгляд и закончил: – Ранить я ее не боялся, вот что. Уж не знаю, сила ее тому была причиной или эгоизм. И то и другое, видимо. Да и отношения наши были очень просты, в сущности. Я понимал, что на моем месте в ее постели мог оказаться… Ну, может, не совсем любой другой мужчина, но исключительности во мне для нее все-таки не было. – Заметив Серафимин протестующий жест, он резко проговорил: – Зря вы деликатничаете, я и сам ничего против таких отношений не имел. Так бывает, Серафима, – уже мягче добавил он. – Нам обоим именно это было тогда необходимо, физическая тяга. Мы помогли друг другу забыться, хотя бы отчасти. Это не так уж мало. Не обижайтесь, милая, – глядя прямо ей в глаза, добавил он. – Я очень ценю общение с вами. Вы самый тонкий человек, какого мне довелось в жизни встретить. После…

Он замолчал, но Серафима догадалась, что он хотел сказать «после Беллы». Для такой догадки не было ясных оснований, Леонид Семенович ведь ничего не рассказал ей о своей погибшей жене, но она была уверена, что он хотел сказать именно это.

– Вы позволите закурить? – спросил он. Серафима кивнула. – И давайте о чем-нибудь радостном поговорим. У вас такое прекрасное сегодня платье, и эти шпильки с египетским глазом. Око Уджат он, кажется, называется? И вообще вы так красивы, что грех говорить о грустном.

Хорошо, что Серафима не умела краснеть! Никогда в ее жизни никто не назвал ее красивой. То есть родители в детстве называли, но ведь это не в счет.

– Я в пятом классе очень Египтом была увлечена, – невпопад сказала она. – Богов наизусть знала, весь пантеон, и фараонов, и о раскопках все читала, что можно было достать. А потом и вообще историей увлеклась. Папа дружил с Тарле, с Евгением Викторовичем, он у нас бывал и со мной разговаривал так серьезно, даже спорил о Наполеоне, а я, дурочка, поэтому полагала, что способна с ним спорить, да еще о Наполеоне, это с академиком Тарле-то!

– Вам не скучно работать в технической библиотеке? – спросил Немировский.

Серафима не ожидала такого вопроса, но ответить ей было нетрудно.

– Она у нас вообще-то научно-техническая. И очень хорошего уровня. Но дело даже не в этом.

– А в чем?

– У меня никогда не было захватывающей работы, – сказала Серафима. – Так получилось. На филологический в МГУ меня не приняли – просто не приняли, без объяснений, хотя вступительные оценки у меня были высокие. То есть, может быть, какие-то объяснения дали бы, но я не стала спрашивать. Евгений Викторович, наверное, попытался бы помочь в память папы с мамой, но у него у самого тогда были неприятности, и зачем бы я стала добавлять своих? Это настолько непорядочно было бы, что совершенно невозможно. И потом, я ведь не на улице осталась, успела поступить в Библиотечный институт. Ну да, сначала думала, от безысходности и это хорошо, а потом оказалось, это не то что хорошо, а просто прекрасно. Директор у нас была Генриетта Карловна Дерман, и какой она специалист, боже мой! Она в Бостоне библиотечному делу училась, потом в Библиотеке Конгресса заведовала Славянским отделом… Такое счастье была моя учеба, даже передать не могу. Я утром, бывало, просыпаюсь и думаю: сейчас пойду на лекции, и кругом люди прекрасные, и ничего этого… того, какой жизнь стала – ничего этого нет, только разум руководит людьми и уважение друг к другу, и разве это не счастье?.. Ох! – Серафима провела ладонью по лбу. – Кажется, я опьянела, Леонид Семенович, извините. И… можно я выпью еще? – выпалила она.

– Можно. – Немировский снова разлил по стаканам кагор и спирт. – А потом? – спросил он.

– Что – потом? – не поняла Серафима.

– Вы сказали, у вас никогда не было интересной работы. Почему?

– Это я неправильно сказала, да, конечно. Я имела в виду, что после института у меня не случилось такой работы, которая захватила бы. Того, что называют призванием, вот этого не было. Я хотела в аспирантуру поступить, но понимала, что скорее всего не примут, так и вышло. И профессор с кафедры библиографии, я у него диплом писала, прямо мне сказал: Серафима Евгеньевна, я рад был бы вам помочь, но самое большое, что могу для вас сделать, – добиться, чтобы оставили в Москве. Этого действительно надо было добиваться, и нелегко было этого добиться, я прекрасно понимала. – Серафима выпила ликер, и голова у нее, конечно, закружилась сильнее. Впрочем, особенной перемены она уже не почувствовала. – И что же, после таких его усилий я стала бы сетовать, что работа у меня неинтересная?

– Почему бы и нет? – Немировский пожал плечами. – Сетовать, может, и не стоило, но добиться интересной стоило точно.

– Вы правы, Леонид Семенович. – Она помолчала и еле слышно добавила: – Только вы о другом каком-то человеке правы, не обо мне, понимаете? Для того, чтобы чего-то добиваться, нужен сильный характер, а у меня слабый. Я просто плыву по течению. И счастье еще, что меня на камни пока не вынесло.

– И не вынесет. – Он вдруг взял ее руку, повернул ладонью вверх и поцеловал. – Дело тут не в силе.

– А в чем? – спросила Серафима.

Она лишь машинально об этом спросила. Все, что относилось к ней самой, перестало иметь значение. Она видела перед собою только его глаза – темный весенний лед, и его поцелуй горел на ее ладони, обжигая счастьем.

Но ждала она ответа или не ждала, ответить он не успел. Дверь открылась, и в комнату вошла Таисья.

– Здрасьте, – сказала она. – А я думаю, чего это вы не спите. А вы спирт пьете. Или что у вас тут?

Темная бутылка без этикетки вызвала у нее гораздо больший интерес, чем Серафима, на которую Таисья даже не взглянула.

– Стучаться надо, Тайка, – сказал Немировский.

– С чего это? – хмыкнула она. И тут же, опустив желтые глаза, произнесла совсем другим тоном: – Простите, Леонид Семеныч. Все время сбиваюсь. Никак я этих ваших привычек понимать не привыкну.

– Не придуривайся, – резко сказал он. – Все ты прекрасно понимаешь.

Таисья на секунду подняла глаза, и Серафиме показалось, что взгляд обжег ее, как ослепительный луч гиперболоида из романа Алексея Толстого.

Но прежде чем она сумела сообразить, не опьянение ли играет с ней в оптические игры, лампочка под потолком замигала и погасла.

– Вот же злыдни! – раздался в темноте Таисьин голос. – И отключают, и отключают. Шурка Сипягина жалобу написала, да разве поможет? По всему району, говорят, и как себе хотите. А свечка где, Леонид Семеныч? Которую я давеча вам принесла.

– Не знаю. Надо поискать.

– Да разве в темноте найдешь? Горе с вами. Ладно Серафимка блаженная, а вы-то?

Неприятно, когда о тебе говорят так, будто тебя здесь нет, но Серафима давно уже поняла: что-либо объяснять Таисье бессмысленно, в ответ получишь только упреки, и не просто напористые, но какие-то фантасмагорические, то есть никак не связанные с действительностью. От таких людей, как Таисья, она просто старалась держаться подальше.

– Сейчас другую свечку принесу, – сказала та.

Глаза Серафимы привыкли к темноте, да и уличные фонари горели, поэтому она уже видела Леонида Семеновича почти так же отчетливо, как при ярком свете. А может, даже более ясно она его видела в свете того, что произошло между ними.

Впрочем, Немировский, кажется, не считал, что между ними произошло что-нибудь особенное. Пока Таисья ходила за свечкой и они с Серафимой оставались вдвоем, он не произнес ни слова. Это было, конечно, объяснимо, Серафима теперь ведь уже знала, что думает он о своей погибшей семье, и понятно, что разговор с нею, пусть и самый доверительный, не настолько яркое событие его жизни, чтобы отвлечь его от таких тяжелых размышлений.

Но все-таки ей стало грустно от того, что все кончилось вот так, в одну минуту. Только что трепетала между ними тонкая нить доверия, понимания, откровенности, и тут же оказывается, что для него это ничего не значит…

Таисья принесла не свечу, а керосиновую лампу.

– Свою взяла, – сказала она, входя. – Посижу тут с вами, пока свет дадут.

«Все-таки правильно она меня блаженной называет, – подумала Серафима. – Ну почему я не скажу ей, что она ведет себя бестактно, что нельзя навязываться в гости, когда не зовут?»

– Как вам баранина показалась, Леонид Семеныч? – спросила Таисья. – Ахмедка, черт косой, говорил, курдючная, так ведь он и соврет, недорого возьмет. Не воняло мясо-то?

«Ведь это она приготовила ужин, – подумала Серафима. – Как мне в голову не пришло?»

Ей почему-то стало не по себе от этой догадки. Хотя ничего особенного не было в том, что приготовлением ужина занималась домработница.

– Вкусно, спасибо, – ответил Немировский.

– Значит, и впрямь курдючная баранина. В России-то у нас таких баранов нету, только у них там, у азиатов. Тятенька покойный в Ташкент ездил, когда молодой был, купцу торговать помогал, так, рассказывал, там бараны с вот такими курдюками под задницей бегают. И жиру много, и мясо не воняет. А у нас нет, у нас без курдюков, другая порода. Я на всякий случай все равно луку побольше положила, чтоб стушить, лук-то он вкуса не портит. Ну, буду теперь у Ахмедки баранину брать, раз вам понравилось.

Она говорила и говорила, и именно то, о чем никто ее не спрашивал – о баранине, потом о паровом отоплении, потом – что, обещали, перловка подешевеет, а вот нет, не дешевеет ничего, а гречки так и вовсе не купить, забыли уже, какая она и на вкус, гречка… Огонек в керосиновой лампе подрагивал, от этого по стенам, столу и Таисьиному лицу летали причудливые тени, и желтые ее глаза сверкали, как топазы в какой-нибудь бесценной королевской короне.

Только теперь, в этом тревожном трепетном свете, Серафима заметила, какая она красивая. Не корона, конечно – да при чем вообще корона, что за глупая выдумка! – а Таисья.

Ничего сложного, тонкого не было в ее облике, но свежесть, но юность, и уложенная вокруг головы коса со слегка растрепанным ореолом, и эти сверкающие желтые глаза, от которых Серафима просто взгляд не могла отвести…

Но отвести взгляд было необходимо. Сколько можно сидеть, не произнося ни слова и слушая разговоры про баранину?

– Леонид Семенович, спасибо за чудесный вечер, – сказала Серафима, вставая из-за стола. – Уже очень поздно, я пойду.

Немировский тоже встал.

– Я вас провожу. В коридоре темно, – сказал он и вышел вместе с нею.

До ее двери дошли молча. И только когда Серафима взялась за дверную ручку, он сказал:

– Это вам спасибо. Никого я не чувствую таким близким себе человеком, как вас.

И тем же быстрым движением, что и полчаса назад, взял ее руку, перевернул ладонью вверх и поцеловал.

И ушел, исчез в темноте коридора. А Серафима осталась стоять у двери, и счастье боролось в ее душе со смятением.

Глава 16

– Интересная история, – сказал Арсений. – Какая-то библейская.

– Что же в ней библейского? – удивилась Майя.

– Да вот эта встреча в пасхальный вечер. Хотя, может, ты права, и я преувеличиваю.

Майя не считала, что он преувеличивает, и ничего такого не говорила. Почему же он тогда…

– Я свою жену встретил, как в Библии положено – у колодца, – сказал Арсений.

«А разве я предполагала, что у него нет жены? – подумала Майя. – Было бы странно».

Нет, все-таки она немного покривила душой, сказав себе это сейчас. Она предполагала, что Арсений разведен, и для таких предположений у нее было достаточно оснований. Вот эта квартира, например – очень похоже было, что он развелся и купил для себя новое жилье, в котором сразу сделал ремонт.

– Где же теперь бывают колодцы? – спросила Майя.

Более глупого вопроса, кажется, невозможно было придумать. Но еще глупее она выглядела бы, если бы Арсений заметил ее растерянность.

– У нас был на даче, – ответил он. – В конце улицы. Все ходили за водой почему-то вечерами, а может, это мне так казалось тогда. Во всяком случае, до ночи не расходились. Рядом с колодцем бревна лежали, на них все сидели и разговаривали. Даже пели, тогда модно было под гитару.

Майе нетрудно было представить эту картину: летний вечер, тающий розовый свет, гитарные струны звенят, далеко разносится в темнеющем воздухе смех, и девушка идет к колодцу… Непонятно только, зачем он все это ей рассказывает, ставит ее в неловкое положение. Вот что ей теперь делать? Встать, уйти – и что она даст ему этим понять? Что рассчитывала выйти за него замуж, а раз имеется жена, то и разговор окончен? Это унизительно, так уйти, слишком демонстративно. Но и беседовать с непринужденным видом, как будто они всего-навсего обсуждают какой-нибудь новый фильм…

А главное, неужели он всего этого не понимает?!

– Меня когда-то пытались учить музыке, даже отдали в хор, – сказала Майя. – Но выяснилось, что настоящего музыкального слуха все-таки нет.

«Осталось только поинтересоваться, есть ли слух у его жены», – подумала она.

– У тебя другие таланты, – сказал Арсений.

Какие именно он обнаружил в ней таланты, Майя уточнять не стала. Решила, что политес выдержан даже более чем достаточно.

– Арсений, я рада, что мы повидались, – сказала она, вставая. – Звони, пиши. Я теперь долго буду в Москве.

Он молчал. Майя не понимала, что происходит.

«Да ничего особенного не происходит, – подумала она. – Вот, ознакомилась с еще одним способом дать мне понять, что отношений не получилось. Почему – слишком философский вопрос, да и ответ примерно известен. Что ж, бывало и похуже. Обычно мне просто переставали звонить, и думай что хочешь. А здесь по крайней мере есть определенность».

– Отвезти тебя? – спросил Арсений.

Да, у него ведь есть машина, конечно. Просто во время прежних встреч они романтически пили вино, и он не садился за руль. А в этот раз романтической вечеринки не получилось, хотя именно в начале сегодняшнего вечера все выглядело как-то более взволнованно, чем обычно, трепетно даже… И неужели он с самого начала знал, чем все закончится? Или ее рассказ о бабушкиных амурах подвигнул его к такому финалу?

«Не все ли теперь равно? Было и прошло, – про себя произнесла Майя. – Кто старое помянет, тому глаз вон».

А вслух сказала:

– Спасибо, я лучше прогуляюсь. Прекрасный сегодня вечер.

Часть II

Глава 1

– Эта порода называется корги, – ответил Арсений.

– Я про корги читала! – воскликнула она. – Это очень редкая порода. А где ты ее взял?

– Отец подарил. А ему знакомый из-за границы привез.

– Такие собачки у английской королевы есть, – сообщила она. – А кто их дома держит, тот называется коржист. Ты – коржист!

И засмеялась.

– Между прочим, корги – это овчарка, – сказал Арсений.

Конечно, ему не понравилось, что его назвали каким-то смешным словом. И особенно не понравилось, что назвала его так именно она. Она подошла к колодцу незаметно и некоторое время смотрела, как Лис пьет из миски, которая всегда стояла здесь как раз для того, чтобы из нее пили собаки. А потом спросила, как собачку зовут и как называется эта порода.

Арсений даже не сразу нашелся с ответом. Он на несколько секунд просто забыл, как зовут его Лиса. Очень уж необыкновенная была эта девочка. То есть в ее лице и фигуре не было ничего особенного – не очень высокая, русые волосы выгорели, как у всех летом, стали жемчужного цвета и стянуты в хвост. Но вот глаза необычные – в уголках как будто стрелки нарисованы. Арсений видел, как мама рисует такие стрелки, когда собирается в театр, в гости и даже просто на работу. У этой девчонки ничего вокруг глаз нарисовано не было, он специально присмотрелся. Но из-за этих несуществующих стрелок казалось, что она смотрит на него с каким-то особенным, очень сильным любопытством.

– Да ну, овчарка! – фыркнула она. – Овчарки большие и злые, а твоя собачка маленькая и очень милая. Так как ее зовут?

– Не ее, а его. Зовут Лис.

– Как у Маленького Принца! А тебя как зовут?

– Арсений.

– А меня Марина.

Если бы Арсению было лет пятнадцать и он пил бы вино или самогон с деревенскими пацанами, то ему показалось бы сейчас, что он выпил и развеселился. Но взрослые пацаны его, двенадцатилетнего, вино пить с собой не звали, поэтому ему не с чем было сравнить то, что его охватило.

Он просто почувствовал вдруг, что стал необыкновенно сильным и может сделать все что захочет – горы может свернуть. А от чего такое с ним произошло? Ну не от стрельчатого ее взгляда ведь, в самом-то деле!

День был жаркий, Лис набегался по лугу, поэтому все хлюпал и хлюпал из миски, как какая-нибудь овца, которую пригнали на водопой.

– А я за водой пришла, – сказала Марина. Арсений только теперь заметил у нее в руке ведро. – Мы мороженое делаем, его надо во льду крутить, но льда у нас мало, и мы будем крутить в холодной воде.

Арсений поднял крышку колодца, зачерпнул ведром воду, стал крутить ворот. И пока делал все эти нехитрые движения, потихоньку поглядывал на Марину. Она смотрела, как падает в колодец пустое ведро, а потом поднимается оттуда, полное воды, как вода выплескивается на траву и на ноги Арсения… Во всем этом не было ничего интересного, но интерес в ее глазах горел такой живой, такой яркий, что Арсению показалось, будто он не ведро из колодца поднял, а чашу Грааля, про которую совсем недавно прочитал в книге «Мифы народов мира».

Он перелил воду в то ведро, с которым Марина пришла к колодцу, и отнес его на дачу к Олейниковым; оказалось, она их родственица и приехала погостить из Твери. Лис трусил за ними, Марина то и дело оглядывалась на него и говорила, что он ей улыбается.

Арсений думал, что она останется у Олейниковых не меньше чем на неделю, но оказалось, только на выходные. Он даже растерялся от такого известия. Потому что когда Марина об этом сообщила, у него уже было такое чувство, будто они не просто сидят на дачном крыльце два часа и разговаривают, а знакомы всю жизнь.

О чем они разговаривали, Арсений не очень-то даже и помнил. То, чем он был в то время увлечен – математическая модель Вселенной, – было Марине вряд ли понятно, хотя выяснилось, что ей уже пятнадцать лет. Но она слушала внимательно, даже кое-что переспрашивала, потом сказала, что собирается быть врачом, как дядя Коля Олейников, старший брат ее мамы.

Арсений знал Олейниковых всегда, потому что они всегда жили на соседней даче, и мало обращал на них внимания, потому что их дети давно уже выросли. Но сейчас, когда о них говорила Марина, ему казалось, что все Олейниковы, и особенно дядя Коля – не скучноватые пожилые взрослые, а интереснейшие люди, от которых можно набраться ума. Да, именно так она сказала: набраться ума. Это выражение показалось Арсению необычным. Как и Маринины стрельчатые глаза.

На следующий день они играли в волейбол, потом сидели вместе со всеми на бревнах у колодца, а когда все разошлись, то еще долго бродили по опушке ближнего леса, а потом вернулись на бревна и оставались там до тех пор, пока алый солнечный край не показался над лесными вершинами.

В понедельник утром Марина уехала. Она оставила Арсению номер своего телефона в Твери, но он так и не решился позвонить. Он помнил ее долго, но с каждым днем все менее ярко, а через полгода ее облик совсем изгладился из его памяти. Сначала он удивился этому, но потом подумал и решил, что так бывает всегда. Он вообще был очень рассудительный, мама даже смеялась над этим и говорила, что Сенька, наверное, будет судьей.

Судьей Арсений не стал, да и не собирался. Он поступил на мехмат МГУ, это было естественно после Второй физматшколы – или мехмат, или Физтех.

Но уже на первом курсе Арсений как-то растерялся. Это не было связано с академическими трудностями, оценки у него были вполне приличные, хотя в гениях он не числился.

И вот именно то, что он не числился в гениях, вызвало у него растерянность. Дело было не в каком-то повышенном его честолюбии, а в том, что собственное будущее стало представляться ему неясным.

Он понял, что не чувствует себя совершенно своим в разреженном воздухе математических высот. То, что он может сделать в науке, в сфере чистой математики, могут сделать и многие другие люди. Это его и встревожило.

В такой вот легкой тревоге пошел он с однокурсником Витькой на новогодний вечер в Первый мед, где училась Витькина сестра.

Ни о чем реальном тревожиться, правда, не стоило: первую свою зачетную сессию Арсений сдал полностью, что не многим на курсе удалось. Поэтому странноватые размышления покинули его голову сразу же, как только он оказался в актовом зале мединститутского корпуса на Пироговке.

– Это Арсений Воеводский, мой однокурсник. А это моя сестра Наташа, – сказал Витька, когда они пробрались через толпу танцующих к девушке, которая начала махать им обеими руками, как только они вошли в зал.

– А это моя подруга Марина, – сверкая синими глазами и глядя не на подругу, а на Арсения, сказала та.

Арсений решил не отвлекаться на подруг: у Наташи была яркая внешность, и она ему сразу понравилась.

– А я его знаю! – услышал он вдруг. – Ну-ка дай мне руку. Точно он!

Эта самая подруга Марина бесцеремонно взяла его за руку и засмеялась. Что значат ее жест и смех, Арсений не понял.

– Ты меня совсем не помнишь, что ли? – спросила она.

«А что такого? Будто тебя не помнить невозможно», – подумал он.

И тут же, вглядевшись в ее лицо, понял: так оно и есть, невозможно ее забыть, и он не забыл.

– А я тебя узнала по руке, – сообщила Марина. – Она у тебя ледяная. Я еще тогда, возле колодца заметила: вечер теплый, а руки у тебя как лед. Ты не изменился.

Никто никогда не говорил такого Арсению. Самому же ему в голову не пришло бы обратить внимание на то, какие у него руки.

А когда Марина сказала: «С тобой дико приятно. Как в озере плывешь, так легко, так прохладно!» – его охватило то же самое ощущение, что и пять лет назад у колодца: что он стал необыкновенно сильным и может сделать все что захочет – горы может свернуть.

В этот момент они уже танцевали какой-то не имеющий названия медленный танец. Когда Марина положила руки Арсению на плечи и он обнял ее, ему стало совершенно все равно, как этот танец называется и танец ли это вообще.

Вечер прошел для него как на каруселях: все вокруг сливалось в сплошную пеструю линию, и только лицо Марины было ясным, потому что она одна кружилась на этих каруселях вместе с ним, всех остальных словно и не было.

– Где ты живешь? – спросил Арсений, когда они вышли наконец на улицу.

В окнах зала еще мелькали разноцветные огни, оттуда доносилась музыка, а на Пироговке стояла тишина. Магазинов здесь не было, предновогодняя городская суета поэтому совсем не ощущалась. И старые деревья, под которыми шли Арсений с Мариной, накрывали их чудесной, какой-то лесной тишиной, как волшебным покровом.

– В Чертанове у дяди Коли, – ответила Марина. – У Олейниковых, помнишь?

– Может, ко мне пойдем? – предложил Арсений.

Он даже не удивился тому, как легко предложил ей это. У него не было постоянной девушки – появлялись время от времени увлечения, но ни одно не становилось серьезным. И вдруг «пойдем ко мне», и вот так сразу…

С ней ничто не казалось трудным, в этом было дело.

– А твои родители? – спросила Марина. – Уже ночь, они спят же.

– Они давно развелись.

– И что? Теперь не спят?

– Отец в другой семье спит. А мама… Теперь тоже в другой. Наверное.

С мамой ситуация в самом деле была неопределенная.

Они с отцом разошлись, когда Арсению было десять лет. Конечно, сначала это было для него ударом, но вскоре он привык, потому что люди, даже не очень взрослые, ко всему рано или поздно привыкают, а также потому, что отец ничего плохого ему не делал. Хорошего тоже, правда, делал мало – встречались они редко, а исправно выплачиваемые алименты тогда не казались Арсению чем-то важным. Но вот отец подарил, например, Лиса, это было очень даже важно. Потом стал доставать билеты на дефицитные спектакли и хоккейные матчи. Он работал во Внешторгбанке, и у него была такая возможность. Потом взял для сына путевку в математический летний лагерь в Чехословакии, Арсений подружился там с ребятами из Англии, Америки, Германии и переписывался с ними до сих пор, а в последнее время особенно интенсивно.

Все время его детства мама была только мамой. Арсений не помнил, чтобы у нее появлялись мужчины, во всяком случае, ни один не приходил к ней домой даже просто в гости, не говоря уже о том, чтобы остаться ночевать. В гости приезжали только родственники – бабушка и тетя Лина из Риги, дядя Антон из Юрмалы.

К дяде Антону они и сами ездили каждое лето, и воспоминания о Рижском взморье были счастливейшими в Арсениевой жизни. Ему нравилось все – дюны, штранд, маленькие кофейни, копченые миноги и, главное, общее спокойное настроение, которого совсем не было в Москве. Москву он тоже любил – за стремительность и переменчивость, которые чувствовал родными себе так же, как рижскую рассудительность и неторопливость; то и другое было присуще ему в равной мере.

На Рижском взморье мама и встретила Яниса. Это произошло полгода назад, когда Арсений окончил школу и поступал в университет.

Вообще-то Янис тоже жил в Москве. Он преподавал в Бауманском, а в Риге у него, как и у мамы, остались родственники. Поэтому он вошел в мамину жизнь как-то очень просто и естественно: сначала, летом, они проводили вместе время в Юрмале, то есть ходили днем на пляж, а по вечерам на концерты или просто на променад, потом, осенью, стали делать то же самое в Москве, уже без пляжа, разумеется. А потом Арсений с некоторым недоумением обнаружил, что мама проводит большую часть своей жизни с Янисом и практически у него в квартире уже и живет.

