Роберт Стивенсон

Похождения одной картонки

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

До шестнадцатилетнего возраста мистер Гарри Гартлей получал обыкновенное джентльменское воспитание, то есть учился сначала в частной школе, а потом в одном из тех больших учебных заведений, которыми Англия справедливо славится. Но с этого времени у него явилось необыкновенное отвращение к учению; из родителей у него были жива только мать, слабая и невежественная женщина; она позволила сыну бросить ученье и заняться исключительно самоусовершенствованием в области разных светских пустяков. Два года спустя он остался сиротой и почти нищим. Для производительного труда он был совершенно непригоден как от природы, так и по воспитанию. Он умел петь романсы и мило аккомпанировать себе сам на фортепьяно; красиво ездил верхом, хотя и боялся ездить; превосходно играл в шахматы. Природа наделила его удивительно привлекательной, на редкость красивой наружностью. Белокурый, румяненький, с кроткими голубыми глазами и приятной улыбкой он производил впечатление томной, задумчивой нежности. Манеры его были тихие, вкрадчивые. Но пороха он выдумать не мог, в этом нужно было отдать ему полную справедливость. Совсем не годился ни для войны, ни для мирного управления государством. По счастливой случайности и отчасти через протекцию он в трудную минуту получил место личного секретаря у генерал-майора сэра Томаса Ванделера, командора ордена Бани. Сэр Томас был мужчина лет шестидесяти, с громким голосом, с резкими манерами, характером крутым и властным. За какие-то услуги, о которых ходили темные слухи, передававшиеся на ухо и неоднократно опровергавшиеся, раджа кашгарский пожаловал этому офицеру шестой из известнейших на свете алмазов. Этот подарок превратил генерала Ванделера из бедного человека в богача, из безвестного, непопулярного солдата в одного из львов лондонского общества. Обладатель бриллианта раджи был допущен в самые исключительные кружки. И нашлась молодая, красивая девушка из знатной семьи, которая согласилась сделаться носительницей этого бриллианта ценою супружества с сэром Томасом Ванделером. Леди Ванделер была не только сама по себе бриллиантом чистейшей воды, но и умела показать себя свету в самой великолепной оправе. Многие авторитетные лица признавали ее одной из трех или четырех женщин, считавшихся в Англии первыми франтихами.

Секретарские обязанности Гарри Гартлея были не особенно обременительны, но у него было природное отвращение ко всякому продолжительному труду. Ему не нравилось возиться с чернилами, пачкать себе ими пальцы, а прелести леди Ванделер и ее туалеты побуждали его чересчур часто перекочевывать из библиотеки в будуар. Он умел обходиться с женщинами, любил и умел поговорить с ними о модах и делал это с увлечением. С ним можно было посоветоваться о цвете ленты и дать ему поручение к модистке. В самое короткое время дело свелось к тому, что корреспонденция сэра Томаса постоянно запаздывала, а у миледи явилась вторая горничная.

Кончилось тем, что генерал, будучи и на службе самым нетерпеливым и взыскательным из начальников, в бешенстве вскочил однажды со стула и объявил своему секретарю, что больше не нуждается в его услугах. Свои слова он сопроводил жестом, весьма мало употребительным в джентльменской среде. На беду дверь была отворена, так что мистер Гартлей вылетел из нее стремглав и растянулся.

Он встал, слегка ушибленный и глубоко огорченный. Жилось ему в генеральском доме очень хорошо. Все-таки он там, хотя и на сомнительной ноге, вращался в лучшем обществе; работал мало, питался прекрасно и имел возможность замирать от восторга в присутствии леди Ванделер, которую в глубине сердца называл гораздо более нежным именем.

Получив такое солдафонское оскорбление, он сейчас же побежал в будуар и пожаловался на свое горе.

– Я вижу, любезный Гарри, – сказала леди Ванделер, звавшая его всегда просто по имени, как мальчика или как домочадца, – что вы не исполняли того, что говорил вам генерал. Я тоже никогда не делаю по его, как вы, вероятно, сами знаете. Но тут разница. Жена может загладить целый ряд своих провинностей, ловко угодив мужу в каком-нибудь одном случае. Но личный секретарь не жена. Мне очень грустно расставаться с вами, но ведь вы же не можете оставаться в доме, где вам нанесено такое оскорбление. Желаю вам всего лучшего и обещаю вам, что генерал у меня жестоко поплатится за свое поведение.

У Гарри вытянулось лицо, на глазах выступили слезы, и он взглянул на леди Ванделер с нежным упреком.

– Миледи, – сказал он, – что такое оскорбление? Его всегда можно забыть и простить, но расстаться с друзьями, но разрывать узы сердечных отношений…

Он не мог продолжать. Его душило волнение. Он заплакал.

Леди Ванделер поглядела на него с любопытством.

– Дурачок воображает себя влюбленным в меня, – подумала она. – Почему бы ему не перейти от генерала на службу ко мне? Он такой добрый, услужливый, знает толк в дамских нарядах. Кроме того, его следует вознаградить за полученную обиду. Его нельзя не пожалеть, он такой хорошенький.

В этот же вечер она поговорила с генералом, который уже и сам отчасти стыдился своей вспыльчивости, и Гарри был переведен на женскую половину, где он почувствовал себя как в раю. Он очень гордился своей службой у такой красавицы и смотрел на поручения леди Ванделер, как на знаки особого к нему расположения. Перед другими мужчинами, насмехавшимися над ним и презиравшими его, он, как будто на зло, особенно любил появляться в роли дамской горничной мужского пола или модистки в брюках. С нравственной точки зрения он свою жизнь совершенно не был в состоянии обсудить. Он знал только одно, что все мужчины злы, что злость составляет основную черту их характера, и находил, что проводить целые дни с изящной, милой женщиной, толкуя с ней об отделках и прошивках, все равно, что жить на волшебном острове, защищенном от житейских бурь.

В одно прекрасное утро он вошел в гостиную и принялся разбирать ноты на крышке фортепьяно. Леди Ванделер на другом конце комнаты оживленно беседовала со своим братом Чарли Пендрагоном, старообразным молодым человеком, сильно истощенным невоздержанной жизнью и на одну ногу хромым. Личный секретарь, на которого собеседники даже и не взглянули, невольно подслушал часть разговора.

