Александр Аркадьевич Крыласов

Дневник нарколога

О, эта неприкаянность, охватывающая меня на ночном дежурстве, это одиночество, проникающее в каждую пору моей кожи, и желание хоть чем-то себя занять! Кто не был дежурантом, тот никогда не поймет, чем дневное отделение наркологической больницы отличается от ночного. А все просто: днем секунды бегут быстро и деловито, а ночью тянутся удручающе медленно. Я посмотрел на часы и понял, какого свалял дурака. Ожидая тяжелой ночи, выпил три чашки крепкого кофе, добавил стакан кока-колы, а все обошлось, и пациенты, загруженные препаратами, уснули непробудным сном, завалились спать и медсестры. Можно себя поздравить, во всем пятом наркологическом отделении бодрствую один я, Всеволод Андреевич Крылов, психиатр-нарколог, врач высшей категории, пятидесяти девяти лет от роду. Делать мне больше нечего: вечерний обход совершен, истории болезни написаны, телевизор отруган. Самое время покемарить, но сна нет ни в одном глазу. В моем возрасте бессонница — это уже не пустой звук, а проклятие, преследующее за давние грехи. Молодым хорошо, они легко засыпают в самых неподходящих местах и позах, видят эротические сны, в крайнем случае мечтают о будущем. А о чем прикажете мечтать мне, старому таракану, за год до пенсии? О солнечных грядках? О шкодливых внуках и клетчатой панаме? Видимо, придется сидеть и пялиться на стену до самого утра, не смотреть, а именно что пялиться. Впрочем, можно перебирать и выуживать из памяти забавные случаи и моменты из врачебной практики. Я вдруг почувствовал угрызения совести: проработав наркологом тридцать шесть лет, так и не смог донести до народа правду об алкоголизме, наркомании и прочих зависимостях. Нельзя сказать, что я не пытался этого сделать. Пытался. Сколько раз. Звонил по каким-то инстанциям, в годы своего расцвета тысячи раз выступал по телевидению и радио, даже написал письмо президенту. Но как-то без особого результата. Может, нашему обществу не нужна правда в этом вопросе, может, существует международный заговор против истинного положения вещей, а может, я сам действовал вяло и так и не смог довести начатое до конца. Во всяком случае, пока только я владею полной информацией по данному вопросу, неплохо бы донести ее до народных масс. Если наш человек пьет до зеленых чертей, пусть. Это, в конце-то концов, его частное дело, но каждый должен знать, почему он так делает. Я встряхнул головой, придвинул к себе лист бумаги и принялся выводить закорючки своим дошкольным почерком:

Забудьте все, что вы знали про алкоголизм и его лечение

Это самая нужная книга в России. Кому, как не наркологу, знать все думы и чаяния русского народа. Открытия, сделанные по ходу повествования, сродни открытиям Галилея. Старина Галилео первым додумался, что Земля круглая и вращается вокруг Солнца. До него предметом дискуссий было только одно: на трех китах или трех слонах покоится земной шар. Следите за ходом моей мысли, и к концу произведения я открою вам страшную тайну, после которой отношение к алкоголю у вас поменяется раз и навсегда. Поэтому книгу желательно прочитать всем пьющим и созависимым: женам и тещам, мужьям и любовникам, а также детям младшего дошкольного возраста, включая младенцев. Многие скажут: это меня не касается, я выпиваю раз в месяц и никогда не болею с похмелья. Однако и за один вечер можно начудить так, что придется потом до-о-олго шишки собирать. А что касается милых дам, с каждым годом все больше женщин лечится от алкогольной зависимости. После Нового года и майских праздников ими все стационары забиты. Еще десять лет назад на десять мужиков приходилась одна дама. Пять лет назад — семь женщин ложились под капельницу. Три года назад счет сравнялся, а сейчас барышни уверенно вышли вперед, их в клиниках больше, чем кавалеров. И это не какие-нибудь «синеглазки», а самые успешные из женщин: владелицы турагентств и салонов красоты, медицинских центров и частных гимназий. Почему? Да потому что нагрузки и стрессы недетские, а снимать их чем-то нужно. И многие выбирают алкоголь. Такие женщины могут за вечер «усидеть» три-четыре бутылки шампанского, а утром пытаются руководить рабочим процессом. Да здоровущий мужик четырех «бомб» не осилит, а наши дамы запросто. Читайте про себя, леди и джентльмены, читайте, дальше будет еще интереснее.

Я вскочил со стула и принялся нарезать круги по кабинету. Начало положено, это хорошо. Но как-то уж больно официально получается, это плохо. Нужно подпустить побольше забавных случаев из практики, тем более что за тридцать шесть лет их накопилось видимо-невидимо. Я опять схватился за ручку и вывел заголовок:

Первая «белка» и несостоявшийся эпиприпадок

После института я был распределен в главную наркологическую больницу Москвы. В первый же день меня здорово озадачили, объяснив, что на дворе август, время отпусков, поэтому придется остаться на ночное дежурство. Отделение клиники находилось в бывших общежитиях ЗИЛа. На стене висел плакат: «Пьянство — тормоз, трезвость — резерв». Глубину его и мудрость мне не удалось разгадать до сих пор. Я побродил по отделению, попил чай с медсестрами. Летняя лень сквозила в их движениях. Муха, жужжа, билась в стекло, осы атаковали вазочку с вареньем. Пациенты не стонали, не требовали врача, они усердно работали на ЗИЛе, занимаясь трудотерапией. «Лафа, — подумалось мне, — ночью посплю, весь день свободен». Часов в десять вечера поступило два пациента, мужики как мужики. Я уже вовсю писал анамнез, когда пациент вскочил на стул и стал отбиваться ногами от только ему видимых тварей. Потом он сиганул на мой стол и начал топтать свою историю болезни. «Это он зря, — расстроился я, — мне что, теперь по-новому все писать?» Мужик орал что-то нечленораздельное, лягался ногами, всем своим видом показывая, что будет биться до конца и живьем не дастся. «Белая горячка, она же делириум тременс», — без труда диагностировал я и побежал за подмогой. От медсестер толку было мало, пациенты приумножали славу ЗИЛа, поэтому основным помощником оказался второй пациент. Вдвоем мы кое-как сняли бузотера со стола, доволокли до койки, уложили на вязки. Причем я по тогдашней неопытности чуть буйного пациента не придушил. Второй все время был верным сподвижником. Наконец, взмокшие и измочаленные, мы вышли в коридор, присели на банкетку.

— Тяжелая у вас работа, — вздохнул пациент.

— Тяжелая, — охотно согласился я, прикинувшись опытным волком наркологии.

— А вообще, хорошо тут у вас, чисто.

— Чисто.

— Вот только крысы бегают.

— Бегают, — машинально кивнул я, — что?! Какие крысы? Пойдем-ка, мил человек, в палату.

— Я же вам помогал, — возмутился оскорбленный больной.

— Помогал, помогал, сейчас и мы тебе поможем.

«Вторая белая горячка», — удрученно констатировал я. Так всю ночь с двумя «белочками» и провозился.

В те годы было не принято похмелять пациентов, мол, советский врач не должен пользоваться стогодовалыми методами. Существует масса современных препаратов, которые помогут облегчить муки абстиненции. Вот и пользуйтесь, дорогие товарищи, последними разработками социалистической медицины. На следующее мое дежурство поступил больной багрово-синюшно-желтушного цвета. Глаза и нос у него были красные, а губы, наоборот, синие. Колбасило и плющило, долбило и трусило, сушило и вязало бедолагу так, словно в руках у него болтался невидимый отбойный молоток. Ему срочно поставили капельницу, сделали уколы и залили в прыгающие губы соответствующие растворы. Никакого эффекта, ему становилось только хуже и хуже. Пациент начал закатывать глаза, хватать воздух ртом и готовиться выдать развернутый эпилептический припадок. Я судорожно вколол ему в задницу противоэпилептический препарат и приготовился держать голову, но тут опытная процедурная медсестра накатила в мензурку пятьдесят грамм спирта и влила в глотку бедняге. Он издал полувсхлип, полухрип, слышно было, как спирт стекает, начиная от корня языка и заканчивая большой кривизной желудка. Несколько секунд — и пациент ожил: губы порозовели, дыхание выровнялось, а в глазах начали отражаться предметы и люди. «Подобное лечи подобным, — пробормотала себе под нос медсестра, быстро вымыла мензурку и заметила: — А теперь можно и уколы ставить».

Конспирация и еще раз конспирация

Кстати, когда-то я собирался стать психиатром, а не наркологом. Но в те далекие времена, когда я оканчивал институт, попасть в ординатуру по психиатрии могли только очень блатные. Пришлось идти в наркологию. Теперь я об этом не жалею. Встречаясь с бывшими студентами, ставшими психиатрами, я вижу разительные перемены, произошедшие с коллегами. Они стали какими-то замкнутыми, подозрительными и как бы ударенными пыльным мешком по голове. В себе я перемен не ощущаю, но жена часто повторяет, что все наркологи постепенно становятся на одно лицо: коммуникабельные, веселые, даже дурашливые, но в то же время все страдают манией величия. Вполне возможно, а как обычному человеку закодировать другого, чтобы тот не пил, не кололся и не курил? Как наставить его на путь истинный и при этом сомневаться в себе и своих способностях? Вот что я точно в себе замечаю, так это профессиональную забывчивость на имена и фамилии своих пациентов. Мне неоднократно обещали вырвать ноги, руки и язык с корнем, если я только посмею назвать чью-нибудь известную фамилию. В нашей стране не принято светить своей алкогольной привязанностью, и встречаясь на улице со своими пациентами, я первым никогда не здороваюсь. Не принято. Так вот, я никогда не помню имен и фамилий своих пациентов, только отчества.

Референт-расстрига

Михалыч работал референтом у Горбачева. Любимым референтом. Михалыч был запойным и сам прекрасно это знал. Распорядок его жизни был священен и непоколебим. Год Михалыч работал на благо отечества и рост личного благосостояния. Затем брал отпуск и уезжал на дачу. Там он залезал в подпол и месяц пил. По-черному. Я поинтересовался, откуда пошла такая мода — квасить в темном подвале. Оказалось, Михалыч в молодости работал в Прибалтике, а там именно так и пьют, чтобы никто не видел и не слышал. Через месяц референта вытаскивали под руки из подвала, прокапывали, и я подвергал его воздействию 25-го кадра. Опять целый год Михалыч вгрызался в работу, с теплотой вспоминая душный и вонючий подпол. Я неоднократно объяснял Михалычу, что до первой рюмки он здоровый, здравомыслящий человек. Но стоит капли дешевой энергии попасть в организм лучшего референта, он сразу превратится в худшего. Михалыч кивал головой, у него было три высших образования, и он все схватывал на лету, но и на старуху бывает проруха. Срок кодировки истек, и Михалыч стал подумывать о любимой даче. Оставалось совсем немного: встреча в Кремле с первыми государственными лицами, краткий брифинг, а потом и полуподвальный отдых. В ночь перед ответственной встречей Михалыча вдруг сразила бессонница, он ворочался с боку на бок и никак не мог уснуть. И тут его посетила спасительная мыслишка: влить тридцать грамм коньячку в чай, выпить и спокойно уснуть. Сказано — сделано. И действительно, Михалыч уснул как младенец. Наутро, садясь в служебную машину, референт попросил водителя — тормознуть у палатки и взять ему бутылочку пивка. Водила сразу все понял и предложил встречный вариант: Михалыч обходится квасом, идет и решает свои служебные дела. А на выходе его уже ждет машина с ящиком пива и двумя ящиками водки, и пусть он тогда хоть «ужрется» по дороге на дачу. Но перед встречей размяться пивком — подписать себе смертный приговор, все увидят нетрезвую походку, почувствуют запах спиртного, услышат смазанную речь и сделают соответствующие выводы. Михалыч стал горячо возражать, что он зажует запах спиртного, лихо спрячется за спины сотоварищей и вообще всех перехитрит. Водитель не поверил, дошло до драки, но референт все-таки выбрался из машины и принял бутылку пива на грудь перед брифингом. В Кремле добавил еще парочку. В результате был изобличен, подвергнут справедливой критике и с позором выгнан из референтов. Потом он сидел передо мной и плакал. Смотреть на плачущих мужчин — невеликое удовольствие, а Михалыча к тому же было по-настоящему жалко. Теперь он не пил, но его карьера была разрушена окончательно и бесповоротно. Никогда он не сможет подняться до прежних высот. Никогда. И Михалыч, и я прекрасно это понимали.

— Но ведь я принял тридцать грамм коньяка исключительно в снотворных целях, — стонал экс-референт.

— Согласен.

— У меня не было никакой тяги, — хватался за повинную головушку Михалыч.

— Согласен, — резюмировал я, — первые тридцать капель были использованы исключительно в релаксационных и снотворных целях, но именно они запустили механизм дешевой энергии. Кстати, можно было и коньяк не пить, достаточно накапать себе несколько капель корвалола или другой спиртосодержащей жидкости, так называемой настойки, и результат был бы тот же. После того как механизм запущен, организм требует продолжения банкета любой ценой, и тогда сознание идет на поводу, как глупый щенок: «Да я самый хитрый, да никто не заметит, да все обойдется». Увы, иногда не обходится.

Пьем мы для запаха, дури у нас и так хватает

А этот дяденька поступил после сорокадневного запоя. Ликом черен и прекрасен. События развивались следующим образом: у них с женой намечалась серебряная свадьба, был составлен список дорогих гостей, и под это дело закуплены продукты и два ящика водки. В последний момент список гостей вызвал непримиримые противоречия у супругов. Кого хотел видеть счастливый жених, на дух не переносила капризная невеста, и наоборот. Серебряная свадьба разваливалась на глазах. Невеста хлестнула жениха кухонным полотенцем по бесстыжим зенкам и укатила на дачу. Оскорбленный в лучших чувствах жених воскликнул: «Ах, так!» И принялся уничтожать зеленого змия в количестве сорока литровых бутылок водки. Он закрыл все окна и двери, чтобы не выброситься с пятого этажа по причине «проклятых баб». Норма у него была литр водяры в день. За окном надрывалась тридцатиградусная июльская жара, а мужик сидел в семейных трусах на табурете, пил водку, потел и плакал. Ему до слез было себя жалко, но врожденная гордость не позволяла останавливаться на полпути. И только выпив все два ящика, он пошел сдаваться врачам. С женой, кстати, они тут же помирились, а сколько он оставил здоровья в своей душной квартире, знает только его лечащий врач да ЭКГ.

Давай за них, давай за нас, давай за доблестный спецназ

А вот история спецназовца. Его под конвоем привели жена и теща, а он с порога устроил скандал, категорически отказываясь от лечения. Я и не настаивал, кабак — дело добровольное. Через три дня тот же пациент притащился на костылях и с жаром умолял «кодирнуть его на всю оставшуюся жизнь». Дело было так: выйдя от меня, компания разделилась по интересам. Жена с тещей поехали домой, а бывший десантник устремился к проверенным армейским дружкам, чтобы отметить счастливое избавление от трезвости. Друзей всего собралось четверо, в связи с чем пришлось взять восемь бутылок водки. Не так уж много для молодых, растущих организмов. На закуску приготовили холостяцкий салатик (крабовые палочки с кукурузой из банки). Потом еще сходили в магазин, конечно, за водкой. Неужели на еду тратиться? Потом еще сходили за водкой, потом еще… Спецназовец пришел в себя на больничной койке с переломанными ногами. По крупицам, выуживая из памяти события вчерашнего вечера, он так и не смог вспомнить, чем закончилась попойка бравых ребят. Один из четверки хмельных мушкетеров все-таки припомнил, что они решили прыгать в заданный квадрат. Квартира находилась на третьем этаже, а парашюты им были уже ни к чему. Трое получили переломы конечностей, а один и вовсе повредил позвоночник и мог остаться на всю жизнь в инвалидном кресле. Спецназовец был на грани нервного срыва, по сути, он был виноват во всем случившемся. И только повторял: «Если бы я тогда кодирнулся, если бы я…»

Пусть тебе приснится Пальма-де-Мальорка

А как не вспомнить жертву корпоративного отдыха? Старый мой знакомец Сергеич собрался вместе со своей фирмой оттянуться на Мальорке. Пришел и слезно просил его раскодировать, не желая отрываться от коллектива. От резонных сомнений в возможности дозированного употребления отмахнулся, как от назойливой мухи. Хозяин — барин. Употреблять отдыхающие, как водится, начали еще в самолете, продолжили в номере, потом на пляже. Кстати, это был первый и последний день, когда он видел море. На следующий день его сосед проснулся оттого, что наш герой, пыхтя и отдуваясь, затащил в номер ящик рома из ближайшего супермаркета. Увы, на следующие две недели Сергеич был потерян для общества. Он не загорал, не купался, не участвовал в корпоративных посиделках и пляжном кобеляже, в общем, не занимался всякой ерундой. Он настойчиво и неуклонно уничтожал напиток пиратов, пел протяжные русские песни и обличал с балкона островные нравы. Сосед быстро смылся в другой номер, оставив баламута в гордом одиночестве. Прислуга тоже зря не мозолила глаза, справедливо опасаясь непредсказуемого русского. Через две недели отдыха в самолет его заносили на одеяле, потому что там, на Мальорке, почему-то не оказалось службы по выведению из запоев. Через неделю, выйдя из московской наркологической клиники, герой корпоративного отдыха узнал, что уволен из доблестных рядов родного холдинга, а все его выходное пособие ушло на покрытие пьяных художеств.

Скажи, а кто не пьет?

Хотите про губернаторов? Пожалуйста. Губернатор одного нехилого края настаивал на встрече в пять часов утра. Я пытался его образумить, намекая, что и в восемь он пройдет незамеченным. Государственный муж остался непреклонен, пришлось заночевать в кабинете. Губернатор со слезами на глазах стал живописать муки похмелья, терзающие его при решении государственных дел. Увы, губернаторы, оказывается, ничем не отличаются от простых смертных, и, отвечая на вопросы электората, ставя судьбоносные задачи перед областью и распекая нерадивых подчиненных, крупный чиновник мечтал только об одном — опохмелиться. Под любым предлогом выскакивал в закуток и прямо из горла глушил коллекционный коньяк. И так через каждые полчаса. А когда приехала иностранная делегация и они устроили чинное чаепитие, блюдце так предательски задрожало в руках главы огромного округа, что он был вынужден поставить чашку на стол и сделать вид, что чай ему ни к чему. Губернатор, понимаешь, эка невидаль. У нас президент из самолета выйти не мог, и то ничего.

Муж и жена — одна сатана

Как-то на прием ко мне пришла женщина, работающая в банке, и привела мужа — частного бомбилу, то есть водителя-частника. Мужик три дня побомбит, денег насобирает, три дня культурно распивает, три дня побомбит, три дня отмечает. А что? Сам себе хозяин. Начальства нет, предрейсовых осмотров нет. Красота. Но его жене такая красота была не по вкусу. То от мужа перегаром разит, то грязно домогаться начинает, а ей завтра к восьми утра в банк чужие деньги считать. Надумала она его кодировать. Он ни в какую. Пошла ты, говорит, сама кодируйся. Но все-таки уговорила к доктору хотя бы на консультацию прийти. Сижу себе в белом халате, историю болезни пишу, и вдруг впирается такая очумелая парочка. И с порога начинается ссора, грозящая перейти в кровавую драку. Доктора как будто вообще нет.

— Дура, пил и буду пить. Чего ты меня сюда притащила? Тебе самой лечиться надо. А по маме твоей психушка плачет.

— Слизень, гад гадский. Всю жизнь мне испоганил, всю кровь выпил, пьянчуга чертов.

— Щас, точно в чавку дам, банкирша хренова. Держите меня двадцать человек. Я за себя не отвечаю.

Я пишу историю болезни, семейка ругается, минуты текут. Через полчаса запал иссяк. Я спокойно так начинаю: «Милая женщина, подождите нас, пожалуйста, пятнадцать минут в коридоре. Мы поговорим с вашим мужем и примем необходимое решение». Тетка помялась, помялась, но вышла. И тогда я так проникновенно и ласково выдаю: «Батенька, мне абсолютно все равно, завяжете вы или нет. Это ваше частное дело, но давайте посмотрим правде в глаза. Продолжительность жизни мужиков в России пятьдесят четыре года, врут, что пятьдесят восемь. Женщин — семьдесят четыре года. Нигде в мире нет такой разницы. Женщины живут дольше во всем мире, это да, на три — четыре года, но не на двадцать же. А почему? А потому, что наши мужики рвутся на тот свет прямо наперегонки. Кого ни спросишь — сколько за день выпиваешь? Литр, полтора водки, не меньше. Сколько выкуриваешь — две, две с половиной пачки. А как выпьют, так и до трех пачек сигарет выходит. И что, от этого здоровья прибавляется? Нет, от этого здоровье убывает. Поэтому зря вы, любезный, с супругой ругаетесь. Пишите на нее завещание и продолжайте свой развеселый образ жизни. И каждый при своем: она при машине и квартире, а вы, любезный, в сырой земле».

— Чего это в сырой земле? Я вас всех переживу.

— Да? Ну, давайте тогда давление померим, а то ваш цвет лица напоминает баклажан и ручонки ходуном ходят. Видать, не опохмелялись?

— Не опохмелялся, — голос мужика значительно сдал.

— Напрасно, напрасно. Если хочешь быть здоров, похмеляйся. Это я вам как специалист говорю. Все белые горячки и эпилептические припадки происходят не на высоте запоя, а при резком бросании.

— Так что же, не бросать, а похмеляться постоянно?

— Не надо передергивать. Надо похмелиться ста граммами и быстро к наркологу бежать, пусть он оказывает квалифицированную помощь. Вот, допустим, у вас в квартире запахло газом. Что делает грамотный жилец? Он сразу звонит 01. Вызывает газовщиков и перекладывает свои проблемы на них. Что делает неграмотный? Он пошире раскрывает форточки, мол, проветрится, само рассосется. Или вообще, вооружившись отверткой, самолично лезет в газовую плиту. А потом полдома взлетает на воздух. Будем давление мерить?

Давление оказалось 240/160 мм рт. ст.

— Ну-с, и как же мы будем жить дальше? Если померить давление у вашей жены, наверняка будет 120/80. На женщин ссоры действуют успокаивающе. А если она еще и всплакнет, так вообще все замечательно. А вы, дружок, на пороге гипертонического криза. А дальше на выбор? Инфаркт или инсульт. Что вам ближе? И говорю я это не для того, чтобы срубить несчастные три тысячи, а потому что я на стороне мужиков. Как говорит мой тесть: мужчина и женщина — это два разных биологических вида. А тесть биолог, ему видней. И я, как представитель мужского, защищаю свой вид. А что дальше делать — решать вам и только вам.

Мужик сидел с выпученными глазами. Так с ним еще никто не разговаривал.

— Ну, ладно, завяжу, а что я делать буду?

— А что хотите. Хотите — путешествуйте, хотите — дачу стройте, хотите — по бабам бегайте. Мне без разницы. Тут я вам не советчик. Мое дело — влечение к алкоголю снять, а все остальное от вас зависит.

— Слушай, Андреич, ничего, что я на «ты»? А если у меня не получится замену найти, я к тебе еще раз приду, ну, чтоб раскодироваться.

— Приходите, к тому времени воды много утечет. Может, вам и понравится трезвым-то жить.

Через три месяца случился повтор-момент. Этот же мужик ворвался в кабинет как сквозняк — предвестник бури и стал из женской сумки вытряхивать на стол документы, губную помаду, телефоны, шариковые ручки и прочую дребедень, заполняющую обычно дамские сумочки. Потом выхватил пятерней паспорт и свидетельство о браке и, наконец, прорычал:

— Андреич, кодируй ее от водки и курева — или мы идем разводиться к чертовой матери!

Я изумился:

— Ее кодировать?

— Ее, ее, — голос мужика сорвался на крик, — совсем, шалава, разболталась!

Следом вошла рыдающая жена. Даже с первого взгляда было видно, как она сдала. На первом приеме сидела крутая, уверенная в себе женщина, а сейчас зареванное, затюканное существо непонятного возраста. Зато мужик выглядел огурцом: прекрасный цвет лица, уверенный взгляд, командирский голос.

— Андреич, повторяю, сейчас ты кодируешь ее от алкоголя и табака. Иначе развожусь. Все — развод и девичья фамилия. Я не пью, не курю, а она, зараза, гульбенит напропалую.

Через полчаса, когда жена немного успокоилась, а муж, наконец, перестал угрожать разводом, выяснилась любопытная правда. Мужик, бросив пить, сразу поостыл и к курению. Наладился возить туристов по ночной Москве и деньги по тем временам огребал немалые. А так как время, отнимаемое пьянкой, освободилось, он занялся строительством дачи. Все никак руки за пятнадцать лет не доходили. За три месяца он ухитрился почти перестроить дом. Но в быту стал совершенно непереносим. Раньше он был относительно тихим. Чувство вины давило на его мозжечок. То уснет на коврике, не раздеваясь, то выхлоп от него как от самогонного аппарата, а то и вообще до дома не добирался — в гараже бичевал. Какие уж там нестираные носки, какая подгоревшая яичница! И вот, о чудо, он завязал. И тут же из него полезло дерьмецо. Я-то работаю, не покладая рук, я-то не пью, не курю, а ты меня одной яичницей кормишь. Я вынужден в одной рубашке два дня ходить. И тут в банке корпоративная вечеринка. И выпила-то она два бокала шампанского, и выкурила-то одну сигарету. И все, скандал, муж ее казнить будет. Всю ночь нотациями изводил, всю ночь алкоголичкой обзывал. А наутро — к доктору. Мне что? Я объясняю: проблем с алкоголем и табаком у женщины нет, но если клиент настаивает… Клиент не просто настаивал, он аж ногами затопал. Когда все уже закончилось, бедная женщина, подписывая последние расписки, еле слышно уронила: «Уж лучше б пил, сволочь». А мужик-то до сих пор не пьет, жену воспитывает.

Интересное наблюдение

За годы своей практики я заметил интересную вещь. Холостые и одинокие практически не приходят лечиться. Они себе пьют и пьют, пока кеды в угол не поставят. Лечатся семейные любители выпить. Их приводят жены и тещи, реже матери. Мужики кочевряжатся, пытаются уйти из-под коряги, но их железной рукой тянут к трезвости. Но стоит им бросить пить, как происходит удивительная метаморфоза. Некоторые жены и матери делают все, чтобы их ненаглядный снова запил. Причем, попробуй таким женщинам про это скажи. Глаза выцарапают, обвинят в клевете. Да мы, да для него, а он… Но все не так просто. У каждого из них своя роль, сложившаяся годами, и менять что-либо сложно. Трезвый дядька уже не нуждается в заботе, его не надо уже ни от чего спасать. Мало того, когда он трезвыми глазами глядит на жену, то невольно думает: «Что эта корова здесь делает?» И тогда подсознательно, повторяю, подсознательно она сделает все, чтобы он ушел в запой. А уж там по накатанной — спасаем человека от водки, спасаем горячо и самоотверженно. По статистике у холостых ремиссии качественнее, продолжительнее, зато женатые лечатся чаще. Да и начальники любят злоупотребляющих подчиненных. Запил, скотина, — отработай. Премия? Какая премия? Отпуск летом? Зимой пойдешь. Сверхурочные оплатить? Смолы горячей. А бросил работник пить, он сразу хозяина за горло: мне мое отдай. Я работал? Работал. А ты, змей, мне премию зажал? А ну, гони деньги. И ведь не денешься никуда, отдашь как миленький.

Все мы люди, все мы человеки

Самые интересные пациенты — фээсбешники. Их сразу видно: только у них взгляд в течение минуты может из тяжелого превращаться в открытый. У других так не получается. Или у человека открытый взгляд, или буравящий. Так вот, люди из спецслужб довольно часто злоупотребляют спиртным: работа тяжелая, нервная. А как стресс снимать? Ясное дело, водкой. Но в России существуют две ловушки:

1. А что это ты не пьешь? Стукачок, наверное, или не уважаешь? Пей со всеми, гад, не сквози. 2. А что это ты с похмелья на работу вышел? Ты что, вчера пил?

— Да вы же сами меня вчера заставляли выпить, чтобы как все. А теперь претензии, что я с похмелья?

— А ты так должен пить, чтобы с утра как огурчик, да чтобы все помнить, о чем говорили, да чтобы лишнего не брякнуть.

К сожалению, не у всех это получается. И те, кто идет сдаваться, — это сошедшие с круга. Их терзают противоречивые чувства: и пить нельзя, и не пить нельзя. Если не пьешь — ты предатель, себе на уме, и карьера твоя не задается, потому что никто не хочет иметь с тобой дела. Все кругом пьют, празднуют, а ты как бирюк сидишь дома, чтобы не омрачать своей постной трезвой физиономией праздник души и тела. И никто тебя не приглашает, да и ты никого особо не хочешь видеть. Если пьешь — можешь уйти в штопор, прогулять работу, сначала начальству в жилетку поплакаться, потом высморкаться, в общем, начудить: какая уж тут карьера? И запомнился Николаич, человечек в очень больших чинах. В своих кругах он известен как сугубый трезвенник, всегда за рулем, всегда свеж, бодр и подтянут. И так продолжается до середины июня. Тогда Николаич уходит в отпуск, едет на «заимку» в Тверскую губернию. Это маленький домик в лесу. И там вместе с лесником они неделю квасят вглухую. По словам Николаича, «три литра водки в день уходят в легкую». Не до охоты, не до рыбалки, ясное дело, не доходит. Через неделю наркологи грузят бесчувственного Николаича в машину и прокапывают. Затем торжественно смотрится 25-й кадр. И Николаич ровно год до середины июня в завязке. И так год за годом — семнадцать лет. Я много раз предлагал ему завязать на два или три года. Николаич с негодованием отвергал такую возможность. Он считал, что год — самое оно. А два года — это чересчур. И объяснял просто: год я не пью. Здоровье коплю. Я про себя знаю: капля спиртного попала — караул. Буду пить неделю. Есть глупые люди, которые раз за разом наступают на одни и те же грабли. Не пьют, не пьют, а потом как сорвутся. Не понимают, недотепы, что алкоголизм тем и отличается от бытового пьянства, что человек не может затормозить. Неделю вынь да положь. А за эту неделю приходит счет: на работе прогулы, жене в ухо съездил, машину разгрохал, все документы и ключи потерял, у самого бланш под глазом. И давай, старайся, замаливай грехи. С женой мирись, перед начальником на коленях ползай, машину новую покупай, документы восстанавливай, ключи меняй, короче, собирай шишки. Только помирился, отползал, отработал, отмолил, восстановил, поменял, только зажил спокойно — друзья тут как тут: «Да ладно, от рюмочки ничего не будет. Сейчас пол-литру разболтаем и бросим». Разболтали — и в штопор на неделю. И по новой — разбил, прогулял, потерял, подрался. Нет, ветераны разведки на это не пойдут. Я знаю, что пить не умею, поэтому, пока трезвый, продумываю все наперед. Да я к этому недельному запою как к отпуску весь год готовлюсь. Покупаю хорошую, дорогую, отборную водку. На работе беру отпуск. Жене говорю, что еду на рыбалку. Ну, попьем мы с лесником неделю. Водка хорошая, жена не видит, на работе не знают. Вы наготове. Через неделю приняли, прокапали. Ты мне кадр показал, и все под контролем. А за эту неделю я стресс снял и опять готов к труду и обороне.