Как к этому относиться, Арсений для себя не определил. Когда он понял, что мама больше не принадлежит ему одному, его охватила печаль. Но разум тут же сказал ему, что надо не быть эгоистом, а радоваться, что она встретила такого хорошего, пусть и скучноватого человека, как Янис, который ей скучноватым не кажется, впрочем.

Чувство и разум спорили в нем на эту тему до сих пор. Но вот именно до сих пор – до сегодняшнего вечера. А сегодня Арсений хотел одного: чтобы мама не решила приехать на денек-другой к сыну, как она время от времени делала, считая, что ему одиноко – это было правдой – и что ему надо помочь по хозяйству – в этом нужды не было, так как с мелкими домашними делами Арсений справлялся сам.

– Ты подождешь две минуты? – спросил он.

Марина кивнула. Он обрадовался, что она не отвечает отказом на предложение пойти к нему. Собственно, она вообще ничего на это не сказала.

Арсений заскочил в ближайшую телефонную будку, позвонил маме и выяснил, что они с Янисом только что вернулись из Большого театра, где смотрели «Лебединое озеро». Подробности того, как потрясающе Плисецкая танцевала партию Одиллии, он уже не слышал – ожидал только возможности поскорее закончить разговор.

– Пойдем, – сказал Арсений, вернувшись наконец к Марине. – Ты не замерзла?

Она замерзла, и он стал согревать ее поцелуями сразу же, как только они вошли в квартиру, благо это было рядом с Пироговкой, на Плющихе. Марина смеялась и говорила, что видит такое впервые – чтобы холодные губы согревали. И что с Арсением для нее вообще многое впервые…

К тому, что происходило между ними потом, отнести ее «впервые» было, конечно, нельзя. Но Арсений не чувствовал, чтобы его это уязвляло. Наоборот – он не знал, что было бы, если бы происходящее полностью зависело от его опыта, точнее, от отсутствия такового. Наверное, он волновался бы так, что ничего у них и не получилось бы. Но как только он понял, а вернее, почувствовал, что Марина знает, как все должно быть, и, исходя из этого своего знания, направляет все его движения, – его волнение исчезло совершенно, и в постели все у них произошло так же легко и естественно, как в те первые минуты, когда они еще только целовались в прихожей.

В ее физической умелости не было привычки, не было ничего механического, не было ни тени безразличия. Тот интерес к жизни, который Арсений еще мальчишкой заметил в ней в первую же минуту знакомства, распространялся на всю ее жизнь, и на любовную страсть тоже.

К тому же Маринина страсть была помещена в гибкое и очень красивое тело, это помогало Арсению преодолевать неопытность. В том смысле помогало, что ее красота возбуждала его, и очень сильно, а ее гибкость позволяла мгновенно воплощать любые желания, не беспокоясь о том, что это почему-либо невозможно.

Все оказалось возможно, и все получилось прекрасно.

– Откуда ты знаешь, что прекрасно? – засмеялась Марина, когда Арсений сказал ей об этом. – Тебе же сравнивать не с чем.

Они лежали на кровати рядом, как струны на гитарном грифе. Арсений подумал о гитарных струнах потому, что ясно слышал звон внутри себя и внутри ее. Он обнимал Марину, и ему казалось, если не будет обнимать, то взовьется вверх, как шарик с гелием – таким легким он был сейчас.

– Не обязательно все рукой потрогать, – сказал он. – Кое-что можно и представить.

При этом он, правда, вот именно потрогал ее, и даже обеими руками – ее плечи, живот, сведенные, но от его прикосновения послушно раздвинувшиеся ноги…

– Все правда замечательно вышло, – уже без смеха сказала она. – Ты если чего и не умеешь, то все равно чувствуешь, как надо. Мне с тобой хорошо.

Вряд ли она имела в виду что-нибудь, кроме того, что произошло между ними сейчас в постели. Но для Арсения и это было немало.

Марина стала приходить к нему часто, в выходные почти всегда, кроме тех дней, когда приходила мама. Она не выражала недовольства от того, что они не увидятся из-за маминого появления, но Арсений сам чувствовал себя из-за этого неловко, и уже через месяц не стал предупреждать Марину заранее, а просто представил ее, когда мама вошла в квартиру.

Тем вечером Марина у него все-таки не осталась. Они посидели втроем, поужинали – мама принесла в судках луковые клопсы, которые Арсений любил с детства, – потом Марина простилась и ушла. Она сказала, чтобы Арсений ее не провожал, и сказала так, что ее невозможно было заподозрить в обиде; да, он точно знал, что обиды с ее стороны нет.

– У вас серьезные отношения? – спросила мама.

Она не старалась быть с сыном как-то особенно деликатной из-за того, что у него появилась девушка. Деликатность присутствовала в их отношениях всегда и подразумевалась сама собою.

– Да, – кивнул Арсений.

– Вы любите друг друга?

Такой вопрос удивил его. Разве стал бы он говорить, что отношения серьезные, если бы они с Мариной не любили друг друга?

– Да, – повторил он. И уточнил справедливости ради: – Я ее точно люблю.

– Этого мало, Сенька, – сказала мама.

– Чего мало? И для чего мало? – не понял он.

– Любить самому мало для того, чтобы получилась семья. Не сердись, что я вмешиваюсь, – добавила она, хотя Арсений и не сердился. – Просто мне не хотелось бы, чтобы ты повторил мою ошибку. С твоим отцом. Я очень сильно была в него влюблена, а когда поняла, что этого мало и равная мера чувств нужна с обеих сторон, у нас уже был ты и мне казалось, я не имею права что-либо менять.

– А почему ты решила, что мы с Мариной собираемся жениться? – спросил он.

– Ты, может быть, не собираешься, а Марина собирается. Она ведь постарше тебя, правда?

– На три года всего.

– В вашем возрасте это имеет значение. Может быть, я ошибаюсь, но мне показалось, у нее на твой счет серьезные планы. Потому я сразу об этом и спросила. Не подумай, что она мне не понравилась, – оговорилась мама. – Марина энергичная девушка. Это хорошо – целеустремленности тебе недостает.

Глава 2

Правильно ли мама оценивает нехватку у него целеустремленности, Арсений не понимал, но что она не ошиблась насчет Марининой энергии, понял очень скоро.

Марина вошла во все уголки его жизни всего за месяц, не более.

Она легко разобралась, какие учебники ему необходимы, и однажды купила самый дефицитный из них в «Академкниге», в которую Арсений безуспешно заходил много раз, а она заглянула всего однажды и лишь потому, что проходила мимо.

Она готовила из примитивных рыбных консервов такой суп, вкуснее которого невозможно было себе представить, и требовалось ей на это пятнадцать минут, да и то – суп готовился словно бы сам собою, а Марина тем временем расспрашивала Арсения, как прошел его день, и ее стрельчатые глаза горели неизменным любопытством.

Она не очень любила театр, вернее, совсем не любила, как и книги, но могла достать сборник стихов Цветаевой или билеты на Таганку, а после спектакля они с Арсением шли в закрытый для посторонних ресторан Дома актера на Тверской, их проводил туда тот же человек, который помогал с билетами, и Марина чувствовала себя в этом богемном месте так же естественно, как и в любом другом месте на белом свете.

Она тратила на уборку квартиры час в неделю, и всю неделю после этого квартира сияла чистотой так, будто над ней потрудилась фирма «Заря» в полном составе.

По выходным она вытаскивала Арсения на каток в парке Горького и на лыжный спуск в Крылатском, и через месяц он уже удивлялся, как обходился без этого раньше.

И при всем этом она училась в Первом меде, то есть целые дни проводила в институте и в клиниках, а ночами что-то читала, учила наизусть или выписывала из своих медицинских книг, потому что намерена была стать не просто врачом, а хирургом, и намерена была сделаться лучшей в этой специальности, в которую женщин вообще не очень-то допускали.

Она в самом деле фонтанировала энергией, в нее словно моторчик был вставлен.

– И совсем не моторчик! – засмеялась Марина, когда Арсений сказал ей об этом. – Просто у меня такой гормональный состав организма. Переизбыток тестостерона. Все на самом деле физиологически объясняется.

Что ж, ее физиология ему нравилась – когда они оказывались в постели, моторчик лишь увеличивал обороты. Ему вообще все нравилось в ней – стоило ей появиться на пороге, у него внутри будто бы свет включался.

Через месяц Арсений уже не представлял, как жил без нее до сих пор. И уж точно не хотел представлять, как станет жить без нее. И вообще, что значит, как станет? А зачем ему, собственно, жить без нее?

Может быть, мама тревожилась о том, как бы Марина не оказалась обычной охотницей за московской пропиской. Но сыну она своих опасений не высказывала, а сам он об этом не тревожился ничуть.

Арсений не был сильно изощрен в психологии и в мотивах человеческого поведения, но даже он понимал, что для Марины главное – не пристроиться к теплому местечку, а доказать себе и окружающим, что она может добиться всего, чего захочет. И что значила такая внешняя вещь, как московская прописка, в ее грандиозном стремлении вперед и вверх? Да ничего не значила. Мир отвечал на ее собственные усилия, отвечал открыто, мощно, как она того и заслуживала.

А Арсения она любила. Когда мама сказала, что одной его любви будет мало, он насторожился: а правда, любит ли его Марина? Но, насторожившись, сразу же и понял: да, любит.

Отношения с ним составляли единственную область ее жизни, в которой не было соревнования, азарта, преодоления. С ним она отдыхала, и, как Арсений вскоре понял, никакая другая возможность отдохнуть не была ей доступна вообще.

Даже в Юрмале, куда они поехали летом, Марина увлеченно исследовала окрестности и завязывала полезные связи, вместо того чтобы лежать на песке у моря или хотя бы плавать. К концу каникул она была знакома со всеми, кто мог доставить утром домой парное молоко, продать свежую рыбу или отвести к ювелиру, делающему самые лучшие украшения из янтаря. Она и по возвращении домой не прервала знакомство со всеми этими людьми. Юрмальское парное молоко или свежая рыба никаким образом не могли ей понадобиться в Москве, но Марина время от времени созванивалась с Лаймой или Валдисом, получала от них открытки к праздникам и даже, к полному удивлению Арсения, писала им поздравления сама.

Он же… Его жизнь после встречи с ней переменилась совершенно. Мама оказалась права: Марина в самом деле наполнила его своей энергией, притом так щедро и безоглядно, что все, казавшееся прежде неясным, даже тревожным, сделалось простым и само собой разумеющимся.

Он вдруг понял, к чему его влечет, что вызывает у него интерес – это оказалось программирование. В меняющейся, вовсю перестраивающейся жизни открылись для этого занятия такие возможности, каких Арсений еще год назад и представить себе не мог.

Энтони Уильямс, с которым он переписывался много лет после чешского математического лагеря, приехал в Москву – вот этого уж точно невозможно было раньше представить, потому что Энтони жил в Калифорнии, в прежних представлениях почти на другой планете, – и предложил Арсению поучаствовать в международном проекте, который заключался в написании компьютерных программ. Знания Арсения о компьютерах были тогда весьма приблизительными, зато у него был отличный английский – спасибо папе, устроившему когда-то на курсы при МИДе, – а значит, он мог разобраться в специальной литературе, которой, оказывается, по компьютерным программам имелось уже немало.

Марина в это время переходила на последний, шестой курс, бои за хирургию были у нее в самом разгаре, но рассказы Арсения о сияющих далях компьютерного программирования она воспринимала с обычным своим интересом и давала ему советы, которые касались внешних вроде бы вещей – например, общения с Энтони и его друзьями, жившими в городке Пало Альто, – но оказались едва ли не самыми дельными советами из всех, которые он тогда от кого-либо получал.

За год они привыкли друг к другу так, будто прожили вместе лет десять. И все-таки когда Марина сообщила, что беременна, Арсений слегка растерялся.

– Но тебе ведь еще госы сдавать, – сказал он.

Надо же было что-нибудь сказать, чтобы эту свою растерянность скрыть.

– Госы будут раньше, чем роды.

– А как же ты…

– Сенька, все равно мне когда-нибудь придется рожать! – весело сказала она. – И всегда это будет некстати, всегда придется от чего-то отвлечься. Ну так лучше уж отрожаться сейчас. И здоровье еще не подводит, и в работу толком не вошла, терять особо нечего покамест. А ты не переживай. Если бы я в тебе не была уверена, то и рожать бы от тебя не стала.

С этими словами она поцеловала его в висок, и он почувствовал, как ее уверенность входит в него по осязаемой дорожке поцелуя.

Дочку Марина родила на следующий день после последнего госэкзамена. Мама по этому поводу заметила:

– Она так уверенно требует, чтобы жизнь соответствовала ее планам! Неудивительно, что жизнь ничего не имеет против.

Арсений расслышал в мамином голосе легкие нотки иронии, но понял, что они вызваны только ревностью к невестке – может, даже не осознаваемой, – а неодобрения в них нет. Маме всегда недоставало в московской жизни размеренности и рациональности, к которой она привыкла в своем рижском детстве и юности, и она готова была считать таковыми Маринин напор.

Она попросила назвать внучку Ингой в память недавно умершей Арсениевой бабушки, и Марина охотно согласилась.

Арсений не раз слышал от многих людей, что с появлением ребенка жизнь меняется полностью, иногда до неузнаваемости. Он испытывал в связи с этим опаску, однако старался правильно себя настроить, пока Марина была в роддоме.

Но когда он забрал ее и дочку… Все оказалось совсем не так, как он думал.

Во-первых, он не ожидал, что созерцание маленького носика и круглых щечек вызовет у него такой восторг. Девочка показалась ему прекрасной, как цветок, и, дрожащими руками принимая ее у роддомовской нянечки, он меньше всего думал о будущих сложностях собственной жизни; точнее, вообще он об этом не думал.

А во-вторых, в первую же ночь ему показалось, что ничего и не изменилось вовсе. Девочка спала до шести утра, и они с Мариной спали тоже, и иногда прямо во сне целовались.

Никаких существенных изменений он не заметил и днем. Правда, Марина поменяла назначение комнат – отвела ребенку бывшую спальню, а семейную постель переместила в гостиную, – но не такое уж великое это было изменение, да и быстро выяснилось, что именно оно позволяет девочке естественно и просто входить в их семью из загадочного небытия, из которого она появилась, а им самим вести почти ту же самую жизнь, к которой они привыкли.

Маринина мама хотела приехать из Твери на месяц-другой, чтобы помочь дочери управляться с младенцем, но Марина сказала, что в этом нет ни малейшей необходимости, и теща приехала лишь на несколько дней «в отведки», как она это назвала.

Арсений вздохнул с облегчением: мать была похожа на Марину энергичностью и громким голосом, но не обладала и толикой ее умения создавать правильную, ладную жизнь. Она все вокруг себя переворачивала с ног на голову, вдобавок любила выпить и поговорить под рюмочку, он еще во время свадьбы это заметил, и это было чрезвычайно утомительно.

Свадьбу Арсений вообще вспоминал как кошмарный сон – всю эту обширную тверскую родню, исправно выпивающую, но при том тщательно следящую, чтобы соблюдались все народные обычаи вроде идиотского выкупа невесты, без которого жениха не хотели пускать в подъезд.

Так что, когда выяснилось, что Марина в маминой помощи не нуждается, он обрадовался.

И жизнь их потекла хоть и по-новому, но не хуже, чем прежде, а только лучше.

Арсений сидел над учебниками и конспектами вечерами, как и прежде. Ну, не в гостиной теперь, так как Марина стала ложиться спать рано, чтобы прибывало молоко, а в кухне, но это перемещение можно было считать такой мелочью, на которую и внимания обращать не стоило.

Точно такими же, несущественными, оказались и все трудности, которые он отметил в своей жизни за первый год отцовства. Ингуша была таким необременительным и ласковым ребенком, что любой взрослый мог бы ей позавидовать.

– Правильно мы ее назвали, – заметила Марина. – Бабушка твоя была – само спокойствие. И правнучке передалось. Имя вообще большое дело. Арсений, например, означает мужественный и возвышенный.

– Откуда ты знаешь? – удивился он.

– Давно еще в словаре имен посмотрела. Сразу, как с тобой познакомилась. Тебе твое имя подходит.

Это соображение показалось Арсению несущественным, но то, что благодаря бабушкиному имени у его дочки будет ровный и добрый характер, очень ему понравилось.

Марина сидела дома полгода, пока кормила грудью, а потом вышла в Первую градскую, куда ее распределили на работу. Три дня в неделю с ребенком приходила сидеть мама Арсения, а еще на три дня Марина нашла нянечку – как обычно, нашла сразу же, как только ей это потребовалось, хотя, Арсений слышал, поиски няни являлись огромной проблемой для всех семей с детьми.

Правда, на няню уходила вся Маринина зарплата, но, во-первых, зарплата все равно была мизерной, во-вторых, возможность работать была для Марины важнее материальной стороны дела, во всяком случае, сейчас, а в-третьих, проект, в котором Арсений с полного ее одобрения взялся участвовать из чистого, не обременного ничем материальным интереса, вдруг оказался невероятно прибыльным.

Программы этого проекта пользовались таким спросом по всему миру, что у Арсения должна была бы закружиться голова. Еще бы – в двадцать лет вдруг обнаружить, что у тебя имеется счет в солидном американском банке, и счет этот все время пополняется, и именно от тебя, от твоего личного усилия зависит сумма пополнения! И все это сразу же после того, как исчезли все деньги со всех счетов, которые были открыты всеми жителями твоей страны в единственном ее банке…

Какой человек, да еще молодой, отнесся бы к этому невозмутимо?

Арсений оказался именно таким человеком. Наверное, имело значение то, что он участвовал в проекте не один, и его ровесники в США, Франции и Англии были готовы к такой работе и к таким заработкам, и их отношение к успеху передалось ему. Наверное, немаловажным было и то, что дальнейшая работа требовала не почивать на лаврах, в том числе денежных, а постоянно идти вперед, узнавая в своем деле новое, и дело само по себе было таким новым, что перемены в нем происходили ежедневно.

Но главным было то, что с присущей ей точностью высказала мужу Марина.

– Тебя ничем с ума не сбить, – сказала она. И добавила, почему-то тихо, в самое его ухо: – Ни с ума, ни с характера. Ты мой якорь. Если бы не ты…

Он вспомнил эти слова много лет спустя. Так много, что вспомнил их, можно считать, уже другой человек, а не тот мальчик, которому жизнь только-только открылась, и сразу в счастье и ясности. Он вспомнил их и понял, что они означали, но как-либо применять это свое понимание было уже поздно.

Глава 3

Инга позвонила в пять утра. Разница во времени между Москвой и Индией была невелика, но все-таки она была, и не стоило бы о ней забывать. Арсений напоминал Инге об этом не раз, но она все равно забывала, и он напоминать перестал. Да и не очень его беспокоили ее ранние звонки, они с дочерью оба были жаворонками.

– Как дела? – спросила Инга.

– Как всегда, – ответил он.

– А у мамы?

– Тоже.

– Давно ты ее видел?

– Вчера.

– Ну, вчера я с ней и сама разговаривала…

– Тогда зачем спрашиваешь?

– А о чем еще мне тебя спрашивать?

В этом она была права. Общих тем для разговора у них почти не осталось. Арсению нелегко было смириться с тем, что это так, но и врать он не привык. Ни другим, ни тем более себе.

– Мне осталось всего десять занятий, – сообщила Инга. – Так жалко! Я бы взяла еще один курс…

Последнюю фразу она произнесла осторожным тоном, понимая, что ему вряд ли понравится ее намерение.

– Сколько он стоит? – спросил Арсений.

– Я пока точно не выясняла. Но в принципе здесь все недорого, ты же знаешь.

– Знаю.

– Так мне узнавать?

– Узнавай.

Никакой радости от того, что дочь останется в ашраме на очередной курс по изучению непонятно чего, Арсений не испытывал. Но чем он мог бы ее оттуда выманить?

– Ведь это настоящая медицина, – сказала Инга. – Ну, считай, что у меня такая специализация. Сюда из Штатов приезжают, между прочим, и из Англии тоже.

Что в Штатах и в Англии тоже есть люди, не могущие ни к чему приладиться в жизни, Арсений не сомневался.

– Именно сюда хотел попасть Колумб, – сообщила Инга.

– В ашрам?

– На это побережье. Здесь настоящий рай, папа. А, вот что! – вспомнила она. – Я вчера один книжный магазинчик нашла, и в нем, представляешь, весь Достоевский продается. На русском языке. И Крупская тоже. Полное собрание сочинений.

– Надеюсь, Крупскую ты не купила?

– У меня денег нет! – засмеялась Инга. И торопливо добавила: – Ну, мне пора. У нас арчана сейчас.

– Что-что у вас сейчас? – спросил Арсений.

И тут же подумал: «Зачем спрашиваю? Разве меня интересуют подробности?»

Он не обиделся бы, если бы она не ответила. Но Инга ответила, конечно.

– Песнопение божественных имен, – объяснила она. – Их сто восемь.

– А-а… Ну, не пропадай.

– Я и не пропадаю.

Она в самом деле звонила каждый день, в этом смысле сердиться на нее не приходилось.

Да и ни в каком смысле Арсений не мог на нее сердиться. Он испытывал к дочери только острую жалость и давно уже не понимал, что могло бы помочь ему эту жалость избыть.

Засыпать снова уже не стоило. Холодный душ и горячий кофе помогли проснуться окончательно. Очередной день его жизни начинался ощущением бессмысленности, но к этому он за последние пять лет привык настолько, что наконец-то перестал об этом думать.

Выпив кофе, он вспомнил, что не включил айпад, и пошел за ним в комнату с арочным окном; наверное, ее можно было считать гостиной.

На низком журнальном столике стояла недопитая бутылка шампанского и допитая – коньяка. Арсений вспомнил, как допивал ее вчера в одиночестве после того как Майя ушла.

Это было ненужное воспоминание. Вообще, он решил больше о Майе не вспоминать. Сдуру сунулся в ту сферу жизни, которая принадлежит таким женщинам, как она, и хорошо, что вовремя опомнился и отшатнулся.

Он включил айпад, посмотрел новости – российские, мировые, экономические, биржевые, ай-ти. Это был привычный набор, в последнее время Арсений пробегал этот ряд машинально. Он смолоду приучил свой мозг к обобщениям только на основе достоверных фактов – вернее, это было врожденное его свойство, видимо, – и это позволяло ему не тратить время зря.

Сейчас это свойство было особенно полезно: помогало не тратить понапрасну не только время, но и эмоциональные силы. Иначе все они ушли бы на то, чтобы как-то соотнести себя с безумием, которое нарастало с каждым днем.

Вот требуют возбудить уголовное дело против режиссера, потому что какие-то люди заявили, что его спектакль оскорбил их религиозные чувства. Вот к какой-то девчонке пришли с обыском из-за записи в Фейсбуке. Что дальше – кого-нибудь на Красной площади расстреляют? Или его самого обвинят в шпионаже за общение с американцами? Он не мог поверить, что все это происходит наяву, и не знал, что увидит, когда в следующий раз вернется из Европы или из Америки домой.

Впрочем, домой – это условное обозначение. Не считать же домом эту квартиру. Ее покупку можно было назвать удачной, но удача, а вернее, удачливость не делает человека счастливым; это Арсений понял еще на исходе молодости.

Когда он одевался, чтобы ехать в офис, позвонила Аня, и ему пришлось разговаривать с ней по громкой связи, потому что у него уже не оставалось ни одной лишней минуты, чтобы бросить завязывать галстук и слушать ее. Да Аня и не ограничилась бы минутным разговором.

Она предложила встретиться вечером, сообщила, что соскучилась, объяснила, почему скучает о нем и что при этом происходит в ее организме. Странно было слышать ее голос с чувственными придыханиями и чувственные же ее слова, звучащие так громко.

Арсений завязал галстук и сказал, что позвонит ей вечером.

В общем, у него сегодня вышло обычное утро делового человека. Не то чтобы счастливого, но и не как-нибудь по-особенному несчастного, нечего Бога гневить.

Выходя из гостиной, он услышал тоненький звон и обернулся. Одна из серебряных рюмок – та, из которой вчера пила Майя, – почему-то опрокинулась. А, это он бросил рядом с ней коробочку, из которой достал новый галстук, от этого она накренилась и вот теперь упала.

Звук, с которым рюмка коснулась стеклянной поверхности стола, был пронзителен и звенел радостью. Арсения удивило такое сочетание, а еще больше удивило, что он, лишенный музыкальных способностей, расслышал его.

Глава 4

За двадцать пять лет, прожитых в Москве, Майя не привыкла считать московские зимы суровыми.

«Но розы севера полезны русской розе…» – это, может, и не про нее в том смысле, что не совсем она русская. Но сибирская совершенно. Мороз, ветер, метель и пыль снегов – во всем этом она всегда чувствовала себя своей не меньше, чем в праздничных сумерках московских бульваров.

Праздничными Майя назвала их сейчас машинально, но как только назвала, то сразу и поняла почему: из-за иллюминации, украсившей их задолго до Нового года.

На Тверском бульваре, по которому она шла из издательства, с деревьев свисали длинные стеклянные сосульки, и по ним стекали одна за другой переливчатые электрические капли.

И фонари в Новопушкинском сквере тоже были похожи на светящиеся капли, только большие и неподвижные.

Старинный особняк, в котором угнездился ресторан «Пушкин», весь состоял из множества маленьких лампочек и напоминал поэтому волшебный дворец из пушкинских же сказок.

Сверкали ледяные скульптуры, подсвеченные разноцветными лучами.

И переливался, светился, мерцал, завораживал этот световой поток на всем пространстве бульвара, и казалось, что праздник не закончится никогда.

Может, она просто привыкла ко всему этому и точно так же привыкла бы к чему-то другому, может, права мама, и ее держит на месте обыкновенная лень, простое нежелание нового, но при мысли о том, чтобы уехать из Москвы, Майя чувствовала что-то такое пронзительное, чему и названия не знала. Любовь это?.. Не ответить.