– Сегодня или никогда – говорила леди. – Раз и навсегда это должно быть сделано сегодня.

– Сегодня, так сегодня, если это необходимо, – вздохнул ее брат. – Но только, Клэра, это гибельный шаг, и нам с тобой придется потом горько каяться.

Леди Ванделер бросила на брата твердый и какой-то странный, загадочный взгляд.

– Ты забываешь, что ведь он в конце концов должен же умереть когда-нибудь, – сказала она.

– Честное слово, Клэра, – сказал Пендрагон, – ты самая бессердечная мошенница в Англии.

– Вы, мужчины, созданы очень грубо, – отвечала она, – и совсем не понимаете оттенков. Вы сами и жадны, и хищны, и насильники, и бесстыдники, и не заботитесь о приличиях, а малейшее проявление чего-нибудь подобного в женщине, даже вызванное необходимостью, вызванное заботой о будущем, вас уже шокирует, возмущает. Не выношу я ничего подобного! Вы не желаете, чтобы мы были умны. Вам непременно хочется, чтобы мы были глупы, чтобы вы могли сообща презирать нас за глупость, которой вы от нас ожидаете.

– Ты совершенно права, – сказал ее брат. – Ты всегда была догадливее меня. Между прочим, ты знаешь мой девиз: прежде всего – семья.

– Да, Чарли, – отвечала она, вкладывая в его руку свою, – я знаю твой девиз лучше тебя. Ты сказал только первую его половину, а вторая будет такой: «и прежде семьи – Клэра». Разве неправда? Ведь это верно, что ты превосходный брат, и я люблю тебя всем сердцем.

Мистер Пендрагон встал, слегка сконфуженный этими семейными нежностями.

– Я бы не желал, чтобы меня видели, – сказал он. – Мне пора идти. Да и за «Ручным Котом» нужно присмотреть.

– Иди, иди, – отвечала она. – Он очень гадкий человек и может все дело погубить.

Она ласково послала ему воздушный поцелуй кончиком пальцев, и брат ушел из будуара по задней лестнице.

– Гарри, – обратилась леди Ванделер к своему секретарю, как только они остались одни, – у меня на сегодняшнее утро есть для вас поручение. Но только вы непременно возьмите кэб; я не хочу, чтобы мой секретарь загорел, и чтобы у него выступили веснушки.

Последние слова она произнесла с большим чувством и при этом взглянула на своего секретаря почти с материнской гордостью, отчего тот пришел в восторг и сказал, что он рад всякому случаю послужить ей и показать свое усердие.

– Только это один из наших величайших секретов, – сказала она лукаво, – и про него кроме меня и моего секретаря никто не должен знать. Сэр Томас, если узнает, поднимет целую бурю, а если бы вы только знали, как мне и без того уже надоели его скандалы! Ах, Гарри, Гарри! Не можете ли вы мне объяснить, отчего вы, мужчины, все такие грубые и несправедливые? Впрочем, вы, я знаю, не такой. Вы единственный из мужчин, свободный от этих ужасных недостатков. Вы такой добрый, Гарри, такой милый. Вы можете быть другом женщины. Знаете, Гарри, при сравнении с вами все прочие мужчины кажутся еще безобразнее.

– Вам это кажется потому, что вы очень добры ко мне, – сказал Гарри. – Вы ко мне относитесь, как…

– Как мать, – перебила леди Ванделер. – Я стараюсь быть вашей матерью, но только я, пожалуй, для этого слишком молода, – прибавила она с улыбкой. – Боюсь, что так… Поэтому скажем лучше: как друг.

Она помолчала ровно столько времени, чтобы дать этим словам произвести свой эффект на Гарри, но чтобы сам он не успел ничего ответить.

– Но мы все говорим с вами не то, все уклоняемся от дела, – сказала она. – В дубовом гардеробе, налево, под розовым платьем с кружевами, которое я надевала в пятницу, вы найдете картонку и сейчас же отнесете ее вот по этому адресу. – Она подала ему клочок бумаги. – Но только ни под каким видом не выпускайте этой картонки из рук, не получив наперед от того лица письменного удостоверения, собственноручно мной написанного и подписанного. Вы поняли? Повторите! Пожалуйста, повторите! Все это до крайности важно, и я прошу вас быть особенно внимательным.

Гарри успокоил ее, повторив слово в слово всю инструкцию, и уже собирался уходить, как вдруг в комнату, весь багровый от ярости, ворвался генерал, держа в руке длинный счет от портнихи.

– Сударыня, не угодно ли вам полюбоваться? – прокричал он. – Не угодно ли вам будет взглянуть на этот документ? Я очень хорошо знаю, что вы вышли за меня замуж только для денег, и я надеюсь, что могу в этом отношении сделать для своей жены значительно больше, чем всякий другой военнослужащий моего чина. Но, вот как Бог свят, я такому бессовестному мотовству потакать больше не могу и должен положить ему конец.

– Мистер Гартлей, я полагаю, вы достаточно уяснили себе мое поручение, – сказала леди Ванделер. – Не потрудитесь ли вы приступить к его исполнению?

– Стоп! – сказал генерал Гартлею. – Одно слово, прежде чем вы уйдете. – Обращаясь опять к леди Ванделер, он спросил: – Какое это поручение? В чем дело? Я этому господину доверяю отнюдь не больше, чем вам, не в обиду будь сказано вам обоим. Если бы в нем была хоть одна искорка чести, он бы посовестился оставаться в этом доме. И что такое он здесь делает за свое жалованье – полнейшая загадка для всех. Что за поручение вы ему дали, сударыня? Куда это вы его посылаете и почему так торопите?

– Я полагаю, что вы желаете поговорить со мной наедине, – возразила леди.

– Вы говорили о каком-то поручении, – настаивал генерал. – Лучше не пытайтесь меня обманывать: я не в таком теперь настроении, чтобы это стерпеть. Вы именно говорили о поручении.