Но самое прикольное: у меня один раз лечилась парочка бывших разведчиков ГРУ. Муж и жена. Они работали в одной из скандинавских стран. Охраняли, так сказать, внешние рубежи. Работа напоминала танец на канате, и в пятьдесят лет их отправили на пенсию. Дали однокомнатную квартиру в Медведково и мизерную пенсию. Дело происходило в начале девяностых. Сейчас, может быть, к разведчикам и лучше относятся, а тогда все было тускло. И парочка запила. Причем конкретно. До белых горячек и психиатрических отделений. Пришли ко мне. Это надо было видеть. Они ловили скрытый 25-й кадр. Первый и последний раз в моей практике. Они читали откеиный (скрытый) кадр. Я был в восторге, ставил им разные программы и видеоряды. Они называли фразы. Сразу, без заминки. Потом объяснили: их готовили профессионалы. На большом экране движутся машины, если номер автомобиля повторяется, значит, слежка. Нужно нажать на кнопку и назвать номер машины. Если не назвал, удар током. Движение на экране ускоряется, током бьют все сильнее. На мое заявление, что это невозможно, так быстро считывать скрытые кадры, они ответили: три месяца надо бить током, и ничего невозможного нет.

Брат два

А это вообще случай для докторской диссертации. Один брат привел второго на лечение от алкоголизма. Он с порога заявил, что его брата, видимо, сглазили: «Как так, у мамы день рождения, все посидели, выпили, повеселились. На следующий день все пошли на работу, а это чудо ушло в штопор на месяц». Выяснилось, что они братья-близнецы. Родились с разницей в несколько минут, ходили в одни ясли, один детский сад, учились в одном классе и сидели за одной партой. Потом служили вместе в армии, ходили в одну группу в институте и распределились на один завод, где горбатились инженерами. Все у них всегда было совершенно одинаково, даже женились на близняшках, и вдруг такое разительное различие. Я ухватился за подобный случай, как кот за клубок шерсти, и стал распутывать его, задавая наводящие вопросы. Скоро стало понятно, откуда печень растет. Оказывается, брат № 1 полгода назад сломал ногу и временно оказался нетрудоспособен, а брата № 2 заслали в командировку в Надым всего-то на шесть недель. Что делать в Надыме после работы молодому, здоровому инженеру? Ясное дело, разминаться дармовым спиртом и ждать возвращения домой. И за полтора месяца брат два пересел на дешевую энергию. С этой поры, стоило капле спиртного попасть ему на язык, и он тут же уходил в месячный запой. Брат номер один стал хихикать и с издевкой поинтересовался:

— И вы хотите сказать, что такая же ерунда будет у меня? Если в течение полутора месяцев я буду выпивать по бутылке пива, то у меня начнутся месячные запои?

— Непременно, — пресек я его веселье, — даже не сомневайтесь. Вы однояйцевые близнецы. Если бы тогда ваш брат сломал ногу, а вас послали в ту злосчастную командировку, то сейчас бы он приволок вас сюда, да еще бы и возмущался, что вы совершенно не умеете пить.

Я посмотрел на часы, они показывали три часа ночи. Можно сказать, половину дежурства оттрубил и даже не заметил. Вот чем нужно заниматься по ночам — мемуары писать, тогда и время пролетает незаметно. Но все, хватит случаев из жизни и практики. Пора переходить к самому главному и развенчивать мифы, связанные с наркологией.

Немного о калориях

По последним данным алкогольная болезнь — болезнь нарушенного обмена по типу дешевой энергии.

Простыми русскими словами: спирт — самый калорийный продукт в мире, посмотрите любой учебник. Допустим, мы съедаем кусок хлеба, он содержит восемьсот килокалорий, но для того, чтобы его переработать, организм вынужден затратить шестьсот килокалорий, то есть чистыми мы получаем двести килокалорий (800–600 = 200). То есть из мяса, рыбы, хлеба, сыра и т. д. мы достаем пятую несчастную часть. А выпивая рюмку водки или бутылку пива, которые содержат восемьсот килокалорий, семьсот девяносто наши. Только десять килокалорий тратит организм на переработку спиртного. Получается, что самый калорийный продукт в мире — спирт. Потом следует уксус и далее по убывающей. Вы печку чем будете топить? Сырыми дровами или сухим каменным углем? Ответ очевиден. Сухим каменным углем — тепла больше. Организм, как любая система, стремится затратить как можно меньше энергии, а получить как можно больше. Недаром пьяные не знают, куда девать энергию: то пляшут, то дерутся, то рвутся навстречу приключениям. Вторая проблема в том, что предрасположенность к дешевой энергии в России — 86 %, у финнов — 92 %, у чукчей, эвенков, эскимосов и других северных народов — 100 %, а у испанских басков — 0 %. Ни один не зафиксирован. А на Кавказе ни одной белой горячки у коренного населения не отмечено. Генетическая предрасположенность определяет развитие болезни, а никак не воспитание или злая жена. Если у парня родители страдали алкогольной зависимостью, он в группе риска. То же относится к близким родственникам: дяди, тети, двоюродные деды и прочая родня, злоупотребляющая алкоголем, должна навести вас на мысль, что у вас может быть неблагоприятная наследственность. Вы, являясь носителем этих генов, тем не менее себе ни в чем не отказываете. Сегодня пивка, завтра водочки, послезавтра коньячку. С энергетической точки зрения вы методично подсаживаете свой организм на дешевую энергию. И на определенном этапе вам это удается. На самом деле все прекрасно помнят: в 1999 году он выпивал один день, и на этом прекращал. А уже в 2000 — следовал запой три дня. Дяденька начинает психологизировать: жена такая-сякая, начальник козел, компания теплая подобралась, уходить не хотелось. Все это отговорки, организм индивидуума пересел на другой вид энергии — более дешевый. С этого момента начинаются запои. Не пьет человек — нет проблем. Попала капля — тушите свет. Ведь теперь для такого мужичка нет водки и портвейна, коньяка и самогона. Есть только дешевая энергия. Заметили, что пьющие люди сразу перестают есть, мгновенно пропадает аппетит? В защиту этой теории также говорит то, что описано множество случаев, когда запои начинались после принятия настоек. То есть пациент накапает корвалол на сахар, чтобы поддержать сердечную деятельность, а в результате уходит в запой. Он ни сном ни духом не собирался пить, но капли внешнего алкоголя хватает, чтобы завести процесс утилизации дешевой энергии.

Отречемся от старого мира

Если человек заболел сахарным диабетом, он будет жить с ним до гробовой доски. Язвенная болезнь периодически обостряется, а уж если еще и пищу перчить, то расплата в виде резкой боли не замедлит явиться. При гипертонической болезни никому в голову не придет пить по пятнадцать чашек крепкого кофе. И только к алкоголизму, тоже, между прочим, хроническому заболеванию, отношение в нашей стране снисходительное. Простонародные нотки звучат даже в устах рафинированных эстеток — жен сильно пьющих творческих личностей. «Держался», «сорвался», «тяга». Через три минуты беседы понимаешь: в России страшен не алкоголизм, в России страшна анозогнозия (то есть элементарное непонимание сути заболевания, его причин и последствий). Мракобесие и непонимание элементарных вещей в отношении алкогольной и наркотической зависимости настолько укоренились в широких слоях населения, что без предварительного определения понятий мы будем говорить просто на разных языках. Хотите, я вам открою Америку? Мы живем в мире расхожих штампов и древних мифов в отношении алкоголизма и наркомании.

Миф первый

Алкогольная зависимость — фатальное, неизлечимое заболевание. Аминь. Ничего подобного. Статистика — вещь жесткая. Люди пьют от двадцати до пятидесяти лет. То есть как только кончается здоровье — заканчиваются и проблемы с алкоголем. Двадцать пять лет назад, когда я только начинал, я в это не верил. Теперь верю. Убедился, что испытанные бойцы, которые за один присест могли уговорить полтора литра водки, к пятидесяти годам подрастеряли свое богатырское здоровье. Сахарный диабет, инфаркт, инсульт, цирроз печени и др. — вот перечень болезней, которые мешают наслаждаться выпитым. То есть единственное, чем отличаются алкоголизм и наркомания от других болезней, это тем, что с каждым годом прогноз все лучше. При других заболеваниях все хуже, а здесь все лучше. Наверняка вы встречали очень и очень пьющих людей, которые под старость лет угомонились. Думаете, они от алкоголизма излечились? Нет, у них просто здоровье кончилось.

Миф второй

Тяга. «У него такая тяга», — говорит расфуфыренная дама про своего мужа, раздувая щеки. И сразу хочется спросить: какая тяга? Как в печке? Или как в аэродинамической трубе? Или речь идет о влечении к алкоголю? Так вот. Никакого влечения к алкоголю нет! Сказки все это. Заморочили вам голову пьющие товарищи, а вы уши развесили. Если говорить медицинским языком:

на первом месте по степени влечения идут наркотики;

на втором — табак;

на третьем — чай;

на четвертом — кофе;

на пятом — алкоголь.

Алкоголь на пятом месте, позади чая и кофе. Что, не верится? Тем не менее это так. Заприте пациента в одноместной палате и не давайте ему две недели водки. И что? И ничего. Он про нее и не вспомнит. А не давайте ему две недели еды? А? На стенку полезет, бедняга. А вам срок дадут за измывательство над человечностью. Когда мне пациенты рассказывают, как они, находясь в ремиссии два года, каждый день отмечали крестиками дни в календаре, я смеюсь им в лицо. И предлагаю рассказывать эти байки родным и близким, а не ветерану наркологии. Если он продолжает настаивать, интересуюсь, когда он это делал: утром или вечером, и не пропустил ли, не дай бог, одного дня? Вам еще не смешно? Смех кончается, когда ему уже попал глоток спиртного.

Миф третий

Алкогольная болезнь — распущенность, дурь, слабая воля. Надо взять себя в руки, сделать с утра зарядку, и алкоголизм отступит. Опасное заблуждение. Нельзя смотреть на эту проблему, как циклоп, одним глазом. Наркология — это часть психиатрии. А психиатрия некомпетентности не любит. Ни один обыватель не отдифференцирует шизофрению от маниакально-депрессивного психоза. И даже связываться не будет. Зато каждый норовит безошибочно отличить бытовое пьянство от алкоголизма. И говорит громко, уверенно, без тени сомнения, а так как знаниями не обременен, то тычет пальцем в небо. Я с такими людьми никогда не спорю, я их просто спрашиваю, что такое палимпсест? Они не знают. Предлагаю для начала прочитать хотя бы один учебник. Они отказываются. Перевожу разговор на балет. Я в нем все равно не разбираюсь. Вывод очевиден: пусть профессиональные психиатры-наркологи занимаются данной проблемой. А маги, чародеи, экстрасенсы, журналисты и пр. пусть отдохнут, поберегут силы для других великих дел.

Миф четвертый

Закуска и выпивка живут сами по себе. Ничего подобного. Вы обращали внимание, как в России пьют? Пьют всегда натощак. Мало того, пьют очень быстро. Под это дело и поговорки заготовлены:

— Жрать — дело свинячье;

— Закуска градус крадет;

— Между первой и второй перерывчик небольшой;

— Ты чего сюда, жрать пришел?

— Между третьей и четвертой пуля не пролетит;

— Закусывают только буржуи недобитые;

— Восемь водки, два салата;

— Между пятой и шестой позвони жене домой…

А между тем самый простой способ снять влечение к алкоголю — плотно поесть. На сытый желудок уже и выпивка не лезет, и кайф не тот. Грамотная жена не ругается на собирающегося выпить муженька, не выливает водку в раковину. Она накормит его как удава, он сам пить не будет.

Миф пятый

Пациенту, находящемуся в ремиссии, строго-настрого запрещены препараты на спирту, потому что якобы, почувствовав вкус спиртного, он заведется и уйдет в многодневный запой. На самом деле здесь решающую роль играет не вкус спиртного, а то, что в организм попадает дешевая энергия. И организм (не будь дурак) перестраивается на нее. Зачем из сосисок и котлет доставать четвертую часть, когда практически чистая энергия поступает из горлышка?

Миф шестой

Все люди с похмелья болеют одинаково. Ничего подобного. Средний представитель средней полосы шесть — восемь часов должен дожидаться, когда ацетальдегид — токсичный продукт полураспада спирта — полностью распадется до углекислого газа и воды. У испанских басков и жителей Кавказа ацетальдегид распадается за сорок минут. То есть представители данной категории не знают, что такое дикое похмелье. У них так хорошо работают ферменты, расщепляющие алкоголь, что вопрос, похмеляться или нет, перед ними не стоит. Наш же среднестатистический мужичок говорит так: да я бы не похмелялся, я же понимаю — на работу идти. А у меня жена, дети, но мне так плохо, так плохо, что просто необходимо пятьдесят грамм для приведения себя в дееспособное состояние. «Ну, а похмелка — вторая пьянка». У чукчей, эвенков, эскимосов, кстати, ацетальдегид разваливается через шестнадцать суток. Законодательно запрещено продавать северным народам алкоголь. Потому что за «огненную воду» они все отдадут. А количество ферментов напрямую зависит от времени употребления алкоголя данной национальностью. Испанцы и кавказцы употребляли вино еще до нашей эры, и в результате естественного отбора остались особи с хорошей ферментативной системой. В России водку трескают не так уж давно, раньше все больше меды пили, а их много не выпьешь — слипнется. На севере вообще мухоморы лопали. Так что к нынешнему спиртному изобилию мы пришли совершенно беззащитными. Вот говорят, что Россия спивается. Ничего подобного, идет естественный отбор, и через пятьсот лет и у нас будет достаточное количество ферментов, расщепляющих алкоголь. Да не бойтесь, мы что-нибудь раньше придумаем.

Миф седьмой

Если человек бросит пить, то солнце начнет всходить на западе и мир рухнет. Нет. Все останется, как есть. Только у вас перестанут дрожать руки. Но запомните, если вы приехали со светлой кожей в Египет и решили весь первый день валяться на солнце — это ваше частное дело. Но потом всю неделю вы будете скрываться в номере и натираться простоквашей. То, что вы сгорели, не зависит от вашей силы воли, а вызвано исключительно малым количеством пигмента меланина. А негр может находиться на солнце сколько угодно, потому что у него этого меланина завались. Никогда не видели, как лежит негр на пляже и загорает? Бывает. А вам с вашей бледной кожицей нужно пользоваться кремами-лосьонами от солнца и предусмотрительно уползать под зонтик. То же самое и с алкоголем. Вбейте себе в голову, что у вас мало ферментов и вам предстоит тяжелое похмелье — самому пить не захочется.

Знание — сила, незнание — мощь

Я всегда удивлялся россиянам. Они так часто глушат водку, что должны знать об опьянении все. Не тут-то было. Как раз этот вопрос остается для них белым пятном на карте мира, непознанными джунглями и неисхоженными пустынями. Каждый день они бодро процеживают воду через фильтр, чтобы она была чистой, но немногим пришла в голову мысль завести второй фильтр. Один для воды, другой для водки. Можно использовать активированный уголь, марганцовку и другие средства для очистки спиртного. Профессор Портнов, автор учебников по наркологии, рассказывал мне, что до революции ямщик заруливал в трактир, выпивал целую четверть водки (а это два с лишним литра), потом запрягал лошадь и трогался в путь. И не потому, что ямщик был таким здоровым, а потому, что водка была тройной очистки. А сейчас водочные короли на очистке экономят, по рассказам технологов — деньги тратят исключительно на дизайн этикеток и бутылок, а водку разливают из одной цистерны. А потом все спрашивают, почему так много драк и чудиловок по пьяной лавочке. А потому что это не опьянение, а отравление сивушными маслами плохо очищенного продукта. Хотя не будем винить только производителей «русского эроса». Потребители тоже хороши. Как-то раз ко мне приехал лечиться наш программист из штата Калифорния. В свое время он закончил Бауманский институт, где научился пить много, быстро и не закусывая. Завалив в тамошний бар после работы и заказав стаканчик виски, бывший студент махнул его одним махом, чисто по-русски. Что такое стаканчик виски для местного ковбоя? Повод заказать еще один стаканчик. А для испытанного бауманца? Предлог заказать целый пузырь. Под восхищенные взгляды малохольных ковбоев он за десять минут добил бутылку вискаря и заказал еще поллитровку. Сердобольный бармен протянул неистовому русскому блюдце орешков. Наш человек после первой не закусывал… Очнулся он за рулем своей машины. Места были незнакомые, и, увидев первого же прохожего, наш бауманец спросил, где же он находится. Абориген назвал незнакомый город, и программист хотел уже выйти из машины, чтобы дать в репу америкосу, вводящему в заблуждение благородных людей. Местный, однако, настаивал: это Финикс, штат Аризона. Наш человек занервничал и посмотрел по карте. Оказывается, он на автопилоте укатил в соседний штат и по идее мог передавить половину американского населения. В холодном поту развернул машину и поехал в родной штат Калифорния, поклявшись вслух, что если все обойдется, рвануть в Москву и закодироваться на пять лет.

Москва — не Россия

Имея дело с приезжими, я неоднократно убеждался — в Москве-то и не пьют, а так, балуются. Кстати, самые мало пьющие города в России: Москва и Питер, запойных здесь на работе не держат. Простой парень Ваня из Западной Сибири рассказывал, как у них пьют после получки. В сугроб ставится ведро водки, и два участника соревнования, сидя в снегу, пластмассовыми черпаками уничтожают содержимое. Процесс принятия спиртного заканчивается, когда один из участников тыкается носом в снег. Победитель с плохо скрываемым торжеством берет в одну руку ведро, в другую — ногу проигравшего и тащит их в бытовку. Остатки водки по праву принадлежат ему. Ясное дело, что о закуске и глупых тостах речь не идет, водка пьется быстро и молча, потому что на улице чрезвычайно холодно. На мой глупый вопрос: «А почему черпаки-то пластмассовые?» Ваня со знанием дела ответил: «А потому что на морозе металл к губам прилипает». А ведь недаром раньше пели песни и плясали, тем самым выкраивались интервалы времени, чтобы хоть немножко протрезветь. Печень по-любому перерабатывает среднюю порцию спиртного за 1 час. А современное русское застолье подразумевает порцию горячительного раз в три минуты, а до закуски, как правило, вообще не доходит. Закусывайте, россияне, закусывайте до и после, а лучше вместо. Ну, а уж если наковырялись, держите под рукой витамины В (декамевит, ревит и прочие). Это самое доступное средство быстро протрезветь, нужно лишь слопать драже семь-восемь. Кстати, многие официанты всегда держат под рукой такие витамины.

Часы показывали шесть часов десять минут. Набирал силу рассвет, солнце лезло в форточку, как наглый рыжий кот после бурно проведенной ночи. В сестринской заругались две девушки сонными голосами, кому идти и раскладывать лекарства. Из кухни запахло желудевым кофе и подгоревшими булочками. Я покрутил занемевшей шеей, потряс натруженной рукой. Пора бы и отдохнуть. Бли-и-ин, я же о наркоманах ничего не написал. Пока не охвачу эту группу населения, о завтраке можно и не мечтать.

Мифы о наркоманах

Миф 1. Наркомания не лечится. Ничего подобного. Покажите мне сорокалетних наркоманов. Покажите пятидесятилетних. Это водку можно пить и в двадцать, и в сорок, и в шестьдесят лет. С наркотиками все по-другому. Средний стаж наркомана — пять лет, потом он или умирает, или спрыгивает, или садится в тюрьму. У наркоманов все концентрировано: и райское наслаждение, и быстрая расплата. Даже в двадцать пять лет наркоман выглядит как пенсионер на дискотеке, ведь средний возраст потребляющих наркотики девятнадцать лет. А к двадцати пяти половина его друзей отбросили карандаши. Если наркоману больше двадцати пяти, его заслуги в этом, как правило, нет. Спасибо нужно сказать его родителям, которые его укладывали в клиники, снимали ломки и «омолаживали».

Миф 2. Передозировка. «Он умер от передозировки» — это выражение стало нарицательным. Попробуем разобраться, так ли это. Если не брать совсем юных торчков, то выходит неувязочка. Наркоманы со стажем — профессора и академики в своей области. По умению попасть в самые тонкие вены они дадут сто очков вперед процедурной медсестре. По знанию психотропных препаратов — самому опытному фармацевту. И заметьте, наркотический кайф гораздо легче алкогольного, который грамотные люди называют бычьим. Так с чего, согласитесь, наркоману, который сидит на двух кубах, вводить себе десять? Попробуем разобраться. У наркоманов есть такое выражение «бодяжить», то есть в чистый героин сыпать все подряд, похожее по цвету и консистенции на героин. А это сахар, известка, мел… Самое страшное, кстати, сахар: получается, как будто человек зараз слопал двадцать тортов птичьего молока. И поджелудочная железа не выдерживает: панкреатит — панкреонекроз — быстрая смерть. При чем здесь передозировка? Наоборот, героина было мало, зато сахара много. Возникает закономерный вопрос: а кто же бодяжит? Да все. Все, кто хочет заработать побольше денег или откроить и себе часть дозы.

Миф 3. Трудно лечить наркоманов со стажем. Наоборот, чем больше стаж и взрослее пациент, тем легче найти с ним общий язык. Хуже нет двенадцатилетних торчков, которые готовы нюхать клей и прочую гадость. Эти подростки не представляют себе, что хуже клея трудно что-либо придумать. Ведь клей — жирорастворитель, а мозг всего лишь кусок жира. Токсикоманы просто растворяют свой собственный мозг. Если вы посадили жирное пятно на брюки, его надо выводить жирорастворителем. То же самое происходит с нашим единственным и неповторимым мозгом.

Миф 4. Есть тяжелые и легкие наркотики. Если у вас к чему-либо развивается зависимость, не надо придумывать себе отговорки. Допустим, вам понравились оливки. Теперь при каждом удобном случае вы выставляете их на стол. То же самое касается мороженого, шоколада, кофе, табака. Согласитесь, никого не надо отучать от рыбьего жира. А зависимость тем и характерна, что она никогда не стоит на месте. Она растет не по дням, а по часам. Все сторчавшиеся наркоманы не родились таковыми, они просто считали себя умнее всех. Они были уверены, что будут нюхать героин или кокаин один раз в месяц. Но наркотики умеют ждать, и через некоторое время, как водится, приходится колоться пять раз в день.

Миф 5. Если отказаться от наркотиков, жизнь станет тусклой и серой. Все это сказки для молодых наркоманов, у которых еще вены не протухли, а родительские кошельки не опустели. Всю ту энергию, которую эти люди тратят на поиски новой дозы, им будет не хватать всю оставшуюся жизнь. Наркоманы со стажем уже не приход ловят, им нужно уколоться, чтобы найти в себе силы почистить зубы или завязать шнурки. Наркомания и алкоголизм — единственные заболевания, где прогноз с каждым годом лучше. То есть при других заболеваниях все хуже, а здесь все лучше.

Ну, теперь можно и позавтракать. Ничего не скажешь — заслужил. Только я потянулся за бутерами, как что-то торкнуло меня в затылок. А достаточно ли доходчиво я донес свои мысли? А не упустил ли что-нибудь самое важное? Я снова схватился за горячую ручку.

Ох, и дурят нашего брата

Бытует вредное мнение: пока сам больной не захочет, ничто ему не поможет. Пока, дескать, он сам не созреет, бесполезно даже пытаться его лечить. Чушь!!! Сидите и ждите, пока он созреет. Ждать придется долго, а он будет морочить вам голову, типа, подождите, я еще не созрел. Не готов морально. А знаете, когда он завяжет? Когда в нем проснется совесть? Нет. Когда просветление коснется его потного лба? Нет. Когда любовь осенит его своими крылами? Нет, нет и нет. Он завяжет, когда его в первый раз прихватит со здоровьем. Даже легкая аритмия способна сделать из отпетого пьяницы примерного семьянина. Выглядит это так. Мужик просыпается среди ночи, а у него совсем не бьется сердце. (Ясное дело, все происходит с глубокого похмелья.) Он лежит тихий и смирный, а сердце не стучит. То есть вообще не бьется. Мужик в полном сознании считает секунды, а подлое сердце не стукает, сволочь такая. Этот дядя сроду не знал, где у него располагается данный орган, только догадывался, что где-то слева. И вдруг тишина. Мужик уже кончается, делает робкий вдох, сердце ударит и вновь замолчит, стукнет и затихнет, долбанет и снова замрет. После таких сердечных приступов его от алкоголизма и лечить не надо, он уже сам вылечился. А потому что припекло. А потом начинают придумываться всякие умные причины, почему же он завязал. И никто никогда не признается, за редким исключением. Так что не будем дурить волков наркологии и рассказывать сказульки о «собственном хотении». На 25-й кадр его, проходимца, на контент-терапию, чтобы ощутил быстротечность бытия, на подсознательном уровне понял, как коротка и прекрасна дарованная ему жизнь. Чтобы захотелось ему прожить подольше и получше, чтобы катком проехали по его подсознанию, подвергли его подкорку массированной бомбардировке и нашел он себе другие радости помимо бухла. А знаете, что самое страшное, когда человек бросает пить? Он не знает, чем занять свободное время…

В кабинет постучали. Ё мое, сменщик пришел. На пороге ординаторской стоял Димон Соловьев, двадцатипятилетний оболтус с сигаретой в зубах.

— Чего, Андреич, оперу пишешь?

— Оперу. Дима, ты в курсе, что врач-нарколог не должен курить?

— С какого банана?

— Не профессионально. Знаешь, в свое время Хрущев озаботился своей лысиной и собрал всех академиков по этому вопросу. Они сидят, его ждут, к докладу готовятся. А он их увидел, развернулся и собрался уруливать. Они ему: «Куда вы, дорогой Никита Сергеевич?» А он им: «Вы самые лысые, как коленка, какой от вас может быть толк».

— И после этих слов я должен бросить курить?

— Я же в свое время бросил. Одна процедура контент-терапии — и ты вступишь в наши доблестные ряды.

— Алкоголизм, наркомания и табакокурение не лечится, — отмахнулся Диман.

— Мы живем в мире дурацких стереотипов! — взревел я неожиданно громко после бессонной ночи и закатил целую лекцию: — Допустим, ты знаешь, что страусы никогда не прячут голову в песок? Никогда. Это чья-то шутка, растиражированная по всему свету и ставшая абсолютной истиной. А страусы даже спят с высоко поднятой головой. Так и в нашей жизни масса идиотских штампов, которые мешают воспринимать алкоголизм как заурядную болезнь. Не дурь, не слабую волю, не черный сглаз и обстоятельства судьбы, а болезнь, которую можно и нужно лечить. Лечить дипломированным врачам, а не всяким экстрасенсам и знахарям. И сразу договориться об одном: влечения к алкоголю НЕТ! Его просто не существует, как летающих тарелок и снежного человека. Нет, и все. Влечение к алкоголю появляется после первого глотка. То есть до первого глотка болезни нет. И говорить постоянно о таком влечении — то же самое, что обильно перчить пищу больному язвенной болезнью желудка и пить крепкий кофе по десять чашек при гипертонии. Самый простой способ снять влечение — плотно поесть. Налопаться — как удав. Отвалиться от стола и с неприязнью смотреть на водку. Если договориться, что алкоголь — дешевая энергия, а организм — всего лишь топка, тогда все встает на свои места. Чем больше съешь, тем меньше выпьешь, и наоборот. На празднике в семейном кругу, когда много закуски, водка остается, она просто не лезет. А в гаражах, когда две конфетки на троих, десять раз в ларек будут за водкой бегать. Во время запоев совершенно пропадает аппетит. Пьющего человека за столом сразу видно, он никогда не закусывает, он на другом виде энергии. И если внушить человеку, что все дело в еде, то дело наполовину сделано. Если втемяшить ему в голову, что при виде спиртного нужно плотно поесть, то мы научно подходим к проблеме, а не абы как. Логично? Что такое моя программа с 25-м кадром? Ковровая бомбардировка подсознания простыми, но действенными советами. Принцип повторения лежит в основе любой рекламы. Если с утра до вечера гонять рекламу пива, то народ будет пить пиво и никуда не денется, что мы сейчас и наблюдаем. Мне одна женщина на полном серьезе говорит: «А я рекламе не поддаюсь. Я купила бутылку разрекламированного пива, сделала глоток и выкинула. Оно мне не понравилось». Наивная женщина, она могла даже глотка не делать, а сразу его выкидывать. Это как раз неважно. Главное, что она это пиво купила, потратила свои кровные, а дальше делает с ним все, что хочет. Вот и в программе со скрытыми вставками повторяется несколько простых истин: выпью спиртное — стошнит, алкоголь мне отвратителен, от спиртного одни неприятности, пора завязывать, мой организм противится принимать алкоголь…

— Меня-то хоть не грузи, — заерепенился Соловьев, — вас, старых говорунов, хлебом не корми, только дай аудиторию. А мне еще утренний обход делать.