В метро она смотрела на паренька лет двадцати, сидящего напротив нее и увлеченно читающего электронную книжку. На руке у него было кольцо в виде обвитой вокруг пальца алюминиевой ложки, и что-то необъяснимо привлекательное было и в смешном этом кольце, и в том, как мальчишка то и дело улыбался тому, что читал в своей книжке, а иногда и фыркал – видимо, в особо комичных местах.

Все это – сплошной свет на бульварах, улыбка незнакомого мальчика, картины на стенах ее квартиры – составляло Майину жизнь каким-то очень тонким и странным образом. Как это объяснишь? Никак. Но и как оставишь?

В квартире, впрочем, к Майиному приходу все было вверх дном. Когда Аюна еще училась в пятом классе, ее называли девочкой-семиделочкой, и со временем это не изменилось. Пока Майя ходила в издательство, она затеяла генеральную уборку.

– Разве грязно было? А у тебя же отпуск, – сказала Майя, глядя, как, стоя на столе, ее подружка протирает люстру. – Начинай отдыхать уже!

– Не грязно, но какой мне труд протереть? – ответила Аюна. – И не заметила, как сделала.

Если бы Майя вытерла пыль со всех поверхностей в квартире, включая книги и картины, а потом некоторые из этих поверхностей еще и вымыла, то, наверное, сейчас пластом лежала бы. Этим она от Аюны всегда и отличалась, и считала, что этим гораздо больше, чем своей способностью к рисованию.

– Думаешь, ты потому и замуж не вышла? – спросила Аюна, когда Майя высказала ей это соображение.

Оказывается, люстра была последним штрихом. Аюна спрыгнула со стола, мгновенно – просто одним движением! – расставила по местам все, что передвинула для уборки, заварила чай, и они с Майей уселись пить его в кухне. Чай Майя и сама всегда заваривала по-бурятски, с молоком, но тот, который они пили сейчас, куплен был в дацане, и вкус у него был особенный.

– Думаю, замуж не вышла не потому, – улыбнулась Майя.

– А почему?

Аюна была единственным человеком, который не стеснялся быть с ней бесцеремонным. Как все же странно, что такая давняя, такая почти забытая вещь, как общее детство, дает на это право! Но вот оказалось, дает – Аюниной бесцеремонности Майя даже не замечала.

– Не повезло, наверное, – пожала плечами она.

– Глупости! Просто у тебя не было такой цели.

– Может быть.

– Точно. Когда ставишь перед собой цель, то жизнь на это отвечает. Если ты действительно хочешь этой цели достичь, конечно.

– Ты студентов своих этому учишь? – засмеялась Майя.

– И этому тоже.

Аюна преподавала химию в Бурятском университете. Еще она занималась конным спортом, записывала шаманские заклинания, путешествовала по всему свету и участвовала в устройстве экологической тропы вокруг Байкала в составе международной волонтерской группы. При этом у нее было три дочки и недавно появился первый внук. Перед такой подругой Майя должна была бы испытывать неловкость за то, как устроена ее собственная жизнь. Но не испытывала. Тоже по праву общего детства, наверное.

На этот раз Аюна летела в Египет. Путевка подвернулась какая-то фантастически дешевая, она даже экзамены досрочно приняла у студентов, чтобы не упустить эту поездку, но устроить себе длинный отпуск посреди учебного года все же не могла, поэтому приехала в Москву всего лишь за день до вылета в Хургаду.

И вот они сидят у Майи в кухне, пьют чай и болтают о какой-то ерунде, и то, как бестолково сложилась ее жизнь, в самом деле кажется Майе ерундой, когда она вот так сидит с лучшей подружкой своего детства.

– А помнишь, ты говорила, что с мужчиной в Петербурге познакомилась? – спросила Аюна. – И как у тебя с ним?

– Не сложилось.

Да, все казалось несущественным и поправимым в целебном поле Аюниного оптимизма. Но то, что произошло с Арсением – вернее, то, что ничего с ним у Майи не произошло, – почему-то не поддавалось этому шаманству.

– Безобразие! – хмыкнула Аюна.

– Что – безобразие?

– Что ты говоришь безличными предложениями. Рассвело. Стемнело. Не сложилось. Это, по-твоему, что, явление природы?

– Как ты грамматику помнишь! – засмеялась Майя. – Я уже и забыла все это давно – безличные предложения всякие…

– Подготовилась бы с ребенком к ЕГЭ, тоже вспомнила бы.

– Я, наверное, уеду, Аюн, – сказала Майя.

– Куда?

– В Кельн. Мама давно зовет. Я никогда не хотела, но сейчас – ты же видишь, что творится.

– Да, цены стали сумасшедшие, – кивнула Аюна. – А зарплаты, сказали, вообще повышать не будут.

– Дело не в зарплатах. И не в ценах.

– Ага, не в зарплатах! Хорошо тебе говорить. А памперсы Федьке? В два раза подорожали, Май!

– Ну да, – смутилась Майя, – мне правда проще, чем другим. Особенно у кого дети или кто болеет… Но и все равно, Аюн!

Она почувствовала, как то, что весь день сегодня было у нее в душе печалью, тоской даже, становится сейчас чем-то другим, не свойственным ей, совсем для нее непривычным.

Возмущение охватило ее, отдалось отчаянием в сердце.

– И все равно это не главное – цены, зарплаты, – сказала Майя. – Помнишь, как мы двадцать лет назад жили? Вообще в нищете, молоко на последние копейки покупали. Все кругом рушилось, менялось – а просыпались со спокойным сердцем. Я, во всяком случае, каждое утро просыпалась и думала: вот, новый день, что-нибудь новое, хорошее будет точно. Оно и было точно!

– Молодые были, – усмехнулась Аюна. – Конечно, получше себя чувствовали.

– При чем тут молодость? Жить было не стыдно! Вот же что теперь невыносимо. Стыд, стыд.

– Тебе-то чего стыдиться? – спросила Аюна. – Тебе, мне – чего?

Майя расслышала растерянные нотки в ее голосе. Такое было впервые – даже в детстве Аюна говорила только уверенным тоном, ее за это всегда выдвигали рапортовать на пионерских линейках и прочих подобных праздниках; Майя давно забыла, в честь чего они проводились в их школьные годы.

– Я только о себе теперь могу говорить, – сказала она. – И в этом тоже ужас. Что я все время себе повторяю: не я затеяла войну, не я убиваю людей в чужой стране, не я учу ненавидеть, не я бесконечно вру и вру из каждой розетки!

– Но ты ведь правда не врешь, – пожала плечами Аюна. – И уж точно не убиваешь. И с чего ты вдруг взялась об этом думать? Ты же у нас вообще вне всего… И вне всех. Что-то я от тебя никаких таких разговоров раньше не слышала.

– А раньше я об этом и не говорила, и не думала даже. Но вдруг оказалось, я не могу жить в одиночестве, Аюн, – помолчав, ответила Майя. – Это так странно! Ни мужа, ни детей, должно быть привычно. Но раньше это было мое личное одиночество. Характер такой, судьба, может. А теперь… Я как будто в капсуле. Это трудно объяснить – эту разницу между раньше и теперь. Но она есть, я ее чувствую. Вот это все, что я тебе сейчас сказала – что нельзя убивать, ненавидеть и врать, – ведь никто, оказалось, так не думает.

– Ну да, никто не думает! – хмыкнула Аюна. – Не преувеличивай.

– Если и преувеличиваю, то не слишком. Сама удивилась, когда это заметила. Не понимаю, почему люди оказались так нестойки перед ложью, – сказала Майя. – Почему они не могут отличить ее от правды. Почему какой бред им ни наплети, они головами кивают: да-да, кругом враги, надо поскорее атомную бомбу бросить. Что в них сломалось? Ладно бы какая-нибудь бабка деревенская или алкоголик из-под ларька, но ведь образованные люди – то же самое. Умные – то же. И даже добрые – абсолютно то же, вот ведь в чем кошмар! Ни образование, ни ум, ни доброта – все это не иммунитет, оказалось. Учитель мой по рисунку, милейший человек, мухи не обидит, а мастер какой, всему меня научил – встретила его сегодня в издательстве, он мне с первого же слова: американцы нас хотят поработить, повсюду свои щупальца протянули. Я так оторопела, даже не знала, что ему на это сказать. Вспомнила, как он нам про Музей Гугенхайма рассказывал, когда из Нью-Йорка вернулся… И вот – щупальца. Ему-то как сумели голову заморочить? Стала что-то лепетать – мол, зачем бы американцам вдруг понадобилось нас порабощать, что им с нами делать, с порабощенными? – он на меня смотрит снисходительно, как на дурочку из переулочка. И такое я почувствовала одиночество… Шла сейчас домой и все об этом думала.

– И решила уехать?

– Еще ничего не решила, – вздохнула Майя. – Но никаких рациональных доводов против у меня нет. Добром все это безумие не кончится, это же понятно.

– А ты возвращайся к нам, – сказала Аюна. – Правда, Майка, возвращайся. У нас все не так, как у вас тут, в столицах, ты же знаешь.

– Знаю, – улыбнулась Майя.

– Ну! Мы больше о простых вещах думаем.

От этого она когда-то и уехала в Москву. Мало ей было того, чем живет большинство людей и что можно потрогать рукой, хотелось понять, что там у жизни внутри, в чем ее трепет, из чего складывается ее тайна, казалось, что искусство может в этом помочь и Москва обязательно поможет…

Но то было когда-то, а теперь… Теперь возможность не задумываться о том, что от тебя не зависит, и жить в простой повседневности представлялась ей благом.

«Если бы я так могла, все у меня было бы по-другому, – подумала Майя. – И люди не относились бы ко мне с опасливым равнодушием, и Арсений… Все было бы иначе, если бы я относилась к жизни, как Аюна! Или как мама с Мартином».

Эта мысль – о сходстве жизни близких ей людей в совершенно друг с другом не схожих точках Земли – развеселила Майю своей неожиданностью.

– Расскажи лучше про своего Федьку, – сказала она. – А то уедешь завтра, и будем опять только в скайпе видеться.

– Значит, к нам не приедешь? – уточнила Аюна.

– Приеду. Только не знаю когда.

– Я бы тебя в дацан свозила, ламы бы тебе леченье назначили.

– От чего меня лечить? – засмеялась Майя. – Я здорова.

– Здоровых не бывает. А ламы ты же знаешь, как лечат. От всего. Бабушка твоя их леченье уважала. А ты на нее похожа.

– Похожа, – кивнула Майя. – Даже слишком.

Глава 5

Тот вечер, когда Серафима пила кагор с Леонидом Семеновичем, был печальный и горестный. Но жизнь после него стала такой счастливой, какой была ее жизнь только в детстве.

То есть это, конечно, неправильное было сравнение – ничего детского в ее нынешней жизни не было. Наоборот, отношения с Леонидом Семеновичем сделались такими доверительными, какими не могли бы они быть, если бы он не воспринимал их серьезно. Опыт его жизни – трагический, значимый, глубокий – не позволил бы ему терпеть Серафиму рядом с собою, если бы ему приходилось ее терпеть; так она думала.

А он вот именно удерживал ее рядом с собою, этого невозможно было не видеть. Они проводили вместе все время, которое Немировский бывал не на работе. Не так уж много его было, такого времени, но Серафиме оно представлялось бескрайним.

В это время они почти не оставались дома. Не сговаривались – так получилось само собою. Москва, весенняя, прекрасная, раскрывала им объятия, Серафима чувствовала их так, словно это были объятия человеческие и любовные. И не удивлялась. Она родилась в Москве, она никогда ее не покидала, она была здесь совершенно своей, и как же еще должна была отнестись к ней Москва в счастливейшие дни ее жизни? Конечно, с любовью.

Она думала, что Москва может казаться Немировскому слишком незамысловатой после утонченного Ленинграда. Но вскоре выяснилось, что он чувствует московскую живость, размашистую ее непосредственность ничуть не хуже, чем Серафима. И если к непосредственности Москвы он относился иронически, то к Москве в целом – с приимчивостью, удивительной для такого сурового человека, каким он всегда Серафиме казался, да и был действительно. Или стал после войны.

Если Леонид Семенович не работал вечерами, то предупреждал об этом Серафиму, и они шли в театр. Не работал вечерами он, впрочем, так редко, что завзятыми театралами они не сделались. Но все-таки балетный репертуар Большого пересмотрели почти весь. И это тоже возвращало Серафиму к детству: мама любила балет, и они ходили в Большой театр на все премьеры.

Это неожиданно помогло ей: оказалось, что ее помнит театральная кассирша, теперь уже старушка. Она и оставляла для Серафимы билеты, не выкупленные какими-нибудь важными людьми.

– Господи, Симочка, да ведь Евгений Васильевич, папа твой, меня от смерти спас! – воскликнула она, когда Серафима попыталась всучить ей коробку шоколада, за которым отстояла огромную очередь в Елисеевском. – Ты маленькая была, не помнишь, а я век не забуду. Мамочка твоя заметила, что я кашляю, обеспокоилась, мужу рассказала. И Евгений Васильевич меня в санаторий устроил, в Ялту, когда у меня туберкулез обнаружили! А как бы я в такой хороший санаторий попала, кому я была нужна? Так что забери свои шоколадки, Симочка, скушай сама на здоровье.

Так, осененная родительской памятью и благославляемая старой кассиршей, Серафима стала ходить с Леонидом Семеновичем в Большой театр.

Сегодня они смотрели «Лебединое озеро». Серафима чувствовала трепет и естественность их общего молчания всем своим существом так же, как чувствовала музыку. Именно чувствовала – настоящего музыкального слуха у нее не было.

– Никогда я не мог понять, чем привлекателен балет, – сказал Леонид Семенович. – Но вот теперь понимаю.

Они вышли из Большого театра, но, спустившись по широкой лестнице в сквер – прямо в весну, будто в воду, – никуда не пошли, а просто сели на лавочку у фонтана.

Не хотелось уходить отсюда в такой вечер. Сирень цвела над головами, из-за ее свежего, острого, преходящего запаха хотелось только одного: продлить это цветенье, краткое и прекрасное.

– Чем же балет привлекателен? – спросила Серафима.

– Чистой красотой.

Эти слова могли бы показаться странными в устах мужчины, но Немировский произнес их таким тоном… Аналитическим, вот каким! Серафима улыбнулась.

Он заметил ее улыбку и сказал:

– Разве нет? Разум начинает работать каким-то новым способом, когда наблюдает за явлениями чистой красоты. Открываешь в себе неожиданные ресурсы. Да-да, не смейтесь! В прошлый раз, после «Жизели», я заметил, что применил во время операции такой ход, который никогда раньше не использовал.

– Но это ведь могло быть и не из-за «Жизели», – возразила Серафима. – Разве можно понять связь?

– Можно, – пожал плечами он. – Я не утверждаю, что все на свете доступно нашему пониманию. Есть некоторые сферы, в которые нам не проникнуть, безусловно. Но в том, что касается повседневной жизни, логические связи проследить не так уж трудно.

– Некоторым очень трудно, – вздохнула Серафима.

– Это кому же, например? – усмехнулся он. – Вам?

Цвет его глаз из ледяного сделался травяным, лиственным. Удивительно, как менялись его глаза.

– Ну да, – кивнула она. – Мне кажется, логику жизни понимают те, кто… Про кого говорят: он хозяин своей жизни. А про меня никто так не скажет. Не знаю, почему так вышло. Видимо, такая уродилась.

– Вы не очень правильно это понимаете, – сказал Немировский.

– Что именно?

– Это неправильная формула – быть хозяином своей жизни. Жизнь не глина, из которой ты можешь что-то лепить по своему усмотрению.

– Вы думаете? – тихо спросила Серафима.

То, что он сказал, было невероятно важно. Может, это было самое важное, о чем она когда-либо думала. Как же странно, что такой разговор возник из обычного замечания о красоте балета!

– Я не думаю, а знаю. – Он всмотрелся в ее лицо, и его голос стал мягче, а цвет глаз сделался совсем весенним. – На фронте это все знали, даже кто вообще думать не умел.

Он никогда не рассказывал, даже не упоминал о своей военной жизни. Серафима давно уже заметила, что это свойственно всем воевавшим. Ей было это понятно – кто же не понимает, что им пришлось пережить и почему нелегко об этом вспоминать? – и она старалась не касаться этой темы в разговорах с Леонидом Семеновичем.

Но ведь сейчас он сам заговорил об этом, и потому она спросила:

– Но разве на войне можно быть слабохарактерным?

Он улыбнулся. Серафима редко видела его улыбку. Сердце у нее застучало так, что она испугалась, он услышит этот грохот.

– На войне нельзя быть самонадеянным, – сказал Немировский. – Надо делать что положено и не приписывать себе заслуги в том, что ты жив. Я вас не обидел?

– Да чем же? – не отводя глаз от его лица, проговорила Серафима.

– Примитивностью толкований.

– Вы не можете меня обидеть, Леонид Семенович, – чуть слышно произнесла она.

– Вы не возражаете, если мы домой пешком пойдем? – спросил он.

Серафима кивнула, и они медленно пошли к проспекту Маркса. Она обернулась. Квадрига с Аполлоном сияла в темнеющем весеннем небе.

– Что вы? – заметив ее взгляд, спросил Немировский и обернулся тоже.

– Так, – смутилась Серафима. – Вспомнила, как мы с подружкой сюда девятого мая вечером прибежали. Когда война кончилась, – уточнила она. – Вы про войну вспомнили, и я… – И, словно стремясь загладить неуместность своей сентиментальности, добавила: – Конечно, все знают, как в Москве в тот день было, хроника есть, в кинотеатрах часто показывают. Все подбрасывали в воздух военных, на руках качали. В Москве всю войну было много американцев, и как-то, знаете, никто не опасался, у нас девчонки и встречались с ними даже, множество было романов. Перестали за этим следить, во всяком случае, так мне тогда казалось. Мы ведь были союзники, друзья, это потом уже снова началось… А девятого мая одного американца подбрасывали, кажется, до неба. А я плакала как последняя дурочка из переулочка.

– Из-за американца?

Немировский улыбнулся, и Серафима поняла, что его улыбка относится к ее словам «дурочка из переулочка». Она не могла объяснить, каким образом, но поняла это так ясно, как если бы он сам сказал ей об этом.

– Нет, конечно. – Она улыбнулась ему в ответ. – Из-за того, что победа, и больше никто не погибнет, и все теперь будет по-другому.

– Из-за этого смеяться надо было, а не плакать.

– Но многих убили, и я поэтому не могла… Я в сорок первом, в ноябре, своего одноклассника встретила на улице, Сережу Смирнова, он на один день с фронта вырвался на побывку. Я так обрадовалась, стала его целовать, а он ужасно смутился.

– Почему?

– Представьте, потому что был небрит. Оказывается, я однажды сказала, что мужчина должен быть чисто выбрит при любых обстоятельствах. Какая ерунда, боже мой! Я уж и не помню, по какому поводу могла такое сказать, что мне вообще за дело до этого было. Но Сережа запомнил. И стал передо мной извиняться. Я тогда смеялась и плакала. А через неделю его убили. И я девятого мая все время думала о нем, вот здесь, у Большого театра.

– Вы его любили? – спросил Немировский.

Они уже свернули на улицу Герцена и шли теперь мимо консерватории. Окна ее были открыты, и оттуда слышалась музыка – не концертная, а ученическая, старательно повторяемая, но прекрасная.

– Наверное, – ответила Серафима. – Но тогда я об этом не думала. Это было просто что-то такое пронзительное, что выдержать невозможно. Да и какая разница, что было со мной? Его убили, это главное. Потому что это необратимо. А я есть и есть, и ничего в моем существовании значимого нету.

– Вы зря так думаете, – сказал он. – Кто это знает вообще, что значимо, что нет? Мы вот идем с вами и разговариваем о таких вещах, которые для большинства людей не имеют ни малейшего значения. Но для нас это важно. А может, это и сохраняется где-нибудь.

– Где сохраняется? – не поняла Серафима.

– Если бы знать!.. – засмеялся Немировский. – Надо бы нам с вами во МХАТ сходить, кстати. Я недавно актера одного прооперировал, он всячески клялся насчет билетов. Так что сходим непременно.

И от его смеха, от его «для нас», от всего этого немыслимого, единственного, непредставимого вечера все сильнее кружилась счастьем ее голова.

Глава 6

– Вам письмо, – сказал Немировский, когда они вошли в подъезд. – В почтовом ящике, видите?

– От кого же? – удивилась Серафима.

Впрочем, едва ли можно было назвать удивлением то, что она могла сейчас чувствовать по отношению к чему-либо постороннему. Посторонним же было теперь все не связанное с Немировским.

Письмо оказалось от Розы Соломоновны.

– Это наша сотрудница из отдела комплектования, которая уехала. Чтобы с глаз долой – помните, я вам рассказывала? – сказала Серафима, держа в руке конверт.

В любой другой день она, наверное, вскрыла бы его прямо здесь, у почтовых ящиков. Они с Розой Соломоновной не были особенно дружны, и раз та вдруг ей написала, значит, есть какая-то важная необходимость, и значит, надо поскорее понять, какая.

Но сейчас она видела все это как во сне – почтовый ящик, конверт в руке, пальцы вздрагивают – и никакого дела до письма ей не было вовсе.

По лестнице на шестой этаж Серафима не поднялась, а взлетела. Зря ей всегда казалось, что это просто фигура речи; так и есть на самом деле, получается.

– Я могу зайти к вам минут через пятнадцать, Серафима? – спросил Немировский, когда они дошли по общему коридору до ее комнаты. – Кажется, о чем-то мы не договорили, и жаль. – Она расслышала смущение в его голосе. Это было так неожиданно! И так же ново, как все в нем было ново этим вечером. – Или вы устали? – уточнил он.

– Нет, конечно, нет! – воскликнула Серафима. – Я буду очень рада, если мы еще посидим. Мне очень хорошо с вами, – добавила она.

Он улыбнулся этим глупым словам, быстро коснулся ее руки, сказал:

– Тогда через четверть часа, – и пошел дальше по коридору.

Серафима вошла в свою комнату и не узнала ее. Она прожила здесь всю свою жизнь – в те годы, когда Игуменцевым принадлежала вся квартира, эта комната была ее детской, – но теперь ей казалось, что она попала в новое, совершенно незнакомое пространство.

Что-то кончилось, и что-то должно было начаться заново – это трепетало на самом острие ее жизни.

Серафима села к письменному столу, открыла лежащую на нем тетрадь, верхнюю в стопке. Это оказался конспект по марксизму-ленинизму. Каждый четверг в библиотеку приходил доцент, молодой и мрачный, читал лекции, их надо было конспектировать… Серафиму сердила пустая трата времени, хотя она была, наверное, последней из сотрудников, кто имел необходимость ценить каждую свою минуту…

«О чем я думаю, о какой ерунде!.. – мелькнуло у нее в голове. – Сейчас он придет, и все переменится. Я его люблю. Он это понимает. Но не говорит, любит ли меня. Почему? Не знаю».

Наконец она решилась задать себе этот вопрос, хотя бы мысленно.

Серафиме действительно было непонятно, как относится к ней Немировский. Кто она для него – приятная собеседница? Это было бы странно и обидно, но обиды она не чувствовала, потому что знала, что это не так. Но как?

Неизвестность окатила ее, как холодная вода, непонимание свело руки.

Она взглянула на часы. Пятнадцать минут давно прошли, и полчаса уже прошло, пока она бессмысленно сидела у стола, перелистывала страницы бессмысленного конспекта со случайными рисунками на полях – улица, угол дома, потом почему-то озеро или, может быть, море…

«Он не пришел. Но почему? Обидеться на меня он не мог, между нами не произошло ничего такого, что могло бы показаться ему обидным. Но что тогда?.. А вдруг с ним что-нибудь случилось?»

Предположение было не из разумных. Что могло случиться со взрослым человеком в обычном коммунальном коридоре? Не велосипед же на него со стены упал.

Но все-таки Серафима встревожилась. Она встала, прошла от одной стены до другой. Покрутила серебряную круглую цепочку у себя на шее. Цепочку папа подарил маме в день их свадьбы. Кольцо, подаренное тогда же, осталось у умершей мамы на руке, а цепочку Серафима надевала теперь к вечернему платью в торжественных случаях, как вот сегодня в Большой театр. Она завязывалась особым образом, в самом деле как шнур, на концах которого висели две большие жемчужины, черная и белая.

«Может быть, зайти к нему? Нет, это будет неловко. А что, собственно, неловкого? Зайти, спросить… Что спросить? Да просто спросить, не случилось ли что-нибудь. Какая глупая нерешительность! И всегда так, всю жизнь так. Не живу, а только раздумываю, как следовало бы жить».

Этот последний довод вдруг предстал в ее сознании во всей его значительности. Невозможно больше плыть по течению, невозможно! Как он сказал – жизнь не глина, из которой ты можешь что-то лепить по своему усмотрению? Да, наверное. Но самой быть глиной, из которой жизнь бесконечно лепит какую-то унылую бесформенную фигуру, – не хуже ли это?

Серафима решительно направилась к двери.

Соседи давно улеглись, и в коридоре горела одна лишь тусклая лампочка. Старшая по квартире, Шура Сипягина, следила, чтобы в одиннадцать вечера непременно оставалось только это отвратительное дежурное освещение.

Дверь в комнату Леонида Семеновича – в лучшую в квартире комнату с арочным окном – была приоткрыта. Серафима издалека заметила тонкую полоску света и замедлила шаг в нескольких метрах от этой двери.

Но голос, доносящийся оттуда, она все-таки успела расслышать. И слова, этим голосом произнесенные, тоже. И, услышав, не могла уже себя заставить повернуться и уйти, бежать прочь, прочь от этого голоса, от этих слов…

– Так и знала, так сердце и чуяло! Хоть доктор, хоть лапотник – мужик есть мужик! Обрюхатил – и в сторону!

В Таисьином голосе звенели слезы. Кажется, настоящие, не притворные.