– Если вы непременно хотите, чтобы служащие у нас были свидетелями наших унизительных раздоров, то я уж лучше приглашу мистера Гартлея сесть, – возразила леди Ванделер. – Нет? Не нужно? В таком случае вы можете идти, мистер Гартлей. – Я бы вам советовала хорошенько запомнить то, что вы здесь слышали, это может вам пригодиться.

Гарри немедленно ушел из гостиной. Удаляясь, он слышал, как голос генерала поднялся до крика, и с каким ледяным спокойствием возражала ему тихим и ровным голосом генеральша. Как искренно восхищался молодой человек этой женщиной! Как ловко сумела она увильнуть от ответа на щекотливый вопрос! С какой самоуверенной дерзостью повторила она свою секретную инструкцию, находясь в полном смысле слова под неприятельскими пушками! И зато, с другой стороны, как он ненавидел ее мужа!

Гарри Гартлей был довольно хорошо знаком с положением финансовой части в доме. Секретные поручения, которые ему давала леди Ванделер, относились по большей части к счетам портних и модных магазинов. В этом заключался домашний «скелет в шкафу». Бездонное мотовство, бесшабашная расточительность миледи уже поглотили ее собственное состояние и грозили со дня на день поглотить состояние и ее мужа. Раз или два на одном году огласка и разорение бывали уже на носу, и Гарри бегал по всевозможным поставщикам и поставщицам, рассказывая вздорные небылицы и уплачивая мелкие суммы в погашение больших счетов, чтобы получить отсрочку. Отсрочку обыкновенно давали, и миледи со своим секретарем получали возможность перевести дух. Дело в том, что и сам генерал любил франтовство, любил хорошо одеваться и тратил почти все свое казенное жалованье на портных.

Он нашел картонку там, где ему было указано, тщательно оделся и вышел из дома. Солнце невыносимо пекло. Идти, куда его послали, было далеко, и тут он с досадой вспомнил, что генеральский набег помешал генеральше дать своему секретарю денег на извозчика. Ему предстояло, таким образом, терпеть мучение от жары и духоты, да и само по себе – маршировать чуть не через весь Лондон с картонкой в руках было просто невыносимо для молодго человека с его наклонностями. Он остановился и стал думать. Ванделеры жили на Итонской площади, а ему нужно было идти на Ноттинг-Гилль. Можно было пойти парком, выбирая самые глухие аллеи. И он должен был благодарить свою счастливую звезду, что был еще ранний час, и что публики было везде не особенно много.

Торопясь отделаться от своей кошмарной картонки, он шел быстрее, чем ходил обыкновенно, и как раз проходил уже через Кенсингтонский сад, выбирая глухие места, как неожиданно столкнулся носом к носу с генералом.

– Извините, сэр Томас, – сказал он, вежливо посторонившись, потому что тот остановился как раз на дороге.

– Куда это вы идете, сэр? – спросил генерал.

– Так, вышел немного прогуляться по саду, – отвечал молодой человек.

Генерал хлопнул своей тросточкой по картонке.

– А это у вас что? – произнес он. – Вы лжете, сэр, и сами отлично знаете, что лжете.

– Сэр Томас, я никому не позволю на себя кричать, – отвечал Гарри.

– Вы своего положения не понимаете, – сказал генерал. – Вы мой служащий и притом такой, против которого я имею самые серьезные подозрения. Почем я знаю, может быть у вас тут в картонке чайные ложки?

– Тут просто шляпа одного моего приятеля, – сказал Гарри.

– Шляпа приятеля? Прекрасно, – возразил генерал Ванделер. – Вот вы мне ее и покажите. Я специально интересуюсь шляпами, – прибавил он угрюмо, – и человек я очень упрямый, вы это сами знаете.

– Извините, сэр Томас, – продолжал отнекиваться Гарри, – мне очень грустно, но это дело совершенно частное.

Генерал грубо схватил его одной рукой за плечо, а другою поднял над его головой свою палку. Гарри счел уже себя погибшим, но в этот самый момент небо вдруг послало ему неожиданного защитника в лице Чарли Пендрагона, выступившего вдруг, откуда ни возьмись, из-за деревьев.

– Ну, ну, генерал, удержите свою руку! – сказал он. – Это и невежливо, и неблагородно.

– А! Мистер Пендрагон! – воскликнул генерал, оборачиваясь на нового противника. – Неужели вы полагаете, мистер Пендрагон, что я позволю такому обесславленному банкроту и развратнику, как вы, гоняться за мной и становиться у меня на дороге? Если я имел несчастье жениться на вашей сестре, то это обстоятельство еще не дает вам права так поступать со мной. Напротив, мое близкое знакомство с леди Ванделер окончательно отбило у меня всякий аппетит к прочим членам ее семьи.

– Неужели вы воображаете, генерал Ванделер, – отрезал Чарли, – что если моя сестра имела несчастье выйти за вас замуж, то она утратила через это все права и привилегии благородной дамы? Я готов признать, что она очень унизила себя этим браком, но для меня она все-таки – рожденная Пендрагон. Я считаю своей обязанностью защищать ее от неджентльменского оскорбительного обращения, и будь вы хоть десять раз ее мужем, я не потерплю, чтобы ее свободу в чем-нибудь ограничивали и путем насилия задерживали ее личных посланцев.

– Как же так, мистер Гартлей? – спросил генерал. – Вот и мистер Пендрагон, по-видимому, одного со мной мнения. Он тоже подозревает, что с этой картонкой послала вас леди Ванделер, а вы говорите, что там у вас шляпа вашего приятеля.

Чарли увидал, что сделал промах, и поспешил его загладить.

– Как, сэр? – крикнул он. – Вы говорите, что я что-то подозреваю? Я ничего не подозреваю. Я просто не могу видеть, когда с подчиненными обращаются так грубо, потому и вступился.

Говоря это, он делал Гарри Гартлею знаки, чтобы тот уходил, но тот ничего не понял – не то от природной глупости, не то вследствие окончательной растерянности.

– Как мне понять ваше поведение, сэр? – спросил Ванделер.

– Как вам угодно, сэр, – отвечал Пендрагон.