— Слушай, оглоед, умных людей. Почему я встречаю пациентов, по пять раз делавших себе препарат «Торпедо» и не знающих принцип его действия? Почему никто из них не знает формулу пьянства? Все из-за таких, как ты, молчунов. Слушай, запоминай и расскажи другим. На Западе есть такое понятие Social drinking. То есть при принятии на работу человек говорит, что он контролирует принятие спиртного, может поддержать компанию, участвовать в корпоративных вечеринках, «знает норму», как у нас говорят. Или честно заявляет, что у него проблемы со спиртным. Тогда, ясное дело, хорошая работа ему не светит. Поэтому дураков нет делать такие заявления. Но всегда есть возможность пройти лечение от алкогольной зависимости. И там это не считается чем-то постыдным и зазорным. В России же все шифруются как партизаны, а зря. Позвонить же можно? Тем более анонимно. Появилось, как говорят наркологи, «дребезжание», позвони, не откладывая в долгий ящик, проконсультируйся со специалистом, не решай проблему сам. Не надо.

Тут я схватил салфетку и начал на ней выводить свою любимую формулу:

— Вот этот ацетальдегид и дает похмелье. Спирт сам по себе не токсичен. Токсичен ацетальдегид. Человек поддал водки, ему хорошо и забавно. А наутро ему плохо, это вредный ацетальдегид отравляет похмельной головушке жизнь. Бедолагу тошнит, голова трещит, слабость, потливость. Первый вариант: опохмелиться и перевести ацетальдегид обратно в спирт. И опять все замечательно и превосходно. На какое-то время. А потом скотина ацетальдегид опять дает о себе знать, и, как в России говорят, «похмелка та же пьянка». Второй вариант: ждать, пока ацетальдегид полностью не распадется. И вот бедняга бродит по квартире, пьет жадно воду, прислоняется пылающим лбом к холодной плитке. Глядишь, к обеду отпустило. Это ацетальдегид распался. Так вот, у русских ацетальдегид в среднем распадается через восемь-десять часов. А у басков — сорок минут. А у кавказцев — два часа. А у чукчей, эскимосов, эвенков, алеутов — шестнадцать суток. Поэтому законодательно запрещено продавать северным народам спиртное. Они за огненную воду все отдадут. Хотя виноват в этом всего лишь недостаток ферментов. А у басков ни один случай алкоголизма не зафиксирован. Потому что у них ферментов много. Северным народам нужно быть очень осторожными со спиртным. Сознательно урезать употребление спиртного, чтобы не приучить организм к дешевой энергии. Потому что если подсел на другой вид энергии, тогда труба — запои неизбежны…

— Андреич, тебе говорили, что ты иногда становишься невыносим, — перебил меня Диман и полез в шкаф за халатом и сменной обувью.

— Я что, не прав?

Соловьев, ни слова не говоря, пошел курить. А я, чувствуя в себе запас нерастраченных сил, устремился в первую же палату. Там Степаныч, директор крупного предприятия, только-только продрал глаза и, стоя в семейных трусах, готовился к водным процедурам. Он-то мне и попал под горячую руку. Степаныч был широко известен тем, что постоянно «срывался» раньше положенного срока, его выхаживали в реанимации, возвращали с того света, но он продолжал играть в русскую рулетку с эспералью и биностином.

— А вот, пожалуйста, экспериментатор! — стал разоряться я. — А дайте-ка я попробую, что будет, если выпью?! А будет одно и то же: капля дешевой энергии, попадая в организм, заводит процесс на уровне клетки. Организм переключается на дешевую энергию, и получаем недельный запой, а может, двухнедельный, а может, даже и трехмесячный. Это зависит, насколько у развязавшего хватает здоровья, денег и терпения окружающих. Теперь о лекарствах. Вам вводятся препараты, которые, вступая в реакцию с алкоголем, дают уже нам знакомый ацетальдегид, только в концентрации в пять, десять, двадцать раз больше, чем с самого крутого похмелья. Вот и все. Вся наркология держится на этой реакции. Чтобы препарат, вступая в реакцию с алкоголем, давал ядовитый ацетальдегид. И никаких чудес. Как антибиотиков миллион, суть одна и та же: плесень пожирает бактерии. Так и здесь: тетурам, дисульфирам, Торпедо, эспераль, колме, фаргилен, биностин, налонг… вступая в реакцию с алкоголем, дают токсичный ацетальдегид. А вы с упорством, достойным лучшего применения, на этих препаратах пьете, сажая печень и почки. Да еще бахвалитесь, какие вы крепкие, а все препараты «туфта и обманство». Только потом замечаете, что похмелье стало более тяжелым и выходить из запоев все сложнее. Дурашки, от ацетальдегида еще никто не уходил. Вы пользуетесь сотовыми телефонами, торчите в Интернете, считаете себя умными, но так глупо и бездарно разбазариваете свое здоровье. Ау, мужики, кроме вас на самом деле никто не страдает. Жена вас привела, но препарат вводят вам.

Доктор честно вас предупредил и взял расписку. Но своим здоровьем в случае употребления алкоголя рискуете только вы.

Спрашиваю: «Зачем пробовал?»

Отвечает: «Я экспериментатор».

Спрашиваю: «Машина есть, экспериментатор?»

Отвечает: «Есть».

Говорю: «Залей в бензобак воды, экспериментатор. Может, поедет. И не надо на бензин тратиться. И не надо в очереди на бензоколонке стоять».

Отвечает: «Я не дурак машину гробить».

Говорю: «Нет, ты очень умный. Машину тебе жалко, а себя нет. Машина, тьфу, железка какая-то. А ты свою печень, свои почки и другие собственные органы под монастырь подводишь. Заметь, находясь в ясном уме и твердой памяти».

Пыхтит, экспериментатор, думает. Потом выдает: «Да что же мне раньше никто этого не говорил?»

Отвечаю: «Говорили тысячу раз. Предупреждали тебя, не экспериментируй со своим здоровьем, не торопись на тот свет».

Степаныч, с опаской поглядывая на меня, схватил полотенце и юркнул в санузел. Да, весело утро начинается, еще девяти утра нет, а я уже разнес всех по кочкам, осталось только медсестрам разгон устроить. Я вернулся в ординаторскую, сложил кипу исписанных листов и призадумался. А может, мне нужно облечь свое повествование в более литературную форму? Может, нужно задать настоящего жару, чтобы до читателей дошло, с какой же заразой они имеют дело? Чтобы смех чередовался со слезами, чтобы сердце подкатывало под горло и чтобы призадумались они над своей пропащей жизнью. Все, приду домой и сразу же достану с антресолей свои старые рассказы, пьесы и сказки. Написаны они легко и весело, читаются в один присест, но имеют мощнейший терапевтический эффект.

Запой

Валера Анисимов выпил пива с утра — и ему захорошело. Потом, стоя на балконе, выкурил сигареточку, поплевал на сонные липы и вернулся на вылизанную кухню. Подумал и взял из холодильника вторую бутылку «Балтики», она пошла еще лучше. Валерец вдруг ощутил вертикальный, душевный взлет, жизнь мгновенно стала томительно прекрасной. Дочка растет, приносит из школы одни пятерки и даже записалась в кружок художественной гимнастики. Жена устроилась бухгалтером в крепкую фирму, работой вроде довольна и пилит его все реже и реже. А он вообще красавец. В фирме по установке бронированных дверей его ценят, всегда идут навстречу, и с начальником он вась-вась. Хозяин, конечно, молодой, борзый, но все-таки прислушивается к советам опытных мастеров и зря не бычит. Пивко уютно плескалось в желудке, посылая живительные импульсы в мозг и раскрашивая кухонную мебель под красное дерево. Валера помечтал, как через месяц он возьмет отпуск и с женой и дочкой поедет в Анапу. Супруга будет довольна, да и доче не помешает поднабраться здоровья перед новым учебным годом. Хорошо. В квартире тихо, жена с дочуркой крепко спят, за окнами середина мая, отражающаяся в прозрачном субботнем утре. Позавтракать, что ли? Не хочется. Анисимов с гордостью посмотрел на отремонтированную кухню. Хорошо. Плитка лежит одна к одной, новый холодильник сыто урчит, из крана не капает. А почему не капает? А потому что Валера не стал жаться и поменял еще советский кран на немецкий. Не на какое-нибудь дешевое китайское дерьмо, а на самый настоящий немецкий. Анисимов любовно погладил хромированный гусак. Открыл вентиль с горячей водой, открыл с холодной, кран работал как часы. Лепота. Когда-то Анисимов страшно пил, страшно. Жена с дочкой были всегда зареванные, голодные, а кухня напоминала помойку времен военного коммунизма. Но год назад Валерец взял себя в руки, сдался наркологу — и вот результат. Он ласково окинул взглядом новый итальянский плафон, испанский выключатель и не удержался, несколько раз им пощелкал. Свет загорался и гас с точностью секундомера. А раньше нужно было по десять раз на выключатель нажимать, иногда даже током било. Анисимов заботливо сдул несуществующие пылинки с кухонного стола и в который раз поточил ножи. «Каков нож, таков и хозяин», — подлизываясь, подумал он о себе и вышел на балкон покурить. На скамейке тусовалась его прежняя компания: вон Юрка Афган, вон Леха Кубарек, вон Лохмач и Курнак. Надо же, даже Ирка из третьего подъезда нарисовалась. Валера почувствовал неудержимое желание спуститься к бывшим друганам и похвастаться своими успехами. Последний год он обегал их за километр, не желая видеть пьяные, опухшие рожи и давать в долг, зная, что можно попрощаться с этими деньгами навсегда. Местные алкозавры выворачивали тощие карманы, собирая на опохмелку. Денег, конечно, не хватало, и все раздраженно переругивались, обвиняя друг друга во вчерашнем мотовстве. «Вот сейчас спущусь и добавлю, — лихо решил Анисимов, — они такие не ждут, а я раз, и тут как тут, с деньгами». Внутренний голос осторожно царапнул отточенным коготком, мол, не надо бы к ним ходить, не надо бы искушать судьбу. Но утреннее пиво служило отличной броней от возмутительных посягательств на Валерину личную жизнь. Тем более что Анисимов был на 500 % уверен, что выпьет с дружбанами одну бутылочку пивка, немного потрындит за жизнь и вернется пылесосить квартиру. Он вытащил из серванта десять купюр по пятьсот рублей, перетянул резинкой и посеменил на улицу.

— Здорово, мужики! — бодро выкрикнул Валерец, выходя из подъезда. — Привет, Ирунчик. Денег, что ли, не хватает?

— Так добавь, — прежние собутыльники недоверчиво посмотрели на розовощекого, гладкого Валеру.

— Пятьсот хватит? — Анисимов небрежно достал из кармана пачку кредиток и отслюнил одну.

— Выше крыши, — Лохмач цапнул пятихатку и порысил в магазин.

— Развязал? — опухшая с похмелья Ирка одним глазом посмотрела на бывшего ухажера.

— Да нет, — снисходительно улыбнулся Валерец, — одна бутылка пива — и баста. Я норму знаю.

— А раньше не знал, — уколола Ирка.

— Раньше у меня силы воли не было, а теперь есть, — рассердился Анисимов.

Испитая Ириша вызывала у него раздражение пополам с жалостью. Когда-то они учились в одном классе и некоторое время даже женихались. «Совсем спилась, кошелка, — подумал он зло про одноклассницу, — еще и наезжает, синячок».

— А что ты на меня одним глазом смотришь? — спросил он Иришку, заранее зная ответ.

— Если открою второй — голова расколется, — хрипло рассмеялась бывшая одноклассница.

— Ничего, сейчас поправишься.

Глаза компании зажглись селедочным блеском, а губы залоснились, предчувствуя конец утренним страданиям. Из-за угла показался жизнерадостный Лохмач. По дороге он уже размялся пивком и чувствовал себя Айболитом, спешащим на помощь прихворнувшим зверятам. Афган принялся разливать, а Курнак вскрывать банку с маринованными огурцами и бить по рукам самых нетерпеливых.

— Анисим, водку будешь? — Афган застыл с водкой над пустым стаканчиком.

— Не, я только бутылку пива выпью и домой.

— Посмотрим, — каркнула Ирка.

— Сказал бутылку, значит, бутылку, — отрезал Анисимов и звонко чпокнул пробкой.

— А руки-то помнят, — ухмыльнулся Кубарек.

— Мастерство не пропьешь, — откликнулся Лохмач.

— Как же ты развязал-то? — опять пристала Ириша.

— Да не развязывал я, — возмутился Анисимов, — я на год кодировался. Год прошел. Ну и все. Теперь у меня в холодильнике всегда будет стоять пиво. Раз в месяц выпью бутылочку, и хорош.

— Скажи еще, что ты от водовки откажешься? — язвительно улыбнулась Иринка.

— Да замолчи ты, инфекция, — вскипел Валерец и на правах угощающего процедил: — Афган, этой эпилепсии не наливай.

Ирка испугано заткнулась, Анисимов принялся солидно прихлебывать пиво, а остальная компания принялась спешно «поправляться». Сильно пьющих субъектов легко отличить в такие минуты. Если малопьющие морщатся и скукоживаются от первых глотков водки, ежатся и зябко передергивают плечами, то испытанные бойцы пьют горькую, как самый сладкий мед. Ведь они, болезные, не пьют, они, родимые, похмеляются, судорожно всасывая каждую каплю живительной влаги. Через пяток секунд водка прижилась, ханыги облегченно выдохнули и принялись деликатно хрустеть маринованными огурцами и закуривать.

— По второй, что ли? — хрипло предложил Афган.

— По второй, — закивали мужики.

— А мне? — На Ирку было страшно смотреть.

— Тебе наливать не велено, — пожал плечами Афган.

— Ну, Валерик, ну, пожалуйста, — Ирка умоляюще уставилась на Анисима.

— Пусть на колени встанет, — предложил Лохмач, — а то язык совсем без костей, много звездит и все не по делу.

— Налей ей, Афган, — щедро махнул рукой Валера, — я сегодня добрый.

— А коли добрый, дай еще на пузырь, — прохрипел Афган.

— Хорошенького помаленьку, — покачал головой Анисимов, добивая пиво и собираясь домой.

— Куда ты? — удивился Лохмач.

— У меня дела.

— Какие дела в выходной? — рассмеялся Курнак. — Жена, что ли, припахала? Им, женам, хорошо, когда мужики закодированные, только знай командуй. Мякиш ты, Анисим. Насекомить по хозяйству небось будешь?

— Не, я хотел футбол посмотреть, — неубедительно соврал Валера.

— Футбол вечером посмотришь, — Лохмач втихаря подмигнул Афгану, покопался в пакете, и Анисимов сам не заметил, как в его руке оказалась открытая бутылка пива. Не выливать же.

— Ну, за оставшееся здоровье, — прохрипел Афган, — вздрогнули.

— Накатим жидкого счастья, — дурашливо поддержал Лохмач.

Все чокнулись и опрокинули в себя порцию «жидкого счастья». Потом Анисимов с удивлением обнаружил, что у него в руке уже стаканчик с водкой и до понедельника он совершенно свободен. Какой пылесос, когда вокруг такие верные друзья и бесподобно красивая женщина, когда денег полные карманы, а впереди два выходных? Дальше пошли какие-то обрывки. Вот он достает из кармана деньги, перетянутые резинкой, и ловит на себе недобрый взгляд Афгана… Вот просыпается в чьей-то комнате, рядом лежит совершенно голая Ирка и страшно храпит… Вот он выдергивает прямо с проводами DVD и пытается вынести из своей квартиры. Дочка страшно кричит и виснет у него на руке, он отшвыривает ее к двери, переступает и спешит на улицу… Вот его за что-то буцкают ногами Афган с Кубарьком. Он лежит возле стены и пытается удержать бутылку бормотухи, но друганы все-таки отнимают ее и на прощание метелят с новой силой… Вот он роется в кухонных шкафчиках на своей кухне в поисках денег и находит заначку. Жена отталкивает его и что-то кричит про несостоявшийся отпуск и потерю им человеческого облика. Тогда он кидает в нее кастрюлю с борщом. Кастрюля ударяется о холодильник и катится по плиточному полу с противным металлическим скрежетом, разбрызгивая во все стороны фиолетовую жидкость с маслянистыми пятнами. Он пытается убежать с деньгами из кухни, поскальзывается, падает и весь в противной масляной жиже ползет по коридору на лестничную клетку… Они вдвоем с Лохмачом ржут и мочатся в урну в детском скверике средь белого дня, а мимо идет его бывшая классная руководительница со своей внучкой….

Анисимов захотел пить и открыл глаза. За окном рябил ранний рассвет, похожий на экран телевизора, когда все программы уже подошли к концу. Где бы он мог быть? Глаза узнали очертания родной кухни, оказывается, он спал сидя на кухонной табуретке, положив голову на стол. Валера на ощупь отыскал стакан и подошел к своему немецкому крану. Крана на месте не было. Анисимов устремился к испанскому выключателю, чтобы при электрическом свете разобраться в тяжести нанесенных его кухне потерь. Свет зажегся, но Валерца шарахнуло током так, что он мгновенно протрезвел. Кухня опять напоминала помойку времен военного коммунизма: холодильника не было, крана не было, вместо плафона свисала маленькая, золотушная лампочка, а от выключателя остался один рычажок. На столе ножом было нацарапано «Афган — кызел», а в радиусе трех метров не осталось ни одной целой плитки, как будто в его кухню угодил Тунгусский метеорит. Анисимов побоялся идти в комнату, чтобы не нарваться на жену и дочку, и на цыпочках отправился в коридор, посмотреть, какое сегодня число. Фу, слава богу, только двадцатое, а он-то думал… Тут взгляд Валеры упал на месяц еженедельника, и его сердце со свистом ухнуло в малый таз — на календаре значился сентябрь. Его запой длился больше трех месяцев. Анисимов скомкал рубаху на груди и закусил ее со всей силой, на которую был только способен, иначе он закричал бы так, что его аорта с шипением лопнула от ужаса предстоящей расплаты и бремени невыносимого стыда. Но больше всего ему было жаль кухни.

Драгоценная сумка

Мишка Пантелеймонов сидел перед наркологом, сухоньким старичком в старомодных очках, и ломался, как пряник.

— Вы знаете, доктор, я пока не созрел, — вилял несознательный Мишаня, готовясь парировать любой врачебный довод.

— Нет так нет, — не стал спорить доктор, — не смею вас больше задерживать.

Пантелеймонову стало немного обидно за такую легкую победу, он полночи проворочался, подыскивая убедительные аргументы.

— Ну, посудите сами, — начал выкаблучивать Мишка, — я могу пить, могу не пить.

— Могу копать, могу не копать, — эхом откликнулся старичок.

— Пока сам человек не захочет, — продолжил кочевряжиться Пантелеймонов, — его никто не вылечит. Разве не так?

— Если сидеть и ждать, пока вы сами захотите, — возразил доктор, — вы всех домочадцев под корень вырежете.

— Я целых три года не употреблял, — Мишаня легонько ударил себя кулаком в грудь, — имею право разговеться. Разве не так?

Доктор пожал плечами. Мишка ударил себя сильнее:

— Срок кодировки истек еще в июне, а уже август. Что, я не могу пару кружек пива выпить?

— Кабы вы парой кружек ограничивались, — развел руками нарколог, — тогда бы в наркологических центрах корм для рыбок продавали. Беда не в том, что вы пьете, проблема в том, что повторяете.

— У меня все под контролем, — Михаил побагровел, выпучил глаза и стал напоминать хрестоматийного рака.

— Мишенька, может, все-таки зашьешься? — вступила в разговор забитая жена. — На пару годков, а?

— Не серди меня! — взвыл Пантелеймонов, свирепо вращая глазами и брызгая слюной. — У меня через месяц юбилей. Что мне, тридцатник газировкой, что ли, отмечать? Отпраздную, как человек, тогда и поговорим.

— Хозяин — барин, — не стал настаивать старичок, — последний вопрос. А почему три года назад вы решили закодироваться?

— Он тогда портфель со всеми документами потерял, — влезла жена Нина.

— Замолчи уже! — взвился Пантелеймонов. — Не с тобой разговаривают!

— Так, значит, причиной обращения к наркологу в прошлый раз стала потеря портфеля в состоянии алкогольного опьянения, — ухватился за тему старичок, — что делать, водка дарит море радости и океан печали.

— Это вы к тому, что все неприятности случаются по пьяной лавочке? — включил дурака Пантелеймонов.

— Именно, — скорбно кивнул нарколог.

— У меня все под контролем, — упрямо повторил Мишка и в два прыжка выскочил из кабинета.

Супруга нагнала Пантелеймонова только на светофоре.

— Мишенька, а может, закодируешься, — затянула она опостылевшую песню, — вспомни, как хорошо три года было.

— Тебе было хорошо, — уточнил Мишаня, — а мне было плохо. Все бухают, как люди, а я типа ущербный. Алкоголика тоже мне нашла. Почему это тебе можно на Новый год тяпнуть, а мне нельзя?

— Ты, Миш, пить не умеешь, — робко заметила вторая половина.

— Ага, а ты умеешь?! — заблажил на весь перекресток оскорбленный Мишка. — А кто в прошлый раз унитаз пугал?

— Ну, хочешь, вместе закодируемся? — предложила Нина.

— Шла бы ты, Нинуля, лесом, — закипятился Пантелеймонов, — тридцатник отмечу, к бабушке не ходить. А дальше посмотрим.

— А до юбилея не будешь? — с надеждой спросила супруга.

— Нет, — отрезал он, — не буду.

Мишка лукавил. Как раз сегодня на работе намечался очередной корпоративчик, на котором Пантелеймонов собирался выступать в качестве основного, а не запасного игрока. Его измученная трехгодичным воздержанием душа томилась и пела, предчувствуя немыслимые взлеты и неожиданные озарения, благие порывы и незапятнанные восторги. Волна эйфории мягко подхватывала еще трезвого Михаила и нежно несла на своем гребне к вершинам блаженства…

— Миш, ты меня слушаешь? — в сладкие грезы вклинилась жена со своими копеечными проблемами.

— Слушаю, слушаю, — отмахнулся Пантелеймонов.

— Возьмешь мои документы?

— Какие документы?

— Ну вот, — расстроилась Нинуля, — вечно ты меня не слушаешь. Я сейчас иду на ночное дежурство. У меня с собой паспорт, диплом, сертификаты об окончании ординатуры и курсов повышения квалификации. Отнесешь домой?

— Отнесу.

— Смотри, не потеряй. Диплом восстановлению не подлежит.

— Не потеряю. За каким чертом ты все эти документы носишь?

— Я же тебе говорила. У нас перерегистрация фирмы, из отдела кадров девчонки попросили.

— Давай быстрей перекладывай в мою сумку, — поторопил Мишка, изнемогая от медлительности супруги, — у меня на работе запарка, конец месяца. Самое время по наркологам шлындать.

Пантелеймонов приземлился прямо за праздничный стол, пьянка была в самом разгаре, и он принялся наверстывать упущенное. С закуской, правда, была напряженка, зато водка лилась рекой.

— Мих Мих, иди сюда, — звучало со всех сторон, — дай-ка мы с тобой выпьем, бедолага. Это ж надо — целых три года обсыхал.

Михаила обступали уже «тепленькие» сотрудники, вкладывали ему в руку пластиковый стаканчик с водкой и после принятия интересовались:

— Ну как, хорошо пошла?

— Хорошо, — восторженно кивал Мишаня.

— Дурак ты был, что три года не кирял.

— Дурак, — со вздохом соглашался Пантелеймонов.

— Больше так не делай.

— Не буду, — радостно обещал Мишка.

— Вот и не делай! — с пьяной настойчивостью гаркнул Авдеев, его непосредственный начальник. — Русский человек болезненнее всего переносит здоровый образ жизни.

— Гы, гы, гы. Это звучит как тост, — заржали сослуживцы.

Все накатили в очередной раз порядочную порцию водки.

— Слушайте сюда, бакланы, — рявкнул Авдеев, — в коллектив нужно вливаться через горлышко. А кто не курит и не пьет, тот на органы пойдет.

— Гы, гы, гы, — опять зашлись клерки, — нам это точно не грозит. Жизнь не нужно растягивать, жизнь нужно заполнять.

За этот девиз махнули еще по стаканчику.

— Выпьем за то, чтобы у нас было так много денег, чтобы мы могли прятать между ними книги, — воткнул Пантелеймонов давно заготовленный тост.

— Гы, гы, гы, — расплескивая водку, полегла на стулья раскрасневшаяся офисная пехота.

Пантелеймонова уже с непривычки штормило, но он бодрился и не просквозил ни одного тоста. На улицу вывалили шумной ватагой, ощущая себя дружной семьей, перекурили и двинули к метро.

— А может, по пиву? — предложил Авдеев.

— По нему, родимому, — поддержали пара самых стойких и, конечно, Михаил.

Остальные сослуживцы тихо рассосались по метро и наземному транспорту. Два наклюкавшихся пехотинца приняли на грудь по бутылке пива и тоже растворились в недрах метрополитена. На скамейке остались только Мишка со своим начальником.

— Слушай, Миха, — Авдеев взял Пантелеймонова за плечо, — у меня к тебе просьба.

— Я весь внимание, — встрепенулся осовевший Мишка.

— Будь другом, возьми у меня документы. Что-то я сегодня наковырялся, а мне еще в Подмосковье добираться.

— Не вопрос.

— Только не потеряй, а то тебя шеф в асфальт закатает.

— У меня все под контролем.

— Пантелеймон, поответственней. Там вся кассовая документация и два его паспорта, общегражданский и иностранный.

— У меня тоже тут два паспорта, — Пантелеймонов гордо потряс своей сумкой и принялся загибать пальцы, — а также ноутбук, водительские права, ключи от дома и гаража, сотовый телефон, не говоря о документах жены. Слышь, у меня даже ее диплом, а дипломы не восстанавливают.

— А ты не боишься все документы в одной сумке таскать?

— Чего бояться? Мне две остановки на метро, тридцать шагов, и я уже дома.

— Тогда держи.

Авдеев переложил толстую папку в сумку Мишки, махнул рукой и пошел на трамвайную остановку. Пантелеймонов подышал ночным воздухом, посмотрел на далекие звезды и взял еще одно пиво. К нему подошел какой-то мужик и попросил закурить, разговорились.

Оказалось, мужчина тоже болеет за ЦСКА…

Мишка проснулся как от толчка. Где сумка? Он опустил ноги на землю и тут только обнаружил, что провел ночь на скамейке в незнакомом парке. Мишаня обежал скамейку, тупо посмотрел под ней. Сумки не было. Внутри Пантелеймонова начала разрастаться вакуумная пустота, как будто из него разом откачали весь воздух. Черная дыра подребезжала, подребезжала в области груди и свалилась. Сразу стало томно и гулко внизу живота, захотелось сходить по-большому и по-маленькому одновременно. Чтобы не закричать от животного ужаса, Мишка стал бегать вокруг ближайших деревьев, заглядывая под стволы в поисках драгоценной сумки. Сумки, естественно, не было. Мишаня стал нарезать круги, увеличивая радиус поисков, подобно спутнику, слетевшему с орбиты. Сумкой и не пахло. Тогда Пантелеймонов прыгающими руками начал обыскивать свои карманы, вдруг там хоть что-нибудь завалялось. Дрожащими пальцами он нащупал два картонных прямоугольника, оказавшимися талоном на одну поездку в метро и календариком на текущий год. Мишка с воплем рухнул на траву, обагренную утренней росой. Восходящее солнце зажгло каждую росинку, и казалось, Пантелеймонов почивает на пурпурном ковре. В другое время и при других обстоятельствах он бы подивился красотам природы, но сейчас Мишке казалось, что под ним горит земля. Сумки нигде не было и не могло быть. Она навсегда утеряна или, скорее, украдена случайным знакомым. В ней были: вся кассовая документация, два паспорта шефа, паспорт его и жены, водительские права, ключи от дома и гаража, ноутбук, сотовый телефон, диплом жены, сертификаты о повышении квалификации. И теперь все это утрачено на веки веков. Мишка встал, утер выступившие слезы и принялся решительно расстегивать ремень. «Повешусь, — твердо решил он, — другого выхода нет». Ремень змеей выскользнул из тренчиков и заплясал в Мишкиных руках, превращаясь в петлю, но просторные брюки, оставшись без поддержки, сползли на ботинки. Пантелеймонов посмотрел на свои посиневшие, беззащитные коленки и представил, как он будет болтаться на дереве в одних трусах. Мишаня шмыгнул носом, опять засупонился и уныло побрел по парку, готовя себя к предстоящему кошмару. Навстречу бежали ретивые физкультурники, им не было никакого дела до Мишкиных проблем.

Корпоратив

Корпоратив — слово сугубо иностранное, занесенное к нам западным ветром в начале девяностых. До этого такие праздники величались торжественными мероприятиями к памятному дню. Женщины знают, что собираться на корпоратив нужно загодя. Это мужчинам легко — галстук надел, и нарядный. А дамам нужно успеть в дорогую парикмахерскую, купить элегантное платье и сделать сногсшибательный макияж. Чтобы другие женщины обалдели и обзавидовались, а вот мужики, сволочи, никогда не смотрят на наряды дам, они глядят на стол: чего бы такого там выпить и подзакусить. Но это так, предыстория. Короче. Витек Половинкин недавно вернулся из армии, устроился курьером в аптечный холдинг и страстно намеревался выбиться в люди. На первом же тренинге ему железно пообещали три вещи: обучить его владеть своей судьбой, помочь в продвижении по служебной лестнице и рассказать, что делать, чтобы хозяин фармацевтической корпорации завещал ему свой бизнес. Витька потом целую неделю ходил под впечатлением от услышанного. Напрасно его мудрая, седая мама убеждала сына в обратном, мол, у хозяина есть свои дети и внуки. Зачем ему в преемники какой-то сомнительный Витек? Но начинающий карьерист и слышать ничего не хотел, он свято верил в свою счастливую звезду — через несколько лет он станет хозяином всей фармацевтической империи, и помешать ему смогут разве что бронетранспортеры. Половинкин принялся с жаром изучать офисный политес и взял к себе в наставники Никиту Сосунова, такого же курьера, но постарше и с нешуточными амбициями. А тут как раз и подоспел очередной корпоратив, он был для Вити Половинкина тем же, что и первый бал для Наташи Ростовой.