«А хоть бы и притворные, не все ли равно?» – холодея, подумала Серафима.

– Почему ты мне сразу не сказала?

Слова Немировского прозвучали так, словно это были не слова, а камни.

– Так боялась же, гос-споди! Сперва не поняла, чего это со мной, а потом так забоялась, аж сердце затряслось. И зачем я к вам тогда пристала, зачем?! Подумала, с одного раза ничего не будет… Дура я, дура неприкаянная, устала одна на белом свете маяться, прислонюся, думаю, к приличному человеку-то, а оно вон как вышло… И чего мне теперь делать, а? Вот-вот пузо на нос полезет.

Что ответил на это Немировский, Серафима уже не слышала. В глазах у нее потемнело, в ушах застучали кровяные молоточки, и, понимая, что еще секунда, и сознание ее помутится, она шагнула назад, еще, еще – и побежала прочь по коридору.

Глава 7

– Гугл вывозит своих разработчиков из Москвы. И не только Гугл. Ты не считаешь, что тебе тоже пора об этом подумать?

Лицо Энтони было мрачным. Или просто казалось таким в легком искажении айпада.

– Считаю, Тони, – ответил Арсений.

– Тогда пришли мне свои соображения – куда, когда, кого. Потребуются время и средства, нужен точный план. – Энтони помолчал, потом спросил: – Арсен, могли мы с тобой представить, что нам придется строить такие планы?

В голосе друга звенело растерянное недоумение. Арсений никогда не слышал у него таких интонаций, хотя знал Энтони уже… да, тридцать пять лет он его знал. Ровно тридцать пять лет назад они познакомились в летнем лагере под Прагой. Тогда их связало общее увлечение, потом оно стало общим занятием, потом – общим делом… И вот теперь оно требует от них общего поступка для спасения того, чем они вместе занимались всю жизнь.

– Все пришлю завтра, Тони, – сказал Арсений. – Что толку откладывать? Мы не страусы.

– Страусы голову в песок не прячут. – Энтони улыбнулся. – Кто выдумал про них эту глупость? Ну, до завтра.

Лицо Энтони исчезло с экрана.

Как соединились вдруг в одной точке все линии его жизни? Работа, семья, страна… Как-то одновременно все сошло на нет. И что он делал неправильно, почему все так получилось?

Арсений поморщился. Он ненавидел размышления, не ведущие к содержательным действиям. Следовало сосредоточиться на том, что они обсудили с Тони: что именно следует предпринять, чтобы пережить трудные времена.

«Если бы они были просто трудными! – подумал он, поднимаясь из-за стола. – Знал бы я тогда, что делать».

Тупиковыми они были, эти времена, вот какими. Смысл из них исчез. А как жить, когда не знаешь, зачем начинается каждый твой новый день?

Сегодняшний день, к счастью, был окончен. Но к сожалению, только в рабочей его составляющей. Арсений предпочел бы, чтобы и во всякой другой тоже, но ему предстояло еще заехать к Марине. Это было тягостно, но неизбежно.

Он вышел из своего кабинета – точнее, из своего прозрачного стакана – в общий зал. Когда снимал это помещение, то предполагал, что организует работу «опен спейс» – без перегородок. Но потом столы и стеллажи как-то сами собой расставились таким образом, что помещение превратилось в подобие лабиринта с сумасшедшинкой. Впрочем, ребят это не беспокоило – они мало обращали внимания на все, что находилось за пределами экранов, – и настаивать на своих дизайнерских идеях Арсений не стал.

Он подошел к Андрею с Томасом, они еще сидели у себя за столами и перебрасывались яростными репликами – спорили, попытался отправить их по домам, не встретил понимания – кажется, они даже не очень поняли, чего он от них хочет, попросил проинформировать его, чем закончится их руготня из-за нового приложения, получил довольно нахальное заверение, что он узнает обо всем первым, и вышел вон, как князь Гвидон из бочки.

Томасу уехать на год-другой будет несложно, он эстонец, а Андрею потребуется рабочая виза в Европу, если он решит, что переезжать надо именно в Европу, а не в США или в Австралию, и куда именно в Европу, кстати? Тоже вопрос. И с чего он взял, что переезжать придется всего на год-другой, что об этом свидетельствует? Ровно ничего. Сплошная неопределенность впереди, от этого и тяжесть на душе. И от этого тоже – так будет точнее.

Об этом Арсений думал, пока шел к машине. Сверкала незамерзшая река, дрожали в черной воде огни, светилась на другом берегу высотка на Котельнической набережной. Он вспомнил, как Майя смотрела на все это – во-он оттуда, из окна ресторана «В небе», – как говорила, что ее почему-то всегда завораживают огни на водной поверхности, в этом, наверное, есть что-то первобытное. И как она смотрела на него длинными темными глазами – не понятная ему ни в чем, притягивающая этой своей непонятностью и ею же держащая на расстоянии…

Арсений рассердился на себя за эти мысли. Он не мог дать ей того, что она ожидала, что ожидают все женщины такого типа – с юности придумывающие себе идеального мужчину, потом раз за разом переживающие горькое разочарование от того, что их идеал невоплотим в однообразной обыденности, требующие любви и только любви, а что она для них такое, эта любовь, если они никогда ее не видели и не знали?..

Он понял в ней все это, проверил свое понимание и не стал продолжать отношения. Может, это надо было сделать как-нибудь иначе, с объяснениями, но и то уже хорошо, что он сделал это вовремя, пока иллюзии не укрепились в ней.

И зачем же теперь вспоминать разлетающиеся спирали ее волос, и то, как они обвивали его пальцы, когда он целовал ее в прихожей своей пустой новой квартиры в день расставания? Надо было просто исчезнуть из ее жизни, она наверняка не стала бы звонить ему сама и на чем-то настаивать, но он дал эту слабину – последняя встреча и прочее неуместное, – и теперь вот лезут в голову эти спирали, обвившиеся вокруг пальцев, и глаза, похожие на какие-то камни, на аметисты, только очень темные, да, точно, именно на них.

Прогревать мотор «Рейндж Ровера» не было особенной необходимости, но Арсений долго сидел за рулем и смотрел на огни, отражающиеся в Москва-реке.

У него нет никаких причин держаться за все это – за этот город, где не осталось ни одного человека, которого он любил бы или который любил бы его, за свою работу, в которой он достиг многого и которую мог выполнять в любой точке земного шара, и дорожки света на любой реке одинаковы…

Что держит его здесь? Что вообще держит человека в жизни, когда все опоры утрачены и нет уже наилучшего строительного материала для них – молодости?

Включился телефон – Арсений увидел на дисплее Анин номер. Это его обрадовало. Аня была как раз той женщиной, рядом с которой отвлеченные вопросы развеивались вместе с дымом от ее сигарет. А точнее, вообще не возникали отвлеченные вопросы, на них просто не оставалось времени.

– Обещал позвонить и не звонишь, – сказала Аня.

– Обещал, значит, позвонил бы, – ответил Арсений. – Только что с работы вышел.

– Приедешь ко мне?

Не «куда едешь?», а «приедешь ко мне?» – точна, как снайперская винтовка! Он улыбнулся. И то сказать, почему ее должно интересовать в его жизни что-либо, кроме встречи с нею?

Он познакомился с Аней год назад и ни разу за год не пожалел о том, что это произошло. В ней не было ничего особенного, кроме, может быть, повышенной сексуальности, но то, что ее требования к нему ограничиваются этой приятной сферой, представлялось Арсению существенным достоинством.

Женщины начали у него появляться, когда он понял, что Марина отделилась от него окончательно. И, в отличие от того, как относился он когда-то к Марине, к ним, новым, он сразу стал относиться в соответствии со своими природными качествами, то есть отстраненно.

Аня в этом смысле оказалась идеальной женщиной, потому что никакой иной близости, кроме физической, не требовала. Она была художницей, кстати. Как и Майя.

Арсений покрутил головой. Аня ожидала ответа, из динамика доносилось ее дыхание – он расслышал, что она курит, – и следовало ей ответить, а не выстраивать какие-то невнятные параллели.

– Приеду, – сказал он. – Если ты спать еще не будешь.

– А что, так поздно собираешься?

– Боюсь, часа в два ночи, не раньше, – нехотя ответил он. – Есть еще кое-какие дела.

– Тогда не знаю… – протянула она. – Я вообще-то с фестиваля сегодня вернулась. С Берлинале. Устала сам понимаешь как. Ну и хотела пораньше залечь. Думала, составишь мне компанию. Во всех смыслах!

Аня засмеялась хрипловатым смехом, который будоражил его так, что, бывало, заставлял даже менять свои планы. Но не в этот раз. Сегодняшние его планы неотменимы, к сожалению.

– В другой раз обязательно, – действительно с сожалением сказал он. – Отдыхай, малыш.

Когда он научился этим пошлым словечкам? Мог ли он представить, что скажет «малыш» тридцатилетней любовнице? Он даже дочь никогда так не называл – выдумывал простые детские прозвища, как выдумывал для нее сказки, и они принадлежали только ей. И в Марине тоже была такая естественность, к которой ничто пошлое не приставало.

А к нему вот пристало, и как же быстро! Хорошо, что Аня этого не замечает.

Он ехал по набережной медленно, в неизбежной пятничной пробке, и когда в очередной раз останавливался, то снова и снова смотрел на огнистую рябь за парапетом.

Когда Арсений выбрался наконец на Можайку, пробки стали уже раздражать и даже тревожить. Соседка предупредила, что должна уехать в девять, он пообещал, что приедет раньше, то есть не пообещал, а просто отметил для себя время, к которому должен оказаться в Липавине. Собственного спокойствия ради.

И вот теперь понимал, что опаздывает, это и тревожило.

Когда он наконец миновал поселковый шлагбаум, соседские окна были уже темны. Но в Марининых горел свет, и беспокойство его развеялось. Вернее, сменилось тягостью, но к этому чувству он привык. В конце концов, не так уж часто ему приходится видеть ее подолгу. Можно потерпеть.

Свет был включен во всех комнатах коттеджа. Марина и на ночь его не выключала. Арсений попросил соседку не спорить с ней по такому ничтожному поводу. Главное, чтобы уснула, и пусть хоть прожектор включает. Не разорится он на электричестве.

В доме стояла тишина. Неужели спит уже? Повезло ему, если так.

В гостиной внизу был обычный разор. Не грязь, так как уборщица приходила позавчера, а вот именно тот разор и развал, который образуется даже и за день, если хозяйке все равно, что творится в ее доме.

На этот раз, впрочем, была и грязь: скатерть сползла со стола вместе с посудой, и пол был устлан осколками тарелок, чашек, бокалов и фарфоровых фигурок, которые Марина когда-то увлеченно собирала, покупая повсюду и выписывая из разных стран по каталогам. Арсений разглядел отбитую головку Русалочки, которую привез ей из Дании. Лет пять назад ему, может, неприятно было бы встретить этот печальный фарфоровый взгляд. Но теперь уже было все равно.

Он поднялся на второй этаж. Там тоже было тихо. Заглянул в Маринину спальню, но обнаружил, что даже кровать не расстелена.

В кабинете тоже никого не было. Много комнат они устроили в своем загородном доме! Чтобы хватило всем внукам, которые когда-нибудь появятся, и всем гостям, которые полюбят здесь бывать.

Арсений поморщился. Вот об этом он зря подумал.

«Да куда ж она подевалась?» – отгоняя ненужную мысль, вызвал он в себе нужную.

Ни в Ингиной комнате, ни в гостевых никого не было тоже. В их общей спальне Арсений не предполагал обнаружить Марину: в эту комнату она даже не входила, не говоря о том, чтобы там спать.

Но обитаемой оказалась именно спальня. На супружеском ложе лежал поверх покрывала какой-то мужик. Он был в одежде, но без ботинок. Арсений подошел к кровати, потряс его за плечо и сказал:

– Просыпайся. Где Марина?

Мужик забормотал, матюкнулся, но проснулся сравнительно быстро, всего лишь после двух тычков.

– А?.. Кто?.. – воскликнул он, садясь на кровати и дыша перегаром. – Ты кто?

По виду он напоминал если не совсем бомжа, то близкого к этому статусу человека.

– Тебе какая разница, кто я? – сказал Арсений. – Марина где, спрашиваю.

– Слышь, мужик, ты это… – начал было он. Но тут же, несмотря на опьянение, сообразил, видимо, что посторонний человек такого вопроса не задал бы, и решил поэтому, что лучше ответить от греха подальше: – Так уехала она.

– Куда?

– Ну, надо ей, сказала. К подружке на полчаса отскочу, сказала, давно не виделись. А ты, сказала, отдохни пока. Она мне сама прилечь разрешила! – заверил он. И опасливо поинтересовался: – А ты муж ее, что ли?

– К какой еще подружке? – пожал плечами Арсений. – Нет у нее уже никаких подружек. – И тут другая мысль ударила ему в голову. – Как это – поехала? На чем – поехала? У нее же машины нет давно!

– На моей, – испуганно глядя на него, ответил тот. – Тут недалеко, и менты не стоят сейчас. Сам недавно ехал – нету их!

Сердиться на Марининого гостя было не за что. Не он превратил ее в то, чем она теперь является, он всего лишь пришел на готовенькое.

– Ты уверен? – спросил Арсений.

– Что ментов нету? Да точно!

– Что она за руль села?

– Конечно. Я ей сам завел, у меня там с зажиганием проблемы. Да ты не волнуйся, она практически трезвая поехала. И жвачкой зажевала.

– К какой подруге, не сказала?

– Я ж ее подруг все равно не знаю – не запомнил. Мы вообще… Практически только познакомились, и ты это… В общем, у нас ничего такого. Я сегодня первый раз к ней сюда заехал, – поспешно и опасливо проговорил он.

Что в доме не бывают посторонние, тем более такие, как этот тип, Арсений был уверен. Соседка Агриппина Дмитриевна была женщиной могучей, решительной и порядочной, а потому считала, что раз уж взялась получать зарплату за то, чтобы приглядывать за Мариной, то должна выполнять все, о чем Арсений ее попросил. И вот пожалуйста… Где она, в каком состоянии? То есть в каком состоянии, как раз понятно, непонятно только, что ей в голову взбредет.

– Давно поехала? – спросил Арсений.

– Пятнадцать минут, – отрапортовал мужик. – Точно знаю – на часы посмотрел, когда прилег.

Бывает же крепкая психика у людей: за пятнадцать минут уснул, проснулся и почти протрезвел.

– А, вспомнил! – сказал он. – К Алисе подружке. Она рядом тут живет, Маринка сказала.

Алиса жила в таком же коттеджном поселке, как и Липавино. Он носил бессмысленное название Арбольда, ехать до него было минут двадцать. Когда-то Алиса уговорила своего мужа построиться там именно потому, что хотела жить поближе к Марине. Марина и поссорилась с ней последней из своих подруг, то есть не поссорилась даже, а просто отпала от нее, как засохшая ветка рано или поздно отпадает от живого дерева.

– Какая у тебя машина? – спросил Арсений.

– «Девятка». Серая.

Попробуй в темноте такую разгляди! Хорошо еще, если хотя бы стоп-сигналы работают.

– На заднем стекле «На Берлин!» написано, – сказал мужик. – Светящейся краской.

– Шел бы ты отсюда, – сказал Арсений.

Сказал, впрочем, не очень уверенно. Куда тот пойдет посреди ночи, да еще пешком? Но и оставлять его в доме…

«А не все ли равно? – тут же подумал Арсений. – Что я, о доме этом беспокоюсь?»

Вот уж о доме он не беспокоился точно. Да и ни о чем другом, собственно, тоже. Как-то так постепенно вышло, что беспокоиться ему стало не о чем и не о ком. И если мамина смерть была хоть и горька невыносимо, но все-таки входила в понятия, которые называются порядком вещей, то все остальное…

Думать об остальном сейчас было не ко времени. Надо было вернуть домой Марину. В конце концов, он сам виноват, что опоздал к отъезду Агриппины Дмитриевны, мог бы пораньше с работы уйти.

– Ладно, оставайся здесь, – сказал он мужику. – Не кури в постели только.

– Чё я, совсем уже? – обиделся тот. – Дождусь тебя, все путем. А на Маринку ты не сердись, женщины, они же все…

Это Арсений расслышал уже у себя за спиной. Не интересовало его ничье мнение о женщинах – он и сам все о них знал.

Глава 8

Дорога от Липавина к Арбольде шла через лес. Она была почти пуста, и это было хорошо во всех отношениях: и Маринина езда менее рискованна, и больше шансов разглядеть издалека «девятку» со светящейся надписью.

«На Берлин!» За три версты она раньше обошла бы человека, способного такое написать на машине.

Трудно ему было смириться с тем, что речь идет о совершенно другой женщине, не о той, которую он знал и любил. То есть сначала ему трудно было это понять, потом осознать. И только потом уже пришлось с этим смиряться, потому что сделать с этим ничего было нельзя. Во всяком случае, не в его силах оказалось что-либо с этим сделать.

Когда Марина начала пить, Арсений не заметил. То есть она всегда любила выпить бокал красного вина вечером или за обедом по выходным. И коньяка могла выпить, это больше за компанию. Но обращать внимание на подобное и тем более беспокоиться в связи с такой невинной ее привычкой – это Арсению и в голову не могло прийти. Стакан красного в день!.. Это же полезно, я тебе как врач говорю, Арсюшка.

Врачом Марина проработала недолго. Начало ее работы пришлось на время такого упадка медицины, смириться с которым она не могла, да и не хотела.

– Для чего я училась? – говорила она мужу. – Чтобы зеленкой и йодом лечить? Ни лекарств, ни диагностической аппаратуры, ни даже скальпелей нормальных! Пациенты со своими бинтами в больницу ложатся, это, по-твоему, медицина?

Арсений не имел на этот счет своего мнения – он доверял мнению жены. И решению, которое она приняла, доверял тем более. Если он стал заниматься бизнесом и преуспевает, то почему не преуспеет Марина? С ее-то деловой хваткой врожденной!

Клиника, которую она открыла, сначала была небольшой и занималась только гастроэнтерологией. Арсений сам посоветовал Марине сосредоточиться на одной какой-нибудь востребованной области. Что гастритом и язвой страдает немалое число людей, понимал даже он, в медицине совершенно не искушенный. Он же помог ей и привлечь начальный капитал, благо партнеры доверяли ему и готовы были перенести это доверие на его жену.

Ну и Марина не подвела, конечно, да он и не сомневался. Через год в ее клинику пациенты ехали уже из других городов, еще через год появились новые отделения – гинекология, урология, потом что-то еще, он уже не вникал, что именно. Она была увлечена, охвачена азартом, а это означало, что успех обеспечен, поэтому подробности не имели для него значения.

И когда стакан красного превратился в бутылку, он не заметил. Это и невозможно было заметить: в том состоянии деятельной эйфории, которая у большинства людей наступает во время опьянения, Марина находилась постоянно. Так работал ее внутренний моторчик, Арсений к этому привык и не считал нужным в это вмешиваться.

Единственное, во что он вмешался немедленно, как только понял, что Маринина энергия направилась в ложном направлении, было ее решение отправить Ингу учиться в Англию.

– В этом нет необходимости, – жестко отрезал он, когда жена сообщила, что уже нашла для дочки отличную школу с полным пансионом.

– Что значит нет?! – возмутилась Марина. – По-твоему, ей не нужно приличное образование?

– Ей нужно приличное образование, и она его получит, – ответил он. – Но в десять лет ребенок не уедет из дому один. В этом нет необходимости.

Последняя фраза лишь приблизительно передавала то, что он чувствовал. Чтобы Инга, маленькая, ласковая, привязанная к ним тысячей тончайших нитей, оказалась одна в чужой стране ради какой-то умозрительной идеи прекрасного образования? Ни за что.

Спокойный тон, которым Арсений объяснил все это жене, не мог ее обмануть. Марина поняла, что он возмущен, и не стала настаивать на своем.

Много раз после этого Арсений думал: было бы гораздо лучше, если бы Инга уехала тогда. И еще он думал: возможно, Марина чувствовала или даже понимала, что с ней происходит, понимала неостановимость происходящего и инстинктивно хотела уберечь дочь, отстранив ее от себя. А он не понял…

Инга осталась дома, он нашел для нее отличную английскую гимназию в Леонтьевском переулке и забыл об этом неприятном разговоре. Дела шли прекрасно, Маринин моторчик продолжал работать, и если была в его бешеном вращении какая-то лихорадочность, то Арсений относил это свое впечатление за счет разницы их темпераментов.

А когда заметил, что знакомые по всей его жизни с Мариной приливы энергии наступают у нее только после того, как она выпьет бокал-другой-третий, и уже не красного вина, а коньяка или виски, – когда он заметил и осознал это, было уже поздно.

То есть ему, конечно, не показалось, что происходит нечто необратимое. Он слегка встревожился, видя жену каждый вечер в таком вот состоянии, но ограничился тем, что сказал ей о своей тревоге. Потом еще раз сказал, и еще…

– Да что с тобой? – возмутился он наконец. – Зачем тебе это?

Марина к тому времени уже не могла уснуть, не выпив, а потому пила ежевечерне и одна.

– Мне как-то… скучно? – с медлительным коньячным удивлением ответила она. – Или как-то… бессмысленно все, да. Зачем все, Арсений? Я не понимаю.

– Что именно – все?

Он поморщился.

– Вообще все, – помотав головой, словно для того, чтобы соединить в ней разрозненные мысли, ответила она. – Работа… Я уже все про нее поняла. Ну, могу еще расшириться, раскрутиться. И что? Все будет то же. Не заводит меня ничего, понимаешь? – Марина подняла на него глаза, посмотрела плывущим взглядом, усмехнулась. – Не понимаешь… За то тебя и люблю.

Насчет его непонимания Марина ошиблась – все он теперь понял. И, поняв, почувствовал, как мороз пробежал у него по спине.

Жизнью, обычной жизнью – ребенок, муж, работа, отпуск у моря – она ненасытима. Или слишком быстро она всем этим насыщается, неважно, нюансы не имеют в данном случае значения. Может, правда гормональный состав организма такой; Арсений вспомнил, как она когда-то ему что-то такое говорила. Одно ясно: в топку этого генератора надо постоянно подбрасывать все новое и новое топливо, иначе он… нет, не останавливается – уж лучше бы приостановился! – а начинает пожирать сам себя.

Но как бы там ни было, подолгу крутить в голове ни к чему не ведущие мысли Арсений не считал нужным, да и не умел.

Марине нужно новое занятие, такое, которое ее увлечет, потребует новой самоотдачи и вытянет из нее излишки энергии. Строительство дома виделось ему подходящим для этого делом. Сам он, правда, был равнодушен к загородной жизни – ну, любил когда-то дачу, которую они с мамой снимали, но главным образом из-за того, что там подобралась отличная компания, – но Марина-то выросла на окраине Твери, почти в деревне. Возможно, она скучает обо всех этих радостях – тишина, яблони, снегири на заснеженных ветках… Или что там – ивы над рекой.

Сначала Арсению показалось, что он угадал правильно. Услышав, что он хотел бы жить за городом, Марина горячо его поддержала. И, как он предполагал, не захотела покупать готовый дом – ты что, Арсюшка, его же все равно перестраивать придется, там же все тяп-ляп будет сделано! – и немедленно занялась строительством. Выбор места, выбор архитектора, проект, прораб, бригада, ландшафтный дизайн надо продумать заранее…

Через полгода Арсений увидел, что, занимаясь всем этим – как ему казалось, с увлечением, – Марина завершает каждый свой день все той же бутылкой коньяка, а среди ночи встает, чтобы выпить еще.

Это привело его в ярость.

– Ты что, вообще не можешь себя в руках держать? – орал он. – Ребенок же на все это смотрит!

– Ни на что ребенок не смотрит! – орала в ответ Марина. – Я днем не пью! И вообще, что за претензии? Я что, под забором валяюсь? Покажи мне хоть одну алкоголичку, которая бизнес ведет и дом строит! Нет, ты покажи, покажи! А потом ярлыки навешивай.

Все-таки, наверное, он ошибся, когда решил, что Марину следует увлечь, направить ее энергию в созидательное русло. Она была права – бизнес, строительство, уж куда созидательнее! И все равно…

«Может, это от того, что я ее не люблю? – с тоской думал Арсений. – Но разве не люблю? Ну да, не влюблен, как в первый год, но мы же семнадцать лет вместе, это же нормально, чтобы отношения переходили в новую фазу, не может же быть по-другому. Или может, и ей именно нужно вечное полыханье, а я не могу ей этого дать, и от того всё?..»

Это были тягостные мысли. Арсений все яснее сознавал, что не в силах остановить распад и развал. Единственное, что он мог – отвлекать Ингино внимание от происходящего с мамой. В общем-то это было нетрудно: Марина действительно старалась не пить в присутствии дочери, проводила немало времени на строительстве, а после того как дом был построен и начались внутренние работы, часто оставалась ночевать в Липавине, в уже отделанных комнатах.

Летом Инга уезжала в Юрмалу к родным или, с ними же, куда-нибудь путешествовать. Понятно, что это лучше было бы делать с папой и мамой, но что ж, хорошо хоть так.

Каких-то выраженных интересов, которые позволили бы сознательно выбрать профессию, у Инги никогда не было – она была меланхолична от природы, в Арсениеву маму, – поэтому Марина просто посоветовала дочке поступать в медицинский и взяла для нее хороших репетиторов. Это принесло результат: на бюджетное отделение Инга, правда, не прошла, но плата за ее учебу не была для Арсения проблемой. Она ходила в институт, сидела над учебниками, вообще много читала и не доставляла никаких хлопот. Разве что кавалера у нее не было, но в ее девятнадцать лет, Арсений считал, это не предмет для беспокойства. А может, просто все беспокойство сосредоточилось в Марине, и по сравнению с тем, что происходило с ней, остальные заботы казались малозначительными.