Генерал еще раз поднял палку и замахнулся над головой Чарли, но тот, несмотря на свою хромую ногу, отмахнулся от удара зонтиком, бросился вперед и схватился со своим грозным противником.

– Бегите, Гарри, убегайте! – кричал он. – Бегите же, олух вы этакий!

Гарри с секунду постоял, как окаменелый, глядя как схватились два противника, потом повернулся и пустился наутек. Когда через некоторое время он оглянулся через плечо, то увидал, что генерал при этом барахтался и старался подняться. В сад отовсюду бежал народ поглядеть на драку. Секретарь понесся прочь, как на крыльях, и пошел потише только тогда, когда добежал до Бэйсуотер-Рода и свернул в первую попавшуюся из боковых улиц, выбрав наиболее безлюдную.

Смотреть на грубую драку двух знакомых джентльменов было для Гарри в высшей степени неприятно. Это его шокировало. Ему хотелось даже забыть, что он это видел, и, кроме того, хотелось поскорее уйти как можно дальше от генерала Ванделера. Второпях он совсем забыл, в которую сторону ему нужно идти, и бежал просто вперед, очертя голову и весь дрожа от страха. Когда он вспомнил, что леди Ванделер – жена одного из гладиаторов и сестра другого, ему сделалось жаль бедную женщину, жизнь которой так неудачно сложилась. Теперь и собственная его жизнь в генеральском доме, под влиянием этих событий, показалась ему далеко не такой уж сладкой.

Он прошел еще некоторое расстояние, осаждаемый всеми этими мыслями, и тут случайно столкнулся с одним прохожим. От столкновения он почувствовал, что у него под мышкой картонка, и только тут вспомнил о поручении.

– Боже мой! Где у меня голова! – вскричал он. – Куда я это зашел?

Он достал полученный от леди Ванделер конверт и взглянул на адрес. Там было обозначено только место и дом, а имени адресата не было. Гарри просто должен был спросить «джентльмена, который ждет посылки от леди Ванделер», и если его не будет дома, то подождать. Джентльмен этот, пояснялось далее, должен будет представить собственноручную расписку миледи. Все это было таинственно, загадочно. Почему ничьей фамилии не названо? По какому случаю такая формальность, что даже расписка требуется? Соображая все и сопоставляя между собой все подробности, Гарри пришел к выводу, что его впутали в какое-то опасное, темное дело. Был момент, что он усомнился даже в самой леди Ванделер, но потом разбранил сам себя за эти сомнения, успокоился и даже немного ободрился.

Теперь ему хотелось только одного – поскорее избавиться от картонки. Здесь его личный интерес вполне совпадал с его обязанностью, а страх с великодушным желанием услужить женщине.

Он подошел к первому попавшемуся полисмену и спросил дорогу. Оказалось, что он находится почти уже у цели своей ходьбы, и через несколько минут он дошел до небольшого, только что выкрашенного свежей краской домика в одном из переулков. Молоток для стучанья и ручка звонка блестели, ярко вычищенные; на подоконниках многих окон стояли цветы в горшках; на окнах висели занавески из довольно дорогой материи. На всем жилище лежал отпечаток покоя и некоторой секретности. Гарри не особенно еще собрался с духом. Он постучался тише обыкновенного и старательнее, чем всегда, отряхнул пыль со своей обуви.

Сейчас же ему отворила дверь прехорошенькая горничная девушка и взглянула на красивого секретаря очень ласковым взглядом.

– Я с посылкой от леди Ванделер, – сказал Гарри.

– Я знаю, – кивнула девушка головой. – Только самого джентльмена нет дома. Быть может, вы оставите посылку мне?

– Не могу, – ответил Гарри. – Мне приказано отдать ее только под известным условием, и я боюсь, что мне придется попросить у вас разрешения здесь подождать.

– Хорошо, – сказала она. – Мне кажется, что я могу вам это разрешить. Я здесь хоть и одна, но не из робких, да и вы не похожи на человека, способного загрызть женщину. Но только вы не спрашивайте у меня, как фамилия моего джентльмена, потому что я вам все равно не скажу.

– Как все это странно! – воскликнул Гарри. – Впрочем, я с некоторого времени живу среди всевозможных странностей и сюрпризов. Однако, мне кажется, что один вопрос я могу вам задать, не делая нескромности: ваш хозяин – владелец этого дома?

– Нет, только жилец и переехал всего с неделю. Отплачиваю вам вопросом за вопрос: вы знакомы с леди Ванделер?

– Я ее личный секретарь, – не без гордости ответил Гарри.

– Она красива или нет?

– Она в полном смысле слова красавица; при этом необыкновенно мила и добра.

– Вы сами-то на вид такой добрый и милый, – сказала она, – и я пари держу, что вы стоите дороже целой дюжины таких, как леди Ванделер.

Гарри был прямо шокирован.

– Я! – вскричал он. – Да ведь я всего только секретарь!

– И вы это говорите мне, когда я сама всего только горничная? – заметила девушка. Заметив, что он сконфузился, она прибавила: – Я знаю, что вы не обращаете внимания на звание и сословие. Я тоже не обращаю, и о вашей леди Ванделер я совсем невысокого мнения. И хороша же она, ваша хозяйка! – воскликнула она. – Ну, можно ли было послать такого красивого джентльмена пешком, с картонкой и среди белого дня!

Во время этого разговора она стояла в дверях на крыльце, а он на тротуаре. Шляпу он снял от жары, а под мышкой держал картонку. Конфузясь от ее недвусмысленных комплиментов, направленных прямо по его адресу, он смущенно оглядывался по сторонам. Вдруг на другом конце переулка, он к своему великому неудовольствию, встретился взглядом с глазами самого генерала Ванделера. Генерал, чрезвычайно возбужденный от зноя, ходьбы и гнева, сперва погнался по улицам за своим шурином, но потом увидав мельком беглого секретаря, переменил объект своей погони. Его гнев потек другим каналом, и он с криком и угрожающими жестами вбежал в переулок. Гарри одним прыжком вбежал в дом, втолкнувши впереди себя горничную, и дверь захлопнулась перед самым носом генерала.

– Нельзя ли запереть дверь еще на засов? – спросил Гарри, когда на весь дом раздался страшный стук, поднятый генералом.