— Запомни, Виктор, — поучал матерый Никита, — на корпоративе главное — напоить другого, а самому остаться адекватным и вменяемым. А для этого нужно плотно закусывать. Жри как слон, как удав, мечи все подряд, но наш отдел не опозорь.

— А зачем других подпаивать? — хлопал глазами наивный Витек.

— Как зачем? Для веселья. До следующего корпоратива в конторе только и будет разговоров, что о чудиловках. Кто как нажрался, кто кого трахнул, кто какую пургу нес. Как говорится, дети, зачатые на корпоративе, автоматически становятся сотрудниками компании. А какие мы завтра увидим фотографии! — Сосунов мечтательно причмокнул.

— Как-то это не по-людски, — нахмурился Половинкин, — будто не со своими празднуешь, а с фашистами за одним столом сидишь.

— А ты не нажирайся как свинья, — пожал плечами Никита, — в рот еще никому насильно не заливали. На корпоративе чудиловки даром не проходят, из них делаются надлежащие выводы.

— Как же так можно, чтобы выпить да не почудить? — изумился Половинкин.

— Виктор, держи себя в руках, — предостерег его Сосунов, — корпоратив — место, где грамотные люди пьют, но не напиваются, едят, но не чавкают и смотрят, но не лапают. Понял?

— Да понял, понял, — Витек непослушными руками стал повязывать новый галстук.

Он пыхтел, потел и тихонько матерился, насилуя галстук добрые полчаса, но, в конце концов, запросил помощи у Сосунова.

— Никит, помоги. Не получается ничего.

— Хочешь сделать карьеру — учись завязывать галстук, — наставлял его старший товарищ, — и держись поближе к начальству. Упс-с-с. Чувствую, сегодня наша секретарша Лерочка окажется в моей койке, напою и оприходую, гадом буду. Спрашивается, можно ли залететь после бани? После бани — нет. После сауны можно, после корпоратива тоже. Ты там тоже не теряйся.

Никита предусмотрительно занял столик недалеко от руководящего состава, где сидели заведующий их отделом Владимир Васильевич Мордачев и его заместитель Евгений Сергеевич Чмырюк с женами. Сначала провели торжественную часть и зачитали фамилии самых отличившихся сотрудников, потом пожелали родной корпорации процветания и успеха и, наконец, подняли бокалы за самого дорогого человека на земле — их хозяина. Дальше каждый столик гулял сам по себе. Рядом с Никитой и Витьком сидела секретарша Лера, а также Верочка и Леночка, девчонки из их отдела слабительных и мочегонных препаратов.

— Здоровья, здоровья и еще раз денег, — зарядил первый тост светский лев Сосунов.

Все рассмеялись и махнули по рюмке водки. Потом еще и еще. Девчонки перешли на вино, принялись обсуждать наряды и прически жен начальников и сошлись, что они толстые коровы и одеты хотя и дорого, но крайне безвкусно. Сосунов сыпал анекдотами и прибаутками, как заправский массовик-затейник. Витек молчал, завидуя легкости друга, судорожно искал тему для разговора и, чтобы стать раскованней, потихоньку кирял водочку.

— Скажите, что вы сейчас читаете? — попытался он поддержать светский разговор.

Все посмотрели на него как на полного придурка.

— А я Булгакова перечитываю, — попытался придать себе весу Половинкин.

— Ва-а-а-ау, кто же читает такое старье, — фыркнула Лерочка.

— А вы что читаете? — Витек тяжелым, нетрезвым взглядом уставился на щебечущую Леру.

— А я читаю Оксану Робски, — буркнула секретарша.

— Ну и как, нравится? — Витек криво усмехнулся.

— Нравится, — отрезала Лерунчик.

За столом установилась нехорошая тишина. Витек чувствовал, что он все говорит не в лад, невпопад, но никак не мог взять нужного тона. Ну, не получалось у него легкой беседы, не выходило. Витек опять накатил себе водки. На помощь пришел как всегда Никита с очередным тостом.

— Когда пьешь — нужно знать меру. Иначе можно выпить меньше, — при этом он от души плеснул Лерусику мартини, а Половинкину шепнул: — Виктор, закусывай. Смотри, развезет.

— Какой закусывай. Я наливать-то не успеваю, — сострил порядком закосевший Половинкин.

Девчонки скривились. Никита, заглаживая неловкость, принялся хохмить: «Труд сделал из обезьяны человека, алкоголь вернул все на свои места». Все рассмеялись, а Витек щедро налил себе еще водки.

«Я вам всем покажу», — подумал, а потом и произнес вслух Половинкин.

— Что ты нам покажешь? — засмеялись за столиком.

— Мужской стриптиз, — отчаянно махнул стриженой головой Витек, пребывая в восторге от собственной идеи.

— Показывай, — расхохотались сослуживцы.

Половинкин скаканул сначала на стул, а потом и на стол. Бутылки, бокалы и тарелки посыпались вниз и разлетелись на осколки со звуком рухнувших сосулек. Витюха эротично расслабил галстук, водя узел влево и вправо, резким движением сдернул с шеи и, покрутив над головой, запулил на соседний столик.

— Уа-а-а-а-а! — взревели окружающие.

Половинкин, виляя бедрами, как падшая женщина, принялся расстегивать рубашку. Пуговица на рукаве никак не желала расстаться со своей петелькой, и Витек, не долго думая, рванул посильнее. Отлетевшая пуговица попала прямо в лоб Сосунову, и это вызвало новый приступ восторга у почтенной публики. Доморощенный стриптизер, молодецки посвистывая, начал крутить рубаху над головой. Верочка и Леночка дальновидно дрыстнули подальше от опасного столика, Лерусик и Никита замешкались, о чем вскоре горько пожалели. Топчась и приплясывая, Витюха своротил бутылку вина и тарелку с салатом. Девушке достался, конечно, салат, а Никите, как и положено мужчине, красненькое, то есть Лере на колени рухнул весь оливье, а Сосунов с головы до ног оказался уделан красным винищем.

— Совсем долбанулся?! — заорал вне себя Никита, но его никто не услышал — такой рев стоял в ресторане.

— Скотина, что ты наделал! — зарыдала Лерочка.

Но Витюхе было не до сантиментов, он крутил над головой свою рубашку, как пращу, и собирался эффектно запустить ее в зал. Рубаха взмыла вверх сизым голубем, а упала ясным соколом. И прямо на голову непосредственному начальнику Половинкина Евгению Сергеевичу Чмырюку, укутав его с головой. Ему это, кажется, не понравилось, но Витек, увлеченный процессом раздевания, не обратил ни малейшего внимания на такую мелочь. Три хорошеньких гусыни с соседнего столика в ужасе синхронно прикрыли рты ладошками. Половинкин им залихватски подмигнул и взялся за брючный ремень. Ремень, зараза такая, сразу не расстегивался, грозя смазать весь процесс мужского стриптиза. Между тем к Витюхе с разных сторон устремились недобрые официанты, не обладающие чувством юмора и бестактные по своей природе. Ремень наконец-то поддался и полетел в одного из блюдоносов. В другого Половинкин метко запустил зимним сапогом. Официанты залегли за стульями, дожидаясь перебоя с боеприпасами, а когда осмелились высунуться, второй сапог просвистел над ними, не позволив увидеть самого интересного: Витюша грациозно расстегнул пуговицу на брюках. Но потом Половинкин решил, что спешит, и застегнул ее обратно. В духе жесткой порнографии он сорвал носок с левой ноги и кинул его незамужним девушкам. Так невесты бросают букет своим залежалым подругам. Второй носок с криком: «На шарап!» стриптизер запустил на стол Чмырюку и Мордачеву. Начальники заматерились и пообещали уволить Половинкина сию же секунду. Витек захохотал над очевидным абсурдом такого предложения и, вдохновенно исполняя танец живота, завопил:

— Где ж вы еще найдете такого креативного пацанчика?

— Со спины заходи, — это официанты подняли свои головы.

Половинкин вновь завертелся на столе вокруг воображаемого шеста, давая понять, что врасплох его не застанешь. Настала томительная минута освобождения от порток. Половой агрессор расстегнул пуговицу и размашистым, молниеносным жестом отворил молнию. Так опытные хирурги привычным движением вскрывают брюшную полость, надеясь обнаружить воспаленный червеобразный отросток. А галдящие сослуживцы увидели зеленые трусы с желтыми черепами, купленными Половинкиным на вещевом рынке. Витек сексуально запрыгал на одной ноге, пытаясь избавиться от надоевшей брючины, и в это время официанты набросились на него всем скопом. Они неделикатно сбросили его со стола, как с подиума, на пол и принялись вязать полотенцами. «Прямо как поэта Бездомного вяжут», — подумал про себя Половинкин, и ему стало понятно, почему именно полотенца используют в ресторанах в качестве смирительного средства. Видимо, именно они всегда под рукой. Толпа сослуживцев сгрудилась возле Витька, давая ценные советы, как правильно зафиксировать буйного посетителя. Волна кипящей ярости ударила Половинкину в затылок, и он почувствовал непреодолимое желание всех обличать.

— Жополизы! — загрохотал он на весь зал. — Подхалимы! Карьеристы! Холуи! Ненавижу!

— Молчи, дурак, — Сосунов брезгливо пнул ногой бывшего подшефного.

— И ты-ы-ы-ы, Никита, предатель! И ты-ы-ы-ы, лизоблюд!

Спеленутый как младенец и не имеющий возможности пошевелить даже пальцем, Половинкин, как ни странно, обрел невыразимую свободу духа. Такую свободу до этого он ощущал единственный раз в своей жизни, когда по дикому недоразумению попал в медвытрезвитель.

— Вы все рабы лампы! Один я здесь свободный человек! А вы подлизы, корпоративное быдло!

— Обычно детей находят в капусте, а этого нашли в компосте, — Сосунов еще раз съездил ногой по ребрам поверженному Витюхе.

Витек затих на полу, раздавленный несовершенством этого мира.

На следующее утро Половинкин юркнул на свое рабочее место тихо как мышка. Целый час его никто не трогал, и Витек, озабоченно глядя в монитор невидящими глазами, уже надеялся, что его стриптиз и дальнейшее буйство останутся без последствий. Когда надежда стала крепнуть, на офисном горизонте возникла Лера и мстительно поманила его наманикюренным пальцем. Половинкин горестно вздохнул и посеменил на ковер к начальству. Два битых часа его возили мордой по столу в четыре руки и сыпали соль на открытые раны, припоминая в малейших подробностях вчерашние художества, но все-таки оставили до первого предупреждения. А потом передумали и все равно уволили.

Турникет на плаху

Леня Куприянов, конопатый двадцатипятилетний хлопец с оттопыренными ушами, продавец-консультант в магазине мужской одежды, уже пол года как не пил. Пойти сдаться наркологу Леню заставил небольшой казус, приключившийся с ним на Старый Новый год. Отмечая всенародный праздник, работники магазина так назюзюкались, что покидали родной магазин в некотором помутнении, забывая мыть руки после туалета и выключать за собой свет. Но больше всех отличился Куприянов, он, несущий обязанность закрывать магазин и ставить на сигнализацию, нахрюкался так, что просто хлопнул дверью, упал в заказанное такси и убыл по направлению к родным и близким. А магазин с одиннадцати вечера и до десяти утра провел ночь открытых дверей, заходи и бери, что под руку попадется. Слава богу, все обошлось и никому не пришло в голову взяться за дверную ручку. Утром похмельные работнички обнаружили незапертую дверь, вызвали милицию и настучали на Куприянова хронически недовольному хозяину. Леню в течение следующей недели не пинал только ленивый, хотя в магазине ничего не пропало, а все продавцы, включая хозяина, бухали наравне с Куприяновым. Поизмывавшись недельку над затюканным подчиненным, начальник придумал ему страшную казнь — закодировать Леню на год и без справки от нарколога на работу не допускать. Куприянов поник плечами, перекрестился и поплелся сдаваться наркологу.

Следующие полгода прошли под знаком полной и оголтелой трезвости. Ленину жизнь в двух словах можно было описать как занудный сериал с неизменным набором штампов. Теперь по будням он непринужденно чередовал дом с работой, а на выходные вместе с женой и тещей объезжал сетевые магазины, скупая, что надо и не надо. Поэтому, когда Куприянову позвонил его старый школьный друган Серега Ерохин и пригласил на свой день рождения, радости Лени не было границ.

— А ты точно там пить не будешь? — допрашивала Куприянова хмурая супруга.

— Точно.

— Серега кого хочешь уговорит, — беспокоилась жена, — знаю я его, баламута.

— Не уговорит.

— Смотри-и-и-и. Доктор советовал лишний раз по пьяным компаниям не шататься.

Но Леня не послушался мудрого совета и, прихватив подарок, укатил на подмосковную станцию Гривно отмечать день рождения своего одноклассника. Праздник протекал чинно и благородно, в присутствии супруги именинника, родителей именинника, а также родителей супруги именинника. Присутствующие восторгались решению Лени завязать со спиртным, ставили его в пример Сереге и желали новорожденному такой же трезвеннической доли. Куприянов пил свою газировку, слушал заплесневелые истины относительно распущенности современной молодежи и невероятно скучал. Ну разве это праздник? Вот на прошлом дне рождения Ерохи они дали джазу. Леха Сапрыкин, тоже их одноклассник, так наковырялся, что уснул в туалете. Да так крепко, что разбудить его смогли только под утро, и в туалет всем страждущим приходилось ходить к соседям.

— Все, — поднял руки Леня, — мне пора домой.

— Оставайтесь у нас, — гостеприимно предложила супруга Сереги, искренне надеясь на его отказ.

— Не, мне домой нужно, — упорствовал гость.

— Ну, домой так домой, — развели руками родственники и ударились в обсуждение передачи «Встать. Суд идет».

— Я провожу, — вызвался Серега и почему-то подмигнул Лене.

— Только недолго, — предупредили родственники, — давай, чтоб через полчаса, как штык.

— Куприяша теперь не пьет, — посетовал Ерохин, — чего с ним, с дураком, долго шлындать. Одна нога здесь, другая там.

— Никакой он ни дурак. Тебе бы тоже закодироваться не мешало.

Только приятели вышли на лестничную клетку, как Ероха сразу схватился за телефон.

— Сапрыка, к барьеру. Мы на третьем этаже.

Леня встревожился, и было от чего. Когда на горизонте появлялся их одноклассник Леха Сапрыкин, приключения начинали сыпаться на задницы присутствующих незамедлительно. Приятели жили в одном подъезде: Сапрыка на девятом этаже, Ероха на третьем, и через пару минут дверцы лифта растворились. Оттуда показался сияющий Леха с бутылкой коньяка в одной руке и пивной кружкой в другой, в зубах у него была зажата роза. Он уронил розу в кружку и рявкнул на весь подъезд:

— Ероша, ювелирный был закрыт, и я купил тебе кружку!

— Тебя-то почему не пригласили? — задал Леня неуместный вопрос.

— Обыватели, — отмахнулся Сапрыка, — подумаешь, уснул в туалете. Кто трижды не был пьян, тот не гусар.

— Давай, Лень, накати, — Серега в очередной раз попытался уломать Куприянова, — сколько той жизни?

— Отлезь.

— Черт с тобой. Нам же больше достанется. — Приятели уселись на ступеньки, стали пить коньяк из пивной кружки и занюхивать розой по очереди.

— Вы бы хоть закусывали, черти, — забеспокоился Куприянов, — сейчас вас дугой накроет.

— «Курятиной» закусим, — рассмеялся Сапрыка, доставая пачку сигарет.

Они закурили, и Леня мог с точностью до секунды сказать, когда его вполне приличные друзья превратились в полных ублюдков. Еще бы, литр коньяка они уговорили за десять минут без всякой закуски, не считая розы и «курятины». Путь к железнодорожной платформе сразу стал тернист и извилист. Парочка пьяных в умат провожающих передвигалась исключительно от одного ларька до другого. Там они брали по пиву, лакали его и искали, где бы отлить. Леня брел следом и проклинал все на свете.

— Отпустите меня, — ныл Куприянов.

— Офигел? — возражал Сапрыка. — Пойми, Куприянчик, мы несем за тебя ответственность. Но ты не бойся, мы тебя не бросим.

— Лучше бы уж бросили, — бормотал себе под нос Леня, — вон какая-то электричка. Не моя?

— Нет, не твоя, — успокоил Ероха.

Друзья сразу сбавили темп и остановились у очередного ларька. Только стали брать пиво, как увидели другую электричку, спешащую вслед за первой.

— А вот эта уже твоя, — удовлетворенно заметил Сапрыка, — последняя. Следующая в пять утра. И до этого срока никуда ты от нас не денешься.

— Не трынди, — не поверил Куприянов.

Но действительно это была последняя электричка на Москву.

— Я же тебе говорил, что последняя, — торжествовал Сапрыка, — следующая будет в пять утра.

— Надо еще пивком лакирнуть, — задумчиво протянул Ероха, — тут рядом есть знатный пивняк.

— Хватит вам уже, — призвал к умеренности Леня.

— Ты прям как моя жена, — изумился Сапрыка, — еще скажи, что я по пьяни одно и то же по сто раз повторяю.

Леня напряженно молчал, мысленно проклиная своих задутых одноклассников, их дни рождения и все последние электрички вместе взятые. «Неужели я такой же, когда выпью, — холодея, думал Куприянов, — нет, не может быть». — «Такой же, такой же, — проснулся внутренний голос, — если не хуже». — «Не может быть», — воспротивился Леня. «Может, может. Бедная твоя жена. Напомнить пару эпизодов?» — «Не надо», — смутился Леня. «То-то». Сапрыкин и Ерохин бодро топали в направлении неведомого пивняка, а Леня семенил за ними, тревожно оглядываясь вокруг. А кругом бушевала жизнь «насекомых». Вся окрестная гопота дружно подтягивалась к питейному заведению. Три деклассированных элемента неопределенного возраста уламывали двух молоденьких лохушек в сарафанах и вьетнамках. Те загребали пыль давно немытыми ногами, скалили щербатые рты и были в принципе не против.

— Люди делятся на дураков и умных, но дураки делятся быстрее, — злобно ляпнул Куприянов, но сразу же заткнулся. Устраивать гладиаторские бои с местной шпаной, пожалуй, не стоило.

Никто не обратил внимания на Ленину тираду, все тянулись к пивняку, как подсолнухи к солнцу. Перед стойкой Куприянов в сотый раз объяснил одноклассникам, что он в завязке, потом помог дотащить до столика шесть бутылок пива.

— А вам не много?

— Нормально, — загоготал Сапрыка, — времени до фига. Следующая электричка будет в пять утра.

— Заколебал уже, — скривился Леня, — у тебя что, заело?

— Расслабься, Куприяша, — ухмыльнулся Ероха, — ты теперь с нами в одной подводной лодке. Нравится, не нравится, а деваться тебе некуда.

С соседнего столика раздался тревожный стук. Какой-то пьянчуга долбил мобильным телефоном по столику, как будто забивал туда гвозди.

— Я не брал кредит! Вы верите мне?! — со слезой в голосе заблажил потасканный, одутловатый брюнет. — Я считал вас друзьями, а вы — козлы!

— Мы верим тебе, — две пьяные хари попытались успокоить горлопана, — верим.

— Я верну долг, а потом порву вас на английский флаг! — прорыдал брюнет и снова принялся лупить телефоном по столику. — Гадом буду, порву!

Телефон, не выдержав эксплуатации в режиме отбойного молотка, раскололся на несколько частей. Брюнет с удивлением уставился на пластмассовые осколки.

— Вот ложкомойники! Бракованный телефон подсунули! Поеду, подожгу их на хрен!

Он вскочил, уронил стул и, грозно матерясь, устремился к машине. Разбитая вдрызг «восьмерка» взвизгнула за окном, как кошка, которой отдавили лапу, и рванулась восстанавливать справедливость. Куприянов огляделся — обычная привокзальная тошниловка, где ночью собираются только свои. Сапрыка сосал пиво как насос и с жаром рассказывал, как он отважно грубит начальству, а Ероха уставился в пространство отсутствующим взглядом. Это-то и не понравилось местной гопоте.

— Ты почему на меня так смотришь? — начал быковать здоровый пузатый парень в тельняшке с обрезанными рукавами.

— Он не на тебя смотрит, — попытался образумить его Куприянов, — а он глядит в пространство.

— Нет, — покачал головой пузатый, — он на меня вылупился. Наверное, в дыню хочет.

Сапрыка сразу протрезвел и заканючил:

— Да ладно, командир, все нормально. Мы же местные, ты чего, офигел?

— Я гей? — остолбенел пузатый. — Посмотрите на него, он еще и обзывается.

Завсегдатаи пивного зала с осуждением посмотрели на распоясавшихся чужаков, некоторые посетители начали даже поднимать стулья и заносить над головой. «Блин. Щас как заедут стулом по башке. — Спину Куприянова прибило изморозью, и мысли замельтешили как дрозофилы. — Это только в фильмах про ковбоев головы крепче стульев. А в жизни, вероятно, все наоборот». Из ряда возмущенных выделился юркий жиганчик, дерганный и приблатненный, весь такой на шарнирах.

— Вы слышали? — призвал всех в свидетели чувачок на шарнирах. — Он его пидором обозвал.

— Да не обзывал я, — заскулил дрожащим голосом Сапрыка, — просто мы товарища провожали и немного припоздали.

— Я падла? — выкатил глаза пацанчик на шарнирах. — И это говорится на нашем районе?

Толпа угрожающе двинулась на трех залетных отморозков. Еще секунда, и они навсегда прикусят свои длинные языки. Куприянов и Сапрыкин отступили к стене, Ерохин продолжал безмятежно сидеть и пялиться в никуда.

— Васька, все матери расскажу, — из-за стойки вышла пожилая уборщица и преградила дорогу жигану.

Василий сразу сбавил прыть, остальные тоже замешкались.

— Сколько можно шаболдыжничать? — наехала уборщица на притихшего задиру. — Сколько можно хархурами трясти, когда же ты, супостат, на работу устроишься?

— Теть Насть, клянусь, обязательно устроюсь, — торжественно пообещал Васек, — ты же знаешь, я после армии. Еще не нагулялся.

— Ты пять лет после армии, долдон, — напомнила ему тетя Настя, — совесть нужно иметь.

Леха с Леней, подхватив безучастного Серегу, дунули на выход. Последнее, что они услышали, было:

— Теть Насть, ты только матери ничего не говори. Ладно?

Отойдя двести метров от опасного заведения, Сапрыка раздухарился, стал размахивать подарочной кружкой и орать:

— Главное, кружка так хорошо в руку ложится! Надо было ломануть ему промеж ушей! Кровищи бы с него натекло, что со свиньи!

— Чего же тогда не ломанул? — ехидно поинтересовался Куприянов, а про себя подумал: «Дурак я, дурак, спал бы сейчас под бочком у жены. Я-то что здесь делаю?»

— Пойду за сигаретами схожу. А вы пока на платформу шуруйте, там скамеек много. — Сапрыкина смыли летние сумерки.

Леня практически потащил на себе осоловевшего Серегу, потом на секунду оставил его без внимания. Ероху качнуло вбок и назад. Он попытался выровняться в окружающем пространстве, встряхнул головой, всплеснул руками, его качнуло вперед. Серега сделал роковой шаг к краю платформы и полетел вниз на железнодорожные пути. Все это произошло за доли секунды, но Куприянову показалось, что кто-то включил кнопку замедленного просмотра. Ероха очень медленно стал крениться вниз, ноги его оставались на платформе, а тело уже находилось в свободном падении. Когда туловище оказалось параллельно платформе, ноги оторвались от последней опоры, и Ероха плашмя рухнул на рельсы. Леня в ужасе зажмурил глаза. Он, конечно, знал, что рано или поздно придется разлепить веки и посмотреть на то, что осталось от друга. Но на это требовалось мужество, а его у Лени не было. Увидеть окровавленную куклу с размозженной головой, нелепую кучу тряпья, которая пять секунд назад была его неугомонным товарищем, нет, на подобное не хватало сил. Снизу раздалось какое-то шевеление. Куприянов, содрогаясь, приоткрыл веки. Ерохин, живой и здоровый, глядел на него снизу вверх.

— Чего вылупился? Руку лучше подай.

— Ты живой? — обомлел Леня.

— Чего? — не понял Ероха.

— Ты же с двухметровой платформы свалился, — напомнил себе и другу Куприянов, — ты не мог остаться в живых. Ты помнишь, как упал?

— Я долго еще на путях буду стоять? — еле ворочая языком, возмутился Ероха. — Руку давай.

Леня помог Сереге залезть на платформу и принялся судорожно его ощупывать, ожидая найти множественные переломы и рваные раны. «Это мне расплата за прежние пьяные грехи», — думал он.

— Чего ты щекотишься? Отстань. Ленка меня теперь за майку убьет, — озабоченно бормотал Ероха, оттирая мазут с футболки слюнями.

— Ничего не болит? Точно? Может, ты в шоковом состоянии? Может, у тебя все ребра сломаны? — Леня не мог поверить своим глазам — на Сереге не было ни царапины. Если бы не испачканная майка, могло показаться, что нырок на рельсы космонавта Ерохина просто приснился.

— Это потому что он пьяный, — захохотал Сапрыка, вернувшийся с сигаретами, — трезвый бы насмерть разбился. Детям и выпившим Бог помогает.

— Рассказывай, — не поверил Леня, — разве бы он трезвый с платформы чебурахнулся? Все ваше пьянство проклятое.

— Сам-то давно трезвенником стал? — Сапрыка опять схватился за многострадальную кружку. — Главное, так хорошо в руку ложится. Так бы и дал ему промеж ушей. Почему вы мне кружку вовремя не дали?

Мимо проскользнул поздний прохожий. Он с опаской покосился на трех приятелей и прибавил шагу.

— Главное, так хорошо в руку ложится, — завел свою нескончаемую песню Сапрыкин.

Он показал, как заехал бы кружкой в лобешник борзому Василию. Посудина выскользнула из его непослушных пальцев, со свистом пролетела над самым ухом у прохожего и, ударившись о стену, осыпала стеклянным градом ни в чем не повинного мужика. Дядечка взвизгнул не хуже поросенка и дал деру в кусты.

— Это был мой подарок, — безучастным голосом прокомментировал Ерохин.

— Ничего, — утешил Сапрыкин, — на следующий день рождения я тебе эмалированную кружку куплю. Ее уж не раскокаешь.

— Ну, ребята. Я с вами тут как в русскую рулетку играю, — застонал Куприянов, — как будто стою перед турникетом на плаху. Если турникет сработает, то мы дойдем до дома без последствий. А если не сработает, нас посадят в тюрьму или отвезут в местную больницу, не говоря уже про морг. И от меня уже ничего не зависит. Даже бросить вас не могу — не по-человечески.

Они все-таки дошли до дома, сели в лифт и вышли на своем этаже.

Последнее, что услышали Серега и Леня из поднимающегося лифта, конечно же, было:

— Главное, кружка так хорошо в руку ложилась. Так и дал бы ему промеж ушей…

Жена Ерохина мгновенно открыла дверь, выражение ее лица своим долготерпением напоминало лики святых на иконах. Ни слова не говоря, она пошла стелить гостю.

— Господи, неужели турникет сработал, — выдохнул Леня и в изнеможении сел прямо на пол в прихожей, прислонившись затылком к косяку.

Помидоры по-пармски

Всем русскоговорящим женщинам на чужбине посвящается.

Леня Куприянов попал в Парму случайно, просто в расписании первый электропоезд из Болоньи шел именно туда, а то бы Куприянова занесло как минимум в Рим. Итальянская электричка выгодно отличалась от подмосковной меньшим количеством пассажиров и наличием туалетов. Каждый уважающий себя итальянец вез с собой чемодан и пиджак в чехле, а у любой итальянки было несколько журналов из мира моды и неприступное выражение лица. Пассажиры не трескали пиво из горла, по вагонам не сновали коробейники, и никто не пел над ухом пропитым басом: «Когда мы шли на Кандагар». За окном мелькали плюшевые пашни и эбонитовые дороги.

«Умеют жить, собаки», — сердито подумал Куприянов и представил себе, как бы он кайфовал в Италии, имея соответствующую ренту. Завтракал бы он непременно в кафе под перестук кофейных чашек и запах подогретых панино. Потом гулял бы по городу, раскланиваясь с ухоженными синьорами и провожая взглядом юных велосипедисток… Кто-то тронул его за плечо. Над ним стоял аккуратный дядечка из его грез, но почему-то в зеленой униформе и со степлером в натруженной руке. Мужик что-то сказал, из сказанного Леня уловил только слово «бийете». Куприянов принялся лихорадочно ощупывать многочисленные карманы, ловя на себе укоризненные взгляды итальянской молодежи. «У нас бы полвагона ехали без билета», — думал он, судорожно проверяя очередной карман и кидая затравленные взгляды на контролера. Когда тот уже собрался выписывать штраф, Леня отыскал злополучный билет на дне своего рюкзака. Итальянец щелкнул хромированным перфоратором и пробурчал что-то на местном наречии. Не владея заграничными языками, Куприянов легко перевел смысл кондукторской тирады: «Понае-е-е-ехали тут, понимаешь, гниды белобрысые». Леня насупился и почувствовал себя незваным гастарбайтером. Тогда итальянец неожиданно улыбнулся и дружески похлопал его по плечу:

— Все карашо?

— Бениссимо, — расплылся в ответной улыбке Куприянов и решил, что даже в самом сладком сне у нас не встретишь таких контролеров.

В Парме Леня пошлялся по старинным улочкам, поглазел на церкви и памятники. Духовная жажда была утолена, теперь требовалось где-нибудь пожрать. В тихом переулке Леня присмотрел маленькую тратторию, где на улице вдоль стены заведения сидело приблизительно с десяток итальянских дедов.

— Алла ностра, — проскрипел один из них и поднял стаканчик с прозрачной жидкостью.

Остальные деды разом подняли свои стопки и сделали микроскопические глотки. Куприянов явственно услышал слово «ностра». «Коза ностра, — решил эрудированный Леня. — Наверное, это бывшие мафиози, удалившись от дел, встречают здесь свою старость». Он подошел к стойке и принялся мысленно формулировать заказ, стараясь не опростоволоситься перед гангстерами и сделать поменьше ошибок. Леня тайком подглядел в разговорнике нужную фразу, набрал воздуха и поднял глаза. На него сочувственно смотрела высокая, полная блондинка лет сорока. «Вот так и выглядят мафиозные мамочки, — решил про себя Куприянов, — такой, что пиццу испечь, что конкурента заказать». Бли-и-ин, заготовленная фраза вылетела из головы, и Леня снова заглянул в разговорник.