Когда Марина сказала, что продает бизнес, Арсений понял, что горка, с которой она катится, станет теперь еще круче. И, учитывая, что клиника стоила немало и денег после ее продажи оказалось у Марины достаточно, никаких внешних преград для движения вниз не было теперь вообще. Только природные возможности организма.

Стыдно было надеяться на то, что ее остановит физическое недомогание. Но Арсений надеялся. На какую-нибудь гипертонию, язву желудка, да мало ли чем может ответить организм на разрушающие удары, которые по нему наносятся.

Но Маринин организм оказался крепким, как скала. В этом Арсений окончательно убедился после обследования, которое она прошла.

Никакого обследования, конечно, не было бы – Марина относилась к своему здоровью с поразительным для врача равнодушием, причем всегда она так к нему относилась, с юности, задолго до того, как начала пить. Точно так же относилась к этому ее мать, да и вся родня.

– Так ведь не молоденькая уже, – говорила пятидесятилетняя в то время теща, когда ей советовали обследоваться, чтобы понять, от чего болят почки. – Пройдет. А не пройдет, так что ж поделаешь? Бабка в мои годы уже покойница была.

Бабку, покойницу, Марина не поминала, но к здоровью своему относилась таким же былинным образом. И ни в какую больницу, конечно, не легла бы, если бы у нее не начались галлюцинации. Когда это произошло впервые, у Арсения волосы встали дыбом. По счастью, шли зимние каникулы, и Инга уехала отдыхать на Гоа. Он не представлял, как дочка выдержала бы это зрелище.

Марина то ложилась, то вскакивала, наливала себе еще коньяка, потом вина, потом пыталась курить, чтобы уснуть, но сон не приходил, она вскакивала снова, куда-то рвалась, падала, кричала, умоляла выгнать «вон того, синего, ну как же ты его не видишь!»… Арсений одной рукой держал ее, бьющуюся в судорогах, а другой искал в Сети телефон нарколога, выезжающего на дом.

Когда нарколог наконец приехал и поставил капельницу, от которой Марина довольно быстро уснула, Арсения самого била такая дрожь, что впору было принять успокоительное. Он налил в бокал остатки коньяка, но понял, что не в состоянии поднести его ко рту: сразу представлял Марину, и спазмы сжимали горло.

– Вы больше на дом не вызывайте, – сказал врач, выходя часа через два из Марининой спальни. – Все равно над ней еще дня три сидеть придется. Таблетки давать, следить, чтобы снова не запила. А вы же работаете, наверное.

– Работаю, – глухо проговорил Арсений.

– Ну и вообще, – сказал врач, – опасно это, дома вытрезвлять. На третий день после отнятия от алкоголя белая горячка может развиться, отек мозга. Оно вам надо? В следующий раз кладите сразу в наркореанимацию. Я телефончик оставлю. Недешево, конечно, но для вас не проблема, я думаю, – добавил он, окидывая взглядом дизайнерскую гостиную с камином.

От того, каким уверенным тоном он произнес это «в следующий раз», у Арсения в глазах потемнело.

– С ней такого раньше не было, – сказал он. – Она пила и засыпала. А вот так, чтобы галлюцинации…

– Новый этап, – пожал плечами врач. – Все когда-нибудь бывает впервые.

Арсений остался дома и три дня давал Марине успокоительные таблетки, оставленные наркологом. Она была напугана, расстроена, уверяла, что больше пить не будет, что ей об этом даже подумать тошно… Следующий запой начался через неделю.

В наркореанимации, куда он ее отвез, Марину и уговорили обследоваться; платное отделение наркологии принадлежало большой больнице.

– У нее поразительно здоровый организм, – сказал врач, с которым Арсений зашел поговорить, когда через две недели приехал забирать Марину домой. – Сердце, печень – как у девочки. Давление – в космос можно отпралять. Ну, это часто бывает.

– Что часто бывает? – не понял Арсений.

– Что у пациентов с зависимостями отличное здоровье. Может, специально природой так устроено… Баланс какой-то соблюдается. Вы ей найдите какое-нибудь интересное занятие, – посоветовал врач. – Некоторым, знаете, рукоделия разные нравятся. Целые картины шелком вышивают. Нет, она у вас энергичная такая… А, вот что! Реконструкцией сейчас многие занимаются. В Средневековье играют, латы рыцарские делают, кринолины или там белогвардейскую форму. Просто повально все увлечены, кто в жизни реализоваться не сумел.

– Она отлично реализовалась в жизни, – вздохнул Арсений. – Всего сама добилась.

– Н-да… – покачал головой врач. – Даже не знаю, что вам посоветовать. Может, волонтерство? Будет людям помогать, это захватывает. Или кошкам, собакам.

Ни людям, ни собакам, ни кошкам Марина помогать не станет, это Арсений понимал. Не то чтобы она была злосердечна, просто трудно было ожидать, что безразличие к себе самой, которое ее охватило, вдруг выльется в деятельную любовь к незнакомым людям или тем более к животным, к которым она всегда была равнодушна.

Арсений взял отпуск на месяц. Инга оставалась в городской квартире – на Гоа она подружилась с какой-то замечательной компанией и наконец проводила время не в одиночестве. А он провел весь месяц с Мариной.

И как же прекрасен был этот месяц! Все, о чем он, затевая строительство дома, думал лишь мимоходом, оказалось чудесной явью. И снегири покачивались на ветках калины, склевывая мерзлые багровые ягоды, и дорожки, которые Арсений расчищал каждое утро, казались синими из-за глубоких сугробов, и звезды переливались, мерцали, сверкали в темном небе, когда в полночь они с Мариной выходили на крыльцо и стояли обнявшись в огромной, пронзительной, любовной тишине…

Да, любовь, которая казалась Арсению утраченной, напомнила о себе так просто и ласково, что не оставалось сомнений: есть она, не исчезла, и от того, что меньше в ней стало страсти, а больше жалости и доверия, – от этого она сделалась только крепче.

Страсть тоже, впрочем, присутствовала: когда Арсений с Мариной возвращались после вечерней прогулки домой и шли в спальню, то гнало их туда не что-нибудь, а нетерпение. Хотелось поскорее раздеться, обняться, соединиться полностью, и еще, еще, хоть большего соединения, казалось, уже и быть не могло.

– Может, ребенка родим? – смеясь, говорила Марина, когда они с трудом отрывались друг от друга и отдыхали, коротко и скоро дыша. – А что, возраст у меня еще репродуктивный. А если само не получится, можно ЭКО сделать.

– Давай родим, – соглашался он. – Получится, почему же нет.

Он готов был родить хоть тройню, лишь бы длилась и длилась эта ровная, счастливая, ничего друг от друга не требующая привязанность. Он не то чтобы с возрастом полюбил такое состояние жизни – оглядываясь на свою молодость, Арсений понимал, что всегда оно было естественно для него, – но теперь он ценил каждый его миг, и фаустовское «остановись, мгновенье, ты прекрасно!» было ему понятно изнутри.

Он был бы не против, чтобы маленький ребенок был у нее прямо сейчас, тогда его душа была бы спокойна. А так – непонятно, как выйти через неделю на работу, как оставить Марину в одиночестве.

Ждать неделю не пришлось. За четыре дня до окончания отпуска, проснувшись, как привык за этот месяц, около десяти утра, Арсений не обнаружил жену рядом с собой на кровати. Ничего странного не было в том, что она проснулась чуть раньше – снизу, из кухни, доносился ее голос, она напевала какую-то веселую утреннюю песенку, – но у него сердце екнуло.

Когда он спустился на первый этаж, Марина не обернулась к нему. Она жарила омлет с овощами и была полностью погружена в это занятие. Арсений подошел к ней, взял за плечи, повернул к себе лицом. Глаза у нее лихорадочно сверкали, губы были влажные, и запах виски смешивался в ее дыхании с запахом мускатного ореха.

– От одной рюмки галлюцинаций не будет, – сказала она. – И вообще ничего не будет.

Не будет. Вообще ничего. Да.

Арсений отпустил Маринины плечи, вышел из кухни, вышел из дома, сел в машину и уехал в Москву.

Он понял, что не совладает с силой, которая ему непонятна. Что она такое, где жила до сих пор, из каких глубин прорвалась на поверхность жизни и уничтожила его жену? Или Марина сама была частью этой силы? Он не знал ответа. И что делать, не знал тоже.

В тот день он все-таки вернулся в Липавино: невозможно было сидеть в квартире, представляя, что может происходить сейчас с Мариной. Вернулся, дал ей снотворное, дождался, пока уснет, сам переночевал в кабинете.

Но в ту ночь он понял, что больше всего этого не выдержит. Ни ее криков о том, что надо прогнать какого-то «синего», ни вида ее белого лица, сливающегося с больничной подушкой, ни запаха мускатного ореха и виски, который ударил ему прямо в голову, еще не остывшую от нежности к ней…

Наутро он зашел к соседке Агриппине Дмитриевне. Арсений познакомился с ней сразу, как только они с Мариной поселились в своем новом доме. Агриппину Дмитриевну привез в Липавино сын, когда она вышла на пенсию и перебралась к нему из Саратова. Была она женщиной крепкой, понятливой и скуповатой, к тому же ей было скучно, потому что москвичи эти ваши, Арсений Владимирович, все равно что не русские, никакой в них открытости нет, душевности. Что Марина «попивает», Агриппина Дмитриевна, оказывается, давно заметила, считала это обычной особенностью характера – с кем не бывает! – и даже, кажется, обрадовалась, когда Арсений изложил ей свою просьбу, да еще подкрепил ее денежным задатком.

С тех пор она звонила ему каждый вечер и докладывала:

– Все хорошо, Арсений Владимирович, спит наша Мариночка. Побуянила было, а потом ничего. Винца выпила, и хватило ей. Так уж оно всегда бывает, да, сперва беленькую литрами пьют, а потом и пива довольно.

К этой своей «особенности характера» Марина в самом деле как-то приноровилась. Запои прекратились – в том смысле, что она стала пить без перерывов, каждый день, по бокалу в час-два, и с утра до вечера. При этом она могла есть, прогуливалась по дорожке вокруг дома, делала себе прическу и маникюр, смотрела телевизор – в общем, не совершала никаких опасных действий. В том забытьи, в котором она теперь находилась постоянно – оно перемежалось лишь редкими всплесками раздражения, – присматривать за ней было, наверное, не очень трудно. То есть Агриппине Дмитриевне было нетрудно – если бы Арсению пришлось делать это самому, он выдержал бы неделю, не больше. Нет, и недели бы не выдержал.

Время от времени он делал очередную попытку поговорить с женой, убедить ее лечиться, но каждый раз понимал, что говорить уже не с кем. От Марины остался только облик, и даже, пожалуй, обликом нельзя было назвать то, что от нее осталось, потому что облик имеет внутреннее содержание, а она превратилась во что-то исключительно внешнее – в абрис, в контур, в тень.

За тенью он и гнался сейчас по темной лесной дороге.

Глава 9

Надпись «На Берлин!» была видна издалека – светилась ядовито-белым у обочины. Арсений остановился в полуметре от неразличимой серой машины, на которую была нанесена эта дурацкая надпись.

Он подошел к «девятке» как раз в ту минуту, когда в ее салоне вспыхнул тусклый, мигающий свет. Марина сидела, положив голову на руль, и туда-сюда поворачивала ключ в замке зажигания. «Девятка» при этом не подавала признаков жизни.

Арсений открыл водительскую дверь и сказал:

– Перейди ко мне в машину.

Она медленно подняла голову, посмотрела на него. Взгляд был привычно мутный, но даже при тусклом освещении Арсений разглядел в этой мути лихорадочные проблески. Он опустил глаза и увидел металлическую фляжку, которую она сжимала коленями и из которой, видимо, время от времени прихлебывала.

– Зачем? – проговорила Марина.

– Отвезу домой.

– Зачем?

– Затем, что тебе нельзя вести машину.

– Ты все такой же правильный!..

Она усмехнулась. Арсений поморщился. Марина начала попрекать его правильностью тогда же, когда стала пить не скрываясь. Сначала он воспринял это с обидой, даже пытался что-то ей объяснить. Но потом очередной врач, у которого он уговорил ее лечиться – в очередной раз безуспешно, как очень скоро выяснилось, – объяснил ему самому, что такие попреки со стороны зависимых обычное явление, такое же, как снижение у них самокритики до полного ее исчезновения.

Сейчас Арсению пришлось напомнить себе об этом. Напоминание было ему неприятно. Надоело жить внутри медицинского диагноза. Когда ты к тому же не уверен, что он именно медицинский, а не человеческий просто.

«Я не могу больше тебя видеть. Какого черта я должен тащить тебя домой, выгонять твоего собутыльника, ждать, пока ты уснешь? Мне выть хочется, когда я представляю, как придется провести следующие два часа. И хорошо, если только два! Как мне тебя сбросить с себя, как?!»

Он давно научился не задавать себе этих вопросов, потому что знал, что ответа на них нет. Но когда он взглянул сейчас в Маринины глаза, ему показалось, что он погружается в их муть физически, осязаемо, что все глубже затягивают лихорадочные их водовороты. И то, что охватило его при этом…

Никогда он не чувствовал к ней такой ненависти! Он давно уже не чувствовал к ней ничего – ни любви, ни жалости, – но ненависти все-таки не было. А сейчас ненависть поднялась к горлу, ударила в голову, обожгла, застлала глаза.

– Долго я должен ждать? – задыхаясь от горячей этой волны, с трудом проговорил Арсений.

– Ничего ты мне не должен! – выкрикнула Марина. – И я тебе ничего не должна! Можешь не ждать, никуда я с тобой не поеду!

Голос ее сорвался, она закашлялась, замахала руками, швырнула в него фляжку, уже пустую, промахнулась…

«Да пропади ты пропадом!» – подумал он.

И вдруг Марина рванула на себя дварцу машины. Арсений этого не ожидал и не успел отшатнуться. Угол дверцы ударил его в висок. В голове словно граната взорвалась – показалось, даже не искры брызнули из глаз, а сами глаза брызнули во все стороны. Ничего вокруг не видя, он навзничь упал на асфальт, в глубокую лужу.

Хлопнула дверца. «Девятка» заворчала мотором, закашлялась и с визгом сорвалась с места. Сработало все-таки зажигание…

Это Арсений подумал уже более-менее внятно. Падение в лужу оказалось удачей: и потому, что она образовалась в яме, то есть на дне ее была мягкая грязь, а не асфальт, о который он мог бы разбить голову, и потому, что холодная вода позволила ему не потерять сознание.

Он отер лицо от воды и грязи. Зрение прояснилось, хотя в голове все еще звенело. В черном пространстве впереди светилась, удаляясь, надпись «На Берлин!». Ее выносило то вправо на обочину, то влево на встречную полосу.

«Дура, – подумал Арсений, уже не с ненавистью, а привычно, без всяких чувств. – Угробится ведь. И хорошо еще, если никого с собой не унесет».

Это последнее соображение показалось ему существенным. Он поднялся, сделал два шага вперед, выбираясь из лужи. Пальто было тяжелым, с него ручьями лилась вода. Арсений снял его, бросил на заднее сиденье «Рейндж Ровера».

Догнать Марину не представляло сложности: дорога вела прямо к забору Арбольды, с нее не было ни одного съезда.

«Попрошу охранников, чтобы помогли связать, – подумал он. – И в больницу придется везти. Самому с ней сейчас не справиться и на Агриппину опасно оставлять».

Стоило Арсению сесть за руль, как светящаяся надпись впереди исчезла. Он вспомнил, что перед Арбольдой есть крутой поворот; за ним, наверное, и скрылась «девятка». Ну, догонит ее сразу за поворотом.

И вдруг он увидел, как лес впереди захлестывается высоким отсветом. Заблестели мокрые стволы и голые ветки деревьев вдоль обочины. Так могли они осветиться только фарами большегруза.

Арсений похолодел сильнее, чем только что от ледяной воды. Не должно здесь быть дальнобойщиков, нечего им делать на этой дороге, на проселке почти!

Но когда он вылетел из-за поворота, то увидел впереди уже не отсвет, а яркий свет огромных фар. «Девятка» неслась прямо на них, как собака, которая неожиданно выскочила на шоссе. Арсений однажды чуть не переехал такую, неизвестно откуда взявшуюся и бестолково заметавшуюся перед его машиной. Повезло ей тогда, что он резко взял вправо, на обочину. А ему повезло, что успел затормозить и не слетел в кювет.

Марина неслась вперед не сворачивая. Думала, фура должна свернуть с ее пути, что ли?

Да ничего она не думала, конечно. Чего ждать от нее, если даже из его головы мгновенно вылетели все мысли?

Зачем он рванул машину вперед, чего хотел этим добиться? Толкнуть «девятку» сзади, сдвинуть с дороги? Или обогнать, встать перед ней? Ни то ни другое невозможно, глупо не понимать.

«Хотел с себя ее сбросить? Вот и…»

Он услышал грохот, скрежет, лязг и увидел, как фура подминает под себя серую тень. Как после этого разворачивает ее, огромную, поперек дороги. И как край этой махины смахивает его машину с асфальта, будто крошку со скатерти.

Да, это он еще видел. Но в следующую секунду не видел уже ничего.

Глава 10

Редко Майе позволяли делать графические иллюстрации. А жаль! Ей казалось, графика как раз и подходит для иллюстраций наилучшим образом: можно в деталях изобразить все, что написано в книге.

Но издатели обычно не думали о таких тонких материях, зато знали, что цветные и простые по замыслу картинки раскупают охотнее, чем черно-белые и сложные.

А вот с петербургским издателем Майе повезло: ему понравилось все, что она предложила, – весь этот графический мир, состоящий из множества деталей, с помощью которых передавалось движение и чувство. И все он у нее принял, и все оплатил, а ведь оплата заказчиком любой работы стала в последние полгода вовсе не само собой разумеющимся делом.

И новая рукопись была ей предложена – заглянув в нее, Майя поняла, что автор опять попался необычный и сложный. Видимо, на таких этот издатель и решил сосредоточиться. И, кстати, правильно решил, по ее мнению: экономический кризис, а вернее, крах набирал силу, деньги у большинства людей заканчивались стремительно, первым, что они перестали покупать, оказались книги, и только для меньшинства книги были последним, от чего они намеревались отказаться. Как раз это меньшинство и любило писателей сложных, потому издатель не прогадал, пожалуй.

«Не зря я в Петербург к нему знакомиться ездила», – подумала Майя.

Впрочем, вспоминать о той поездке даже теперь, почти через год, было ей неприятно. Издатель не разочаровал, да, но все остальное обернулось разочарованием, причем самым банальным.

Деньги, пришедшие из Петербурга, оказались очень кстати: Майя отложила их для поездки в Кельн. Все-таки правильно, что когда-то она решила переменить род своих занятий. Занималась бы сейчас одеждой или инсталляциями, и жизнь ее была бы привязана к планам множества людей, к городам, в которых они работают, и ни одним своим днем она не могла бы распоряжаться самостоятельно. Хорошо, хорошо, что решила иначе! Живет теперь в соответствии со своим характером. А одежду, если фантазия придет, и просто так можно придумывать, без производственного плана.

Одежда, придуманная вот именно просто так, без сторонней цели, была частью Майиной квартиры. Палантин, драпирующий книжные полки, коллекция шляпок вокруг высокого овального зеркала в прихожей… Зеркало было особенное – псише, оно поворачивалось на шарнирах, и его можно было установить с наклоном, чтобы получше рассмотреть шляпку или туфли.

Майя подумала об этом, потому что именно в прихожей уже и стояла. Надо было сходить в банк, по дороге купить что-нибудь к ужину и еще туфли отдать в ремонт. Майя купила мягкие черные лодочки три года назад в Париже, они были так утонченно хороши, что она уже в который раз обновляла их, жаль было с ними расстаться, и сейчас вот тоже решила подготовить их к весне…

Так, без определенного направления, текли ее мысли, цеплялись за предметы, которые попадались на глаза, вдруг придавая этим предметам какую-то существенность… Хорошо ли это, плыть в потоке случайностей? Наверное, нет, и даже наверняка нет.

А вот шляпка-клош точно хороша. В Майиной коллекции она была единственной, не сделанной ею самой. Шляпку подарила бабушка, она куплена была ее мамой в Женеве накануне свадьбы; от клошей тогда вся Европа с ума сходила.

– Мама говорила, – рассказывала бабушка, – что они лет десять были в моде. И вышли из нее, только когда Гитлер пришел к власти. Гитлер, конечно, ни при чем, просто все когда-нибудь кончается. Но такое вот совпадение.

Если бы не эта шляпка, извлеченная бабушкой из деревянного чемодана и подаренная внучке, то Майя, может, не стала бы поступать в Текстильный университет, как бы ни подталкивали ее к этому обстоятельства. К тому времени, когда она закончила школу, уже и бабушки в живых не было… Но шляпка тогда попалась Майе на глаза – и решение было принято, и оно переменило ее жизнь.

Бабушка вообще много рассказывала про эту шляпку такого, что будило воображение. Незавязанная лента в форме стрелы означала, оказывается, что барышня не замужем, но сердце ее уже занято; так бабушкина мама украшала шляпку, когда была невестой. А замужней даме такая стрела уже не подходила – после свадьбы она завязала ленту на своем любимом клоше плотным узлом и с тем уехала в Москву.

Майя сняла клош с проволочной рамы, на которой он был закреплен, надела. Наклонила псише, поправила шляпку, опустила вуаль.

«Вечно отвлекаюсь непонятно на что! Мастерская закроется, не успею туфли отдать», – подумала она.

Идти в винтажном клоше к сапожнику, сидящему в подвале соседнего дома, было неуместно, да и не по погоде. Майя уже подняла руку, чтобы снять шляпку, но тут зазвонил ее телефон.

И она забыла о шляпке, забыла обо всем – такой оказался разговор.

– Здравствуйте, вас зовут Майя, я знаю, – проговорил странный, какой-то улетающий женский голос. – А я Инга. Дочь Арсения Воеводского, вы с ним знакомы.

– Знакома, – непонятно зачем подтвердила Майя.

Ничто в ее натуре не предполагало склонности к разговорам с незнакомыми и, судя по всему, бесцеремонными людьми о том, что их совершенно не касается.

– Я увидела, что он с вами переписывался, – сказала эта Инга. – Зашла к нему на Фейсбук, я случайно знала пароль, и прочитала сообщения. Это правда случайно вышло, то есть не случайно, а потому что я искала кого-нибудь. И увидела, он вам писал, что хотел бы с вами встретиться, и вы согласились встретиться. Это давно уже было, но все-таки.

– Инга, – сказала Майя, – говорите, пожалуйста, яснее. При чем здесь «хотел встретиться», кого вы искали, зачем, я не понимаю. А главное, не понимаю, при чем я к вашим поискам.

Да, странная у него дочь. На него, во всяком случае, не похожа. Трудно вообразить, чтобы он высказывался о чем бы то ни было таким невнятным образом.

– Я и сама не знаю, при чем или ни при чем, – сказала Инга. – Вы меня извините, пожалуйста, я очень волнуюсь. Дело в том, что папа попал в катастрофу на машине. Вместе с мамой, то есть не вместе, но они оба попали, и она погибла, а он… А я не могу прямо сегодня приехать, вот в чем дело!

Только теперь Майя расслышала, что ее собеседница сдерживает слезы. И не может сдержать.

– Инга, – сказала она, – не плачьте, пожалуйста. Я понимаю, что вы волнуетесь. Но все-таки скажите мне ясно: где сейчас ваш папа?

– В больнице, – в самом деле спокойнее ответила та. – Он в Склифосовского. А я в Индии. И не могу приехать сегодня же. Это невозможно, понимаете?

«Не понимаю», – хотела ответить Майя.

Но промолчала.

– Он в реанимации, туда все равно не пускают, – сказала Инга. – Да если бы меня и пустили, что я смогла бы сделать?

– Думаю, ничего, – сказала Майя.

Она действительно так думала. После трех минут разговора с Ингой трудно было бы думать иначе.

– Но вдруг выяснилось, что ему нужны продукты. Специальные, для питания через трубочку. Врач говорил, ничего не нужно и к папе меня все равно не пустят, потому я и решила приехать через три дня, тогда, наверное, пустят, сказали. Я уже взяла билет, и вдруг врач перезванивает и говорит про эти продукты. А я не знаю, к кому обратиться, и вот нашла вас.

– Вы знаете, как эти продукты называются? – спросила Майя.

Спрашивать Ингу о чем-либо еще она не хотела. Или не могла. Она не понимала своего состояния. Да и не пыталась понять.

– Врач мне продиктовал. Я вам сейчас пришлю!

– Скажите – я запомню.

Названий оказалось всего три, Майя в самом деле запомнила их сразу. У нее вообще была хорошая память.

– Я вам позвоню, Инга, – сказала она. – После того как встречусь с врачом. Как его фамилия?

– Чердынцев Константин Николаевич, – ответила Инга. – Он знакомый, и телефон свой дал. Только я забыла спросить, в какой он реанимации, – растерянно добавила она. – А в Склифосовского не одна ведь.

– Телефон врача мне пришлите, пожалуйста. В какой реанимации, я узнаю, – сказала Майя. И повторила: – Потом вам позвоню.

Инга говорила что-то еще, но уже незначащее – о том, как она благодарна, и что это только на три дня, а потом она сама приедет и деньги сразу отдаст…

Майя вышла из квартиры. Где продаются продукты, которыми кормят больных в реанимации, она посмотрела, пока спускалась по лестнице. Оказалось, есть магазин совсем рядом, на Шаболовке, пешком можно дойти. Но она все-таки вызвала такси, и, когда подошла к выезду из двора, машина уже ждала ее.

Не зря она заметила однажды, что из жизни исчезло многое, затруднявшее ее прежде. Абсолютная стала жизнь. Не жизнь, а голая правда.

Все эти мысли возникали у Майи в голове, как острова на карте. И только они были ясны и определенны в сплошной массе океана.

Да, именно океан захлестывал ее сейчас изнутри. Все в нем было смутно и страшно, и невозможно было человеческому существу с этим безграничным хаосом себя соотнести.