– Что такое? Кто вас напугал? – спросила горничная. – Неужели этот старик?

– Если он до меня доберется, я пропал, – прошептал Гарри. – Он весь день с утра за мной гоняется с палкой, внутри которой шпага. Он военный, он офицер индийской армии.

– Нечего сказать, хорошо вы все себя держите! – воскликнула горничная. – А могу я вас спросить, кто он такой?

– Генерал Ванделер, мой хозяин, – отвечал Гарри. – Это он из-за картонки.

– Ну что, разве я неправду сказала? – с торжеством воскликнула девушка. – Я вам сказала, что ваша леди Ванделер ничего не стоит. И если бы у вас были глаза во лбу, вы бы сами видели, что и к вам она относится вовсе нехорошо и даже прескверно. Неблагодарная она развратница, больше ничего! Я готова поручиться, что это так, хотя я не знаю ее.

Генерал устал колотить молотком в доску и, в досаде, что ему не отворяют, принялся яростно ломиться в саму дверь.

– Хорошо, что я одна в доме, – сказала горничная. – Генерал может стучаться сколько ему угодно, пока самому не надоест, я ему не отопру. Идите за мной.

Она провела Гарри в кухню, посадила его на стул, а сама встала около него в любовной позе, положив ему руку на плечо. Стукотня генерала все усиливалась, и каждый удар в дверь болезненно отзывался в сердце секретаря его супруги.

– Вас как зовут? – спросила девушка.

– Гарри Гартлей, – отвечал молодой человек.

– А меня – Пруденс. Нравится вам такое имя?

– Очень, – отвечал Гарри. – Но вы послушайте, как генерал молотит по двери! Если он ее выломает, это для меня смерть!

– Не беспокойтесь, ваш генерал только себе все руки отобьет, а двери ничего не сделается. Неужели вы думаете, что я взяла бы вас сюда, если бы не была уверена, что мне удастся вас спасти? О, я умею быть верным другом тому, кто мне понравится. И у нас есть задняя дверь в другой переулок.

При этом известии он сейчас же вскочил на ноги, но она удержала его и прибавила:

– Только я вам не покажу где она, пока вы меня не поцелуете. Хотите меня поцеловать, Гарри?

– Очень хочу, – воскликнул он, вспомнив, что следует быть любезным, – я с удовольствием вас поцелую и не только за заднюю дверь, а так, вообще, потому что вы хорошенькая и добренькая.

И он дал ей два или три сердечных поцелуя, на которые девушка ответила полностью.

После того Пруденс подвела его к задним воротам и взялась рукой за запор.

– Вы придете со мной повидаться? – спросила она.

– Непременно приду, – сказал Гарри. – Ведь я обязан вам жизнью.

– Бегите же как можно скорее, – прибавила она, – потому что я сейчас впущу генерала.

Гарри не нуждался в этом напоминании. Страх подгонял его и так уже достаточно хорошо. В несколько шагов он рассчитывал удрать от всякой опасности и вернуться целым и невредимым к леди Ванделер. Но этих немногих шагов он не успел сделать, как услыхал, что его кто-то зовет по имени. Он обернулся и увидал Чарли Пендрагона, который махал ему обеими руками, приглашая вернуться. Этот неожиданный новый инцидент подействовал на Гарри так, что бедняга совсем растерялся и не придумал ничего лучше, как прибавить шагу и продолжать бегство. Ему бы следовало вспомнить сцену в Кенсингтонском саду, когда генерал был его врагом, а Чарли Пендрагон другом, но у него от страха и волнения совершенно помутился рассудок, он ровно ничего не соображал, а только мчался и мчался во весь дух по переулку.

Чарли кричал и бранился вслед секретарю, видимо, будучи вне себя от гнева. Он тоже побежал, насколько мог при своей хромоте, но ничего не мог сделать. Секретарь бежал гораздо быстрее, и Чарли не мог его догнать.

Надежды Гарри окрепли. Переулок был с крутым подъемом и узкий, но совершенно пустынный; по одной его стороне шла стена сада, через которую свешивались ветви деревьев. Вдоль всей стены, насколько глаз доставал, не видно было ни одного живого существа и ни одной отворенной двери. Очевидно, судьба устала преследовать Гарри Гартлея и открывала ему широкое поле для спасения.

Увы! Когда он пробегал мимо садовой калитки, она отворилась, и он увидал за нею на песчаной дорожке молодца из мясной лавки с лотком в руках. Видел он его только мельком и помчался дальше, но молодец его хорошо рассмотрел и крайне удивился, что джентльмен бежит так во все лопатки по улице. Он вышел из калитки в переулок и принялся кричать вслед бегущему разные остроты, иронически подгоняя его.

Чарли Пендрагон, хотя и выбившийся из сил, но не прекративший погони, увидел это и придумал штуку.

– Держи вора! – крикнул он.

Молодец из мясной лавки подхватил крик и присоединился к погоне.

Для затравленного секретаря настала самая горькая минута. Правда, страх придавал ему много силы и быстроты, так что он постоянно выигрывал расстояние у своих преследователей, но он чувствовал, что в конце концов кто-нибудь попадется ему навстречу в узком переулке и, наслушавшись криков: «держи вора», загородит ему дорогу.

– Мне необходимо куда-нибудь спрятаться, – подумал он, – и не позже нескольких секунд, иначе пропала моя головушка.

Только что эта мысль мелькнула в его мозгу, как переулок неожиданно загнулся, и Гарри скрылся из глаз своих преследователей. Бывают обстоятельства, при которых самый неэнергичный мужчина делается вдруг и смелым, и решительным, когда самый осторожный забывает о трусости и становится способным на храбрый поступок. Так произошло теперь и с Гарри. Он остановился, перебросил в сад через забор картонку, с невероятной ловкостью прыгнул на забор, ухватился руками за его верх, перекинулся через него всем телом и свалился в сад.