— Можешь говорить по-русски, — пришла на помощь «бандерша».

— Вы из России? — обалдел Куприянов.

— Говори мне «ты», — приказала блондинка, — я еще нестарая.

— Ну, надо же, родная речь в центре Италии, — обрадовался Леня и кивнул на дедов. — А это кто? Мафиози на заслуженном отдыхе?

— Алконавты на заслуженном отдыхе, — отрезала пышка, — что будешь пить? Граппу, пиво, вино?

— Я непьющий, — смутился Куприянов.

— А чего так? — как ни странно, подобрела барменша.

— Закодированный, — пояснил Леня, — все деньги, которые раньше пропивал, трачу на путешествия.

— Молоток, — одобрила блондинка, — меня Светой зовут.

— Меня Леней. Мне бы что-нибудь из местной кухни: пармской ветчины, лазаньи, пасты болоньезе…

— Я тебя такими «деликатами» накормлю, — перебила Света, — век не забудешь. Садись за столик, сейчас все принесу. Откуда будешь?

— Из Москвы.

— Центровой. А я из Тамбова. Двенадцать лет тут маюсь.

— Ну, прям так и маешься? — не поверил Куприянов. — Хозяин, что ли, лютует?

— Я сама здесь хозяйка.

— Ничего себе, — присвистнул путешественник и поплелся занимать столик.

— За этот не садись, — крикнула Света, — за этим мой муженек сидит. Он должен быть всегда у меня на виду.

— Семейный бизнес — это круто.

— Да уж, круче некуда, — хлюпнула носом Света и пошумела: — Хью, где тебя черти носят, иди сюда, скотина безрогая.

Из подсобки выскребся нетрезвый гражданин лет шестидесяти с венчиком ярко рыжих волос вокруг убедительной лысины и дурашливой улыбкой. Света, тяжело вздыхая, что-то затараторила по-итальянски и английски. Хью качнуло в сторону, но он бодро поскакал выполнять приказ. Леня прислушался к стариковским разговорам. Единственное, что он уловил — во всем виноват Берлускони. Самый древний дедушка, по виду далеко за девяносто, несколько раз провел большим пальцем по горлу при упоминании старины Сильвио и угрожающе ощерил беззубый рот. Видимо, такая нагрузка была старику уже не по зубам, он начал клевать носом и в результате выронил стопарик.

— Не спи, дон Серджио, замерзнешь, — выскочила на звон разбившейся посуды Света и принесла старикашке новую порцию.

— А что они пьют? — полюбопытствовал Леня.

— Граппу, — рассмеялась Света, — настоящие мафиози пьют только граппу. Дон Серджио в семидесятых пол-Италии держал, а сейчас стакана удержать не может.

— Так они все-таки старые мафиози?

— Они старые пердуны, — вынесла приговор Света и пошла за «деликатами».

Старики как-то негативно реагировали на слово «мафиози», и Леня решил на всякий случай сменить тему. Света как раз вынесла поднос, уставленный закусками среднерусской полосы.

— Секи, Леня, вот маринованные помидорчики. Вот мортаделла, она, конечно, похуже любительской колбасы, но тоже ничего. Вот картошечка, вот лучок. Вот гребаная пармская ветчина. Никакого сравнения с тамбовским окороком. Ел тамбовский окорок?

— Ел.

— Вот это «деликат». А пармская ветчина, тьфу. Одна голимая соль.

— Миле грацие, — блеснул итальянским Куприянов.

— Говори по-русски, обижусь, — предупредила хозяйка.

— Как скажешь. — Леня налег на провизию, которой питался всю свою сознательную жизнь.

Мортаделла действительно была один в один любительская колбаса, лучок шибал в нос не хуже, чем в Москве, а маринованные помидоры оказались такими же, что он ел два дня назад на родительской даче.

— Вкуснота? — с материнской улыбкой спросила Света.

— Вкуснотища, — вспомнил путешественник выражение из далекого детства.

— Жуй, жуй, глотай, — Света погладила Куприянова по голове, — а хочешь, самое козырное блюдо принесу?

— Давай, — согласился Леня, рассчитывая на лозанью или фокаччо.

Светик метнулась в подсобку и принесла очередное блюдо, подозрительно напоминающее обычный винегрет.

— Ин салато руссо, — хозяюшка поставила локти на стол, подперла подбородок кулачками и стала наблюдать, как Куприянов хомячит тривиальный винегрет. — Черт меня занес в эту Италию, — пожаловалась блондинка, — налогами задушили, взяток не берут, один раз продинамила их с квартальной отчетностью, так они тратторию сразу опечатали. Здесь с этим строго. А хочешь на меня на молоденькую посмотреть?

— Давай, — согласился Леня, рассчитывая увидеть грудастую пампушку у кухонной плиты.

Света потенькала телефоном, и Куприянов увидел редкую красавицу на фоне Эйфелевой башни.

— Такой я была двадцать лет тому назад, — шмыгнула носом Света, — сначала пять лет работала моделью в Париже, потом два года в Лондоне. Год жила в Испании, а последние двенадцать лет безвылазно торчу здесь. Прямо изозлилась вся на местные порядки. Первым сортом можно быть только дома.

— Так и езжай домой.

— Куда ж я без своего Хью. Мы с ним еще в Лондоне познакомились. Тогда он журналистом работал, — Света кивнула на муженька.

Хью, оставшись без надзора, уже успел нализаться в дупель и мирно дремал за своим законным столиком.

— Итиш твою мать, — заругалась хозяйка, — опять накеросинился, окаянный. Англичане, они же, как русские, пока не нажрутся, не успокоятся. Итальянцы — другое дело. Ни одного пьяного за все годы не видела.

Света принялась тормошить сонного супруга. А дон Серджио вдруг грозно заклекотал. Мимо пиццерии протопало два молодых туриста, на чьих майках красовался портрет дуче. Деды схватили свои костыли и палки, намереваясь навешать поклонникам Муссолини. Те сразу дали деру, решив не связываться с заслуженными поборниками демократии.

— Алла ностра, — продребезжал дон Серджио и поднял стакан, предлагая отпраздновать одержанную победу.

— Алла ностра, — эхом загундели бывшие гангстеры и сделали крошечные глотки.

Леня стал собираться и попросил счет. Плата оказалась подозрительно маленькой, и Куприянов стал выгребать из своего рюкзака все, что так или иначе могло напомнить Родину. Русские сигареты, зажигалка, шариковая ручка, последний роман Акунина легли на столик рядом с пустыми тарелками. Хозяйка «крутой гангстерской малины» всплакнула, как на родной тамбовщине. Куприянов попрощался и собрался уходить.

— Погоди, — крикнула вслед Света, — я тебя тоже гостинчиком побалую.

Она вынесла из подсобки литровую банку маринованных помидоров и сунула Куприянову в рюкзак. Деды с нескрываемой завистью посмотрели на Леню, а дон Серджио ревниво поднял свою стопку и пробурчал:

— Алла ностра.

— Алла ностра, — отозвались потрепанные временем братки.

— Что они лепечут? — спросил Куприянов.

— За наше здоровье, — перевела Света.

— Ну, ну, — усмехнулся Куприянов и пошел на вокзал. До него еще было идти и идти.

Званый обед

Леня Куприянов тащился по раскаленному Дубровнику и присматривался к ценам в местных едальнях. В его нагрудном кармане покоилась аккуратно сложенная купюра в двадцать евро, и Леня склонялся к мысли, что с такой суммой проще купить себе гирос (шаурма по-нашему) и бутылку воды. Но дешевых общепитовских точек вокруг не наблюдалось, зато всюду пестрели вывесками заведения посерьезней. Куприянов встал возле одного такого ресторанчика и принялся переводить в уме евро в куны и обратно, попутно сверяясь с ценами на рекламном щите.

— Русский? — высокий дядька в пропотевшей майке, потертых шортах и шлепках на босу ногу внимательно смотрел на Леню.

— Русский, — кивнул Куприянов, сбившись со своих расчетов.

— Пообедать хочешь?

Леня кивнул.

— Нет, в такое дешевое заведение мы с тобой не пойдем, — покачал головой дядька.

— Мы? — поднял брови Леня.

— А тебе что, западло с соотечественником пообедать?

— Нет, конечно, — смутился Леня, — просто у меня с собой всего двадцать евро. Неважный из меня компаньон.

— Я угощаю. Меня, кстати, зовут Анатолием Степановичем. Друзья кличут просто Степаныч.

— Леня, — представился Куприянов.

— Смотри и учись, Леня. — Степаныч, отыскав глазами самый дорогой ресторан, принялся звонить по телефону, указанному на стене заведения.

— Ресторан? Мы с приятелем — газовые олигархи и хотим заказать у вас столик на две персоны. Что? Плохо понимаете по-русски? Так найдите того, кто понимает! Ага, понимаете меня? Отлично. Тогда мы идем к вам.

Степаныч взял Леню под руку и двинулся в сторону самого дорогого ресторана. В дверях их уже ждал метрдотель, он проводил дорогих гостей на открытую веранду, где не было ни единого посетителя и только шесть официантов стояли навытяжку и преданно смотрели Анатолию Степановичу и Лене в глаза. Степаныч чинно уселся на стул и пробасил:

— Хочу, — он сделал многозначительную мину, — черногорского вина.

— Черногорского нету, — застонали официанты, — есть хорватское, есть сербское, есть итальянское, есть испанское, есть французское, даже чилийское есть. А вот черногорского нет.

— Ну-у-у-у, — разочарованно протянул Степаныч и принялся подниматься, — мы так не договаривались. А еще норовите вступить в Евросоюз. У вас даже черногорского вина нет.

— Можно, — заверил запыхавшийся метрдотель, возникший на веранде ресторана из светотени солнечного дня, — но нужно подождать.

— Подождем, — поморщился Степаныч.

— Слушайте, Анатолий Степанович, — толкнул нового знакомого под столом Леня, — может, хватит понтов? Я все равно не пью, потому что закодированный, а вы закажите себе пива, мне воды и аля улю. К чему такие изыски? У меня с собой всего двадцать евро.

— Бедность, — философски заметил Степаныч, — это не количество денег в кармане. Бедность — это страх перед официантами. Тебя извиняет только то, что сам Иосиф Бродский робел перед ними. А официантов не нужно бояться, их нужно держать в узде.

Метрдотель возник из небытия с бутылкой вина и, чпокнув пробкой, налил Степанычу на дегустацию. Тот отхлебнул полбокала и разочарованно покачал головой, потом придирчиво посмотрел на этикетку.

— А-а-а-а, испанская «рьоха». Кислятина. Какого года? 1998-го? Я так и знал. Я тебя чего просил? Черногорского вина. А ты чего приволок?

Метрдотель вытер испарину со лба и посмотрел на посетителей глазами заезженной лошади.

— Но испанские вина лучше черногорских, — промямлил он.

— Не факт. Мы с приятелем — газовым олигархом хотим именно черногорского. Букет вина напрямую зависит от количества солнечных дней в году, — покровительственно изрек Степаныч, — беря вино, в первую очередь нужно интересоваться, насколько солнечным был год, не было ли дождей и холодов.

Степаныч покопался в своем телефоне.

— А 2003 года у вас черногорские вина есть?

— Можно, — лицо метрдотеля стало напоминать стенку душевой кабины после мытья футбольной команды, — но нужно подождать.

— Подождем, — вздохнул Анатолий Степанович.

Леня украдкой взглянул на навороченный телефон Степаныча. На его дисплее не было и намека на солнечные годы стран Евросоюза.

— Слушайте, — осенило Леню, — тогда нужно заказывать марокканские, египетские или тунисские вина — у них каждый год солнечный. Не прогадаешь.

— Дурашка, — усмехнулся Степаныч, — если бы все было так просто — виноделие Евросоюза рухнуло бы на корню. Сиди и не рыпайся.

— Анатолий Степанович, — снова заскулил Леня, — может, пойдем отсюда? Мне как-то не по себе.

— Сидеть! — голос Степаныча взмыл к лазоревому небу и рухнул на мостовые древнего города. — Нам с тобой еще горячее заказывать.

— У меня с собой всего двадцать евро, — заканючил Леня, — боюсь, мы не уложимся.

— У меня с собой две тысячи, — успокоил невозмутимый Степаныч, — но мы уложимся в полтинник.

— Почему? — захлопал глазами Леня.

— Потому что.

Метрдотель, извиваясь от хорошо исполненного заказа, подбежал с черногорским вином 2003 года выпуска и почтительно наполнил Степанычев бокал.

— Годится, — после долгого чмоканья, хмыканья и катания жидкости в полости рта одобрил богатей, — хвалю.

Метрдотель бессильно уронил руки и принялся радостно отдуваться.

— А что у вас на закуску? — не дал ему насладиться триумфом Анатолий Степанович.

Метрдотель распахнул все прейскуранты, какие только нашлись.

— Не то, — закрутил носом Степаныч, — все не то. Нам бы что-нибудь особенное. Чтобы вкусовые ощущения остались надолго.

— Можно, — учащенно задышал метр, — я принесу лучшее из нашей национальной кухни.

— Надеюсь на твой вкус, — строго предупредил Степаныч, — и принеси воды без газа для моего коллеги. Самой лучшей.

Метрдотель драпанул на кухню.

— Ты обратил внимание, как во всем мире любят богатых людей, — сделав глоток вина, хмыкнул Степаныч, — как хотят им угодить и понравиться, как следуют малейшим их капризам? И как презирают бедных, обирают их, обсчитывают и держат за лохов?

— А в чем разница между богатыми и бедными? — спросил Леня, сам весь в поту от происходящего. — Если брать внешний вид, то я выгляжу гораздо презентабельнее, чем вы.

— В умении напрячь, дурашка, — рассмеялся Степаныч, — если бы заказывал ты, нам принесли какое-нибудь кислое пойло, стогодовалые котлеты, разговаривали исключительно на ломанном английском, смеялись над убогими русскими и выставили заоблачный счет. А здесь ты сам видишь, как я их построил.

— Ну, вы даете, — восхитился Леня, — снимаю шляпу.

— Все бы хорошо, — погрустнел Степаныч, — умею я разговаривать с людьми. И вообще, жизнь моя удалась, но иногда ко мне приходит Сталин.

— Кто?!

— Иосиф Виссарионович собственной персоной вдруг возникает на пороге моей виллы, курит свою трубку и ставит мне на вид.

— Как это?

— Как? Как? Обыкновенно. Денег у меня куры не клюют. Ну, я и пропиваю их методично и добросовестно. И вдруг под вечер приходит Сталин и начинает укорять:

— Все пьешь, Толик?

— Пью, Иосиф Виссарионович.

— Прэкращай, Толя. Сколько можно пить? А кто будэт коммунызм строить?

— Ни фига себе, — открыл рот Леня.

— Я тогда говорю своим собутыльникам — все, баста, ко мне Сталин приходил. Мне больше не наливать.

К ним подбежал взмыленный метрдотель и поставил на стол две огромные тарелки с морепродуктами, присыпанными зеленью и дольками лимона.

— Не подвел? — Степаныч пронизывающе уставился на метрдотеля.

— Как можно? — развел руками пыхтящий мэтр.

Степаныч нанизал на вилку королевскую креветку, откусил, тщательно прожевал и кивнул головой:

— Годится.

Мэтр, отдуваясь, побрел в подсобку. Леня притронулся к заказанному великолепию и осторожно поинтересовался:

— И это все будет стоить пятьдесят евро?

— Лопай, что дают, — закрыл тему Степаныч, — а знаешь, Александр Вертинский говорил, что променял бы все диковинные острова и дальние страны на один дождливый подмосковный вечерок.

— Конечно, — ухмыльнулся Леня, — но прежде, чем променять, нужно было на этих островах потусоваться.

— И тем не менее! — стукнул кулаком по столу Степаныч. — И тем не менее!

Официанты навострили уши.

— Мы обсуждаем газовые контракты между Россией и Украиной! — рявкнул на них Анатолий Степанович.

Те прижали руки к груди и рассредоточились по углам.

— Плохо мне, Леня. Ностальгия замучила, — пробурчал Степаныч.

— Так возвращайтесь, — пожал плечами Куприянов.

— Не всем дано.

— В смысле?

— Ты думаешь, большие деньги даром достаются? Украсть их и вывезти мне удалось, а вот спрятать концы в воду не получилось. Стоит мне в Россию только нос показать, как меня сразу примут.

— А давно вы уже здесь?

— Столько не живут, — помрачнел Анатолий Степанович, — лучше расскажи, как там столица?

— Как всегда, — скривился Леня, — холодно, дождливо и слякотно. В метро злые, зеленые, не выспавшиеся рожи. На дорогах — многочасовые пробки и выбоины. На работе — козлы. В телевизоре — уроды. Ничего не изменилось.

— Хорошо, — в глазах Степаныча показались слезы, — и все говорят на русском языке?

— Все, — подтвердил Куприянов, — за исключением частых гастарбайтеров и редких туристов.

— Хорошо. — Плечи Степаныча затряслись, он утер слезы рукавом майки и предупредил: — Сегодня нажрусь в хлам.

— Зачем?! — закипятился Леня. — Вы подогнали сюда много денег. Здесь постоянно светит солнце, и вам не нужно каждый день вставать ни свет ни заря и ковылять на постылую работу. У вас нет дурака начальника и минусовых температур, вечных сугробов и древнерусской тоски. Так живите и радуйтесь. Зачем нажираться-то каждый день до потери пульса? Россия — Россия. Вот мое самое яркое впечатление за истекший год: я иду в половине пятого утра по подмосковному городу Подольску. На электронном табло загораются красные цифры: «12 февраля 2011 года». Надпись гаснет, появляется другая: «4 часа 30 минут». Надпись гаснет, возникает третья: «Температура: — 29 градусов». Надпись гаснет, вспыхивает четвертая: «Хорошего вам дня, дорогие подольчане». Автобусы еще не ходят, а на улице полно народу. Полно! Толпы людей спешат неизвестно куда. Хотя, конечно, известно куда — все торопятся на первую московскую электричку, потому что только в Москве есть работа. Над толпой вздымаются клубы пара, люди похожи на заключенных, идущих колонной в лагере под Магаданом. А небо ясное-ясное, и звезды сверкают, как замерзшие брызги великих северных рек, и мороз пробирает до самых костей, и снег хрустит под ногами, и как орден за доблестный труд блестит громадная начищенная Луна.

— Это уже не так хорошо, — согласился Анатолий Степанович, — но зато все говорят на родном языке. А здесь бегают дети, играют в прятки, что-то кричат, а я не понимаю. Старушки судачат в кафе, а о чем говорят — неведомо. Страшное дело. Они живут своей жизнью, чему-то радуются, о чем-то мечтают, а моя жизнь закончилась с отъездом из России. Как отрезало. Кроме окаянного пьянства даже вспомнить нечего. Ты много не воруй, Лень. Воруй, но в меру, а то останешься как я, без Родины. А это, я тебе доложу, — не сахар. И это понимаешь, когда изменить уже ничего нельзя.

— Мне и в меру своровать негде.

— Счастли-и-и-ивчик.

Леня опустошил свою тарелку. Анатолий Степанович допил бутылку черногорского вина, а к еде почти не притронулся. Счет и вправду потянул на пятьдесят три евро. Степаныч расплатился, оставив пятерку на чай, и с усмешкой отказался от Лениных денег. Официанты во главе с метрдотелем, вытянувшись во фрунт, торжественно проводили «газовых олигархов».

— Привет слякотной Москве, — Степаныч потеряно махнул рукой и побрел по залитому солнцем Дубровнику.

На Берлин

Подмосковная электричка была забита под завязку. Стоящие пассажиры теснились в проходе, с завистью поглядывая на сидящих. За две остановки до конечной освободилось место неподалеку от Куприянова. Леня рванулся к свободному месту как первоклассник к леденцу. Бабка с сумкой на колесиках замешкалась, замельтешила, и Куприянов успел ввинтиться на освободившееся место. Утвердившись на оккупированной территории, Леня первым делом зажмурил глаза и притворился спящим. Чья-то рука потрепала его по плечу, он не отреагировал, рука похлопала сильнее. Леня с трудом разлепил веки и обвел электричку взглядом заспанного младенца. Первое, что он увидел — это сморщенный палец старухи, направленный ему прямо в глаз.

— Умрешь в страшных муках! — пообещала ему старушка. — Хорек скрипучий!

— Что? — открыл рот Леня.

— Сдохнешь под забором, супостат! — каркнула божий одуванчик и двинула кошелкой по Лениному колену.

— Ты что, бабанька, белены объелась? — рассмеялся сосед Куприянова, пьяненький дедок с влажными глазами.

— Да чтобы у тебя нос провалился, пьянчуга чертов, — старушенция переключилась на деда.

— Ах ты, старая карга. А у тебя, чтобы внук на Муамара Каддаффи был похож, — не остался в долгу задутый старикан.

— Пр-р-роклинаю тебя, идол! — отрезала бабулька.

— Энгельс твою Маркс! — рассвирепел дед. — Как ты можешь, старая кошелка, такими словами разбрасываться?!

— А ты не встревай, окаянный!

Леня, не долго думая, поспешил в тамбур, а в вагоне разгорелась настоящая гражданская война, все спешили высказаться и заклеймить друг друга, ведь до конечной остановки оставались считанные минуты. «Да уж, напряжение в нашем отечестве зашкаливает», — отметил Куприянов, стоя в густом облаке перегара, витающем в тамбуре, и ощупывая в кармане загранпаспорт с немецкой визой. Завтра он улетал на неделю в Берлин, поэтому поглядывал на происходящее как бы со стороны.

Леонид тщательно подготовился к этой поездке: освежил свой немецкий, прочел уйму путеводителей по Берлину и намеревался целую неделю быть истинным арийцем, то есть никуда не лезть без очереди и ко всему относиться толерантно и благодушно. Однако на паспортном контроле в Германии его внезапно настиг рецидив — Леня, расталкивая всех, кинулся к пограничнику с паспортом наперевес, как будто опасался, что погранец сейчас вывесит табличку: «Перерыв 10 минут, ушел за товаром» и смоется до вечера. «Родина не отпускает», — осознал Леня и, усилием воли подавив в себе жлобство, встал в очередь последним. В гостинице Куприянов познакомился с портье по имени Курт и двумя русскими туристами лет тридцати. Обоих звали Сергеями, оба были длинноволосые и бородатые, только один маленького роста, а другой большого, чем они занимались по жизни, Леня так и не выяснил. Для начала решили прошвырнуться по Берлину и зайти в русско-немецкий центр по совету словоохотливого портье. Русско-немецкий центр располагался на главной торговой улице Берлина Фридрихштрассе и напоминал комбайнера, затесавшегося среди виолончелистов. Внутри здание походило на дом культуры города Каширы или Рязани перед приездом высокой делегации из столицы. По плохо освещенным лестницам сновали краснолицые мужики с озабоченными глазами и дамы с аляпистыми украшениями на запястьях и шеях. В гардеробе хлопец с житомирским акцентом поставил дорогих гостей в известность, что сдать три куртки будет стоить трешку евро. Сереги переглянулись и решили пренебречь духовной пищей, но Леня обилетил всю троицу, и они принялись шататься по выставкам, обильно рассыпанным по зданию. Вскоре выяснилось, что грамотные посетители вешают свои куртки и пальто на плечики непосредственно на выставках. В одном из залов на столе трогательно расположились две бутылки шампанского, стопка пластиковых стаканчиков и какие-то орешки. Сереги переглянулись, и их неудержимо повлекло к столу.

— Это сколько же бездельников развелось, — с нехорошей улыбкой Серега большой принялся разливать шампанское.

— Не гони, — попытался унять его Серега маленький, — на пол льешь.

— Мне не наливай, — предупредил Куприянов, — я закодированный.

— Попомните, шкуры, наши кровные евро, — Серега длинный пронизывающе оглядел выставочный зал и крякнул.

— Слушайте тост, — поднял пластмассовый стаканчик Серега маленький. — Всякий рыбак мечтает увидеть золотую рыбку. Всякая девушка мечтает увидеть сказочного принца. Всякий юноша мечтает увидеть прекрасную принцессу. Так выпьем же за морковку. Она улучшает зрение.

Сереги остограммились и стали смотреть на жизнь более позитивно. Длинный разлил из другой бутылки, а коротышка толкнул следующий тост:

— Шахматисты говорят, что жизнь — игра в шахматы. Боксеры и борцы — поединок. Продавцы — сплошные продажи. Программисты — что программа. И только ассенизаторы скромно сидят и помалкивают. Ну, за скромность.

Стоящие неподалеку немцы с тоской наблюдали, как мелеют их бутылки. Леня гостеприимно пригласил их к столу, где разминались скромные гости. Хозяева отрицательно покачали головами, а Серега маленький осчастливил новым тостом:

— Хочешь быть счастлив один год — женись. Хочешь быть счастлив два года — разведись. Хочешь быть счастлив всю жизнь — ешь каждый день шашлык и пей шампанское. Ну, за мудрость.

Куприянов вновь радушно пригласил хозяев составить компанию оборзевшим гостям, немцы опять вежливо отказались.

— Хреновые у тебя тосты, — Серега большой принялся разливать остатки шампанского по стаканчикам, — слушайте мой. Сидят два друга, бухают. Вдруг один говорит: я, как выпью, такой отчаянный, такой отважный, никого не боюсь, никого никого, даже шефа.

— Даже жены не боишься? — не поверил другой.

— Не, я столько не выпью. Ну, за умеренность, — Серега большой вытряс последние капли из бутылок и поставил их под стол.

— Слушай, Леня, стих, — Серега маленький сложил руки на груди и задекламировал:

Бродяги

Веселые, отчаянные странники

Гуляют по просторам площадей,

И воробьи шарахаются в панике

Подальше от непрошеных гостей.

Вот так они таскаются безбашенно

По тротуарам и по мостовым.

Стоит Варшава, граффити подкрашена,

Подсиненная редким постовым.

Стоит Берлин с витринами навыкате,

Втянув солдатский кованый живот,

Радеет о порядке и о выгоде,

Сосиски незатейливо жует.

Сопит Москва напыщенно надутая,

А то нежна, хоть ей крылечки гладь.

Танцует Прага, «пильснером» задутая.

Брюссель рисует рожицы в тетрадь.

Баку пьет кофе с сахаром на корточках,

И обкурился вусмерть Амстердам.

Мадрид поклеил смайлики на форточках,

А Копенгаген льет на милых дам.

Сидит Тирана с шашками и нардами.

Подгорица резвится под горой.

Клубится Лондон с панками и бардами.

Нажил себе Тбилиси геморрой.

Стокгольм рыбачит медленно, но истово.

Торгует неуемный Ереван,

А Кишинев похож на дядю пристава,

Что обложил оброком караван.

Спит Будапешт под толстыми перинами.

Рим вспоминает прошлые века.

Париж опять связался с балеринами.

Венеция плывет еще пока.

Бликует Вена, золотом набитая.

Склонился Киев молча над Днепром.

Шумит Мальорка — дурочка набитая.

Пыхтит Рейкьявик, грузный, как паром.

Тоскует Рига, чем-то озабочена.

У Таллина вновь крышу сорвало.

Но Минск спокоен, если уж уплочено —

Но ВТО и правильно рвало.

Так трепещите, папы-основатели,

Скрывайте женщин, ставьте нам вино.

В чужих столицах мы завоеватели,

Так древними подмечено давно.

— Хреновые у тебя стихи, — влез Серега большой, — я на них пародию написал. Слушай, Лень, и восхищайся:

А Сан-Франциско, педик, гей-парадами

Сантехников в Твери уже достал.

В Самаре принято не мериться окладами,

А пиво пить, мочась под пьедестал.

А Рио-де-Жанейро, слышишь, братове,

Слег, налупившись килек и просфор.

Чего там делать? Вот у нас в Саратове

Поставили недавно светофор.

Закуска с выпивкой закончились, и Сереги засобирались на улицу. На свежем воздухе их осенило.

— Мы просто обязаны отлить на Берлинскую стену, — голосом, каким произносят пионерские клятвы, возвестил Серега большой.

— Это будет акция! — взвизгнул Серега маленький.

— Может, не стоит, — попытался воззвать к голосу рассудка Куприянов, — где ее искать, эту Берлинскую стену, в такой темноте?

— Но сделать это нужно непременно со стороны Западного Берлина, — усложнил задачу Серега длинный.

— Это будет акция! — заверещал коротышка. — А пока догонимся пивом.

Леня в который раз подивился бесшабашности своих сограждан. В незнакомой стране, в неизвестном городе изрядно поддатые, не зная ни одного языка, кроме русского, они отчаянно лезли на задворки ночного Берлина. Справедливости ради Куприянов отметил, что, если бы не кодировка, он сам был бы в первых рядах искателей приключений. Под благовидным предлогом, отбившись от шебутных попутчиков, Леня окунулся в ярко освещенную столицу немецкого государства. Центр ночного Берлина искрился и переливался, как большая елочная игрушка, подвешенная за Браденбургские ворота. Светящиеся гирлянды обрамляли город, подсвечивая со всех сторон, обещая достать из ближайшей улицы новогоднее чудо, словно подарки из мешка Деда Мороза. В воздухе, покачиваясь, плавали запахи бюргерских сосисок и глинтвейна. Слышалась гремучая смесь всех языков, наречий и диалектов, как будто Вавилон открыл свое представительство в районе Александр Платц. Леня шел, покачиваясь от запахов и звуков, опьяненный свалившимся на него счастьем.

В два часа ночи Леня притащился в гостиницу и постучался в стеклянную дверь. Из глубины помещения показался старый знакомый Курт, он улыбнулся и приветливо помахал рукой.

— Курт, открывай, — заулыбался в ответ Куприянов, — offnen sie bitte die tur. (Откройте, пожалуйста, дверь.)

Курт, так же улыбаясь, знаками показал, что нужно нажать на звонок.

— Warum? — удивился Леня. — Зачем? Offnen sie bitte die tur. (Откройте, пожалуйста, дверь)

— Ich kann nicht. (He могу), — поведал ночной портье.