К тому же ее била дрожь. Сначала она подумала, что от холода, но в такси включена была печка, и по тому, что капли пота выступили на лбу, Майя поняла, что ей даже жарко. Она сняла шляпку и только тогда поняла, что зачем-то надела ее, выходя из квартиры. Да ни за чем, машинально, просто в руках держала.

«Он может умереть. Может быть, уже умер».

Эта мысль была так проста и страшна, что по сравнению с ней меркли любые мысли, которые у нее могли бы возникнуть о нем, и точно возникли бы, если бы она ехала сейчас не в реанимацию.

Куда угодно, только не в реанимацию.

Константин Николаевич Чердынцев произнес по телефону ровно две фразы:

– Поднимайтесь. Пропуск сейчас закажу.

Потом спросил ее фамилию и назвал номер реанимации.

Он был невысокий, узкоплечий и выглядел то ли сосредоточенным, то ли усталым, а может, то и другое вместе. Или, может, ни то ни другое. Майя не могла сейчас в этом разобраться. Этот врач, вышедший к ней из-за раздвинувшихся дверей реанимации, отобразился в ее сознании только как взгляд и голос. Ни во взгляде, ни в голосе не было мрачной тяжести, это показалось ей главным.

Протягивая ему пакет с продуктами, Майя хотела спросить, как чувствует себя Арсений, но спросила совсем другое:

– Можно его увидеть?

Она боялась, врач спросит, кем она приходится пациенту, но он не спросил.

– Пойдемте, – сказал Чердынцев. – Только он сейчас сильно загружен, имейте в виду.

– Чем загружен? – не поняла Майя.

«Работает он там, что ли? – мелькнуло у нее в голове. – Или я неправильно расслышала?»

– Лекарствами, – ответил Чердынцев. – От болевого шока. А так-то голова у него цела, потому и предупреждаю. Чтобы вы не испугались, что он не вполне адекватный.

Она не знала, пспугается ли. Всего какой-нибудь час назад она вообще не вспоминала об Арсении. Или ей казалось, что не вспоминает?

Она никогда не бывала даже в больнице, не то что в реанимации. Все ее родные и друзья были здоровы, ни с кем из них никогда не случалось ничего такого, что требовало бы серьезного лечения. И поэтому Майя не понимала: может быть, то, что она чувствует сейчас, не относится именно к Арсению, может, то же самое она чувствовала бы по отношению к любому знакомому человеку, которому понадобилась ее помощь, а может, и к незнакомому тоже, и она испытывает просто жалость, совершенно естественную?

Но все это она думала лишь до той минуты, когда двери раздвинулись перед нею.

После этого жизнь вдруг сузилась, свелась к одной точке, притягивающей сильнее и очевиднее, чем сила всемирного тяготения. Этой точкой была кровать, к которой Майя шла вслед за Чердынцевым.

Ей показалось, что Арсений мертвый. Глаза у него были закрыты так, будто кто-то провел рукой по его лицу ото лба ко рту; только медных пятаков не хватало. Господи, что за чушь лезет в голову!

Майя подошла к кровати, коснулась его руки, лежащей поверх одеяла. Рука была холодна, как лед.

Кровать была высокая, от этого лицо Арсения было совсем близко. Она дотронулась и до лица – до щеки, до лба. На лбу, тоже холодном, выступила испарина. И губы, которых она, наклонившись, коснулась губами, показались ей ледяными. Это ее успокоило.

– Он всегда такой, – не оборачиваясь, сказала Майя. – Ледяной. Такая особенность.

– Может быть, – ответил у нее за спиной Чердынцев.

Он придвинул к кровати круглую металлическую табуретку, на которую Майя села, но не ушел, а стоял рядом, пока она притрагивалась губами то ко лбу Арсения, то к его губам, то к ладоням.

– Не беспокойтесь, Константин Николаевич, – все так же не оборачиваясь, сказала она. – Со мной все в порядке. Мне неловко, что я вас отвлекаю.

Он не ответил, а Арсений неожиданно проговорил:

– Майя, наклонись, пожалуйста.

Она еле расслышала это. Не расслышала, а почувствовала больше.

Она наклонилась, положила голову ему на грудь. То есть не положила, конечно, это было бы для него тяжело, просто коснулась его груди щекой и виском. Он приподнял руку и сказал:

– Я о них думал.

– О ком? – спросила Майя.

Теперь его слова входили прямо ей в висок, она слышала их совсем ясно, хотя говорил он все так же тихо.

– О них. – Его пальцы коснулись Майиной головы и вздрогнули. Ее волосы сразу обвились вокруг них. – Провода под током. Не помню, где слышал. Так и есть.

– Что у тебя болит? – спросила Майя. – Мне кажется, всё.

Это она неправильно сказала, что ей кажется – она чувствовала боль, из которой состояло все его тело, отчетливее, чем биение собственного пульса.

– Ничего не болит, – ответил он. – Просто глупое состояние. Не могу глаза открыть. Обидно.

– Что обидно?

– Ты здесь, а я тебя не вижу.

Так они могли бы разговаривать долго. Вернее, бесконечно. Но Чердынцев положил руку Майе на плечо, легонько сжал пальцы и сказал:

– Я должен вас проводить. Если хотите, придете еще.

– Когда? – спросила она, вставая.

– Через час. Или вы уйдете?

– Не уйду.

Это Майя проговорила, уже отходя от кровати. Непонятно, почему она так легко подчинилась Чердынцеву. Только что ей казалось, она не уйдет отсюда ни на минуту. Но, видимо, он умел приказывать.

– Через час, – повторил Константин Николаевич, выводя Майю за двери реанимации. И добавил: – Он сильно переломался, потому мы его в реанимации пока и оставили. Чтобы тромбов не допустить, это может быть при множественных переломах. А больше ничего.

Как будто того, что он назвал, мало! Но каким-то секретом тона Чердынцев владел безусловно: при звуках его голоса, независимо от слов, спазмы отпустили Майино горло.

– А он… не ослеп? – спросила Майя.

– Нет. Это лекарства, я же вас предупредил.

– Спасибо.

– Не за что. Пойдете куда-нибудь?

– Куда? – не поняла Майя.

– Ну, может, в кафе пока посидите.

Ей показалась дикой такая мысль. Есть, пить кофе, смотреть на людей… Господи, да как выдержать этот час, как не сойти с ума в своей от Арсения отдельности!

– Спасибо, Константин Николаевич, – сказала Майя. – Если можно, я здесь где-нибудь посижу, поблизости. А вы мне скажете, когда можно будет… к нему снова.

Чердынцев кивнул. Он прошел вместе с Майей по коридору, повернул направо, налево и остановился рядом с банкеткой, стоящей у окна.

– Я приду сюда за вами через час, – сказал он. – Или пришлю кого-нибудь.

Глава 11

Чердынцев ушел. Майя села на банкетку. Напряжение не отпускало ее. Но смятения, которое недавно захлестывало как океан, больше не было.

«Почему океан? – подумала она. – Скорее, с Байкалом должна была сравнивать».

Но тут же поняла, что сравнивать смятение или ужас с Байкалом, конечно, не могла бы: Байкал не связывался в ее сознании с такими словами.

Час!.. А вдруг даже больше? Она встала, прошла по коридору до окна. Проспект Мира гудел внизу, весь он состоял из сплошного потока машин, было что-то зловещее в их абсолютной одинаковости.

Майя достала блокнот, карандаш. Они всегда лежали у нее в сумке сверху, один из таких блокнотов даже вытащили у нее однажды в метро. Наверное, на ощупь приняли за бумажник.

Положив блокнот на подоконник, она стала рисовать машины. Они сразу перестали быть одинаковыми – поток превратился во множество необычных линий, форм, объемов. Майя сама не заметила, как это произошло.

Учитель по рисунку в Школе свободных мастерских говорил ей когда-то:

– Отпускай свою рациональность – иди только за рукой. Тогда получится то, что нужно.

– Орнамент тогда получится, – возражала Майя.

– Об этом не беспокойся. Ты ведь все равно расставишь акценты. Мы же манипулируем сознанием – расставляем акценты и таким образом говорим людям, что считаем главным.

Ничего главного не было для нее в потоке машин внизу, в каплях, которые подтаяли, а потом подмерзли на оконном стекле, в темных ветках деревьев, сливающихся с асфальтом – во всем видимом мире.

Посередине этого мира лежал человек, которого она любила, – он и был главным. Как странно, что она не понимала этого раньше! Ведь это так просто, это с самого начала было так, но ей казалось…

– Вы всегда так рисуете?

Майя обернулась. Перед ней стояла девочка в зеленой врачебной форме. То есть это с первого взгляда показалось, что девочка, из-за ее прически – чуть отросшего ежика. Но, присмотревшись, Майя поняла, что ей если меньше тридцати, то ненамного.

– Так – не всегда, – ответила Майя. – Только когда хочу что-нибудь избыть.

– А что вы хотите избыть сейчас? – с интересом спросила девушка с ежиком.

– Просто время.

Майя улыбнулась – так живо и естественно мелькнул интерес у девушки в глазах. К тому же и глаза были необыкновенные, сплошного золотого цвета.

– Ничего себе просто! – Она и фыркнула, как ежик; не зря такую прическу выбрала. – Самые сложные отношения со временем-то как раз и складываются.

– У меня – нет, – сказала Майя. – То есть до сих пор не было. Я времени вообще не замечала. Плыла в нем, как в реке.

– А что переменилось?

Девушка смотрела внимательно и еще так как-то… Как будто нет для нее ничего важнее того, что она услышит в ответ.

Майя понимала, что это, конечно, иллюзия. Ну какое дело может быть незнакомому человеку до ее ответа, до ее мнения, до нее самой вообще? Но сомневаться в искренности взгляда этих золотых глаз было невозможно.

– Все переменилось, – глядя прямо в них, ответила она. – Жизнь переменилась, не река она больше. Непонятно стало, куда плывешь.

– Куда ж нам плыть? – усмехнулась та.

Майя удивилась. Ей казалось, девушки такого возраста если и читали в школе Пушкина, то давно его забыли и уж точно не имеют привычки ссылаться на него в разговоре.

– Ну да, – кивнула Майя. – Куда ж нам плыть… Только я, знаете, перестала чувствовать хоть какое-нибудь «мы». Вообще перестала. Существую, как в безвоздушном пространстве. Где-то на задворках жизни. Человек второго плана, – усмехнулась она. И добавила: – Сама виновата, что все так получилось.

– В чем получилось?

– В жизни, в жизни! Я так бесконечно занята была собой, своими переживаниями – какими же мизерными, боже мой! – что все пропустила, ничего не заметила. Ни в жизни, даже своей собственной, ни… в нем.

– Вы об Арсении Владимировиче говорите? – спросила девушка.

Майя не удивилась вопросу.

– Да, – кивнула она. – Я все размышляла, как он ко мне относится, почему он относится ко мне вот так, а не вот этак… А ничего о нем на самом-то деле не понимала. И потому с ним это случилось! – с отчаянием воскликнула она.

– Ну, это вы зря, – возразила девушка. – Случилось это с ним не из-за каких-то тонких сложностей, а по очень даже понятной причине.

– Откуда вы знаете?

– Да просто я почти видела, как это все было. Мы с мужем домой возвращались, а тут «Скорая» едет, говорят, авария, и совсем рядом. Ну мы и поехали за «Скорой», Костя же реаниматолог. Оказалось, и правильно, что поехали, а то неизвестно, как ему помогли бы, да и в Склиф не повезли бы точно. С Арсением Владимировичем мы в одном поселке живем, в Липавине. То есть он только приезжает иногда, а мы с мужем живем постоянно. Я Чердынцева жена, – уточнила она. И, наверное, спохватившись, представилась: – Меня Беллой зовут.

– Меня Майей, – машинально проговорила Майя. И жалобно попросила: – Белла, объясните мне, что произошло. Я правда совсем ничего не знаю. Он в аварию попал, да? Его дочка так сказала, но она… Да ничего она толком не сказала!

– А Инга ничего толком и не знает. Она в Индии живет, – сказала Белла. – Сначала вроде бы тибетской медициной увлеклась, когда еще в мединституте училась, а потом и утонула во всем этом. Институт бросила, вообще все бросила. То в одном ашраме духовными практиками занимается, то в другом. Нирвана, чо, – усмехнулась она. – Хотя Арсений Владимирович считал, что девочка просто не выдержала.

– Чего не выдержала? – не поняла Майя.

Белла помедлила, словно раздумывая, надо ли говорить, но все-таки сказала:

– У Арсения Владимировича жена сильно пила. Ну то есть по-черному совсем. Он что-то пытался сделать, меня даже к этому привлекал, я же клинический психолог. Но фиг там что уже можно было сделать, я сразу поняла, хоть и не в наркологии работаю. Разве что чудо случилось бы. Но случилась вот авария, и это, я вам скажу, более закономерно, чем чудо.

– Я ничего не знала… – растерянно произнесла Майя. И повторила с еще большим отчаянием: – Совсем ничего! Только все раздумывала, почему он так посмотрел, да этак сказал, да что я для него, да что он обо мне… А у него, оказывается…

– Но вы же не могли о нем всего этого знать, – пожала плечами Белла. – Это скрытые обстоятельства, как вы могли их учитывать?

– Могла! – воскликнула Майя.

Это был глупый возглас. Она не удивилась бы сейчас, если бы Белла прямо назвала ее дурой.

– Не могли, не могли, – улыбнулась та. – На то они и скрытые. Как ребра у жизни внутри. Иногда прорывают поверхность, и мы тогда ужасно удивляемся. Говорим: надо же, какое совпадение.

– Я не удивляюсь совпадениям… – медленно проговорила Майя.

Это была правда. С детства она знала, что причудливый рисунок жизни – не вообще какой-то жизни, а той, которая привела к ее рождению, к тому, что она такая, а не другая, – составлен из множества неожиданных и необъяснимых событий, отношений, поступков, ведущих к переменам. Почему она забыла об этом так надолго?..

– Ну, не знаю, – пожала плечами Белла. – Вы, может, и не удивляетесь, но все люди совпадениям удивляются. Хотя нет, не все!

Она вдруг улыбнулась и чуть ли не рассмеялась. Меньше всего Майя склонна была сейчас к веселью, но улыбка у этой смешной Беллы была такая, что она все-таки улыбнулась тоже и спросила:

– Кто еще не удивляется?

– А я вчера с одной девчонкой познакомилась. То есть она не девчонка, а как я. Учительницей в школе работает, но по виду никогда не скажешь, ничего от училки нету. Ну, это не передашь – надо видеть. Жила она себе, жила в каком-то городке на Урале, вела в школе литературу, сына обожала, ему лет десять. А потом началось вот это все – вы и сами знаете. – Белла чуть внимательнее посмотрела на Майю, словно для того чтобы удостовериться, что та действительно знает. И, удостоверившись, уточнила: – Массовый психоз – патриотизм головного мозга. Директора школы до инфаркта довели, на его место новую директрису прислали. Та всем сразу объявила: вы обязаны учить детей уважать историю нашей страны, какой бы неприглядной она ни была, потому что государство всегда право.

– Да вы что? – ахнула Майя. – Опять?! Не может быть!

– Это же везде теперь, вы не видите, что ли? – пожала плечами Белла.

– Вижу. Даже я теперь вижу…

– Но как ни есть, а деваться этой Вике было некуда. Профессия зависимая, ребенок маленький, она еще и детдомовская к тому же. Крайняя, в общем, ситуация. Думала, придется как-то приспосабливаться, терпеть, ничего же не поделаешь. Но не выщло.

– Почему?

– Ребенок из школы пришел, плачет. Что такое? А ты, говорит, не патриотка, потому что настоящий патриот должен то и это, им на уроке объяснили. А ты, мама, против всех, и тебя все ненавидят. Она и поняла: неизвестно, сколько все это будет длиться, а ребенок растет сейчас, и она его собственными силами от всего этого не убережет. Мозги ему заср… отравят, в общем, ему мозги, не сегодня, так завтра. А у нее, кроме этого ее Витьки, ни одной родной души на свете. И что, она будет наблюдать, как его ненавидеть ее учат? Тем более переходный возраст вот-вот. И что она, как вы думаете, сделала?

– Ребенка схватила и в Москву сбежала, – сказала Майя.

– Сначала так и хотела, да. Но потом поняла: то же самое будет. В Москве же, чтобы как-то от всего этого уберечься, или сразу родиться надо было в соответствующей среде, или чтобы кто-нибудь тебя в эту среду аккуратно вставил. А явись-ка такая училка из деревни – без денег, без родни, без связей, с ребенком подросткового возраста. Да кому она здесь нужна, куда ее возьмут? Все равно в скором времени во все то же самое вляпается, если не хуже. Она очень сообразительная, эта Вика Дерби, – объяснила Белла. – Мы с ней вчера, после того как познакомились, целый вечер в кафе проболтали. Там не ум, а разящее копье. И характер такой же.

– Так что она все-таки сделала? – напомнила Майя.

– Из школы уволилась и научилась ресницы наращивать.

– Зачем?

– Вот и я сразу не поняла! – засмеялась Белла. – А оказывается, сейчас все просто с ума сходят по этим ресницам. Новая технология – по одной искусственной к каждой своей приклеивается. Представляете, какая работа ювелирная? Зато выглядят как настоящие, только в сто раз лучше, и тушь не нужна. Кто один раз сделал, тот, конечно, опять придет. Они же всего на три недели приклеиваются, а потом как? Показалась ты, например, любимому мужчине вся такая прекрасная, ресницы – как у Мальвины, воробьем облезлым уже показываться не захочешь.

Майя и сама не заметила, как эта похожая на ежика девушка заинтересовала ее тем, что не интересовало ее никогда и не могло интересовать в принципе, иначе это была бы уже не она.

«Или это и есть уже не я?» – мелькнуло у нее в голове.

А вслух она спросила:

– Но ей-то все это зачем? При чем к ней эти ресницы?

– При том, что это постоянный источник дохода. – Кажется, быстроумная Белла уже удивлялась Майиной непонятливости. – Говорит, от клиентов отбою не было. Можно было днем и ночью ресницы клеить, лишь бы сил хватало.

– А ребенок?

– А ребенка она отвезла в Оксфорд.

– Куда?!

Майе не хотелось выглядеть идиоткой, но возглас вырвался сам собой. Кажется, она меньше удивилась бы, услышав, что провинциальная учительница отвезла своего ребенка на планету Юпитер.

– В Оксофрд. В школу с пансионом. Продала квартиру, как раз хватило за первый год заплатить. А сама сюда приехала. Сняла халупу в дальнем Подмосковье, стала каждый день в Москву ездить и ресницы клеить. Молотила как автомат, хлебом с молоком питалась – накопила пацану на следующий год учебы.

– Нет, это что-то немыслимое… – покачала головой Майя.

– Почему же?

А правда – почему? Вообще-то все выглядит вполне возможным. Только совершенно невероятным!

– Потому что… Но как было до такого додуматься? Кому бы такое в голову пришло? – не очень уверенным тоном сказала Майя.

– Говорю же, у Вики Дерби не ум, а разящее копье, – усмехнулась Белла.

– Необычная, кстати, фамилия.

– Вот! – воскликнула Белла. – В школе, в Оксфорде уже, сына ее все спрашивали, почему у него английская фамилия. Вика понятия не имела, предполагала только, что директорша детдома, может быть, Диккенсом зачитывалась, вот и придумала. Она своей матери никогда не видела, но была одна фотография, в детдоме из личного дела выдали. Только, видимо, не матери фотография, а бабки, судя по фасону плаща. Стоит эта бабка – Вика ее точная копия, между прочим, – с каким-то эффектнейшим мужиком в обнимку на московской улице, оба радостно улыбаются, явная любовь. Вика даже на заставку айфона ее поставила – родня, загадка судьбы и все такое. А у них там, в этой оксфордской школе, общие встречи бывают. Ну, единение учителей, родителей и детей, общение в непринужденной атмосфере. Часто она ездить не могла, на ресницы-то не сильно разъездишься, но на одну такую встречу приехала. И айфон у нее зазвонил, когда она с директором школы как раз беседовала. Директор случайно заставку видит и чуть в обморок не падает. «Кто это?» – спрашивает. «Моя бабушка», – Вика отвечает. «Нет, с бабушкой, с бабушкой рядом кто?» – Белла еле сдерживала смех. Видно, очень ей нравилась вся эта головокружительная история. «Понятия не имею», – Вика говорит. Тогда этот директор тащит ее в свой кабинет, открывает альбом знаменитых выпускников Оксфорда и показывает портрет. Сэр Роберт Дерби, наш студент, лорд, дипломат и пилот королевских ВВС. Где этот сэр Дерби Викину бабку нашел, что между ними было – загадка. Он, правда, еще и разведчик был, тоже знаменитый, типа Лоуренса Аравийского. Может, и в Россию его заносило, поди теперь узнай. Во всяком случае, сходство между его портретом и фотографией такое, что и Гуглом не надо проверять. Но они все-таки проверили потом. Сам этот сэр Роберт давно умер, конечно, но родня-то осталась. Долго извинялись, но все-таки попросили Вику сделать ее мальчику анализ ДНК. Оказался прямой потомок. Вот так вот. А вы говорите, совпадений не бывает!

– Я не говорю, – улыбнулась Майя. И спросила с любопытством: – И что эта Вика теперь делает? В Англию уехала?

– Да нет. Сын ее дальше в той же школе учится, только теперь уже, конечно, копейки на оплату собирать не приходится: в Англии вопросы наследства решены лет пятьсот назад. А она в Москве живет.

– Почему? – не поняла Майя. – Она ведь тоже наследница, если я правильно поняла.

– Правильно, правильно. Но она замуж вышла. Ой, это вообще что-то невероятное!

– Есть что-то более невероятное, чем сэр Роберт?

– Во всяком случае, невероятное того же порядка. Муж Вичкин оказался директором школы, представляете? Она теперь у него и работает. Он как раз все правильно понимает насчет современной реальности, и она ему помогает оборону держать. А встретила его в Лондоне. Приехала сына навестить, и на вокзале у нее сумку подрезали. Это еще до сэра Роберта было, то есть до того, как она про него вообще узнала. Все украли: кошелек, телефон. Сидит в прострации в сквере на лавочке. И тут проходит мимо этот директор. Он учеников в летнюю школу из Москвы привез. Что с вами, не могу ли помочь, да вот такое дело, да ерунда, займу я вам денег на билет, не стоит переживаний… Слово за слово, и происходит у них любовь. И все это – вокруг одной учительницы Вики. И не все еще при этом ей про себя известно. Да и кому что про себя известно? – пожала плечами Белла. – Может, у нас с вами тоже есть какая-нибудь биографическая связь!

Насчет своей биографической связи с Беллой Майя сомневалась, но приязнь к ней чувствовала безусловную.

– Вас Константин Николаевич ко мне прислал? – спросила она.

– Ага, он, – кивнула Белла. – Сказал, вы в тяжелом состоянии и чтобы я с вами поговорила. Но я вас увидела и про его задание как-то забыла. Честно, честно! – Наверное, она перехватила Майин недоверчивый взгляд. – Вы очень необычная.

– Почему вы решили? – пожала плечами Майя.

– А вот по этому. – Белла кивнула на блокнот с рисунком; он так и лежал, открытый, на подоконнике. – Делаете бессмысленные и довольно гадкие предметы осмысленными и даже красивыми. Мне бы так уметь! Пойдемте, – сказала она. – Можете вернуться к Арсению Владимировичу.

Белла не спросила, хочет ли Майя к нему вернуться, и кем она ему приходится, не спросила тоже. Она была хорошим психологом – Майя успела в этом убедиться.

– Возьмите, – сказала она, протягивая Белле блокнот. – Я вам потом еще что-нибудь нарисую. Не такое случайное.

– А что плохого в случайности?

Когда Белла улыбалась, все ее лицо заливало золотым светом от глаз.

– Ничего плохого, – улыбнулась ей в ответ Майя. – Случайность – великая вещь.

Она в самом деле чувствовала это величие. Не своим только чутьем, но всей той силой, которая создала ее из небытия, слепила из тумана прошлого, из осмысленных и бессмысленных поступков, из чьих-то разочарований и чьих-то неосознанных стремлений – из всего, что составляет ребра жизни, ее бессмертную основу.

Майя стояла перед раздвижными дверями, ожидая, когда они откроются, и чувствовала, и знала, что способна наконец испытывать счастье.

Глава 12

«А я и не была счастлива, – думала Серафима. – Да и не могла быть, наверное. Ни там, в Москве, ни теперь здесь. Так не все ли равно в таком случае, где я нахожусь физически?»

Она говорила себе все это едва ли не вслух, потому что тоска вгрызалась ей в сердце именно что физически – придавливала грудь, стесняла дыхание. Хотя, может быть, это происходило просто оттого, что Серафима не привыкла к такому унылому городскому виду, который открывался за окном библиотеки.

Она не думала, что будет так тосковать о Москве. Но, оказавшись в тысяче километров от нее, затосковала, и очень. Все усиливало в ее душе эту тоску – пронзительная тишина на темной вечерней улице, безлюдье, редкие прохожие…

Прохожие, впрочем, тоски не вызывали. За полгода, которые Серафима жила в Улан-Удэ, она поняла, что никогда прежде не встречала таких простых и открытых людей, как те, которыми была окружена сейчас. У нее не появилось каких-то особенно крепких связей, да и не особенно крепких тоже, но этого она и не ожидала – собственный характер не позволял ей ожидать сколько-нибудь прочных связей с людьми, – и не страдала от одиночества; к нему она привыкла.

Но все-таки люди в Бурят-Монголии удивили ее. Сначала Серафима подумала, что бесхитростностью своей, но вскоре поняла – скорее нетребовательностью. Никто не то что не спрашивал, почему она такая, а не другая, почему странная, от всех отличная, – никому из здешних людей даже в голову не приходило считать, что она должна соответствовать каким-нибудь их представлениям о жизни.