Через минуту он опомнился и увидал себя на краю небольшого розового кустика, часть которого он примял своим телом. Руки и колени он себе все ободрал до крови, потому что верх забора был усыпан битым стеклом для предупреждения именно подобных перепрыгиваний; во всем теле он чувствовал боль, а в голове неприятное кружение и шум. За садом, содержавшимся в отличном порядке и наполненным чудным благоуханием, он увидал перед собой задний фасад дома. Дом был довольно велик, и в нем, очевидно, жили, но, в противоположность саду, он был весь какой-то облупленный, неряшливый, вообще неприглядный. Ограда шла вокруг всего сада непрерывно, окружая его со всех сторон.

Гарри машинально смотрел на окружающую обстановку, не будучи в состоянии связно мыслить и сделать какой-нибудь вывод. Когда вслед затем послышались чьи-то шаги по песку, он хотя и повернулся в ту сторону, но даже и не подумал о самозащите или бегстве.

Подошел крупного роста, грубый и даже грязный субъект в одежде садовника с лейкой в правой руке. Другой, менее взволнованный человек на месте Гарри невольно пришел бы в тревогу при взгляде на громадную фигуру этого человека и на его черные сердитые глаза, но Гарри был до того потрясен и оглушен своим падением, что хотя и смотрел во все глаза на садовника, но нисколько не смутился и спокойно, пассивно, без малейшего сопротивления дал ему подойти, взять себя за плечи, встряхнуть и поставить на ноги.

С минуту они пристально смотрели друг на друга: Гарри – словно ослепленный, а садовник – с гневом и с жестоким издевательством.

– Кто вы такой? – спросил, наконец, садовник. – С какой стати вы перепрыгнули через мой забор и сломали мою «Славу Дижона»? Как ваша фамилия? – прибавил он, встряхивая Гарри. – И за каким делом вы сюда явились?

Гарри не мог выговорить ни одного слова.

Как раз в эту минуту мимо пробегали Пендрагон и молодец из мясной. – Их топот и крик громко раздавались на весь узенький переулок. Садовник получил свой ответ. Он поглядел Гарри прямо в лицо с понимающей улыбкой.

– Вор! – сказал он. – Ей-богу, вам должны удаваться очень большие дела. Посмотрите, какой вы нарядный: настоящий джентльмен. И неужели вам не совестно расхаживать в таком наряде и показываться на глаза честным людям? Да говори же, собака, отвечай! – прибавил он с криком. – Ведь ты же наверное понимаешь по-английски. Что ж ты молчишь?

– Сэр, уверяю вас, это только недоразумение, – сказал Гарри. – И если вы сходите со мной на Итонскую площадь к сэру Томасу Ванделеру, то все, поверьте, сейчас же объяснится. Я теперь вижу сам, что человек совершенно порядочный и невинный может иногда очутиться в подозрительном положении.

– Никуда я с вами, миленький мой, не пойду дальше первого полицейского поста на ближайшей улице. Полицейский надзиратель, без сомнения, с удовольствием проведет вас на Итонскую площадь и останется пить чай у ваших великосветских знакомых, если только вы не предпочтете отправиться прямо к самому министру. Сэр Томас Ванделер! Скажите, пожалуйста! Уж не думаете ли вы, что я и джентльменов-то никогда не видал, кроме тех, которые по заборам лазают? Я читаю в вас, как в книге, я вижу вас насквозь и под вами в земле на два аршина. Ваша сорочка стоит, может быть, дороже моей праздничной шляпы, ваш сюртук – видно, что не в ветошном ряду куплен, а ваши сапоги…

Садовник взглянул вниз на землю и разом остановился на полуслове, не доканчивая своей оскорбительной речи. На земле у своих ног он увидал что-то особенное. Когда он заговорил опять, его голос оказался страшно изменившимся.

– Боже мой! Что это такое? – сказал он.

Гарри посмотрел туда же, куда и он, и обомлел от изумления и испуга. Падая с ограды, он свалился прямо на картонку и продавил ее всю от края до края. Из картонки высыпалось целое сокровище бриллиантов, и вот они лежали, частью втоптанные в землю, частью рассыпавшиеся по ней, сверкая и ослепляя своим блеском. Тут была и роскошная диадема, которою он так часто любовался на леди Ванделер, и кольца, и брошки, и серьги, и браслеты, и кроме того множество необработанных бриллиантов, которые обсыпали собой розовый куст и блестели на нем, подобно каплям утренней росы. У ног садовника и Гарри лежало на земле целое княжеское состояние в самой завидной, прочной и неизменной форме, а между тем все это можно было забрать в фартук и разом унести. Оно, кроме того, само по себе представляло безусловную красоту и отражало солнечный свет миллионами радужных сверканий.

– Боже мой! – сказал Гарри. – Я погиб!

Он разом вспомнил все случившееся за этот день и начал понемногу соображать, в какую кашу он, сам того не зная, попал. Он оглянулся кругом, как бы ища помощи, но он был во всем саду один, лицом к лицу с грозным садовником и разбросанными бриллиантами. Прислушавшись, он услыхал только шелест листьев и ускоренное биение собственного сердца. Немудрено, поэтому, что молодой человек окончательно упал духом и разбитым голосом повторил опять:

– Я погиб!

Садовник виновато поглядел кругом во все стороны, но из окон дома никто не выглядывал. Он свободно вздохнул.

– Ободритесь же, глупый вы человек! – сказал он. – Самое худшее уже случилось. Неужели вы скажете, что этого мало на двоих? Какое на двоих? Тут на две тысячи человек хватит. Да отойдите отсюда прочь, а то вас увидят, и ради приличия расправьте свою шляпу и почистите хоть немного свой костюм. Вам и двух шагов нельзя пройти с такой уморительной фигурой.

Гарри машинально послушался, а садовник, ползая на коленях, собрал рассыпанные драгоценности и положил обратно в картонку. Всю дюжую фигуру этого человека прохватывала дрожь от волнения, вызванного одним прикосновением к бриллиантам. Его лицо преобразилось, в глазах горела жадность. Он находил сладострастное наслаждение в этой возне с блестящими камнями и старался продлить его, перебирая в руках каждый бриллиант. Но вот он уложил в картонку все драгоценности и, прикрывая ее своей рубашкой, кивнул Гарри, приглашая его в дом.