— Warum? (Почему?) — стал настаивать Куприянов.

— Das ist nicht moglich. (Это невозможно), — стоял на своем Курт.

— Warum? (Почему?)

— Ordnung. (Порядок.)

— Warum? — заладил как попугай Леня.

Курт пожал плечами и опять показал через стекло, что нужно нажать на кнопку звонка.

— Ты же меня узнал. Зачем же на кнопку нажимать? — никак не мог уяснить полночный гость, незаметно перешедший на русский.

— Ordnung. (Так положено), — развел руками Курт.

— Ну, положено так положено, — прекратил спорить Леня и нажал на пимпочку звонка.

Леня встретил вчерашних знакомых за завтраком. Друзья напоминали сельчан, попавших в работающую сноповязалку, они хромали на четыре ноги и с трудом шевелили пальцами рук. На носу Сереги большого алел пунктирный след от укуса, Серега маленький легкомысленно утратил передние зубы.

— Нормально вы вчера погуляли, — оценил Куприянов.

— Берлин — город контраштов, — пытаясь удержать чашку кофе размочаленной рукой, зашепелявил Серега маленький, — в одном районе живут тшпокойные жители, в другом — шплошные урелы. Выбили мне вштавные жубы, в который раш. Предштавляешь, шначала напали турки, потом фашики, в оконцовке атаковало нешколько готов.

— Это же надо умудриться на себя всех собрать, — поразился Леня, — а меня никто не тронул. Может, вы сами всех задирали?

— Да нет, тихо шли по своим муравьиным делам, никого не трогали, — стал сокрушаться Серега большой не очень уверенно, — а какой-то змей хотел мне нос откусить. Ну, мы им тоже задали перцу, они нас надолго теперь запомнят.

— Какие планы на сегодня? — осторожно поинтересовался Куприянов.

— Шегодня наша группа едет в Мюнхен, а жавтра мы уже в Голландии, — Серега маленький облизнул языком пустырь, где вчера еще теснились зубы, — а до Берлиншкой штены мы так и не добрались. Не шмогли, не подушилось.

Леня незаметно потрогал языком свои уцелевшие зубы и решил, что по окончании срока закодируется снова. От греха подальше.

Мальорка

Если вы хотите угодить жене, не езжайте ни в Судак, ни в Кривой Рог, ни в Алушту, ни в Алупку, летите на Мальорку. Здесь солнце выскакивает из-за горизонта, как Красная Шапочка из пуза Серого Волка, здесь у моря столько оттенков лазури, что живописец Айвазовский переворачивается в гробу, и здесь на завтрак подают шампанское. Не знаю, как вашей жене, а вам точно понравится. Леня Куприянов сам не пил (он был закодированный и под вивитролом), но с интересом наблюдал за остальными туристами. Что характерно, русские на Мальорке не напивались. Не пытались стырить бутылку шампанского и опрокинуть ее из горла, не стремились бороться на руках с первым встречным и не носились в семейных трусах по территории отеля. Наоборот, они были самыми сдержанными и вежливыми. Чудили в основном немцы, англичане и французы: купались по ночам в хлорируемых в это время бассейнах, распевали нетрезвыми голосами забористые песни и забывали на кактусах свои плавки. «Мы меняемся к лучшему, — повеселел Леня, — одеваемся заметно лучше европейцев, научились оставлять официантам на чай и даже взялись за языки. Но главное, мы достойно ведем себя на воде». Куприянов начал делиться своими наблюдениями с женой:

— Ксень, обрати внимание, совсем не видно пьяных русских рыл образца девяностых годов. Где амбарные цепи на шеях, где спортивные костюмы «адидас», где быковытые взгляды и стриженые затылки? Где, я спрашиваю?!

— Еще появятся, — усмехнулась Ксения.

— Ни за что, — Леня разгорячился, — теперь русских можно узнать исключительно по двум отличительным признакам.

— Каким? — вяло поинтересовалась жена.

— Кресту на шее и дальним заплывам, — перечислил Леня, — немцев и англичан легко опознать по устрашающим тату, разбросанным по всему телу, и трусливому купанию у самого берега. Здоровенные, мускулистые, татуированные мужики часами копошатся в «лягушатнике», где воды воробью по колено, баламутят песчаное дно и гогочут на весь остров. Посмотришь на такого: силен, как дровосек, и загорел, как Чингачгук, а зайдет в воду — квашня квашней.

— А как узнать французов? — озадачила жена.

— Скоро выяснится, — успокоил Леня.

Это действительно быстро выяснилось. Куприянов заплыл на километр от берега и ужасно собой загордился. Вдруг впереди послышалась французская речь. Черт знает, как далеко от спасительной суши резвилась и ныряла французская семейка: мамаша и пятеро ее деток мал мала меньше. Старшей дочке было около восьми лет, сыну около семи, девочкам-двойняшкам, наверное, по пять, а самому маленькому едва исполнилось три года. У него единственного на руках были надувные круги, и он предпринял робкую попытку двинуть к берегу. Маман ринулась ему наперерез, малыш захныкал. Несколько ободряющих слов — и он успокоился, с тоской посмотрел на Леню и опять забарахтался на волнах. Куприянов сначала решил высказать этой мамаше все, что она собой представляет, однако французского он не знал, да и потом, что за дурацкая русская манера лезть со своими советами, куда не просят. Может, их так и надо воспитывать, этих детей. Рассуждая на подобные темы, Куприянов доплыл до берега и стал ждать возвращения стойких пловцов. Они вернулись через два часа, когда Леня уже собирался оповещать спасателей. Малыш упал возле морских барашков и тут же уснул. В двадцати сантиметрах от воды. Матушка подняла его и отнесла к своим лежакам. Леня под впечатлением от увиденного решил позвонить домой и поинтересоваться, как ведут себя его собственные дети. Он нашел телефон-автомат и попытался набрать код, что-то не срасталось. Тут же подошел местный охранник и на хорошем русском объяснил, в какой последовательности нужно набирать код.

— Muchas grasias, — поблагодарил Леня.

— Говорите на русском, — попросил Хуан, — мне нужно чаще практиковаться.

— Вы замечательно говорите по-русски, — отвесил комплимент Леня.

— Спасибо, — расплылся в улыбке Хуан, — я свободно владею также английским, немецким и французским языками. Я историк.

— Хм-м-м, — оторопел Куприянов.

— Что я здесь делаю, хотите вы спросить? — проницательно улыбнулся Хуан. — Работу охранника я ждал два года. Это огромная удача — иметь такую должность.

Мимо них с визгом и криками пронеслось французское семейство.

— Обратили на них внимание? — поинтересовался охранник, историк и полиглот.

— Да уж, — Леня рассказал о своем заплыве и о поведении французов на воде.

— Они из Нормандии, — понимающе кивнул Хуан, — потомки норманнов.

— Кто? — не понял Куприянов.

— Норманны, или нормандцы (северные люди) — народ, сформировавшийся в результате смешения аборигенного населения Северной Франции и викингов, вторгшихся в королевство франков под началом Хрольфа Пешехода. В 911 году Карл Третий по прозвищу Простоватый уступил часть Северной Франции вождю норманнов. Хрольф Пешеход сначала превратился в Роллона, а после крещения стал Робертом. Потом норманны напали на Англию, и пошло-поехало. Ребята были очень серьезные, потомки, очевидно, им не уступают.

На следующее утро Куприянов неожиданно разругался с женой, она считала дни до отъезда, так соскучилась по детям. За завтраком раздраженный Леня даже написал стих о войне полов на салфетке. В перерывах между поеданием ветчины и сыра зачитал супруге.

Война полов

Она типа принцесса.

Я под панка кошу.

Она пьет витамины.

Я курю анашу.

Ей по кайфу Вивальди.

Я торчу от «Кино».

Она нежная фея.

Я тупое бревно.

Она любит лечиться.

Я здоровье гублю.

Она любит Сваровски.

Ну, а я не люблю.

Она водит машину.

Я угнал самокат.

Она чайная роза.

Я подонок и гад.

Я кручусь дни и ночи.

Она тратит все вмиг.

У нее сто нарядов.

У меня нервный тик.

Она ногти шлифует.

Я не брился три дня.

Мы придурки по жизни:

Я, мой брат и родня.

Она прется от кошек.

Я тащусь от собак.

Мы по многим вопросам

Не сойдемся никак.

Хорошо гомосекам,

Голова не болит.

Они любят, утырки,

Свой же собственный вид.

Ну, а мы бьемся в корчах.

Наши души в крови.

Мы несчастные жертвы

Разнополой любви.

— Слабенько, — поморщилась супруга, — а ты что, анашу куришь?

— Да нет, — осерчал Леня, — я и самокат никогда не угонял. Это же метафора, литературный прием, необходимое сгущение красок.

— Скукотища здесь, — скривилась Ксения, — и магазины так себе.

— Это же Мальорка, — округлил глаза Леня и перешел на крик, — Испания! Наши родители в свое время о ней не могли и мечтать! Им кроме Болгарии ничего не светило, да и то, чтобы туда попасть, приходилось стать рабом КПСС. А они не хуже нас.

— Вспомнила бабка, как девкой была, — безразлично отозвалась супруга, — и все равно мне здесь не нравится.

— Ты же сама сюда хотела! — вскипел Куприянов. — Тогда бы лучше в Черногорию поехали. За эти деньги там целый месяц можно было отдыхать.

— Черногория вообще дыра, — припечатала жена.

— Так куда же ты хочешь?

— Никуда не хочу. Домой хочу, к детям.

— Так и сидела бы дома.

— Ага, ты бы по Мальорке разгуливал, а я бы дома с детьми сидела.

За столом установилась напряженная тишина. Через три минуты Ксения тяжело вздохнула:

— Как они там, бедные, с бабушкой?

— Чего с ними сделается. Чай, не с чужой бабушкой остались, со своей, — отмахнулся Леня.

— А если она за ними не уследит?

— Уследит.

— А если они чем-нибудь отравятся?

— Не отравятся.

— Откуда ты знаешь?

— Да что с ними может случиться за какую-то неделю?

— Не нравится мне здесь, — настаивала супруга, — и ты тоже хорош, нет бы пошел, поскандалил, добился более просторного номера. Четыре звезды, а номер тесный, полотенца меняют не каждый день.

— Ничего себе ты пироги закидываешь, — возмутился Куприянов, — вы, русские девушки, совсем обнаглели. Раньше слаще морковки ничего не пробовали, а теперь даже Мальорка для вас не фонтан.

— И по телевизору показывают всего один русский канал, — наябедничала Ксения.

— Ты что, сюда приехала телевизор смотреть? — удивился Леня. — Семь дней отдохнем — и назад в Хопер.

— Какой Хопер?

— Так нашу Родину называют.

— Я, между прочим, патриотка.

— Я тоже патриот. Я же не уехать из России хочу, а всего лишь отъехать от нее на безопасное расстояние.

— Какой же ты придурок, — вздохнула супруга.

— Почему же я придурок?! — взвился Леня. — Я привез тебя на Мальорку, мы живем в четырехзвездочном отеле, который выбирала лично ты, я закодировался и теперь не пью, я день и ночь думаю, как больше заработать! И я же придурок?

— Придурок, — сладко потянулась жена.

— Почему?!

— Да потому что придурок.

Леня побелел, как Белый дом после капитального ремонта, отшвырнул в сторону стул и под неодобрительный шепоток туристов побежал к шведскому столу. В металлической чаше в окружении кубиков льда нежились и потели бутылки шампанского. Куприянов взял одну из них за скользкий бок, принял позу горниста, и газировка, шипя и пенясь, нехотя потекла в его глотку. Леня закашлялся и понял, что если он сейчас остановится, то ничего страшного не произойдет, несколько капель шампанского не могут вызвать ничего кроме приступа кашля. А кашель уже бил Куприянова не на шутку, норовя перейти в неэстетичную рвоту. Леня зажмурил слезящиеся глаза, поднес ладони ко рту и попытался дышать только носом. Кашель стал понемногу отпускать, и Леня сквозь пелену слез смог различить поднос, где шеренгой вытянулись бокалы. Он выдернул один, два соседних бухнулись на пол.

— К счастью, — прозвучал чей-то женский голос.

Куприянов налил шампанское в бокал и принялся тяжелыми глотками осушать содержимое. Он почувствовал, как волна жара зарождается в области груди и течет вниз по спине до самого копчика, останавливается и поднимается наверх. Вот загорелась шея, вот запылыхало лицо. Дышать становилось все трудней и трудней. Чья-то рука сунула ему другой бокал. Леня хлебнул и обалдел, в нем было какое-то масло.

— Это что?

— Оливковое масло, — незнакомый мужик отставил рюмку с маслом в сторону, — оно затормозит всасывание алкоголя.

— Меня же пронесет.

— И замечательно. И стошнит к тому же.

— Зачем?

— Чтобы ты остался жив, дурашка, — мужчина потащил Леню к туалету на первом этаже, — видел бы ты себя со стороны. Сам весь красный, как закат солнца в пустыне, а пальцы уже синюшные. Это же надо — на вивитроле пить.

— Ты кто? — мысли Куприянова путались и сталкивались между собой, как пассажиры метро в часы пик.

— Нарколог.

— А что ты тут делаешь?

— Отдыхаю.

— Зачем?

— Хотел от алкозавров передохнуть, но, видно, не судьба, — вздохнул незнакомец и сунул Лене бутылку воды, — ее нужно выпить до дна, а потом унитаз попугать.

— Зачем?

— Чтобы ты тут ласты не склеил, — начал раздражаться нарколог, — делай, что говорят.

Куприянов вышел из туалета зеленый и тихий, как овощ.

— А от чего бы я умер? — испуганно поинтересовался Леня.

— От паралича дыхательного центра, — просветил мужик, — он у нас в мозгу самый нежный. Человек в норме дышит четырнадцать раз в минуту. А такие экспериментаторы, как ты, мешая биностин с алкоголем, вызывают его угнетение. Камикадзе типа тебя начинают дышать десять раз в минуту, потом пять, потом три, а потом как в анекдоте: кто-то допивается до чертиков, а кто-то и до ангелов.

— А-а-а-а.

— Из-за чего хоть поругались-то? — мужик вопросительно уставился на Леню.

— Да, в общем-то, из-за ерунды, — развел руками Куприянов, — слово за слово.

— Ты что, даже повода для суицида сформулировать не можешь? — восхитился нарколог. — Силен, бродяга. Еще бы несколько глотков спиртного, и все. Добро пожаловать на небеса. А ты даже причины ссоры для себя не уяснил, я офигеваю, уважаемая редакция. Ну, будь здоров.

Куприянов проснулся от ужаса, ему приснилось, будто он умер. Супруга мирно сопела в подушку, и Леня на цыпочках вышел на балкон. Внизу плескалось Средиземное море, десяток купальщиков уже плавали возле берега, ожидая восхода солнца, до него оставалось буквально несколько секунд. Краешек солнца выглянул из-за линии моря, как будто язычок пламени лизнул небеса. Огонек набирал силу, вот занялись горы и гостиницы, пляж и набережная. А костер разгорался все сильней и сильней. И небо вспыхнуло подобно соломенной крыше. И море загорелось как деревянный настил. И завопили внизу пловцы. И по-новому запели птицы. И жизнь оказалась гораздо лучше, чем порой кажется.

Запахи чебуречной

У Алексея Геннадьевича Васильева стало пошаливать здоровье. Появились режущие боли в животе, и временами как-то странно сжималось сердце. Геннадич мужественно терпел, не желая сдаваться испанским врачам, он почему-то им не доверял. Впрочем, он относился с сомнением также к немецким докторам и английским эскулапам, то же самое касалось американских и французских белых халатов. Последние двенадцать лет Алексей Геннадьевич жил в Испании и, хотя считал себя отъявленным космополитом, лечиться предпочитал на исторической Родине. Жена пеняла Васильеву на его причуды и советовала разобраться с традиционно русским блюдом — великой кашей в голове. Она искренне не понимала, почему Геннадьич не может жить в России, ругает ее порядки и проклинает на чем свет стоит, но при этом всех иностранцев держит за придурков, принципиально не учит испанский язык, смотрит исключительно российское телевидение, и все его разговоры начинаются и заканчиваются проблемами брошенной Родины. После ураганного скандала, учиненного супругой, Васильев все-таки пошел по рукам испанских эскулапов. Оказалось, что он на ногах перенес два инфаркта и имеет на стенке желудка три зарубцевавшиеся язвы и одну действующую. Испанцы цокали языками и удивленно переглядывались. По их словам, в таком запущенном состоянии к ним поступали пациенты разве что из Центральной Африки. Геннадьича пересадили на строжайшую диету и заставили делать утреннюю зарядку. Он посвежел, постройнел, но неожиданно вбил себе в голову, что скоро умрет. И не просто откинет карандаши, а скопытится, так и не увидев современную Москву. Супруга выразительно стучала пальцем по лбу, лечащий врач настоятельно советовал перенести поездку на пару месяцев, но Васильев неожиданно уперся рогом. Три тысячи евро — и доктор стал более сговорчив, новенькое бриллиантовое колье — и жена махнула на него рукой. Алексей Геннадьевич нес какую-то ахинею про неотложные московские дела, а сам спал и видел, как он войдет в столичную чебуречную. Да-да, в обычную чебуречную. Нигде не пахнет так, как в чебуречной, ни в баре, ни в ресторане, ни в пиццерии, ни в таверне, не говоря уже о всяких там Бургер Кингах и Макдональдсах. В чебуречной пахнет раскаленным маслом и мокрой мелочью, прогулянными лекциями и пролитым пивом. В общем, там пахнет навсегда ушедшей юностью. Васильев, мысленно заходя в чебуречную, возвращался в те времена, когда девушки прыгали ему на колени, а не уступали место в общественном транспорте, друзья только радовали, а врагов не было вовсе. Именно в чебуречной Алексей Геннадьевич впервые попробовал пиво. Леха Васильев учился тогда на первом курсе мясо-молочного института, и ребята из его группы, отслужившие в армии, обучали «солобона» всем премудростям пивной науки. Они квалифицированно сыпали соль на ободок пол-литровой кружки, чистили воблу и разбавляли пиво водкой, прячась за замызганной колонной. Да, в чебуречных часто стоят колонны. Не замечали? Неведомые архитекторы знали, что без колонн в чебуречном деле никак нельзя. Как же без них смешивать в правильной пропорции мужские напитки!

Местный желудочный светило дал на прощание совет ни в коем случае не есть ничего острого и жареного, супруга помахала платочком от Диора, и Васильев отбыл в столицу нашей Родины. Первым делом он с преогромным удовольствием разругался с таксистом, потом закинул вещи в гостиницу и, наконец, отправился в чебуречную. Именно в чебуречной три безусых первокурсника поклялись друг другу стоять за свои убеждения насмерть. Какие у них могли быть убеждения? Смешно. Как быстро испаряется юношеская наивность, как легко прилипает цинизм…

— Мужчина, вы заказывать будете? — крашеная костлявая блондинка с отвращением кричала Васильеву прямо в лицо.

— Буду, — обречено выдохнул Алексей Геннадьевич, возвращаясь из семнадцатилетнего далека.

— Так заказывайте.

— Три чебурека с мясом и бутылку минеральной воды без газа.

— Без газа нету.

— Тогда с газом.

Раньше были только чебуреки с мясом, — подумал Алексей Геннадьевич, — разновидность мяса не уточнялась, и процесс выбора сводился к одному: сколько чебуреков брать? Один или два, три или четыре. А это уже зависело от количества мелочи в кармане. А сейчас чебуреки с говядиной и чебуреки с телятиной, чебуреки с бараниной и чебуреки со свининой. Что уж говорить о чебуреках с курицей, грибами, картошкой, печенью и прочей требухой, не достойных именоваться гордым словом чебурек…

— Мужчина, по вам дурдом плачет. Что вы молчите как пионер-герой? С каким мясом вам чебуреки? — кассирша покрутила пальцем у виска и посмотрелась в карманное зеркальце.

— Один с говядиной, один с бараниной и один со свининой.

— Ждите. Следующий.

Васильев облокотился о столик, поглубже вдохнул волшебные запахи и проглотил слюну. Именно в чебуречной он назначил первое свидание своей однокурснице. На заляпанном жиром кассетнике гоняли песню «Beatles» Yesterday, и влюбленный Леха принялся переводить девушке английский текст. Что yesterday — это сегодня и нужно жить исключительно сегодняшним днем, не откладывая удовольствия в долгий ящик и беря от жизни все. Тут однокурсница его прервала и поведала, что она училась в английской спецшколе и yesterday переводится — как вчера. Как же ее звали? Лена? Наташа? Оля?

— Ваши чебуреки, — буфетчица швырнула на столик три картонные тарелки с дымящимися чебуреками.

— Спасибо.

— Воду сами возьмете в холодильнике.

— Хорошо.

— Чудной вы. Я вам уже две минуты шумлю, а вы не откликаетесь. Уши нужно чаще мыть.

— Там, где не кусаются цены, кусаются продавцы, — задумчиво сообщил Васильев.

Буфетчица не нашлась что ответить, фыркнула и укрылась за кассой. Именно в чебуречной он и двое его друзей замутили дело по открытию колбасного цеха в подмосковном городке. Они ели обжигающие чебуреки, глушили «ерш» и клялись друг другу в вечной дружбе. Дело росло как на дрожжах, и одного компаньона ему пришлось заказать подольским браткам, а второго подставить и упечь в цугундер на десять лет…

— Разрешите? — представительный мужчина в джинсовом костюме с тарелкой чебуреков и двумя бутылками пива вопросительно уставился на Васильева.

— Конечно, конечно, — Алексей Геннадьевич сдвинул свои картонки в сторону и вдохнул чебуречные запахи полной грудью. Рот сразу наполнился кисловатой слюной.

— Я сразу подумал: вот правильный человек, — заговорил мужчина хорошо поставленным баритоном, — слабаки по три чебурека не берут. Вот видите, у нас с вами по три чебурека, значит, мы чего-то стоим в этой жизни. А вы что, ничем не запиваете?

— Нет.

— Я обратил внимание, вы заказали воду с газом.

— Я не пью с газом. Мне нельзя.

— А зачем тогда заказали?

— Не хотел огорчать барышню за кассой.

— Может, пивка? — джинсовый говорун пододвинул Васильеву одну из бутылок.

— Спасибо, я в завязке.

Именно в чебуречной Алексей один раз надрался так, что потерял дипломат со всеми уставными документами фирмы, пейджером и записной книжкой, где хранились самые нужные тогда телефоны. Надо же, тогда еще не было мобильников…

— Вы меня слушаете? — джинсовый нахал бесцеремонно тряс Васильева за плечо.

— Слушаю, — кивнул Алексей Геннадьевич.

— Так вы не будете пиво?

— Нет.

— Почему?

— Был один памятный случай много лет назад. С тех пор я не употребляю спиртных напитков.

— А чебуреки почему не едите?

— У меня язва. Мне нельзя.

— А зачем тогда взяли?

— Я их нюхаю.

Именно в чебуречной Васильева посетила идея окутать Москву сетью блинных, и это позволило ему в кратчайший срок стать долларовым миллионером…

— Мне кажется, вы все время где-то витаете, — джинсовый балабол после двух бутылок пива обнаглел настолько, что щелкал пальцами перед носом Геннадьича.

— Нет, я вас внимательно слушаю.

— Вот я и говорю: в России отдыхать неинтересно. Как поется в песне: любишь Родину — отдыхай за границей, — расхохотался довольный собой джинсовый засранец, — вот, например, в Италии, а в частности, в Падуе. Возьмешь номер с видом на море и кайфуешь.

— В Падуе нет моря.

— Но ведь можно же доехать, — забегали глазки у джинсового враля.

— Доехать можно.

Именно в чебуречной в голову Васильеву пришла спасительная мысль продать свой бизнес в России и отвалить в Испанию. Это было еще до кризиса, и Алексей Геннадьевич успел вскочить в последний вагон. Протяни пару месяцев, и он бы не выручил и десятой доли от своих активов…

— Но больше всего я люблю виски, — не отставал джинсовый трепач, — не поверите, литрами могу пить. Я чувствую, мы с вами в этом похожи. Признайтесь честно, любите виски?

— Я не пью, — напомнил Васильев.

— Напрасно, — не унимался джинсовый горлопан, — нальешь себе «Хеннеси» на два пальца, кинешь льда и пей, не хочу.

— «Хеннеси» — коньяк, — поморщился Васильев.

— Да? — у джинсового пустомели осел голос. — Так мне его жена покупает. Она принесет, а я пью. Не всегда удается рассмотреть этикетку.

— Мужик, ты ври, ври, да не завирайся, — рассвирепел Алексей Геннадьевич, — я сам часто нес пургу в чебуречных. Но никогда, слышишь, никогда не возводил напраслину на наших женщин. Какой-то ты подозрительный. А может, ты шпион далекой, Богом обиженной страны, где не пьют ни виски, ни коньяк?

Джинсовый прощелыга взял обломки своих чебуреков и на полусогнутых переместился за соседний столик. Васильев вдохнул божественный запах остывающих чебуреков, порядком подзабытый в рафинированной Европе, и вдруг почувствовал кинжальную боль в желудке. Боль катилась лавиной, заставляя сжиматься все внутренности. «Но ведь я же не ел этих чебуреков, — огорошено думал теряющий сознание от боли Васильев, — даже не откусил. Откуда же такая боль? Черт возьми, я же их нюхал. Желудочный сок выделялся, выделялся, и теперь я имею прободную язву во всей красе. Ну, ничего, зато теперь наши прооперируют».

Алексей Геннадьевич схватился за скользкий столик, его вырвало черной массой, напоминающей кофейную гущу, он упал на пол и потерял сознание.

— А утверждал, что не пьет, — оскорбился джинсовый подонок, радуясь, что вовремя сменил столик.

— Скорую вызывайте! — завизжала буфетчица. — Нам еще здесь трупаков не хватало!

Нелегкий способ бросить курить

Каждый заядлый курильщик время от времени собирается бросить курить. Каждый. А Егор Кузьмич Кузнецов не собирался. Никогда. Мало того, он всячески издевался над людьми, постоянно и безрезультатно бросающими курить, и заявлял, что живет и умрет с сигаретиной во рту. Еще он любил всем напоминать, что сигарета сокращает жизнь на четырнадцать минут, а рабочий день на четырнадцать часов. Егор Кузьмич курил по три пачки сигарет в день. Ровно. И это не считая сигарилл, сигар и пенковой трубки под настроение и рюмочку коньячку. Кузнецов занимал солидный пост в холдинге, торгующем электроникой, и мог позволить себе плевать на все предупреждения Минздрава. Его подчиненные никогда не заморачивались, что подарить Егору Кузьмичу на день рождения или Рождество, 23 февраля или день танкиста. Не надо было ломать голову над извечной проблемой, что дарить человеку, у которого все есть. Если руководитель курит, вопрос не стоит выеденного яйца. Дарите ему коробку кубинских сигар или экзотическую зажигалку, серебряный портсигар или дизайнерскую пепельницу. Ах, как Егор Кузьмич курил! Вы так не умеете. Перед тем как положить сигарету в рот, он ласкал ее, как ключицу любимой женщине, вдыхал аромат и катал между пальцев. Потом щелкал дорогущей зажигалкой, затягивался и закрывал глаза. От наслаждения. Вот вы закрываете глаза, прикуривая сигарету? А Кузнецов закрывал. Потом эстетствующая гнида Кузьмич начинал пускать дым кольцами. Вот вы умеете пускать колечки дыма? А Кузнецов умел. Егор Кузьмич курил яростно и в то же время нежно, беспощадно, но с любовью, самоотверженно, хотя и для души. А как он тушил окурки! Кузнецов никогда не позволял себе оставлять в пепельнице королевские бычки. Никогда. Он, как говорится, курил сигарету до середины фильтра, и ни одна крошка табака не пропадала зря. И вот такому убежденному курильщику судьба подложила огромную свинью. Егора Кузьмича повысили в должности, и не просто повысили, а назначили главным по импортным поставкам. То есть теперь Кузнецов должен был мотаться по всему миру, составляя ассортимент бытовой техники в наших магазинах. Кузьмич не сразу углядел, в чем здесь подвох, и даже проставился в родном коллективе. Сослуживцы знатно клюкнули по этому поводу и курили прямо в кабинетах, небрежно стряхивая пепел на ковролин, а наутро до Кузнецова дошло, что теперь ему придется много летать. Летать-то Егор Кузьмич не боялся и любил, но дело в том, что теперь в самолетах не курят. А ведь, кажется, еще вчера были места для курящих, для некурящих и в хвосте «Боинга» или «Ила» можно было замечательно раскурить сигару на высоте десять тысяч метров. Да что в самолете, раньше и в автобусе можно было подымить. Помните пепельницы в спинках впереди стоящих кресел? Не помните? Какой вы, однако, молодой. Первая командировка была у Кузнецова в Сингапур, и лететь ему предстояло ни много ни мало, а одиннадцать часов. Одиннадцать часов без курева — это же с ума сойти. С тех пор как ввели «бездымный» закон на авиарейсах, Егор Кузьмич никуда не летал, справедливо полагая, что никакая самая экзотическая страна не стоит никотиновой ломки в течение нескольких часов, но тут дело касалось работы, а работать Кузнецов привык на совесть.

В аэропорту хмурый Кузьмич подивился произошедшим переменам и новшествам. Но больше всего его поразили не новые терминалы и сканеры, разросшиеся магазины беспошлинной торговли и расплодившиеся кафе, а единственная крошечная курилка, набитая почтенной публикой под завязку. Стены курительной комнатки были стеклянными, и некурящие пассажиры могли вволю налюбоваться на курящих отщепенцев. Куряки чувствовали себя прокаженными, стоя в густом сизом дыму, они напоминали смертников на пороге газовой камеры. Кузнецов сунулся было к ним, но такой концентрации дыма он не помнил со времен армейской курилки, не говоря уже про институтские туалеты. Егор Кузьмич выругался нехорошими словами, закинул на плечо ручную кладь и поплелся искать другое место для курения.