Приимчивыми они ей показались, вот какими; после Москвы это очень бросалось в глаза. Приимчивые, доброжелательные люди.

«Хотя это только видимость, может быть, – подумала Серафима. – Что я вообще знаю о людях? Оказалось, ничего».

С той минуты, когда она подошла к двери Немировского и услышала Таисьины слова: «Мужик есть мужик, обрюхатил – и в сторону!» – перевернулись все ее представления о жизни, о людях и об их чувствах друг к другу.

Да и есть ли они у людей в их повседневной жизни, какие-то чувства? И нужны ли они кому-то вообще? Теперь Серафима этого не понимала.

А в тот вечер она попятилась от двери, наклонилась, сняла туфли – каким-то краем сознания догадалась, что каблуки будут стучать, когда она побежит по коридору, – и бросилась прочь. Из квартиры, из дома – в том смятении и ужасе, который ее охватил, ей хотелось убежать и из жизни тоже.

Но, вероятно, сила жизни в ней все-таки не иссякла. Во всяком случае, в Москва-реку Серафима не бросилась. Правда, только оттого, может, что стоило ей оказаться на улице, как у нее начали подкашиваться ноги и она чуть не упала. Голова кружилась тоже, но это, наверное, из-за острого, очень сильного запаха сирени, зацветшей этой ночью по всей Москве одновременно.

Этот невыносимый запах – почему он всего какой-нибудь час назад, возле Большого театра, казался ей чудесным? – преследовал Серафиму все время, пока она, то и дело останавливаясь, чтобы не упасть, брела по Малой Молчановке к Собачьей площадке.

И у пустого фонтана, превращенного в клумбу, сиренью пахло тоже. Серафима упала на скамейку, закрыла глаза. Как будто бы это могло помочь ей не чувствовать невыносимого запаха.

А он становился все сильнее, сгущался в воздухе вместе с электричеством. Приближалась гроза, в ночной тишине катились по небу раскаты грома.

Она открыла глаза, подняла голову. Небо было покрыто грозовыми облаками, в их разрыве то и дело сверкала яркая звезда, и не было в ее сверкании даже капли того ужаса, который был сейчас у Серафимы в душе.

Она переплела, сжала пальцы. Надо упокоиться. Немедленно. Успокоиться.

«Почему я решила, что его что-то ко мне привязывает? Потому что он ходил со мной в театр? Ну можно ли быть такой дурой! В шестнадцать лет и то было бы стыдно. Сколько лет Таисье, интересно? На вид и шестнадцать можно дать. О чем я думаю, зачем?! Мне нет до нее дела. И… Да, и до него нет дела тоже».

Но стоило ей об этом подумать, как глаза Немировского – зеленые, как зимний речной лед, – предстали в ее воображении так ясно, что она чуть не завыла.

Серафима прижала ладонь ко рту, но судорожные, лающие звуки вырывались и из-под ладони. Она опустила вторую руку в карман плаща, чтобы носовой платок найти, что ли, но нащупала только плотную бумагу.

Это был конверт. Она смотрела на него, не понимая, откуда он взялся. Потом вспомнила: вошли в подъезд, Леонид Семенович заметил письмо в ее почтовом ящике, оно оказалось от Розы Соломоновны, и она машинально положила его в карман плаща.

Надо успокоиться. Все равно чем. Прочитать письмо, например.

Серафима вскрыла конверт. Взгляд ее скользил по строчкам, но смысл написанного не доходил до нее.

Потом она все же поняла, что никакого особенного смысла в письме и нет. Роза Соломоновна так и писала, что просто хочет поделиться с кем-нибудь своей нынешней жизнью, ведь все новое, трудно было привыкнуть, но пришлось, а Серафиму Евгеньевну вспоминает с таким теплом… Писала, что работает в республиканской библиотеке, коллектив хороший, но и она внесла в работу немало такого, чего здешние сотрудники не умели, а в целом все очень непривычно, скучает по Москве, зато природа необыкновенной красоты, и Байкал…

Строчки письма плыли у Серафимы перед глазами, руки немели, ног она не чувствовала совсем. Но сознание ее прояснялось, и в нем начинала складываться картина того, что ей надо сделать в ближайшем будущем. Даже не в будущем – в настоящем. В том своем настоящем, с которым она не в силах смириться, но которого не может изменить.

Глава 13

Рабочий день давно был окончен. Серафима задержалась так поздно лишь потому, что нужно было упорядочить каталог специальных изданий. Как раз когда она приехала в Улан-Удэ, в республиканской библиотеке решили систематизировать информационное обслуживание специалистов народного хозяйства. Тут и выяснилось, что Серафима Евгеньевна Игуменцева обладает ценными навыками в этой области.

Именно такими словами сказала о ее задаче директриса. Но улыбнулась при этом с такой искренней доброжелательностью, что казенность слов сразу же улетучилась.

Серафима отодвинула ящик с каталожными карточками и поднялась из-за стола. Вернее, хотела подняться, но это ей не удалось.

Странное явление – онемение ног, которое она впервые почувствовала в тот невыносимый майский вечер, когда сидела у пустого фонтана на Собачьей площадке, – повторялось снова и снова, и каждый раз некстати. Ну как ей теперь дойти до своей комнаты?

С жильем в Улан-Удэ дело обстояло плохо, да и где это было иначе, но Серафиме невероятно повезло: как раз перед ее приездом женился библиотечный завхоз. Он перебрался жить к тестю в частный сектор, и освободилась маленькая комната в хозяйственной части здания. Это была даже не комната, а просто кладовка с узким оконцем под потолком, но все-таки не койка в бараке.

Правда, здесь нельзя было готовить – примус и керогаз в библиотеке запрещались категорически, – но это Серафиму не беспокоило. Иногда она ходила в рабочую столовую по соседству и там же брала кипяток, иногда покупала на рынке бузы – большие бурятские пельмени, которые продавались и сырыми, и уже сваренными.

А в общем, все это было неважно. После потрясения, пережитого в мае, ее охватило такое безразличие к себе, что еда не волновала вовсе.

Если что и волновало, то вот эта глупость с ногами. Серафима не понимала даже, болезнь ли это – может, еще один знак того, что она словно бы исчезает из жизни как ненужный ее элемент, растворяется в воздухе.

Да, именно такое у нее было ощущение: что сливается она с какой-то равнодушной к ней субстанцией, которая скоро поглотит ее всю, без следа.

Но добраться до своей комнаты как-то все-таки надо, не на столе же в читальном зале спать.

Серафима еще раз попыталась подняться, держась обеими руками за стол. Это ей не удалось: ноги были ватные. Потом она все же приподнялась – боком, опираясь о стол локтями. Но идти таким образом было совершенно невозможно.

Серафима плюхнулась на стул. И наконец испугалась.

Она вдруг поняла, что сидит ночью одна посреди огромного, совершенно чужого ей пространства. Теснятся на небольшом пятачке домики, а дальше темнота, тишина, степь, скалы, леса, болота, озеро как море… И всему этому она чужая, все это безразлично к ней, и растворит все это ее в себе, как пылинку…

– Здравствуйте. А что так поздно работаете? Я мимо шел, смотрю, свет горит. Решил узнать, вдруг с электричеством что.

Серафима вздрогнула и обернулась. На пороге читального зала стоял библиотечный электрик. Кажется, он работал не только в библиотеке, но и где-то еще; во всяком случае, она видела его нечасто и даже не знала, как его зовут. Он был молодой, невысокий, худощавый – обычный бурятский юноша, почти мальчик.

– Здравствуйте, – ответила Серафима. – Пришлось задержаться, работа срочная. Но я уже закончила, ухожу.

Тут она сообразила, что говорить этого, может, и не стоило. «Ухожу»!.. Как она это проделает?

Наверное, надо было остаться сидеть – юноша, скорее всего, кивнул и ушел бы, он не был начальником и не производил впечатления нахала. Но Серафиме показалось, что ноги у нее как-то ожили. Во всяком случае, она почувствовала свои пятки, икры – онемение явно проходило.

И встать ей удалось, хоть и опираясь о стол, и сделала она два шага без опоры… Но тут колени у Серафимы подкосились, и она упала, вернее, села на пол.

Можно представить, как это выглядело! Электрик бросился к ней.

– Что вы? – воскликнул он. – Плохо стало, да?

– Н-нет… – пробормотала Серафима. – Просто с ногами что-то… Отсидела, может быть.

– Давайте я вам помогу.

Он протянул руку, Серафима взялась за нее. Но подняться с пола не смогла. Ее охватил ужас, она почувствовала, что сейчас заплачет.

– Что же это со мной?.. – изо всех сил сдерживая слезы, проговорила она. – Вообще ног не чувствую!

Электрик присел перед ней на корточки и спросил:

– Давно с вами такое?

Голос был сочувственный, взгляд тоже.

– Полгода назад первый раз случилось. – Серафима все-таки не удержалась и всхлипнула. – И время от времени повторяется. Вдруг ноги отнимаются. Потом проходит. А если сейчас не пройдет? – жалобно спросила она.

– Вам прилечь надо, – сказал он. – Давайте я вас до комнаты провожу. Я знаю, где вы живете.

– Я не дойду… Я посижу лучше… – совсем уж глупо пролепетала она.

– Сколько сидеть? И доктора надо. Вы, пожалуйста, не бойтесь, ладно?

С этими словами он взял Серафиму под колени, под мышки и распрямился, держа ее на руках. Удивительно, как легко у него это вышло, он совершенно не производил впечатления богатыря.

– Держите меня, пожалуйста, за шею, – вежливо сказал юноша.

– Свет надо выключить, – невпопад брякнула Серафима.

– Обязательно.

Он выключил свет, ногой закрыл за собой дверь читального зала и понес Серафиму по коридору. Он шел легко, как будто не чувствовал ее тяжести.

– Мне очень неловко, что я вас так затрудняю, – проговорила она. – Как вас зовут?

– Арсалан. А вас Серафима Евгеньевна, я знаю. Не беспокойтесь, вы не тяжелая.

Дверь в свою комнату Серафима не запирала. В этом не было необходимости: и взять у нее было нечего, и, главное, не могла она представить, чтобы кто-нибудь здесь захотел ее ограбить.

Мебели в комнате почти не было – железная кровать с провисшей сеткой, тумбочка, служившая также и столом. Одежду приходилось вешать на гвозди, вбитые в стену.

На кровать Арсалан и посадил Серафиму.

– Может быть, вызвать вам «Скорую помощь»? – спросил он.

– Что вы, не надо! – воскликнула она. – Что мне им сказать? Я завтра сама в поликлинику пойду.

– Завтра суббота, – возразил Арсалан. – Потом воскресенье. Поликлиника не работает.

– Ну… Может быть, за два дня как раз само и пройдет.

– А если не пройдет?

Он смотрел доброжелательно, но его взгляд казался Серафиме загадочным. Глаза как узкие угли, и так же непроницаемы, как сколы антрацита.

– Надо вам полечиться, – не дождавшись от нее ответа, сказал Арсалан.

– Я даже не знаю, от чего лечиться. – Она пожала плечами. – И тем более у кого.

– Надо к ламам поехать.

– К ламам? – Серафима улыбнулась. – Но какое я к ним имею отношение? Не думаю, что они станут меня лечить.

Вообще-то она не считала посещение лам лечением, но говорить об этом приветливому юноше, конечно, не собиралась.

– Они вас полечат.

Он произнес это таким уверенным тоном, что Серафима не стала возражать. Пусть думает, что она с ним согласна. В конце концов, она понятия не имеет, где находятся эти ламы и как к ним попасть, поэтому все равно не добралась бы до них, даже если бы и намеревалась это сделать.

– Надо в Иволгинский дацан, – сказал он. – Там эмчи-ламы есть, они Чжуд Ши знают, это книга старинная, по ней лечат.

– Арсалан, спасибо вам за беспокойство. – Серафима улыбнулась. – Но я не…

– Я туда все равно собирался. И мать просит, чтобы съездил, танку для нее привез.

– Кого чтобы привезли?

– Танку Зеленой Тары. Это как у вас икона, – объяснил он. И попросил: – Давайте вместе поедем?

Так прост и так трогателен был его тон и его слова, произнесенные почему-то как просьба, что у Серафимы язык не повернулся бы сказать «нет», даже если бы она была категорически против.

А она не была категорически против. Ей было все равно, как провести завтрашний день, да и не только завтрашний.

– Давайте съездим, – кивнула она. – Только…

– Мой старший брат шофер, на «газике» ездит, совсем новый «газик» ему дали. Завтра у него выходной, он нас отвезет. Я за вами рано утром приеду, хорошо?

Серафима снова кивнула.

– А сейчас вы наденьте, пожалуйста, пальто, – сказал Арсалан.

– Зачем? – не поняла она.

– Уже осень, и холодно, – все с той же вежливой серьезностью объяснил он. – А туалет на улице. Я вас туда отнесу и обратно, а то как же вы всю ночь будете?

– Боже мой, что вы?! – воскликнула Серафима.

У нее даже в носу от неловкости защипало.

– Не беспокойтесь, пожалуйста. Темно, никто не увидит.

Он был невозмутим, как Будда. Когда Серафима была маленькая, то разглядывала картинки в большой французской книжке про разные религии и запомнила спокойное, приветливое лицо золотой статуи, изображающей Будду Гаутаму.

– Спасибо… – пробормотала она.

И подняла руки, чтобы снова обнять Арсалана за шею.

Глава 14

– Когда-то к ламам на Ольхон ездили, на остров. Но это очень давно, до революции еще. На Ольхоне мыс Бурхан есть, на нем скала, две вершины у нее, на скале Шаманская пещера. Но шаманы в нее перестали ходить, а со всего Забайкалья ламы приезжали туда молиться, говорили, там наш Бог живет, из Монголии туда переселился, спасения искал. Чингисхан тоже там жил. Но туда женщинам нельзя. И если у кого покойник в роду, тоже нельзя. Хорошо, что Иволгинский дацан теперь открыли. Буряты храбро с фашистами воевали, Сталин за это разрешил открыть.

Голос Арсалана звучал так ровно и спокойно, что глаза у Серафимы закрывались сами собою. Она давно уснула бы, если бы не пейзаж за окном.

Только выехав из города, она поняла, что означают слова «красивая природа», полгода назад прочитанные ею в письме Розы Соломоновны. И они лишь очень приблизительно передавали то, что открывалось взгляду.

Улан-Удэ не очень был похож на город, скорее на поселок с несколькими старинными купеческими домами – Серафиме больше всех нравился дом купца Немчинова с башенкой, – с несколькими новыми, построенными перед войной, и со множеством разномастных деревянных домиков, разбросанных по окраинам без всякого видимого плана.

Но все-таки это был город, и ощущение человеческого присутствия было в нем слишком явственным. А здесь…

Серафима не могла отвести взгляд от проплывающего за окном пространства. Все оно горело золотом. Как фигура Будды, о которой она вчера вспомнила. Это было золото осеннего редколесья и золото травы, которая должна была бы казаться просто пожухлой, но почему-то казалась именно золотой.

За всю дорогу брат Арсалана – его звали Амарсана – не произнес ни слова. Он как раз совсем не был похож на добродушного Будду, лицо его словно из камня было высечено.

Говорил Арсалан – Серафима поняла, для того, чтобы она не скучала. Он рассказывал об огромном валуне, который лежит в Байкале, а в полнолуние оживает и превращается в черепаху, и она защищает Байкал от Черного шамана, который хочет похитить из озера Белую Жемчужину. И о пещере на острове Ольхон рассказывал, и о книге Чжуд Ши, в которой на льняных страницах описаны все болезни, какие есть на свете, и сказано, как их лечить и каким должен быть врач, чтобы их вылечить.

– Откуда вы все это знаете, Арсалан? – спросила Серафима. – Это так интересно! Как сказка огромная, бесконечная.

– Это не сказка. – Он улыбнулся. Сверкнули антрацитовые загадочные глаза. – Это все буряты знают. У нас много такого.

Иволгинский дацан был похож на обычный деревянный дом, обшитый тесом. Только крыша у него была необычная: края ее были загнуты кверху, как поля шляпки у гнома.

Идти Серафима по-прежнему не могла, но теперь это ее почему-то не пугало. Так же, как не смущало то, что Арсалан несет ее на руках.

Ощущение абсолютной естественности всего происходящего охватило ее. Как будто она погрузилась в глубокую воду и видит в ней, прозрачной и чистой, свои руки, ноги, но видит их все-таки иначе, чем обычно… Сквозь магический кристалл, вот как.

«В Байкале такая вода», – подумала Серафима.

Она ездила на Байкал только однажды, с Розой Соломоновной, которая непременно хотела показать его первой. Но в тот день все валилось у Серафимы из рук. То есть просто немели у нее в тот день руки, и она панически боялась, что начнется то же с ногами, и было ей не до Байкала, вернуться бы благополучно домой.

Но чистую его воду она все-таки запомнила. И вот теперь ей казалось, что она погрузилась в нее с головой, но почему-то не утонула, а парит в глубине, как небывалая водяная птица…

– Арсалан, у меня глаза закрываются… – пробормотала Серафима. – Вам правда не тяжело?

– Правда. – Его голос она слышала уже как сквозь пелену. – Когда война была, отец ушел, братья все ушли, я один с матерью оставался, на фронт не взяли еще, грузчиком работал. Мне совсем не тяжело.

Точно так же, сквозь пелену покоя, она видела и ламу, вышедшего им навстречу из деревянного дома. Серафима не знала, как вести себя с ламой, что ему сказать, да и понимает ли он по-русски, не знала тоже. Разговаривал с ним Арсалан, а она только улыбалась – как ей казалось, довольно глупо, – да любовалась яркой веселой одеждой ламы. Такими же яркими были и ленточки, завязанные на ветках растущего рядом дерева.

Ну а потом и должна была у нее закружиться голова, наверное. От дыма, исходящего из металлических и каменных плошек, в которых курились благовония, от рассеянного света, от однообразных звуков молитвы, доносящихся из соседней комнаты этого деревянного дома; «ом-м-м, ом-м-м», – повторяли молящиеся.

«Может, я умерла? – подумала Серафима. – И уже воплотилась заново? Сколько перевоплощений бывает у буддистов, три, кажется?»

С трудом шевеля языком, она рассказала ламе о своих немеющих ногах. Арсалан повторил ее рассказ по-бурятски, лама что-то спросил – оказалось, о том, как давно это случилось с ней впервые, – Серафима ответила, Арсалан перевел снова… Потом лама попросил ее лечь, и она с удовольствием это сделала, потому что у нее было такое чувство, будто напилась отвара сон-травы, то есть что это она, разве растет здесь сон-трава, это же из русских сказок, или все-таки растет?..

С этой мыслью Серафима закрыла глаза, и сознание ее растворилось совершенно. В чистой воде, в прозрачной воде, в отблесках, в отзвуках, в запахах, в цвете, в свете…

Когда она открыла глаза, то увидела себя лежащей уже в другой комнате. Именно увидела себя – будто со стороны смотрела. Благовония здесь не курились, звуки молитв слышны не были, но было светло, солнечные лучи из двух окон пронизывали комнату насквозь.

Серафима давно уже заметила, что в Бурятии вообще очень светло. Она думала, это ее субъективное впечатление, но потом заглянула в Большую Советскую Энциклопедию и выяснила, что в здешнем году гораздо больше солнечных дней, чем в году московском.

Она села на топчане, огляделась. По стенам были развешаны картины, написанные на ткани. Наверное, те самые танки, о которых говорил Арсалан. Может быть, среди этих улыбающихся лиц была и Зеленая Тара.

Вспомнив об Арсалане, Серафима забеспокоилась. Ей было без него неловко, тревожно; удивительно, но так. А когда он появился на пороге, она успокоилась сразу, но этому уже не удивилась.

– Эмчи-лама лекарства дал, – сказал Арсалан. – Пока вы спали, он приготовил.

– Из трав? – спросила Серафима.

О том, что буддийские ламы готовят порошки из трав, иногда из сотен разных видов, она тоже читала когда-то во французской книжке.

– Из трав, из камней, много разного берут, – кивнул Арсалан. – Я так думаю – всего не знаю, конечно. Еще лама сказал, чтобы я вас в ущелье Аллы отвез.

– В чье ущелье? – не поняла Серафима. – Какой Аллы?

– Это река, – сказал он. – Есть река Баргузин, а Алла – приток. Она в ущелье течет, там Баргузинский хребет, на нем снег всегда лежит, скалы, водопады есть. Лес сосновый большой. Машина туда не пройдет, на конях поедем.

– Я не умею на конях, – улыбнулась Серафима. – И зачем вам везти меня в это ущелье?

– Там источники бьют, – объяснил Арсалан. – Пятьдесят источников горячих. Через гальку проходят, через песок, очень чистые, только запах не очень приятный, но это ничего. Лама сказал, вы большое волнение пережили, оно всю силу забрало. Будете лекарство принимать, ванны принимать, ноги опять сильные станут. Буряты тысячу лет там купались. Потом русские купцы стали ездить, ванны сделали. У нас много источников целебных, в Горячинске тоже есть, целый санаторий большой. Но вас лама сказал на Аллу везти. – Он улыбнулся и добавил: – Вам там понравится, Серафима Евгеньевна. В ущелье очень красиво. А вы красоту понимаете.

– Откуда вы знаете, что я понимаю красоту?

Невозможно было не улыбнуться в ответ на его улыбку.

– Потому что вы сами красивая. А кто сам красивый, тот любую красоту понимает навстречу.

Еще вчера Серафима заметила, что Арсалан сразу говорит все, что думает, не боясь смутить собеседника – вероятно, потому что не понимает, как может смутить прямая мысль. Она и не смущалась уже, но от его слов про ее красоту все-таки смутилась и торопливо сказала:

– Но я правда не умею ездить на лошадях. Я их видела только во время праздников, когда конная милиция. И даже близко к ним не подходила.

– Мы же вместе поедем, – сказал Арсалан. – Кони вам ничего плохого не сделают. Не бойтесь, пожалуйста.

А она и не боялась. И не испугалась бы, даже если бы он сказал, что они поедут куда-то верхом на снежных барсах. Или… Ах, да все равно!

Перед ней стоял человек, с которым можно было ехать куда угодно, и понимание этого наполняло ее таким же покоем, каким, наверное, тысячи лет наполняла здесь людей улыбка Будды.

Глава 15

– Никогда бы не подумал, что ты умеешь ездить верхом.

– Почему? Даже моя мама до сих пор ездит, хотя ей семьдесят пять уже. Да и странно было бы вырасти в Бурятии и не уметь в седле держаться.

Майя похлопала лошадь по шее и обернулась к Арсению.

– В Бурятии – да, – согласился он. – Но в Москве это не самый обычный навык. О таких, как правило, рассказывают сразу.

Майя засмеялась.

– Ты находишь во мне все больше необычных свойств, – сказала она. – Почему же я прожила такую обычную жизнь?

– Что значит, прожила? Вот ты передо мной, вполне живая.

Арсений сидел на песке у самой воды. Майя отошла от двух лошадей, привязанных к кустам, и села с ним рядом.

– У меня правда это чувство, – сказала она. – Что я уже прожила какую-то жизнь, хорошо ли, плохо, но прожила. А сейчас… Даже не жизнь у меня другая, а вся я другая, новая. Это так странно! Руки другие, ноги, голова.

– Не пугай меня.

Он обнял Майю за плечи и, прижав к себе, поцеловал в висок.

– Чем я тебя пугаю? – не поняла она.

– Во-первых, я не хочу, чтобы ты была другая. Мне нравится такая, какую я встретил. А во-вторых, когда ты так говоришь, я чувствую себя примитивным существом. Инфузорией туфелькой.

Майя засмеялась, но, повернув голову, заглянула Арсению в глаза и поняла, что ему совсем не весело от собственных слов.

– Почему? – уже без смеха спросила она.

– Потому что я не понимаю того, что ты понимаешь. Потому что чувства у меня просты, как в прописях. И я это сознаю. И, собственно, из-за этого… всё.

– Что – всё? – совсем уже тихо спросила она.

– Все, на что я не решался в отношениях с тобой.

Майя молчала. Оба они молчали, глядя на простирающийся перед ними Байкал. Мыс Святой Нос уходил далеко в озеро, волны накатывались на песок у самых ног, высились за спиной скалы Баргузинского хребта, и так просто, так естественно было чувствовать себя частью мира, очерченного этим озером, этим мысом и этой горой, так не хотелось верить в неочевидные, запутывающие жизнь вещи…

– Прости, Майя. – Арсений первым нарушил молчание. – Может, не стоило бы этого говорить. Но я о своей трусости помню.

– А я не помню никакой твоей трусости, – сказала она.

Солнце опустилось ниже, пока звучали над водой ее слова. Гладь Байкала подернулась золотой рябью.

– А почему я, по-твоему, от тебя отшатнулся? – пожал плечами он. – Испугался. Сложный, тонкий мир, вот что ты такое. Я его испугался. Чем бы я себя при этом ни оправдывал, но это так и никак иначе.

– А я думала… – медленно проговорила Майя. – Ко мне все мужчины относились сначала страстно, а потом, да не потом даже, а просто сразу – с полным безразличием. Когда это повторяется раз за разом, естественно думать, что в тебе есть какой-то изъян. Человеческий точно, да и физический, наверное, тоже.

– По-моему, в этом случае естественно думать, что все мужики примитивны, или трусливы, или то и другое вместе, – усмехнулся он.

– У нас с тобой разные картины мира! – засмеялась Майя. – И потом, ведь я не знала…

Она не договорила. Она не то что не хотела, а не могла говорить сейчас о его погибшей жене. О долгой, на годы растянувшейся ее гибели.

Но он понял то, что не было произнесено.