Недалеко от дверей им встретился молодой человек, по-видимому, из духовного сословия, очень красивый, но с выражением в глазах какой-то смеси слабости и решительности. Одет он был по-пасторски, но очень нарядно и франтовато. Садовнику эта встреча не особенно понравилась, но он сделал приятное лицо и обратился к клерджимену с самым заискивающим видом и с самой любезной улыбкой.

– Хороший денек, мистер Ролльс, – сказал он. – Замечательно хороший! А это один мой знакомый, зашедший взглянуть на мои розы. Я решился пригласить его в дом, надеясь, что против этого жильцы не будут иметь ничего.

– За себя скажу – ровно ничего, – отвечал его преподобие мистер Ролльс. – Да думаю, что и другие ничего не скажут, даже внимания не обратят на такие пустяки. Сад принадлежит вам, мистер Рэберн, а ведь вы же позволяете нам в нем гулять, поэтому с нашей стороны было бы полной неблагодарностью стеснять вас в приеме у себя ваших знакомых. К тому же, как я припоминаю, – прибавил он, – с этим джентльменом мне приходилось встречаться. Мистер Гартлей, если не ошибаюсь? Я с сожалением замечаю, что вы где-то изволили…

И он подал Гарри свою руку.

Какой-то чисто девичий стыд и желание оттянуть насколько возможно дольше минуту необходимых объяснений побудили Гарри отречься от самого себя и вместе с тем отклонить подвернувшуюся помощь. Он предпочел отдать себя на полный произвол садовника, которого он совершенно не знал, только бы избежать любопытных вопросов знакомого.

– Боюсь, не ошиблись ли вы, – сказал он. – Моя фамилия Томлинсон, я друг мистера Рэберна.

– Неужели? – сказал мистер Ролльс. – А сходство поразительное.

Мистер Рэберн все время был как на иголках и поспешил положить конец этому разговору.

– Желаю вам приятной прогулки, сэр, – сказал он.

И он повел Гарри с собой в дом, а в доме провел в комнату, выходившую окнами в сад. Первым долгом его было спустить шторы, потому что мистер Ролльс все стоял на прежнем месте в задумчивости и сомнении. Затем он выложил все из картонки на стол и, поглядывая с хищною жадностью на разложенное богатство, несколько раз похлопал себя руками по бедрам. Что касается Гарри, то вид этого жадного лица только прибавил ему новое мучение. До сих пор его жизнь была чистая и невинная, хотя и пустая, а теперь он увидал себя замешанным в грязные и преступные отношения. На совести у него не было ни одного преступного дела, а тут он оказывался замешанным в грязную историю и рисковал попасть под наказание. Он с радостью отдал бы полжизни за то, чтобы выбраться из этой комнаты и избавиться от общества мистера Рэберна.

Между тем мистер Рэберн разделил драгоценности на две приблизительно равные части, одну из них придвинул к себе и сказал:

– Все на свете оплачивается, это уж так установлено. Вы должны знать, мистер Гартлей, если вас действительно так зовут, что я человек сговорчивый и добродушный. Я бы эти камешки мог все взять себе, и посмотрел бы я, как бы вы посмели сказать хоть одно слово, но я не желаю стричь вас совершенно догола… Вот здесь две равные кучки. Одну берите вы себе, а другую возьму я. Согласны вы на такой раздел, мистер Гартлей? Говорите же. Я не такой человек, чтобы стал спорить из-за одной какой-нибудь брошки.

– Сэр, я совершенно не могу принять вашего предложения, – отвечал Гарри. – Эти драгоценности не мои, я не могу делиться ими ни с кем и ни в какой пропорции.

– Ваши они или нет, можете вы ими делиться или нет – это меня не касается, – возразил Рэберн. – Я просто жалею вас, иначе бы отвел вас преспокойно в полицию. Подумайте, какой позор. Какая тень на ваших родителей! Потом – суд и, может быть, ссылка.

Он взял Гарри за руку около кисти, где пульс.

– Я тут ничем не могу помочь, – плакался Гарри. – Но это не моя вина. Вы сами не хотите отправиться со мной на Итонскую площадь.

– Не хочу, это верно, – отвечал садовник. – И я намерен поделить с вами эти вещицы.

Он с силой вывернул руку несчастного юноши. Гарри не мог удержаться от крика. На лбу у него выступил пот. Боль и страх, может быть, возбудили в нем сообразительность. Он уяснил себе, что теперь ему ничего не остается, как уступить разбойнику, а потом можно будет, при более благоприятных обстоятельствах и очистив самого себя от подозрений, вернуться в дом и заставить его вернуть награбленное.

– Я принимаю, – сказал он.

– То-то, агнец вы этакий! – издевался садовник. – Я знал, что вы в конце концов поймете свою выгоду. Картонку эту я сожгу в печке, потому что ее многие видели и могут узнать, а свои вещи вы можете положить к себе в карманы.

Гарри повиновался, а Рэберн хищными глазами следил за его действиями и временами хватал то ту, то другую вещь из его доли и прикладывал к своей кучке.

Когда дело было сделано, оба они направились к входной двери. Рэберн осторожно ее отворил и выглянул на улицу. На ней не видно было прохожих. Тогда он вдруг схватил Гарри сзади за шею, пригнул его голову к земле так, что он мог видеть только мостовую и ступени подъездов у домов, и протащил его по улице минуты полторы. Гарри сосчитал три угла, когда, наконец, грубый озорник выпустил его и, дав ему хорошего пинка ногою, крикнул:

– Теперь убирайтесь!

Когда Гарри поднялся, наполовину оглушенный и с окровавленным носом, мистер Рэберн уже исчез. От боли и горя бедный молодой человек залился слезами и стоял, рыдая, посреди мостовой.

Когда он немного успокоился, он принялся читать надписи с названиями улиц, на перекрестке которых его бросил садовник. Он находился в очень глухой части западного Лондона, среди дач и больших садов. В одном окне он заметил несколько лиц, которые были, несомненно, свидетелями его злоключения. Почти сейчас же вслед затем из дома выбежала горничная и предложила ему стакан воды.