Первый час в самолете прошел относительно легко. Кузьмич на правах летящего первым классом шарахнул коньячку, просмотрел свежую прессу и даже позаигрывал со стюардессой по имени Надя. В начале второго часа неудержимо потянуло закурить. «Зря я коньяку накатил, — выругал себя Кузнецов, — от спиртного тяга курнуть только усиливается». Егор Кузьмич, морщась, пил минеральную воду, сосал приторные леденцы и пробовал углубиться в чтение — ничего не помогало. Его бесконечно раздражало все: и сосед, безмятежно чавкающий шоколадкой, и бестолковые статьи в газетах, и холодная струя воздуха сверху, и вопли непоротой детворы. Курить хотелось все сильней и сильней. Кузнецов на себе испытал состояние, описанное: «хочу курить, аж уши пухнут». Его уши раскалились и горели, набухли и зудели, шкворчали и потрескивали, словно их запекали на гриле, посыпая солью и молотым перцем. Рот Кузьмича окончательно пересох, и топ-менеджер принялся покашливать, как заправский чахоточный. Когда Кузнецов был уже готов биться головой об иллюминатор, стюардессы принялись разносить обед. Желание покурить на время отпустило, но после еды вспыхнуло с новой силой. Послеобеденная сигарета — одна из самых сладких и уступает лишь первой утренней, выкуренной натощак. Кстати, только в России курят натощак, едва продрав глаза, хватаются за сигарету и внимательно рассматривают зеленые круги перед глазами. Иноземцы никотиновую палочку курят только после завтрака, не желая получать язву желудка ни за что ни про что. Даже в Африке сначала едят.

— Наденька, — заскулил некогда грозный Кузьмич, — курить хочу, умираю. Мне десять часов без сигарет не высидеть. Что делать, ума не приложу. Подскажи, ангел мой, уважь старика.

— Вы вовсе и не старик, — оценивающе оглядела его Надежда, — наоборот, очень даже ничего. А помочь вашему горю легко. За курение в туалете штраф две тысячи долларов. Вносите две штуки баксов и курите на здоровье.

— Два косаря зелени, и я могу курить в туалете в течение всего полета?

— Две тысячи долларов стоит выкурить одну сигарету.

— Ничего себе у вас расценочки.

— Не хотите, как хотите.

Надюша высоко подняла подбородок и поплыла между кресел. Еще секунда — и она скроется за занавеской, отделяющей гордых летчиков от бесправных пассажиров.

— Надежда! — завопил Кузнецов. — Я согласен!

Стюардесса неторопливо обернулась:

— Деньги вперед.

— Пожалуйста, — Кузьмич не дрогнувшей рукой отсчитал двадцать стодолларовых бумажек.

— Welcome, — ослепительно улыбнулась Надя и указала дорогу к туалету.

Кузнецов закрыл дверь на задвижку и выкурил три сигареты одну за другой. Он бы дернул и четвертую, но стало поташнивать, да и голова закружилась. Из туалета вышел совершенно другой Кузьмич. На этот раз он любил всех: и чавкающего соседа, и малолетних хулиганов, и даже авиакомпанию «Аэрофлот» с ее драконовскими мерами против курения.

— Настоящий мужик, — зашелестело по креслам, — это по-нашему.

— Не перевелись еще на Руси широкие натуры.

— А вот ты бы так не смог, чтобы два косаря за сигарету выложить. Слабак.

— Ты бы меня за два штукаря потом убила бы.

— Правильно. Убила бы. Этого мужика жена потом тоже убьет, а он все равно взял и покурил.

— Ты что, дура, что ли? Смотри, он один, без жены летит. Без тебя я бы, может, тоже психанул.

— Ага, так вот куда деваются наши деньги. Теперь я тебя одного никуда не отпущу.

— Я пошутил. Что я, дурак, что ли, такие деньжищи зазря отваливать. Потерпим до Сингапура, не графья.

Умиротворенный Кузьмич под завистливое перемывание собственных косточек крепко уснул и видел какие-то легкие, ангельские сны. Однако всего через час Кузнецов проснулся от дикого желания покурить. Мерзкий сосед спал с открытым ртом, да еще и временами всхрапывал, животное. Какой-то младенец разорялся на весь салон, а стюардесс и след простыл. «В кабине пилотов курят, твари», — зловеще предположил Егор Кузьмич, и ему ужасно захотелось хоть чем-то досадить воздушным извозчикам. Он нажал на кнопку вызова и принялся формулировать невыполнимые пожелания, как-то: сварить ему кофе по-турецки или предоставить товарный чек на те две тысячи долларов, которые он свернул и сунул коту под хвост. Дыша духами и туманами, ну и, естественно, табачищем перед Кузнецовым возникла Надежда. «Курила стерва», — окончательно убедился в своем предположении Егор Кузьмич и сдулся, как проколотый воздушный шарик.

— Наденька, а можно мне еще покурить? — заканючил прежде несгибаемый топ-менеджер.

— Две тысячи долларов, — припечатала Надежда, — деньги вперед.

— А может, мне скидочку какую можно устроить или дисконт? — заныл Кузнецов. — Такую сумму я не потяну. А за тысячу баксов готов.

— За курение в туалете штраф две тысячи долларов, — напомнила стюардесса, — здесь не рынок. Торговаться с вами я не намерена.

— Подавитесь! — вспылил Егор Кузьмич и прыгающими руками отсчитал еще двадцать американских «тугриков».

Гром аплодисментов встретил решение Кузнецова.

— Да-вай, му-жик, да-вай, му-жик, — скандировали ряды кресел.

— Покури за нас, командир.

— Так им, нехристям воздушным.

— Знай наших. Душой мы вместе.

Однако никто не последовал примеру Кузьмича, и злой как черт Егорка засадил в туалете сразу четыре сигареты. Пошатываясь от запредельной дозы никотина и потраченной суммы, он проследовал до своего места и рухнул в кресло. Сосед, не переставая жевать очередную шоколадку, улыбнулся черными от шоколада зубами и показал большой палец. Кузнецов бесцеремонно толкнул его в жирный бок.

— Как думаешь? Они между собой мои кровные баксы разделят?

— Нет, в фонд мира сдадут, — хохотнул сосед.

— Идиот я, — взялся за голову обеими руками топ-менеджер, — четыре тысячи долларов на несколько затяжек променял.

— Зато будет что вспомнить, — утешил сосед, — мы тут на тебя уже ставки делаем — пойдешь ты курить в третий раз или не пойдешь. Так как, пойдешь?

— А вы мне по стольнику сбросьтесь, может, и пойду, — Кузьмич обвел испепеляющим взором притихших пассажиров.

Те сначала отводили взгляды, а потом перешли в контратаку.

— Всю страну разворовали, сволочи. Четыре тысячи баксов за пару затяжек отвалил и глазом не моргнул. Упырь.

— На такие деньги корову можно купить.

— Вот из-за таких козлов мы и переместились в разряд стран третьего мира.

Кузьмич расстелил на столике салфетку и начал ломать сигареты одну за другой. Он ломал их как пальцы родимой дочери, крушил как ключицы любимой женщине и душил в руках как дорогую сердцу канарейку. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна слезинка не выкатилась из глаз. Кузнецов посмотрел сверху вниз на кучу табачных крошек, на обрывки папиросной бумаги и рявкнул:

— Убрать!

Больше он не курил. Никогда. А вы говорите: «Не брошу, не брошу».

Кушать подано

Легкий способ сбросить вес

О существовании запойных пьяниц известно всем, а вот о «запойных» обжорах история умалчивает. А зря. Чета Пильщиковых, Антонина Ивановна и Василий Петрович, принадлежали именно к этой весовой категории. Приближение выходных дней повергало их в ужас. Субботнее утро начиналось для них с команды супруги: «Кушать подано», двух дюжин пирожков с мясом, омлета из двадцати яиц с жареным беконом, миски картошки фри и сковородки увесистых котлет. Съеденное запивалось несколькими литрами кофе и кока-колы, чтобы взбодриться перед началом тяжелого дня. Время еще только приближалось к полудню, а Василий Петрович уже расстегивал две верхних пуговки на своих брюках и начинал шумно отдуваться. Антонина Ивановна в ответ тяжело вздыхала и ставила на газ разогреваться пятилитровую кастрюлю борща. Ничего не поделаешь, наступало время второго завтрака. После борща ели самодельные пельмени и блины со сметаной. Потом пили чай с коржиками и киевским тортом. Когда Василий Петрович уже дышать не мог от количества съеденного, часы били два, и наступало время обеда. На обед Антонина Ивановна подавала суп харчо и макароны по-флотски. Ну и легкие закуски в виде ведерка маринованных лисичек и тазика салата оливье. Все это дело обильно поливалось майонезом и запивалось морсом или квасом. Василий Петрович сопел, кряхтел, икал от обжорства и таращил глаза, чтобы не уснуть. Его супруга, будучи культурной женщиной, не могла себе позволить столь бурного выражения эмоций и страдала молча. В четыре часа начинался полдник, в шесть следовал ужин, в восемь — вечерний чай. Супруги Пильщиковы перемещались от стола к дивану и обратно, второй холодильник у них предусмотрительно располагался в комнате, чтобы не пропустить ни секунды из передачи «Готовим сами» или «Счастье есть». В полдевятого следовал второй вечерний чай, в девять отходили ко сну. К этому времени Василий Петрович уже давно разгуливал в семейных трусах, потому что ходить в брюках со всеми расстегнутыми пуговицами неудобно, да и ни к чему. Ночью семье Пильщиковых снились сплошные кошмары, и тишину их уютной однокомнатной квартиры внезапно прорезали жалобный визг или злобные вопли в зависимости от содержания сна. Воскресенье отличалось от субботы только тем, что на завтрак съедалось две дюжины пирожков с капустой, а вместо борща разогревались щи. Супруги Пильщиковы с нетерпением ждали понедельника и радостно поздравляли друг друга с началом новой трудовой недели. Всю неделю Антонина Ивановна и Василий Петрович собирались с максимальным толком провести выходные. Они намеревались сходить в кино или Театр Советской армии, выбраться в лес на лыжах или прошвырнуться по вещевым рынкам. Но как-то так получалась, что к вечеру пятницы холодильник был опять забит под завязку, и им опять предстояло уничтожить все припасы за два дня. Василий Петрович, будучи неотесанным мужланом, от излишнего веса не страдал, он им гордился. Васек был круглым сиротой, намыкался, натерпелся, наголодался в детских домах, армии и обшарпанных общагах. Он всей душой ненавидел анархию общажного быта, где стоит только отвернуться, как кто-то сразу твоим банным полотенцем полирует свои кирзачи. А уж если жаришь картошку, то не своди с нее глаз, иначе ужин достанется кому угодно, кроме законного владельца. Вечно голодный Васька Пильщиков влюбился в Тонулю с первого же отпробованного им обеда, и основной причиной его женитьбы на Антонине Ивановне было ее потрясающее умение готовить. Василий Петрович всю жизнь прогорбатился экскаваторщиком в карьерах и считал, что с женой и работой ему несказанно повезло. Получив от государства однокомнатную квартиру, обставив ее холодильниками, диваном и телевизором, Пильщиков о большем не смел и мечтать. Антонина Ивановна в отличие от мужа хотела возвышенного и происходила из хорошей семьи: ее папан работал шофером на овощной базе, а маманя трудилась продавщицей в киоске «Пиво-воды». Папахен, приняв в «тяпницу» на грудь семьсот грамм портвейна «777», бывало, тряс узловатым указательным пальцем и наставлял: «Блюди себя, Тонька, блюди». И вот теперь, искоса поглядывая на себя в зеркало, Антонина Ивановна понимала, что не выполнила отцовского наказа, не выполнила. И себя, увы, не соблюла, раскабанела. А ведь она довольно быстро распрощалась с интересной работой учетчицы стройматериалов и подалась в туриндустрию, а именно устроилась оператором в турфирму. Обычно она приходила с работы окрыленная встречами с известными людьми и рассказывала мужу о дальних путешествиях. К сожалению, Василий Петрович всем путешествиям предпочитал добрый шмат сала, тарелку наваристых щец, диван и телевизор. Когда по ящику шли спортивные передачи и Василий Петрович с открытым ртом замирал перед голубым экраном, Антонина Ивановна уходила на часик-другой к своей интеллигентной соседке Дине Георгиевне Трещинской, живущей этажом ниже. Та жила без мужа, зато держала двух двадцатилетних квартиранток Лильку и Милку, а также раскормленного кота Тимошу, разместившихся в обширной четырехкомнатной квартире. Лиля была хорошенькая, стройная барышня, с головой ушедшая в необузданную личную жизнь. Она крутила по несколько романов одновременно и заглядывала в свою комнату только переночевать или вовсе оставалась у очередного бойфренда. Зато Милка постоянно торчала дома. Мила была готом, то есть ходила во всем черном: необъятные черные джинсы, черный безразмерный свитер и черная помада на щекастом, прыщавом лице отпугивали самых непритязательных ухажеров, и поэтому она могла презирать всех мужчин и лопать все подряд в любое время дня и ночи. Называлось это «перекус с бутером». Для бутерброда брался батон белого хлеба, батон вареной колбасы и целая пачка чуть растопленного сливочного масла. Батон хлеба разрезался вдоль на две части, а батон колбасы поперек на четыре. На один полубатон намазывалась целая пачка масла, укладывалось четыре куса колбасы, и все это накрывалось второй гигантской краюхой. Получался «готический бутер». Милка съедала его за пару минут и запивала литром молока прямо из пакета.

— Мил, хватит кусочничать. Иди нормально питаться, — звала ее сердобольная Дина Георгиевна и приглашала за стол, ломившийся от угощений.

— Я сыта, — деликатно отнекивалась Мила, отираясь возле кухни.

— И слушать ничего не хочу, — настаивала домохозяйка.

Любимым занятием Дины Георгиевны было приготовление, поглощение и угощение пищей. Она с трудом умещалась в кресле, но очень любила величать себя крохотным белым зайчиком или беззащитной лягушечкой, хотя носила шестьдесят восьмой размер и от ее походки дрожали стены. Дина Георгиевна обожала рассуждать о разных диетах и способах молниеносного похудания, уничтожая между делом килограммы шоколадок и пирожных. Мадам Трещинская и на этот раз, уминая за обе щеки шоколадные конфеты в окружении горы фантиков, доходящей ей до колена, рассказывала о своем недавнем круизе.

— Слушайте, девки, — Дина Георгиевна томно закатила глаза, — круиз по Нилу — это нечто. Никакого сравнения с пляжным отдыхом. Небо и земля.

Антонина Ивановна и Милка, не отдыхавшие ни там ни там, утвердительно промычали: «М-м-м-м», и даже рыжему Тимохе стало ясно — действительно, никакого сравнения.

— Утром завтрак — шведский стол (восточная кухня, европейская кухня), — продолжила Дина Георгиевна, — на обед и ужин великое разнообразие рыбных и мясных блюд, на десерт пирожные, обалденная выпечка. Сам шеф-повар выходит и выносит огромные торты собственного изготовления, раскланивается и принимает поздравления. Ну, сами знаете.

Подружки опять синхронно закивали головами.

— А весов в каюте нет. Но я-то старая разведчица, — Дина Георгиевна расхохоталась, — я взяла с собой напольные весы. И вдруг с ужасом замечаю, что каждый день прибавляю по два кило. Что в таком случае делает туристка из России?

Антонина Ивановна и Милка растерянно захлопали ресницами, они не знали.

— Туристка из России, — пришла на помощь Дина Георгиевна, — идет к арабскому капитану и на чистом русском языке высказывает свои претензии. Дескать, вы, наверное, господа хорошие, готовите свои блюда на комбижире, если я ем как птичка, как маленький воробушек, а весы напоминают сбесившийся спидометр и грозят зашкалить за двести километров, извиняюсь, килограммов.

Тут Дина Георгиевна сделала короткую паузу и запихнула в рот сразу две конфеты. Дикция ее в начале предложения несколько пострадала, но смысл легко угадывался.

— Подфодит фремя пофдника. Я, как обычно, несколько раз гарцую до шведского стола, ем легкие закуски, пью чай с пирожными и уже собираюсь на выход. Вдруг ко мне подходит капитан со своей свитой, и матрос ставит передо мной пластмассовое ведро, до краев полное еды. Немая сцена. Ну, девки, поняли, что произошло?

Девки переглянулись и покачали головами.

— Вот и я не поняла. Тогда капитан через переводчика объясняет, что за мной ходил этот чертов матрос и ровно столько, сколько я накладывала в свои тарелки, сыпал в проклятое ведро. Ни больше ни меньше. А капитан, скотина такая, тем временем объясняет, что это не обед и даже не ужин, а так, полдник. Тут я запунцовела и раз и навсегда сделала вывод: из ничего ничего не бывает. А готовят они все равно на комбижире. Вот, девки, что мне, несчастному мышонку, пришлось вытерпеть от арабской матросни.

Полные женщины — добрые женщины. Они не обсуждают мужиков, не плетут интриг, не строят козней и не распускают сплетен. Они добрые ангелы с нестандартной фигурой, но у них есть один существенный недостаток. Толстые женщины патологически не любят худых. Добрейшая Дина Георгиевна неоднократно говаривала за чаем с эклерами, что стоит ей увидеть Лильку, как у нее тотчас же появляется желание взять худышку за ногу и закинуть на Луну. Антонина Ивановна и Мила в своих суждениях не были столь категоричны, но и их раздражало присутствие стройной Лильки, она невыгодно оттеняла их собственные телеса. Жизнь четы Пильщиковых так бы и катилась по привычной колее под рассуждения о новомодных диетах и жизнерадостное чавканье холодца, но однажды в пятницу вечером Антонина Ивановна вернулась с работы черной от горя. Василий Петрович обеспокоился и предложил вызвать «Скорую», но супруга разрыдалась и рассказала страшное. Оказывается, их новый начальник дал ей двухнедельный срок, в течение которого она должна похудеть на четыре килограмма. А потом еще и еще. В общем, она должна похудеть до сорок восьмого размера, а иначе ей придется распрощаться со своей работой.

— Я ему харю начищу! — вскипел Василий Петрович. — Я его одним пузом раздавлю.

— Тогда мне придется искать другую работу, — охладила его пыл благоразумная Анонина Ивановна.

— Да и черт с ней, с твоей работой, — загорячился разгневанный супруг, — опять в учетчицы пойдешь, без работы не останешься.

— В учетчицы не пойду, — наотрез отказалась вкусившая сладкой жизни супруга, — поэтому будем худеть. Вдвоем.

— Почему вдвоем?! — взвыл Василий Петрович.

— Вдвоем легче.

— Мы так не договаривались! — взревел грозный муж.

— Не нравится — уходи, — отрезала Антонина Ивановна.

На следующее утро в субботу его супруга решительно поставила на обеденный стол чайное блюдечко, на котором сиротливо переминались две морковки и одна свеколка.

— Кушать подано.

— И это все? — заскулил Василий Петрович.

— Все, — предупредила Антонина Ивановна, — то же самое будет на обед. А ужина сегодня вообще не предполагается.

Василий Петрович нехотя смирился с причудами супруги и принял участие в дурацком похудении.

P.S. Антонина Ивановна похудела до сорок восьмого размера и сохранила работу, Дина Георгиевна и Милка с ней не здороваются. Василий Петрович тоже здорово похудел и выглядит несчастным.

Нелегкий способ сбросить вес

Василий Петрович не смирился с закидонами жены и, кое-как смастерив себе бутерброд с сыром, хмуро отвернулся к телевизору и больше не проронил ни слова. Антонина Ивановна несколько раз пыталась разрядить обстановку и рассказать несколько веселых случаев из своей туроператорской практики, но супруг никак не прореагировал.

— Что ты надулся, как мышь на крупу? — Пильщикова заслонила собой телевизор.

— Ты определись, кто тебе важней: муж родной или какая-то вшивая работа в турагентстве?

— И то и другое важно.

— За двумя зайцами погонишься — третьего не поймаешь. Даже говорить с тобой не хочу.

— Ну и не говори, — Антонина Ивановна отвернулась и принялась штудировать пособие по подсчету калорий.

На самом деле ей ужасно хотелось есть и в душе она прекрасно понимала гнев Василия Петровича. Тот, потерпев еще час, быстро оделся и, хлопнув дверью, отбыл в неизвестном направлении. Антонина Ивановна весь день провела, мечась от окна к телефону, самой позвонить мужу ей мешала женская гордость. В одиннадцать ночи заявился мутный супруг, от него едко разило водкой, пивом и привокзальной шаурмой. Он, ни слова не говоря, снял ботинки и прямо в одежде плюхнулся на диван, через тридцать секунд раздался богатырский храп. Антонина Ивановна всю ночь не сомкнула глаз, выбирая между супругом и любимой работой, мужнин храп, будоражащий занавески и даже люстру, также не способствовал здоровому сну. К утру чаша весов склонилась в пользу мужа, и она уже собралась встать к плите, тем более что ей самой ужасно хотелось лопать, да и работа учетчицей теперь не представлялась такой уж отвратительной. Антонина Ивановна, тщательно формулируя слова примирения, сама не заметила, как уснула. Проснулась она от бульканья пива. Это Василий Петрович похмелялся пивом прямо из бутылки.

— Алкаш, — выговорила ему Антонина Ивановна.

Василий Петрович поперхнулся пивом и, схватив шапку в охапку, выскочил за дверь. Антонина Ивановна всплакнула, пожалела себя и автоматически встала на весы. От переживаний и диеты два килограмма как корова языком слизнула. Мадам Пильщикова повеселела и, решив, что ее Василек побесится, побесится и успокоится, твердо решила худеть до сорок восьмого размера. На этот раз она не металась между телефоном и окном, а искала в Интернете диету, подходящую ей по знаку зодиака. Василия Петровича опять не было весь день. В начале первого ночи он притащился на бровях и потребовал супу. Вместо супа добрая Антонина Ивановна приварила мужа разделочной доской по лбу, да так, что он свалился на диван замертво и до утра спал тихо как младенец. Наутро Василий Петрович обнаружил громадную шишку на лбу и осторожно поинтересовался, откуда шишка. Антонина Ивановна недоуменно пожала плечами и посоветовала меньше пить.

Дина Георгиевна встретила Василия Петровича возле мусоропровода случайно. Прежде помойное ведро Пильщиковых с трудом вмещало в себя плоды их бурной жизнедеятельности и служило лучшим доказательством их удачного союза, теперь же оно было полупустым, намекая на зигзаги судьбы и наступление пресловутого «черного» дня.

— Что-то давно, Василий Петрович, я не видела вашей дражайшей супруги, — заметила Трещинская.

— Она к вам больше не придет, — буркнул хмурый Пильщиков.

— Почему? Чем я перед ней провинилась? — неприятно поразилась добрейшая Дина Георгиевна.

— Ничем вы не провинились. Просто у нее в голове тараканы завелись.

— Что такое? — обеспокоилась Трещинская за подругу.

— Худеть вздумала на старости лет и меня, бедолагу, тоже голодом морит, — Пильщиков, не стесняясь в выражениях, поведал о своей семейной драме.

— Пойдемте ко мне, Василий Петрович, я вас хоть обедом накормлю. Щеки-то, смотрю, совсем ввалились. Бедный. Разве можно так издеваться над человеком?

Василий Петрович, усаженный на почетное место, трескал за троих, оголодав за предыдущие две недели. К ним тут же присоединилась Мила с Тимошей на коленях. Дина Георгиевна царила за столом. Она с блеском рассказала анекдот из женского журнала, непринужденно выдав его за собственное приключение. Будто пришла она в гости к своей давней подруге, а та, дурочка, сидит на строжайшей диете. Хозяйка гостье налила чаю, поставила тортик и вазочку конфет, а сама пьет пустой чай и через каждые пять минут подходит к холодильнику, кивает и возвращается за стол. И так раз двадцать. Дина Георгиевна уж решила, что подруга умом тронулась. Что вы хотите, сидеть на диетах для рассудка небезопасно, вот хотя бы на Антонину Ивановну посмотреть. Такого орла голодом морит. Ну, Дине Георгиевне же интересно. Только подруга отлучилась в туалет, она сразу бегом к холодильнику, а там бумажка приклеена. А на ней написано: «Сегодня ты не жрешь. Если поняла, кивни». Ха-ха-ха. Ну, ладно, подруга хоть сама с ума сходила, а здесь невинные люди страдают. Трещинская погладила Василия Петровича по плечу, прижалась мощной грудью и подложила заливного. Пильщиков разомлел, зажмурился и замурлыкал, как бездомный кот, попавший в хорошие руки. Тимоша с неодобрением и плохо скрываемой ревностью посмотрел на нового нахлебника, а Василий Петрович взял алаверды и принялся рассказывать о «карьерных» буднях.

— Хотели мы с мужиками на Красную горку побухать, а бригадир пронюхал…

— Что такое Красная горка? — округлила глаза Трещинская.

— Праздник такой. Церковный.

— А-а-а-а-а.

— Так вот, пронюхал бригадир и решил нас зажопить…

— Фу, Василий Петрович, разве так можно выражаться, — поморщилась Дина Георгиевна.

— Извиняюсь. Надел, демон, мягкие баретки…

— Баретки? Что такое баретки? — Мила вопросительно приподняла брови.

— Ботинки.

— А-а-а-а-а.

— Так вот, открывает дверь, а там пугало. Вместо рожи тыква, вместо волос вихотка…

— Что? Что такое вихотка?

— Мочалка.

— А-а-а-а-а. А скажите, Василий Петрович, только честно. Вы что, большой любитель выпить? — осторожно поинтересовалась Трещинская.

— Не, я не по этому делу, мне бы пожвакать чего-нибудь.

— Интересный глагол, — нервно сглотнула Дина Георгиевна, — на сегодня хватит ваших рассказов, Василий Петрович. С вами мы узнаем столько новых слов, что становится как-то не по себе. Складывается такое ощущение, что мы живем с вами в разных государствах.

— Почему? — Василий Петрович с удивлением посмотрел на Дину Георгиевну и по-гусарски рыгнул.

Пильщиков вернулся от соседки в хорошем расположении духа и демонстративно выплеснул овощной супчик, приготовленный супругой, в унитаз. Она почему-то обиделась и пообещала впредь мужа не кормить. Сама Антонина Ивановна жутко хотела кушать. Жутко. В желудке что-то подсасывало, во рту скопилась кислая слюна, голова кружилась, и все мысли крутились исключительно вокруг пищи. Она встала на весы, опять два килограмма долой. Пильщикова обрадовалась и поняла, что страдает не зря. А Василий Петрович зачастил к соседке. Он, правда, не понимал некоторых слов из ее лексикона и иногда чувствовал себя неуютно, зато мог снова питаться здоровой, домашней пищей и не растрачивать себя по всяким забегаловкам и шашлычным. Дину же Георгиевну немного раздражала ярко выраженная простонародность Пильщикова. Так табуретку он называл «тубаретка», розетку «ризеткой», кота «котком», вместо «побреюсь», говорил «поброюсь», и еще у него ощутимо подванивало от носков. Рыжий Тимоха сразу люто возненавидел Василия Петровича, тот отвечал ему тем же. Стоило Дине Георгиевне выйти на кухню, как между Пильщиковым и котом разгорались жестокие схватки. Тимоха норовил куснуть и расцарапать гостю вонючие ноги, а Василий Петрович отвесить наглому котофею королевского пендаля или отдавить лапу. Битвы проходили в полной тишине, и со стороны казалось, что человек и кот разучивают приемы кун-фу. Но только непримиримые враги слышали тяжкую поступь хозяйки, как мигом превращались в закадычных друзей. Тимоша залезал Пильщикову на грудь и громко мурлыкал, а тот его нежно гладил, вызывая приступы умиления у дородной хозяйки. При этом кот не отрываясь смотрел прямо в душу Пильщикову своими ярко-желтыми глазами, и в них Василий Петрович ясно читал свой смертный приговор. В ответ гость нежно сжимал кошачью шею тяжелой рукой, привыкшей повелевать экскаватором, и Тимофей чувствовал, что нежные мужские объятия в любой момент могут превратиться в железный захват и тогда только чудо может спасти его молодую жизнь. У кота первого не выдержали нервы, и он опрометчиво надул Пильщикову в баретки. Извиняюсь, в ботинки. Что тут началось! Хозяйка навешала любимому коту сто пинков в живот и на неделю отлучила от деликатесов. Тимоша давился исключительно кошачьим кормом и передвигался по квартире короткими перебежками, используя просветы под мебелью как блиндажи. Пильщиков торжествовал, но недолго. Через неделю котяре удалось подставить Василия Петровича, он опрокинул в прихожей китайскую вазу и растворился в пространстве. Когда на шум разбившегося фарфора вышла разъяренная Дина Георгиевна, кот появился вслед за ней, и Пильщикову ничего не оставалось, как взять всю вину на себя. Следующую неделю Василия Петровича питали одними сосисками, он сидел на краешке стула и безуспешно пытался склеить осколки злополучной вазы, а подлый «коток» сыто жмурился на подоконнике, натрескавшись куриных котлеток. Теперь Тимоха, дождавшись ухода Дины Георгиевны, вскакивал на стол и нагло совал свою пушистую харю в тарелку Василия Петровича. И только попробовал бы тот с ним не поделиться. В профилактических целях Тимофей коварно усаживался рядом с хрустальной или фарфоровой вазой и нервно колотил хвостом по хрупкому предмету, всем своим видом показывая, как он сейчас залихватски скинет хрупкое изделие с полки, потом спрячется, а ответственность придется нести, как всегда, пролетариату.

А Антонина Ивановна все время хотела есть. Все время. Идя на работу и с работы, разговаривая с клиентами и принимая душ, засыпая и просыпаясь, и даже во сне она ощущала волчий голод. У нее резко обострилось обоняние, теперь она легко различала по запаху соль и сахар и никогда бы не спутала, чем Трещинская, живущая этажом ниже, солит запеканку, морской солью или поваренной. К мукам голода примешивались муки ревности, ее Васек неотвратимо уплывал в ухватистые руки коварной соседки. Ночевал он пока дома, но уже потихоньку собирал вещи, находясь на низком старте.