– А это тоже моя трусость. – Арсений пожал плечами. – Ну, может, отчасти выпотрошенность. Но, собственно, какая разница, из-за чего боишься привязанности? Я о тебе все время думал, – сказал он, помолчав. – Старался не думать, но не получалось. И тянуло меня к тебе очень сильно, зря ты так – про какой-то там изъян, тем более физический. Тянуло, не отпускало, представлял я тебя всю постоянно… в разных видах. Все твое представлял, губы, плечи, вот это тоже. – Он развернул Майю к себе и поцеловал в ложбинку между ключицами. – У тебя цепочка есть, необычная такая, узлом завязана, на ней жемчужины. Они вот здесь лежали. – Он снова коснулся губами ложбинки. – Это и представлял.

– Это лариат.

– Что? – не понял Арсений.

Случайно вырвалось ненужное сейчас слово. Какая разница, как называется цепочка? Сердце у Майи билось стремительно, голова кружилась от его слов и поцелуев.

– Лариат, – пришлось все-таки повторить. Уж как скажешь что-нибудь невпопад, так и уведет тебя сказанное по пустой дорожке! – Цепочка с узлом так называется. Она у меня бабушкина. У нее много украшений было. Мама их еще помнила, а я, конечно, нет.

– Почему «конечно»?

Майя думала, Арсений обидится, что она говорит о какой-то ерунде, когда он ее целует. Но в его глазах не было и тени обиды, он смотрел с интересом.

– Потому что бабушка все распродала, когда дед заболел. А мне тогда три года было, что я могла запомнить? Хотя его немножко помню, – сказала Майя. – Я забиралась на диван и вопила: сейчас буду прыгать! Бабушка с мамой пугались, кричали, а он смеялся и говорил: «прыгай на здоровье, я тебя поймаю».

– Чем он заболел? – спросил Арсений.

– Онкология. Он вообще был невероятно здоровый человек. Бабушка говорила, ни разу в жизни не простудился даже. И вот… Хотел у лам лечиться, но они сразу сказали, надо оперировать. Бабушка повезла его в Москву, добилась, чтобы в хорошую больницу положили, сама комнату рядом сняла, не отходила от него. Но поздно уже было, дед же не думал, что может болеть, вот и спохватились поздно. – Майя помолчала и добавила: – Бабушка говорила, что была с ним счастлива, как только может быть счастлив человек, и даже больше. Хотя это трудно было предполагать, они очень разные были, ну просто совершенно разные. Она еще говорила, что совсем не ожидала от жизни такого счастья, и потом всегда помнила, как это бывает: не ожидаешь, а оно случается. Странно, что я все это как-то… позабыла. У меня от нее на память только шпильки с Оком Уджат остались и лариат. И то потому, что шпильки никто не купил, а лариат она обронила, не помнила где, мама его уже после ее смерти за книжным шкафом нашла.

– Почему ты с мамой не уехала? – спросил Арсений.

В его голосе не слышалось безразличия. Во всяком случае, Майе показалось, что ее ответ для него почему-то важен.

– Они меня очень уговаривали, – сказала Майя. – То есть Мартин уговаривал, когда в Кельн ее увозил, а мама-то просто рыдала. Можно понять – как оставить девочку в семнадцать лет одну в Москве? Тем более она меня без мужа родила, от какого-то московского командированного, он ее обаял и бросил, обычная история. Дедова родня и с бабушкой-то холодновато держалась, хотя сам дед, как я понимаю, на это внимания не обращал. А тут еще – здрасьте, у Арсалановой дочери ребенок без мужа. Все говорили: Баирма наш род опозорила. Это мама моя, Баирма, – пояснила она. – В общем, мы с ней всегда жили немножко так… одиноко. Пока Мартин не появился. Он Бурятию посмотреть приехал, а мама экскурсоводом работала. Конечно, она меня не хотела от себя отпускать. Но я рвалась в Москву, в Москву, и больше никуда. Как все три сестры разом, – улыбнулась она. – Мне казалось, только там передо мной весь мир откроется. Так и вышло в общем-то. Тогда – так и вышло…

Они молчали, глядя, как золотые отблески на воде становятся алыми. Байкал пламенел в закатных лучах, глаз было не отвести от сплошного огненного священного моря.

– Что нам теперь делать, Арсень? – спросила Майя. – Все переменилось, я на людей смотрю с ужасом, не понимаю, что с ними стало. А главное, что еще станет. Что делать – уезжать? Ты знаешь.

– Я не знаю. Вернее, знаю, чего не делать.

– Чего?

– Того, что превратило бы меня в ничтожество.

Странно, что она задает конкретный вопрос, а он дает на него такой общий ответ. По всему, должно было бы быть наоборот.

– Это слишком приблизительно, – вздохнула Майя.

– По-моему, вполне конкретно. Не врать и не увеличивать зло я всяко могу, это прожиточный минимум. А все остальное будем с этим соотносить.

В его словах не было оптимизма, да и интонации невозможно было назвать бодрыми. Но странное чувство охватило Майю, очень странное… Она не понимала, от чего оно возникло. От его руки, в которой сжата была ее рука? От прикосновения его губ к ее виску? От байкальского простора перед ними?

От чего рождается в душе ощущение правды? Нет этому объяснения.

– Это правда, что воду из Байкала можно пить? – спросил Арсений. – Или легенда?

– Не легенда, – улыбнулась Майя. – Можешь прямо из озера напиться. Даже на четвереньки можешь встать.

На четвереньки Арсений не встал, но снял ботинки, закатал джинсы и вошел по колено в воду. Его хромота была уже почти не заметна, да и на Святой Нос на лошади доехал ведь. Он наклонился, зачерпнул воды в пригоршню, поднес ко рту.

Майя смотрела, как стоит он на границе земли и воды. Как самая естественная часть обоих стихий и одновременно – как то, что стихии останавливает. Что в нем было такого, чтобы она думала это о нем? Майя не знала. Но чувство правды и правоты становилось в ней явственным, когда она смотрела на Байкал и на Арсения.

То самое чувство, из которого жизнь снова и снова создает вопреки всему свои бессмертные ребра.

Конец.

Ариадна Борисова

Змеев столб

На правах рекламы

Отрывок

Глава 18

Горький мед

Они шли по сосновому лесу в рыбацкую деревню к северу от Паланги. До Паланги добирались на автобусе – Хаим решил провести здесь двухнедельный отпуск, подаренный ему на службе по случаю женитьбы. Решил единолично, Мария лишь кивнула в ответ, – теперь она соглашалась на все, что бы он ни предлагал. Ты – муж, я – жена, поэтому повинуюсь, – говорил этот смиренно-сухой кивок.

Она шла за Хаимом, в его рюкзаке лежали и ее вещи, она впервые несла их не сама. Шла и думала с горечью, как же ловко он сыграл на обстоятельствах ее безвыходного положения, обрушив на нее сообщение о женихе, ждущем в Вильно. Сердце трепыхалось от ужаса загнанной в клетку птицей, замужество почудилось единственной возможностью укрыться от Железнодорожника, иначе страшный человек достанет ее хоть из-под земли. Хаим воспользовался этим страхом, подговорил помочь фрау Клейнерц, сумел обаять даже отца Алексия и, вырвав у нее согласие, договорился в муниципалитете оформить брак поскорее. Покупать фату и свадебный наряд Мария наотрез отказалась, взяла напрокат в салоне платье попроще. Там же ей уложили волосы и украсили прическу вощеной веточкой вышедшего из моды шелкового флердоранжа.

В ратуше Мария держалась прекрасно. Никто не заметил ее смятения, и лишь после того, как в затаенной тишине прозвучало короткое «да», сказанное ее собственным голосом, она поняла, что путь назад отрезан. Бесстрастный регистратор объявил их мужем и женой. Хаим осторожно коснулся губ Марии теплыми губами, и тут она не сумела удержать предательских слез. Отец Алексий и другие гости, наверное, подумали – ох и впечатлительная же, оказывается, наша Маша! Ведь никто, кроме фрау Клейнерц, не подозревал, что этот поцелуй у пары первый. Восхищенная старушка даже всплакнула, деликатно сморкаясь в кружевной платочек.

Сейчас Мария жалела о случившемся. Надо было сразу же открыться священнику, послушать его совета, заручиться поддержкой и остаться в Клайпеде. А уже потом, выдержав срок помолвки, может…

– Смотри, лодки, – сказал Хаим.

Черные смоленые лодки казались издалека подсолнуховыми семечками, разбросанными на берегу. На белом фоне дюн четко вырисовывались высокоствольные сосны, чью золотую кровь вечность превращает в янтарь. На протянутых между столбами шестах сохли вязанные вручную сети. Очутись здесь тысячу лет назад, картина была бы та же – дюны, сосны, сети, лодки…

Где узнать, кто в деревушке сдает комнаты, как не в лавке? Незатейливая вывеска тотчас вынырнула над терновой изгородью. По углам стояли стянутые обручами деревянные бочки, удивительно напоминающие пышные груди в корсетах, в голубоватом табачном дыму мешались рыбные, дегтярные и керосиновые запахи. Пестрое галантерейно-продовольственное богатство прилавка теснила эмалированная лохань, полная серебряных слитков сельди в жирном ржавом рассоле. За лоханью, сложив калачом руки, восседал мощный старик с лихо закрученной цигаркой во рту.

– Во-он там, в конце улицы, кузнец обычно внаем сдает, – ответил лавочник на вопрос незанятым углом губ и вытянул коричневый палец в сторону распахнутого окна.

В благодарность за подсказку гости купили жестяную баночку монпансье.

Уже вечерело, и в тени вдоль улицы красными светлячками мерцали огоньки тлеющих самокруток. На скамьях, лениво переговариваясь, покуривали старики. Светлые дома выглядывали из зеленой, еще не сорванной осенними ветрами пены жимолости и кизильника. Тут и там на крышах сараев в небрежных гнездах стояли приготовившиеся к отлету аисты. С гулким стуком падали перезрелые груши. Во дворах в последний раз перед сном неистово клекотали и дрались петухи. Деревня была живописная и маленькая, не больше десяти минут ходу до окраины.

Рядом с хозяйским домом, увитым стеблями петлистой розы, раскинулся ухоженный плодовый сад, роскошный для этих мест – ветки яблонь ломились от красно-желтых плодов, свисающих аж за ограду. Поодаль, в отгороженном от усадьбы дворе, возвышались стога сена и темнели постройки для скота.

Учуяв чужаков, цепная собака залилась яростным лаем и рванулась к калитке, но была остановлена властным окриком. Рослый беловолосый мужчина в брезентовом фартуке выслушал Хаима и позвал жену. Подошла женщина, под стать хозяину, высокая, крепкая, с загорелым лицом и зеленоватыми кошачьими глазами.

Хозяева были в приличных годах. Звали их Иоганн и Констанция.

– На медовый месяц, – улыбнулась она, наметанным взглядом определив статус квартирантов. – Молодожены всегда у нас норовят снять. Подороже выйдет, зато не комната, а отдельный домик.

Бревенчатый домик стоял на задворках. Окна кухни с беленной известью печкой выходили на огород с начавшей жухнуть картофельной ботвой. Крохотная комната была насквозь пропитана густым яблочным духом. Блуждающий огонь свечи в хозяйкиной руке озарил открытую дверь смежного с кухней чулана, откуда в коридорчик вываливалась шафранная гора налитых спелостью яблок.

Словоохотливая Констанция пояснила:

– В саду анисовки остались, а эти как-нибудь в воскресенье на базар повезем. Вы берите отсюда, ешьте, сколько хотите, не стесняйтесь. Яблоки сочные, сладкие, истинный мед, будто нарочно для вас. Урожай нынче – девать некуда. А варенье, какое нравится, – вишневое, малиновое или из крыжовника – у меня же покупайте, я вкусно варю.

Из окон комнаты открывался чудесный вид на узкий сосновый перешеек и голубую в сумерках полосу дюн. За дюнами чернело море.

Мария зарделась до корней волос и благословила темноту, глянув на огромную кровать с высоким узорным изголовьем, накрытую вышитым льняным покрывалом. Этот железный супружеский корабль, видно, смастерил хозяин. В плетенье металлических прутьев, крашенных белой эмалью, угадывались солнце и птицы. К левой от входа стене приткнулся плоский шкаф, в углу примостился вытянутый столик. Стулья в комнатку не втиснулись. Все пространство занимало широкое ложе, прямолинейное в своем брачном назначении и царствующее здесь полновластно.

– Матрацы шерстью набиты, плотные, без комков, – засмеялась востроглазая Констанция, ставя на стол канделябр со свечами, – а подушки пуховые, и белье я стелю глаженое.

Если бы хозяйка знала, что новобрачные еще не спали вместе, она бы сильно удивилась.

…После свадебного вечера, оставшись с Хаимом наедине в его квартире со смешным названием «Счастливый сад», Мария взяла с кровати подушку и ушла в кремовую гостиную.

Все, что случилось, было словно не с ней. С другой девушкой, а Мария лишь наблюдала со стороны. Эту девушку попеременно трясло от злости, от страха и покорности судьбе, глупой спешки и опоздания поступить по-иному. Девушка чувствовала себя жертвой чудовищной несправедливости, и даже если Хаим просто трогал ее за локоть, пытаясь привлечь к чему-нибудь внимание, демонстративно отстранялась.

Добрую жизнь не построишь на обесчещенной ложью дружбе… Мария чувствовала себя униженной. Из спальни донеслись стук упавшего предмета и тихое чертыханье – Хаим пробирался на кухню тушить пожирающее его пламя чашкой оставшегося со свадьбы морса. Мария мстительно решила: «Стану сопротивляться. По крайней мере не поддамся сразу… А после, когда муж мной пресытится (сколько времени будет продолжаться утоление его омерзительной страсти, она предпочитала не думать), я рожу дитя, подурнею, и наконец-то он от меня отстанет».

Заранее измученная годами будущей постылой жизни с Хаимом, она затаилась, ожидая его оклика, чтобы высказать вертевшуюся на языке дерзость, выставить в свою защиту ногти, зубы, каменную скованность тела и безмолвный плач. Совершенно несчастная, лежала она, утопая в пышных чреслах кремового дивана и лелея уязвленную гордость, пока не уснула…

На следующий день ее удивил и разочаровал безмятежный вид Хаима. Веселый, как всегда, он шутил и смеялся. Он посмел вести себя так, словно ничего не произошло! Но ведь и впрямь ничего не произошло… Она поневоле оценила его целомудренную сдержанность. Их разговоры были невинны, только оба опускали ресницы, стараясь не встречаться взглядами.

Вторая ночь прошла так же спокойно. И вот стремительно надвинулась третья – на одной постели, чреватая болью и раной, не излечимой уже никогда…

Мария в бешенстве подумала, что изобретательный Хаим нарочно, ради мерзких завоевательных целей наметил маленькое путешествие в Палангу, где она ни разу не была, хотя от Клайпеды нет и тридцати километров. Может, заранее условился с хозяевами, и они ломают перед нею комедию! С него станется… Она не верила ни одному его слову.

Хаим стоял, привалившись к дверному косяку.

– Если хочешь, я пойду спать в кухню.

Мария с боевой готовностью откликнулась:

– Если я и хочу чего-то, то вычеркнуть тебя из жизни.

Да, сейчас ей хотелось именно этого. Вычеркнуть Хаима, Железнодорожника, любого мужчину из своей жизни.

Ситуация не поменялась, поменялись роли: теперь Хаим взял подушку, и вдруг у него вырвалось:

– Зря ты боишься, я не собираюсь применять силу. Хотя, моя б воля, любил бы тебя все ночи, до утра не выпускал бы из рук…

– А «без рук» – не любишь?

– Люблю, но…

– Но?

Он не ответил.

– Ложись, – сказала она, подвигаясь к самому краю. – Попробую поверить.

Слыша хрипотцу в его дыхании, Мария думала о том же, что и Хаим, и ужасалась монашеской абсурдности своего поведения. Сейчас он придвинется и… снова обманет ее. Она ждала. Пять минут, десять, полчаса… Почти так же, как на судне во время операции. А ничего не происходило – ни осады разговором, ни проверки ногтей на остроту. В кровати пролегла нейтральная полоса, с луженым терпением на одной стороне и гневом, взращенным обидой, с другой.

Время вытягивалось вперед дразнящим языком, корабельным канатом над бездонной пропастью, влеклось дальше, обманчивое, как сон, и становилось сном, повторенным наваждением без начал и концов. Мария мертвела от мысли, что с нею это уже было, и, теряя прежнюю память, шла по призрачному саду. Мелькали стволы деревьев, с корой цвета красной бронзы, но упругой и шелковистой. Прохладная трава ласкала ступни, влажные бутоны плетистых роз прикасались к обнаженному телу.

Мария шла к тому, кто ждал впереди на поляне, и, когда он двинулся навстречу с круглым огнем в ладони, она почуяла оглушительный запах яблок, распирающих смежный с кухней чулан… Удивилась во сне: что за бред, какой еще чулан в лесу?..

От густоты яблочного аромата кружилась голова. В уши внезапно ударил восторженный голосок фрау Клейнерц, те слова, что старушка говорила перед картиной Дюрера: «Ах, фрейлейн Мария, вы не представляете, как вам повезло встретить своего мужчину! Вы – Ева, созданная для него…»

…Человек, мужчина, очутился близко. Она почувствовала, как соски приподнимаются двумя спелыми утренними ягодами. Мужчина тихо засмеялся, наклонился над нею, держа в зубах маленькое солнце, и она откусила.

Они откусывали медовое солнце, каждый свою сторону, пока их губы не сошлись в начало начал и конец концов, замыкая круг сна и смысла.

Глава 19

Настоящий друг… ненастоящий муж

Мария проснулась, безуспешно пытаясь унять дыхание, половину которого мужчина унес в грезы с обморочным поцелуем. Скорчилась под одеялом в стыдливый комок: от благоухания чуланных яблок мысли мешались в голове, живот с силой тянуло книзу, и – о-о, издевательская проза жизни! – нестерпимо хотелось в туалет. Она украдкой окинула комнату быстрым взглядом.

– Привет, – сказал Хаим буднично и безлико, появляясь из кухни в клетчатой рубашке и бриджах. – Я хочу поплавать. Пойдешь со мной? Но тебе купаться не советую, вода сейчас уже очень холодная, мышцы сведет.

– Захочу и искупаюсь, – пробормотала Мария и вспомнила, что у нее нет купального костюма.

– Дело хозяйское, – пожал он плечом.

– Отвернись, мне надо выйти! – вскрикнула она, не в силах больше терпеть. Хаим замешкался, и Мария выбежала в сорочке на улицу, едва не сметя его по пути.

Когда ее лицо конфузливо высунулось из-за двери, он весело передразнил:

– «Отвернись, мне надо войти!»

– Я уйду от тебя, Хаим Готлиб, – отозвалась она, прошмыгнув к шкафу.

Он повернулся, навис над нею, упершись о шкаф руками, с белым от запальной злости лицом:

– Никогда не говори так, слышишь?! Никогда!

Мария без всякой боязни, с каким-то девчоночьим любопытством глянула снизу вверх:

– Бить будешь?

– Нет, – прохрипел он. – Если ты уйдешь – я не буду жить.

Она все-таки испугалась, выскользнула из-под его рук. Уронив стиснутые кулаки, Хаим опомнился.

– Вот, посмотри, может, понравится, – мрачно кивнул на кровать.

Увлеченная выяснением отношений, Мария не заметила, что на кровати, уже застеленной, разложена кое-какая одежда: белый, в фиалках, сарафан из набивного ситца и шелковый купальный костюм. Тот самый раздельный итальянский купальник, который она видела в любекском магазине – непристойно узкий, телесного цвета!

– Ах, вот что ты там покупал! – воскликнула Мария.

– Где? – Хаим наконец улыбнулся.

– В Любеке! А лгал, что покупаешь подарок сестре!

– Я не лгал. Саре я тоже купил купальник… Ну же, одевайся! В море плавать не дам, а загорать – сколько угодно.

– Тогда никуда не пойду.

Он вздохнул:

– Как хочешь.

Мария в сердцах с размаху бухнулась на кровать, бело-розовую в рассветных лучах, как невеста… Хорошенькая перспектива – задыхаться целый день одной в этом яблочном раю! Пусть дружеские отношения с Хаимом – мираж, зато ей с ним не скучно.

– Я пойду с тобой.

– Иди.

– А купальник куда-нибудь спрячь. Я не желаю видеть этот ужас.

– Напрасно. «Этот ужас», очень даже симпатичный на мой взгляд, придумали в знаменитом Доме моды Скьяпарелли. Кстати, Грета Гарбо начинала карьеру с демонстрации купальников…

Хаим еле успел отпрянуть: Мария прыгнула, как кошка, и полоснула воздух ногтями перед его лицом.

– Не смей! Меня! С ней! Сравнивать!!!

– Сдаюсь, сдаюсь, – засмеялся он, поднимая руки. – Я давно хотел сказать: не ты похожа на Гарбо, а совсем наоборот – она на тебя похожа. Чуть-чуть. Но ты в миллион раз лучше… Ты – моя королева. Только ты.

Мария шла за ним босиком след в след и не узнавала себя.

Отчего она так сильно изменилась? Она, которая боялась мужчин пуще огня, почему-то становилась с Хаимом капризной и взбалмошной, какой не была ни с кем, мгновенно переходила от ликования к гневу.

А если Хаиму надоест возиться с нею? Если он ее бросит?.. Мария размышляла об этом с незнакомым страхом, не в силах разобраться в мыслях и ощущениях. «Пусть бросит, пусть, пусть, пусть бросит», – со скорбным упрямством думала в такт шагам.

Холодное дыхание моря чувствовалось издалека. Море ни секунды не оставалось без движения: рябило, мерцало, выкидывало в бесконечном канкане мириады сверкающих коленок. Язык прибоя облизывал берег в тщетных усилиях добраться до лодок, и ползучая шея в пенном жабо с шипением втягивалась в море перед новой попыткой.

Ветер делал сразу несколько дел: надувал и закручивал пышную юбку Марии, пел протяжные песни, срывал с волн жемчужную россыпь пены, смешивал запахи йода и соли с ароматом сосновой смолы. А еще ветер носил птиц. Чайки недовольно кричали, чуя запах рыбы. Впрочем, им грех было жаловаться, недавний шторм выкинул на мелководье кучи водорослей, и там, где растения запутались в камнях маленьких бухт, чайки справляли торопливые пиры. Мягкое травяное варево кишело моллюсками.

– Ну что, будешь купаться? – поинтересовался Хаим, раздеваясь.

– Буду.

– Неужто нагишом?

Хулиганская ухмылка причудилась Марии в углах его губ. Она впервые заметила, как хорошо Хаим сложен. Не атлет, но хорошо. Причем, она где-то видела эту фигуру раньше: прямые мускулистые плечи, широкую грудь, крепкий живот с пупочной денежкой.

Где же она могла видеть раздетого Хаима? В лазарете он был накрыт простыней. Во сне? Кажется, да… И вспомнила: Адам! Адам Дюрера. Обнаружила, что Хаим и лицом немного смахивает на него. Представила картину целиком и вдруг поняла: а ведь у нее, пожалуй, фигура дюреровской Евы…

Лодыжки мазнул хвост ледяной змеи.

– Платье испортишь, – предупредил Хаим. – Здесь море не сильно соленое, Неман впадает, но одежду сумеет подкрахмалить.

Мария строптиво забрела в воду по икры и выскочила обратно. Бр-р, как холодно! Подумала: остались бы они друзьями. Для окружающих муж и жена, а на деле просто…

Нет. «Ты – моя королева. Только ты».

– Не надо заходить в море, Хаим, заболеешь, – попросила «прежним» голосом.

– Разве тебе не все равно?

– Не все… Ведь ты – мой король.

Он сбегал к дому, принес завернутые в лист лопуха гренки, жаренные с чесноком и сыром, бутыль молока и проволочный сачок на шесте для сбора янтаря. Позавтракали, нашли лодку Иоганна – хозяин позволил взять – и поплыли к подводным бухтам процеживать сеткой травяной кисель.

Хаим ловко отыскивал янтарные окатыши в гуще водорослей, а Марии не удавалось – на ее взгляд, они ничем не отличались от обычной гальки.

– Сверху на них окисный панцирь, – объяснял он. На ладони покоились три камешка, ровесники детства Земли и юности моря, облаченные в матовые «рубашки».

– В Древней Руси янтарь называли «бел-горюч камень алатырь»…

– Потому, что он горит, это же смола первобытного леса.

…Иногда, если прибой выбрасывал траву к берегу, искатели обнаруживали «морские самоцветы» у пенной кружевной кромки. Бродили по влажным песчаным поймам, по дюнам и медно-зеленым сосновым перелескам. Тут же обедали из одного котелка, заедая ржаным хлебом и вареным картофелем приготовленную Констанцией окрошку на густой простокваше из свеклы, огурцов и яиц, щедро присыпанную укропом.

Последние дни августа стояли погожие, с белым солнцем над безмятежными белыми песками. Потрясающий закат полыхал здесь прямо над морем и гас, сжигая за собой горизонт. Опускались сумерки цвета вечерних волн.

Помолившись перед сном, напряженная от макушки до кончиков пальцев ног, Мария проскальзывала в постель. Она ни на секунду не забывала о том, что, может быть, случится ночью. Вспоминала каждое прикосновение его рук за день, особый прищур глаз, улыбку, смех и слова… засыпала.

Утром притворялась спящей. Лежала зреющей в теплом коконе бабочкой – Хаим тихонько подтыкал одеяло. Сквозь ресницы следила за тем, как он одевается в полумраке, ходит по домику без шлепанцев, чтобы меньше шуметь.

Мария забавлялась этой утренней игрой. Испытывая короткие приступы счастья, все еще пугливо и трудно продиралась сквозь заросли девичьих страхов и детских обид. Но чувствовала она себя спокойно и надежно. Друг, взявшийся растопить ее сердце нежным терпением, был рядом.

Content

Анна Берсенева
Героиня второго плана

Анна Берсенева Героиня второго плана

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Ариадна Борисова Змеев столб

Глава 18 Горький мед

Глава 19 Настоящий друг… ненастоящий муж