– Бедненький! – сказала она. – Как с вами гадко поступили! Ваши колени все в ссадинах, ваше платье изорвано в клочки! Вы знаете, кто этот негодяй, который с вами так поступил?

– Знаю, и он за это ответит! – воскликнул Гарри, выпив воды и немного освежившись. – Я сейчас побегу обратно к нему в дом и…

– Вы лучше к нам в дом войдите и оправьтесь, – сказала горничная. – Вам нужно умыться и почиститься. Не бойтесь, барыня будет вам очень рада. Сейчас я подниму вашу шляпу… Боже мой! – вскрикнула она. – Вы по всей улице бриллианты рассыпали!

Действительно, добрая половина бриллиантов из той доли, которая уцелела от грабежа, совершенного Рэберном, высыпалась из карманов у Гарри при его падении и теперь сверкала на мостовой. Он благодарил судьбу, что у горничной оказалось такое острое зрение. «Могло случиться гораздо хуже», – думал он, – «вот уж именно нет худа без добра». Он наклонился, чтобы подобрать бриллианты, как вдруг какой-то оборванец сделал быстрый прыжок, повалил на землю Гарри и горничную, схватил с мостовой две горсти бриллиантов и с изумительной быстротой пустился бежать по улице.

Гарри погнался за негодяем, крича: «вор! вор!», но тот оказался очень проворным и, должно быть, хорошо знал местность, – потому что через некоторое время совершенно скрылся из глаз.

Гарри в полном унынии вернулся к месту своего несчастья, где его встретила горничная и добросовестно подала ему шляпу и оставшиеся бриллианты, которые она подобрала с мостовой. Гарри поблагодарил ее от всего сердца и, так как ему теперь было уже не до экономии, побежал на ближайшую извозчичью биржу, где взял кэб и поехал на Итонскую площадь.

В доме, когда он приехал, царило какое-то смущение. Можно было подумать, что случилась катастрофа. Лакеи толпились на галерее и при виде оборванного секретаря не могли, а может быть даже и не старались, удержаться от смеха. Он прошел мимо них с достоинством, на какое только был способен, и направился прямо в будуар. Когда он отворил туда дверь, его глазам представилось удивительное и даже грозное зрелище. Он увидал генерала, генеральшу и Чарли Пендрагона, составивших тесную группу и рассуждавших о каком-то, по-видимому, очень важном деле. Гарри сразу догадался, что генералу сделано было полное признание в неудавшемся покушении на его карман, и что теперь все трое соединились вместе ввиду общей опасности.

– Слава Богу! – воскликнула леди Ванделер. – Вот и он! Где картонка, Гарри? Картонку давайте!

Гарри стоял безмолвный и убитый.

– Говорите! – крикнула миледи. – Говорите, где картонка?

Гарри вынул из кармана горсть драгоценностей. Он был весь белый как простыня.

– Тут все, что осталось, – сказал он. – Как перед Богом говорю, что я ни в чем не виноват, и если вы захотите немного подождать, то вы вернете почти все, хотя я боюсь, что некоторая частичка пропала совсем.

– Увы! – воскликнула леди Ванделер. – Все наши бриллианты пропали, а у меня девяноста тысяч фунтов долга портнихам!

– Сударыня, – сказал генерал, – если бы вы все выгребные ямы завалили своими обносками, если бы вы задолжали в пять раз большую сумму, чем эта, но если бы при этом вы ограничились тем, что украли у меня диадему моей матери и ее кольцо, я бы все это мог вам, в конце концов, простить. Но вы, сударыня, украли у меня бриллиант раджи, «глаз света», как прозвали его восточные поэты, или «гордость Кашгара!» Вы украли у меня бриллиант раджи, – крикнул он, поднимая к небу руки, – и после этого, сударыня, все между нами кончено!

– Поверьте, генерал, это самая приятная вещь, какую только я от вас когда-либо слышала, – возразила генеральша. – Я очень рада вашему разорению, если оно меня освобождает от вас. Вы мне часто говорили, что я вышла за вас только из-за денег. Позвольте мне вам сказать, что я сама горько раскаиваюсь в этой невыгодной сделке. Если бы вы опять сделались женихом, и будь вы выше головы засыпаны бриллиантами, то я бы все равно даже своей горничной отсоветовала выходить за вас замуж – до того быть вашей женой противно и скверно. Что касается вас, мистер Гартлей, – продолжала она, обращаясь к секретарю, – то вы в достаточном блеске выказали в этом деле свои превосходные качества. Мы убедились, что вы лишены и мужества, и ума, и самоуважения. Вам теперь остается только одно – немедленно убираться отсюда и никогда больше не приходить. Причитающееся вам жалованье вы можете занести в список долгов моего бывшего супруга.

Едва успел Гарри выслушать эту речь, как генерал обратился к нему с другой, не менее оскорбительной речью.

– А пока извольте отправляться со мной к ближайшему полицейскому надзирателю, – сказал генерал. – Вы можете обмануть простодушного солдата, но око закона сумеет выведать все ваши секреты. Если мне придется теперь, на старости лет, жить в нищете по вашей милости, благодаря вашим интригам с моей благоверной, то и вам все ваши пакости не сойдут с рук безнаказанно. Если Бог справедлив, сэр, то Он не откажет мне в огромном удовольствии – посмотреть как вас засадят в тюрьму, где вы будете до конца дней своих щипать паклю.

Генерал потащил Гарри из комнаты, свел вниз и повел по улице в ближайший полицейский участок.

На этом (говорит мой арабский сочинитель) оканчивается печальная роль картонки. Но для несчастного секретаря это дело открыло новую и более достойную жизнь. Полиция без труда убедилась в его совершенной невиновности; по окончании следствия один из главных начальников сыскного отделения даже похвалил его за честность и простодушие. Многие важные лица приняли участие в судьбе несчастного юноши и помогли ему устроиться, а вскоре он получил небольшое наследство после бездетной незамужней тетки, жившей в Ворчестерском графстве. Тогда он женился на Пруденс и уехал с нею в Бендиго, а по другим известиям в Тринкомали, очень довольный своей судьбой и с самыми лучшими видами на будущее.

Content

Роберт Стивенсон
Похождения одной картонки