А вот Дина Георгиевна всерьез задумалась о замужестве, она давно соскучилась по надежному мужскому плечу. Ее собственный муж почил в бозе десять лет назад, сколачивая семейный капитал. Его любимым выражением было: «Вот забью последний гвоздь, тогда и отдохну». Забивание последнего гвоздя растянулось на несколько лет и обернулось скоропостижной смертью. Господин Трещинский молодецки забил последний гвоздь в собственный гроб и теперь отдыхал с утра до вечера, а по ночам его призрак разгуливал по тихим улицам и предупреждал припозднившихся трудоголиков, что ничего не надо откладывать на потом. Дина Георгиевна отскорбела положенные сорок дней и снова налегла на деликатесы, благо денег покойный супруг оставил предостаточно.

Василий Петрович идеально подходил на роль следующего мужа: простоват, но надежен, не молод, но и не стар, путает Чайковского с Чуковским, зато рукаст и покладист. К тому же у Тимошеньки и Васеньки сложились прекрасные отношения, они друг в друге души не чаяли. Только две молодые оторвы Лилька с Милкой служили преградой для семейного счастья Дины Георгиевны и Василия Петровича. Госпожа Трещинская исключительно в целях предпочтения семейных ценностей чему-либо другому указала девушкам на входную дверь. Лилька встретила новость смехом и принялась обзванивать своих бойфрендов на предмет поиска новой комнаты. Милку же накрыл нешуточный депрессняк: где еще найдешь такую огромную комнату за такие крошечные деньги да еще и роскошный стол на полную халяву. Ушлая Лилька посоветовала подруге немного построить глазки старому придурку Пильщикову, а когда он полезет за девичьей лаской, заложить его хозяйке, та отправит наглого соседа восвояси, а они заживут, как и раньше, в любви и согласии.

Неопытная Милка уставилась на Пильщикова так, что это заметили сразу все, начиная от Василия Петровича и заканчивая Диной Георгиевной, включая кастрированного Тимоху. «Ничего себе, — обалдела Трещинская, — ну и молодежь пошла, на ходу подметки режет». «Была не была, — приосанился Василий Петрович, — с двумя крутить буду. Здоровья еще хватит». О чем подумал Тимоша, неизвестно, но он вальяжно устроился в кресле и принялся усиленно вылизываться. Трещинская под благовидным предлогом отправилась на кухню, а потом на цыпочках вернулась и стала осторожно наблюдать за разворачивающейся изменой. Пильщиков, уставившись на Милку, как ему казалось, плотоядным взглядом, одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние и впился в ее мощный загривок хищным поцелуем, подсмотренным в одном сериале. Тимофей неодобрительно покосился на зарождающийся на его глазах роман, но не стал отвлекаться от гигиенических процедур.

Раздался звон разбившегося женского сердца. В дверях стояла пунцовая Дина Георгиевна.

— Вон! Оба! Подлые предатели!

Василий Петрович и Мила отпрянули друг от друга, как однополярные магниты. Квартирантка, зарыдав, метнулась в свою комнату, а Пильщиков не стесняясь шваркнул кота с кресла на пол, да еще и ногой наподдал.

— Да горите вы все синим пламенем!

С этими словами подлый предатель покинул квартиру госпожи Трещинской и отправился в родное стойло.

— Одну тебя люблю, — с порога заявил Василий Петрович.

— И давно ты это понял? — с сарказмом рассмеялась Антонина Ивановна.

— Только сейчас, — прослезился нокаутированный жизнью Пильщиков.

— Динка небось выгнала? — предположила жена.

— Что ты. Она мне ноги мыла и воду пила.

— А что же тогда ушел?

— Чужое там все, — искренне хлюпнул носом Василий Петрович, — коток этот поганый, девки непутевые, хозяйка прибабахнутая.

— С котом-то ты что не поделил?

— Известно что, еду. — Рыдания сотрясли жирные плечи Пильщикова, и он стал похож на тающего снеговика и шахтера с отбойным молотком одновременно.

— Горе ты мое луковое, — Антонина Ивановна обняла блудного мужа, и они затряслись в рыданиях вместе, словно участвуя в танце своей молодости, энергичном шейке.

Теперь Пильщиковой пришлось нести двойную психологическую нагрузку: готовить мужу как раньше, а самой сидеть на овощах, вареной говядине и воде, утешая себя тем, что большая часть стройных женщин в нашей стране занимается тем же. Весы тем не менее неуклонно приближали ее к заветному сорок восьмому размеру, а значит, угроза увольнения на этот раз просвистит мимо и не заденет ее похудевшего тела. Зато как здорово будет теперь шляться по магазинам женской одежды и покупать модные шмотки, рассчитанные исключительно на худеньких хозяек жизни. А для Василия Петровича утро начиналось, как и прежде, с любимой команды: «Кушать подано».

PS-2. Антонина Ивановна похудела до сорок восьмого размера, Дина Георгиевна, заслышав ее шаги по лестнице, благоразумно не выходит из своей квартиры. Квартирантки съехали в неизвестном направлении. Василий Петрович еще больше раздался в плечах и выглядит счастливым.

Первое апреля

Рассказ молодого человека

Никто так не радовался приходу первого апреля, как Эдик Лабацилкин. Он уже с самого утра чувствовал томление в груди и шило в заднице, замышляя очередной розыгрыш. Жертвами буйной фантазии Лабацилкина служили в первую очередь его друзья по школе и институту. Гадский Эд прикидывался то директором предприятия, то участковым, то работником вытрезвителя, а то и залетевшей медсестрой. Любимой мишенью Эдуарда был его друг Вова Хренков, постоянно кобелирующий с дамами и поэтому замотанный не по-детски. Если другие одноклассники на первое же приветствие Эдика сразу произносили мерзкое словосочетание: «Первое апреля — никому не верю», то Хренков в который раз попадался как младенец. Сегодняшним утром Лабацилкин провел его дважды и мог по праву собой гордиться. Сначала он позвонил Вовану в пять утра и завопил в трубку, будто он сосед снизу и Хренков его невероятно затопил. Раздался приглушенный мат и звуки падающих тазов и велосипедов. Эдик с удовольствием слушал, как Вовчик мечется по квартире, словно ужаленный, и роняет какие-то оглушительные предметы. Время от времени Вова подбегал к телефону и получал новые исчерпывающие инструкции: перекрыть вентиль с горячей водой, открыть кран с холодной водой, включить телевизор, вырубить холодильник, спустить воду в унитазе, открыть форточку на кухне, отпереть входную дверь, перекрыть вентиль с горячей водой и так далее. Разбуженный, но не успевший проснуться, Хренков безропотно выполнял все наказы оборзевшего в корягу Лабацилкина. Добрых десять минут ошалевший Вовец открывал все, что открывается, и выключал все, что выключается. Эдик уже замучился формулировать новые команды, а Вова все никак не мог раскусить розыгрыша, и на мольбу Хренкова, что же делать дальше, устало посоветовал тяжело дышащему другану — не спеша пустить воду, помыть ноги и ложиться спать. Кстати, среди беготни и звуков падающих предметов все время слышался сварливый женский голосок, который с завидным постоянством спрашивал:

— Что происходит, Вова?

— Что ты там делаешь, Вова?

— Почему ты все роняешь, Вова?

— Который час, Вова?

И, наконец:

— А кто это звонит, Вова? Неужели мой муж?

— Сосед, что вы сказали? — переспросил не понявший последнего приказа Хренков.

— Я сказал, помойте ноги и ложитесь спать. Утренняя зарядка окончена. Вел передачу заслуженный тренер Эдуард Лабацилкин.

После этих слов Эдик благоразумно отключил телефон, он был скромный парень, и пламенные благодарности были ему ни к чему. Второй раз Лабацилкин позвонил Вовчику через час. Он включил кофемолку и поднес ее впритык к телефонной трубке. Заспанный Хренков сквозь жуткий треск услышал рвущий душу вопль о помощи.

— Что?! Не слышу! — надрывался сонный, обезумевший Вован.

— Я лифтер! Мне сейчас голову отрежет! — стал разоряться негодяй Лабацилкин, слегка отодвинув кофемолку. — Мужик, спасай! Выруби весь свет в своей квартире.

— Как? — опять попался на удочку простофиля Вовец.

— Найди в коридоре свой распределительный щиток и выруби весь свет.

Хренков помчался в коридор, попутно роняя те же предметы, и опустил все рычажки. Вернулся назад и схватился за трубку. Коварный Эдуард снова включил кофемолку и, перекрывая треск, завопил:

— Отключай другой щиток!

Вова отрубил от электричества соседнюю квартиру… Короче, Хренков обесточил весь подъезд и отключил бы целый дом, если бы у Лабацилкина от натуги не сломалась кофемолка и не возникла аллергия на голосок Вовиной пассии, которая с перерывом в десять секунд интересовалась:

— Что происходит, Вова?

— Вова, зачем ты выходишь на лестничную клетку в одних трусах?

— Куда ты все время бегаешь, Вова?

— Что ты там делаешь, Вова?

И, наконец:

— А это точно не муж звонит? Наверняка это мой муж. Я — мужняя жена, и то, что мы делаем с тобой — преступление.

Этого Лабацилкин уже не вынес, он набрал побольше воздуха в легкие и завопил, как резанный:

— Хренок, передай этой дуре, что жить с такой чужой женой не преступление, а наказание! Лекцию о семье и браке прочел видный деятель медицины Эдуард Лабацилкин. Благодарю за внимание.

После этой лекции Эдик окончательно отрубил телефон и уснул как стахановец после напряженной смены. К сожалению, больше никто не купился на Эдичкины розыгрыши. Как он ни шифровался, как ни менял голос, в ответ слышалась пошлая отповедь: «Первое апреля — никому не верю». Лабацилкин в отчаянии позвонил своему коллеге Ване Бублику, такому же ординатору в клинике нервных болезней, горбатящему этажом ниже. Шансов провести Ивашку почти не было, но попытаться стоило. Эдик набрал номер и принялся добросовестно пищать в трубку:

— Здравствуйте. Это Иван Бублик? Вы меня, наверное, не помните. Я Света, санитарка из отделения гнойной хирургии. У вашего друга была день рождения, и мы с вами…

— Бацилла, — перебил Ваня, — тебя что, кастрировали, что ты так пищишь?

— Я Света, — не сдавался Эдуард, — я нахожусь в отчаянном положении. Как поется в песне: «Сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду я одна». Иван, не делайте вид, что вы меня не узнаете…

— На сносях? — деловито осведомился Бублик.

— На сносях, — вздохнул Лабацилкин, — пора обрадовать ваших маму и папу. Ультразвук показал, что у нас будет мальчик.

— Двойка, Лабацилкин, — поставил неутешительный диагноз Ваня, — тебя уже раскололи, а ты все никак не остановишься. Первое апреля — никому не верю.

— Чтобы я больше не слышал этой дурацкой фразы! — взвыл Эд. — На себя лучше посмотри. Зачем ты вчера этих телок в такси посадил и дорогу им оплатил? Все равно они нас продинамили.

— Я посадил?! — взвизгнул Бублик. — Это ты орал: «Девушки, милости просим в тачку!» Я тебя, наоборот, отговаривал.

— Ты меня отговаривал? Да ты первый за них в кафе расплатиться предложил. А кто им розы покупал? Скажи не ты?

— Ладно, проехали, — Бублик пошел на мировую, — оба хороши. У меня, между прочим, от зарплаты три рубля осталось.

— А у меня пять, — похвастался Лабацилкин, — я не ты, я экономить умею.

— Да уж. Только вчера была зарплата, а сегодня у нас в карманах фиг, да ни фига. А до аванса еще целых две недели. Что будем делать? Ваши предложения, товарищ Лабацилкин?

— Какие уж тут предложения? — засопел Эдуард. — Осталось вечера с родителями проводить и международных обозревателей слушать.

— Отказать и еще раз отказать, — категорически отверг такую возможность аполитичный Бублик, — что угодно, только не обозреватели.

Лабацилкин шваркнул трубку на рычаг и грустно уставился в окно.

За окном журчала весна, и намечались ручьи. Апрельский воздух был так прозрачен и синь, что напоминал качественный денатурат. А девушки, освободившись от уродливых зимних доспехов, были как на подбор стройны и прекрасны. Что ни говори, а весна в Москве начинается именно в апреле. Март лишь по недоразумению считается первым весенним месяцем. На самом деле его нужно назначить последним зимним и отмечать черной краской во всех календарях. Как сказали бы его друзья, не чуждые банальностей: «Марток — поддень семь порток». То ли дело апрель: на улицах бездонные лужи и апельсиновое солнце, сверкающие витрины и девушки, девушки, девушки. Они вылезают на свет божий тысячами, все как одна красавицы и богини, они еще мерзнут в своих легких нарядах, но принципиально не желают надевать теплых вещей. Эти девушки отважно торопят весну, всем своим видом показывая, что зиме нет хода назад, ее место в пыльных кладовках и на антресолях до следующего ноября. Но, чу. А кто же это? А это Наташка Карасева в обнимку с историями болезни резво пилила между деревьями с набухшими почками и больными с отросшей печенью. Натаха была таким же ординатором в их отделении неврологии и, значит, являлась потенциальной жертвой Эдички для первоапрельского розыгрыша. Ни на что другое Карасева не годилась, она была на две головы выше Эдика и весила не меньше ста сорока килограммов. При таких солидных габаритах бомбовоз Натаха двигалась подобно прима-балерине на сцене Большого театра. Носки ее туфель смотрели в диаметрально противоположные стороны, семенила она мелкими, нелепыми шажками, и ассоциации с балериной напрашивались сами собой. Эдик почесал заросший затылок и усмехнулся — предстоящий розыгрыш грозил затмить утреннюю разминку с Хренковым. Лабацилкин прокашлялся и позвонил в соседнее отделение.

— Позовите к телефону Наталью Карасеву, — низким приказным басом начал Эдик свою партию.

— Это я, — прошелестела заранее испуганная Наташка.

— Вас беспокоят из Минздрава, — медным колоколом загудел Лабацилкин, — мы опрашиваем всех ординаторов этого года выпуска. Сколько у вас троек в дипломе?

— Две, — проблеяла Карасева.

— Что?! — взревел «чиновник» Эд. — Две тройки в дипломе, и вы набрались наглости занимать чье-то место в ординатуре по нервным болезням?! Безобразие! Вредительство!! Саботаж!!! Вон!!! На участок!!!!! На «Скорую помощь»!!!!! В глухую деревню участковым врачом! В сельскую амбулаторию под Улан-Удэ!

Эдик отдышался и продолжил в том же духе:

— Вы должны усердным трудом в сельской местности искупить низкую успеваемость. По каким предметам у вас удовлетворительно?

— По физколлоидной химии и физвоспитанию, — умирающим голоском отчиталась Карасева.

— Что?! Это же ключевые предметы, — ужаснулся Лабацилкин, — сейчас же явитесь на прием к главному врачу. С вещами.

Эдик брякнул трубку и поскакал к окну, чтобы не пропустить ни секунды из начинающегося представления. Из-за угла вырулила Карасева и мелкой дробью порысила к административному корпусу. Эдуард, ухахатываясь, отправился следом. Перед входом в здание он нахмурил бровки, наморщил лоб и сделал губы трубочкой, так он настроил себя на серьезный лад. Наташка, отливая зеленью, в замешательстве отиралась возле кабинета главного врача. При виде Эда она немного воспряла духом.

— Здравствуй, Эдик. Ты тоже к главному?

— He-а, я к заму, — пробурчал Лабацилкин, мужественно подавляя приступ смеха, рвущийся наружу.

— Зачем? — осторожно поинтересовалась Карасева.

— Историю болезни забрать.

Последовала долгая пауза, в течение которой Наташка переминалась как застоявшаяся кобылица, а Эдик оглушительно сопел, отчаянно борясь с приливами смеха.

— А тебе из Минздрава звонили? — сделала второй заход Карасева.

— Звонили, — отмахнулся Эдик.

— И чего?

— Да ничего. Послал их. Говорю: «Вы что там, совсем ороговели людей от работы отвлекать?»

— Так и сказал?

— Ну. А что они мне могут сделать? У меня же красный диплом, — вдохновенно врал Лабацилкин.

— У тебя ни одной тройки?

— У меня ни одной четверки. А у тебя что, есть трояки?

— Есть, — промямлила Наташка.

— Тогда тебе абзац, — развел руками Эдик, — в захолустье сошлют и там сгноят, гадом буду. Указ был.

— Какой указ? — окончательно запаниковала Карасева.

— Иди к Сан Санычу, он расскажет, какой указ, — Лабацилкин легонько подтолкнул коллегу в кабинет к главному врачу, а сам просунул ухо в дверной проем. Карасева сбивчиво и бестолково принялась рассказывать главврачу, что у нее две тройки в дипломе: одна по физколлоидной химии, а другая по физвоспитанию. А с такими оценками…

— Правильно, — подхватил тертый главврач, — с такими оценками идут в медсестры или санитарки, а уж никак не в ординаторы. Придется, Карасева, лишить тебя диплома и оформить младшим медицинским персоналом. У нас как раз вакансия в третьем отделении.

Наташка неожиданно бурно разрыдалась.

— Да шучу я, шучу, — спохватился Сан Саныч, — сегодня же первое апреля. Разыграли тебя, Наташа. Ну, успокойся, это же шутка.

Карасева так же мгновенно успокоилась и прошипела:

— Вот змей.

— Хм, — кашлянул главврач, — такие вещи обычно вслух не произносят.

— Я не о вас, я о Лабацилкине, — пояснила Наташка.

— Ах, о Лабацилкине. Скотина, — подтвердил Сан Саныч, — конченная. Одни хиханьки на уме. Женить его нужно, охламона, тогда узнает, почем фунт лиха.

— Я против, — возразил из-за двери корчащийся от смеха Эдичка.

Наташка выпучила глаза, шамкнула челюстью и с криком: «Ну, Бацилла, погоди»! — рванула к двери. Эдик резво дунул на улицу. Все восемь корпусов городской клинической больницы могли насладиться картиной захватывающей погони. Лабацилкин, вздымая ноги, как легкоатлет, несся среди луж, Карасева семенила следом и посылала на голову Эдика все проклятия, которые обычно женский пол адресует мужскому. Когда Лабацилкин укрылся в своем отделении и заперся в ординаторской, он чем-то напоминал пятнистого оленя. Его белый халат сзади был заляпан брызгами апрельской грязи, а на лбу вырос рог — Эдик в темном коридоре здорово приложился о дверной косяк. Он прикладывал медный пятачок к шишке, когда в кабинет ворвалась Карасева. Натаха погналась за Эдом, норовя ухватить за вихор, но в результате сама зацепилась хлястиком за угол подоконника, и ее халат треснул по шву.

— Теперь, Лабацилкин, как честный человек, ты должен на мне жениться, — поставила его в известность Карасева.

— Натали, — шмыгнул носом Эдик, — ну зачем тебе в мужья такой оглоед, как я? Тебе нужен человек в летах, из хорошей семьи, с приличной родословной. Как у ризеншнауцера или у сенбернара. И я знаю такого человека, это матерый докторище Иван Евсеевич Бублик.

— Такой же оболтус.

— Это поверхностный взгляд. Если к нему внимательно присмотреться, то Вано являет собой вымирающий вид купеческой надежности и рыцарской верности.

— Короче, Бацилла. У меня сегодня день рождения, и ты, мерзавец, приглашен. И чтобы никаких отказов. Ты сегодня провинился дважды и должен кровушкой искупить свою вину.

— Дважды?

— Дважды. Первый раз, когда меня разыграл. Второй — когда халат порвал.

— Ты сама его порвала, — возмутился Эдик.

— Если бы я за тобой не гонялась, он был бы цел, — отрезала Карасева.

— Ладно, — поднял руки Лабацилкин, — пиши адрес, в пять буду.

Наташка нацарапала адрес и тяжеловесно упорхнула, а Эдик позвонил Бублику и в красках расписал свой последний розыгрыш.

— И ты что, пойдешь к ней на день варенья? — изумился Бублик.

— Я хочу и тебя взять, в качестве подарка.

— Это мысль, — загоготал Ваня, — пожрем на халяву, выжрем, родаков ее погоняем. Все равно денег нет.

Часы показывали половину второго. Эдик дописал историю болезни и стал собираться домой. Телефон на столе задребезжал, рекомендуя поднести его к уху. В трубке раздался взволнованный голос Хренкова:

— Эд, спасай! Ко мне едет одна коза из Нижнего. Она, овца похотливая, хочет развестись с мужем и переехать на постоянное место жительства в Москву. Уже забрала дочку из детсада и заказала контейнер для мебели. Позвони ей, скажи, что я умер, что попал в аварию. Что угодно говори, лишь бы она не приперлась.

— Хренок, душа моя, — укоризненно выговорил Лабацилкин другу, — ты кого взялся разыгрывать, босота? Ты с кем связался, мальчонка?

— Какой розыгрыш! — затарахтел Вова. — Она действительно заказала контейнер для мебели и с минуты на минуту возьмет билеты на поезд «Нижний Новгород — Москва» для себя и дочки. Бацилла, умоляю, сделай же что-нибудь!

— Хо-хо-хо, — закатился Эдик, — говорил ведь: доведут тебя амуры, что обженят эти дуры. Для сердцееда ты, Вова, слишком совестлив. Ладно, мой юный друг, своих не бросаем, давай ее телефон.

Эдик слопал кружок лимона, чтобы впасть в тоску, сморщился и позвонил Юле Блудушкиной из Нижнего Новгорода.

— Алло, Юлия Блудушкина? Вас беспокоят из клинической больницы номер пятьдесят.

— Да, — пролепетала Блудушкина.

— К сожалению, вынужден вас расстроить. Владимир Владимирович Хренков лежит у нас в реанимации, — скорбно сообщил Эдик.

— Где?

— В реанимации. Он находится в искусственной коме, — гнул свою линию Лабацилкин, — Владимир попал в автомобильную аварию, и чтобы спасти его жизнь, пришлось пойти на полную ампутацию детородного органа.

— Что? — не поняла Юля.

— Половой член удалили.

— Как?

— Как, как. Срубили его елочку под самый корешок, — прыснул Лабацилкин, не выдержав серьезного тона.

— А почему вы смеетесь? — не поверила Блудушкина.

— Мы хирурги — известные циники, — нашелся Эдик, — ну и что, что без члена — зато живой. Правда, из комы выйдет не раньше чем через три года и без причиндалов остался — зато дышит.

— Что же мне делать? — разрыдалась Юля.

— Ждать, — обнадежил Лабацилкин, — ждать и надеяться. Да, запишите наш адрес: улица Вучетича…

Юля из Нижнего Новгорода внезапно отключилась. Эдик пожал плечами, хохотнул и принялся названивать Хренкову.

Наташка жила в элитном доме журналистов на проспекте Мира, и друзья постарались не ударить лицом в грязь. Эдик надел носки разного цвета и натянул майку с коротким рукавом поверх рубашки, а Бублика украсили ленточками, на шею повязали бантик и прикрепили собачий ошейник. Дверь открыла мама и мгновенно выпала в осадок.

— Принимайте подарок, — расшаркался Эд, — зовут Ванькой, также откликается на кличку Бублик. В еде неприхотлив, к туалету приучен. Не кастрирован. На улицу часто не выводите, избегайте павильонов «Пиво-воды», в общем, песик тих, безобиден, но может нести караульную службу.

— Гав, гав, — пролаял Бублик, держа руки перед грудью, напоминая детей на утренниках, изображающих собачек.

— Однако, — ошарашено пролепетала мама, — а вы точно доктора?

— Мы пограничники, — гордо заявил Лабацилкин, — а еще нас зовут праздничными мальчиками. Где только праздник — мы тут как тут.

— Ну, проходите, праздничные мальчики, — гостеприимно посторонилась мама, — мойте руки и к столу.

Мама была изящненькой и стройной, она выглядела куда привлекательнее дочки. Видно, широкой костью и гренадерским ростом Натаха пошла в отца.

— А где же папа? — забеспокоился Бублик, перешедший на человеческий язык.

— А папа на работе, — из соседней комнаты выглянула начепуренная Наташка, — будет после десяти.

— Так много работать вредно, — авторитетно заявил Эдик, — кто рано встает — тот рано помрет, кто поздно приходит — тот грыжу находит.

Мама с дочкой переглянулись и укоризненно покачали головами, чувствовалось, что папу в этом доме критиковать не принято. Первый тост подняли за именинницу, второй — за родителей, третий — за повышение рождаемости. Друзья чувствовали себя легко и непринужденно, они сыпали анекдотами, веселыми историями и скоро перешли к заключительной стадии марлезонского балета. У них была такая своеобразная игра: Эдик вдруг начинал доказывать, что муж должен быть добытчиком, а жена — украшением дома. Ивашка, наоборот, горячился, что уж если ввели равноправие, то и женщины должны пахать как бельгийские лошади. Естественно, женские симпатии склонялись в сторону Лабацилкина. Через пятнадцать минут Эдик произносил загадочное географическое слово «Джомолунгма», и они менялись образом мыслей. Теперь уже Бублик пламенно утверждал, что женщина — богиня, а мужчина — ее пожизненный раб. Эдик же бичевал праздность и избалованность современных женщин и предлагал сослать всех нерях и ленивок в Сибирь. Понятное дело, теперь дамы влюблялись в Бублика. Пятнадцать минут заканчивались, Эдик хрипел «Джомолунгма», и все начиналось сначала.

— Мне кажется, вы опять валяете дурака, — мама довольно быстро их раскусила.

— Не опять, а снова, — Бублик потянулся за очередным пирожком, — поздравляю, вы скоренько вывели нас на чистую воду. Сразу видно — интеллигентная семья. В домах попроще мы могли играть в эту игру месяцами.

— А не пора ли вам уже жениться, дорогие мои? — осторожно прощупала почву мама.

— Не-а, — покачал головой Эдик, — в наши планы женитьба не входит.

— А какие у вас планы? — поинтересовалась маманька.

— А планы у нас, как и все в этой стране, пятилетние, — загоготал Бублик, — а давайте за пятилетку в три года выпьем? Не хотите? А за мир во всем мире?

Дамы отказались, сославшись на то, что и так уже выпито изрядно. Кавалеры, нисколько не смущаясь, принялись угощаться вдвоем.

Папа притащился в начале одиннадцатого. Все высыпали в коридор встречать главу семейства. Супруга надела мужу тапочки, дочь помогла снять пиджак и накинуть домашнюю куртку, а Эдик взнуздал ошейником Бублика.

— И-го-го! — заржал превратившийся в лошадь уже изрядно поддатый Ванятка.

— Это дар для вашей дочери, — отрекомендовал Бублика Эдуард, — кахетинский долболобец. Бывают гнедые в яблоках, а это гнедая в бубликах. Можно сдавать его напрокат на ипподроме, а можно совершать конные прогулки на нем по Садовому кольцу.

— Разгильдяи, — понимающе хмыкнул респектабельный папа.

— Скорее нет, чем да, — не согласился Эдик.

— Наташка, — прогундосил Бублик, — и с таким папаном ты какого-то Минздрава испугалась. Странно.

— Прохор Назарович, садитесь за стол, пожалуйста, — по имени-отчеству и на «вы» обратилась к заслуженному мужу супруга.

— После, — царственно отказался господин Карасев, — молодые люди, пройдемте.

— Пройдемте, — кивнул Эдик, поддерживая качающегося Ваню, — вы хотите сдать нас в милицию?

— Не помешало бы.

— Бублик, сегодня ночуем в «обезьяннике», — предупредил Эдичка друга, — захвати с собой теплые вещи.

Ваня предпринял нетрезвую попытку воспользоваться папиным пальто.

— Проводите этих гуляк ко мне в кабинет, — брезгливо распорядился папа и пошел дезинфицировать руки.

Стены кабинета были все увешаны теннисными ракетками и огромными фотографиями папы в обществе знаменитостей. Эдик даже немного протрезвел, а Бублик сразу полез на стенку, за ракеткой. Наташка его еле отогнала. Папа вошел, уселся в кожаное кресло красного дерева и указал домочадцам на дверь. Те безропотно вышли.

— Ну с, молодые люди. Знаете, сколько стоит это кресло?

— ?

— Пять тысяч долларов.

— Ну и что, — промямлил Эдик.

— А знаете, сколько стоит эта ракетка? — Карасев показал на ракетку для большого тенниса, над которой хотел надругаться изверг Ванюшка.

— ?

— Семь тысяч долларов.

— Знаете, сколько стоит этот поводок? — загоготал Ваня, крутя над головой своей уздечкой. — Девять тысяч долларов.

— Он ничего не стоит, — холодно заметил Прохор Назарович, — у меня к вам деловое предложение.

Один из вас становится женихом, а потом и мужем моей дочери. Он получит вместо приданого медицинский центр. Вы сейчас находитесь в том возрасте, когда вам необходима поддержка. На всем белом свете существуют только два человека, которые будут вам помогать: это отец и тесть. Больше никому вы не нужны, уж поверьте. Отец будет вам помогать по понятным причинам, а тесть, болея душой за дочь. Сейчас у вас все впереди, но пройдет совсем немного времени, и вы убедитесь, что перед вами железобетонная стена пирамиды по имени Жизнь. Только единицы пробивают ее своим лбом, да и то зарабатывают себе неизбежное сотрясение мозга. Остальные так и гибнут у подножия. Я помогу вам забраться на вершину, но мне не нужны вы оба. Мне нужен кто-то один. А ходить к нам в гости, подъедаться и валять дурака не нужно. Меня и так коробит унизительное положение отца взрослой дочери на выданье.

— И вам все равно, кто из нас припрется завтра? — ухмыльнулся Эдик, но прежней легкости в его словах не чувствовалось.

— Абсолютно, — пожал плечами Карасев, — у вас у обоих высокий потенциал, но без посторонней помощи он быстро превратится в пшик. Запомните, жена — это половина карьеры.

Из кресла, где сидел Бублик, раздался молодецкий храп.

Рассказ немолодого человека

Эдик зачастил к Карасевым. Скоро он женился на Наташке, узнал, что день рождения у нее, оказывается, в декабре, и стал хозяином многопрофильного медицинского центра. Прохор Назарович сдержал свое слово. Напрасно Бублик крутил пальцем у виска и обзывал Эда охотником за крокодилами, утверждая, что жениться не по любви — себя не уважать. Напрасно старые дружки отговаривали Бациллу от скоропалительной женитьбы в двадцать три года. Эдуард никого не слушал. Больше всего на свете он боялся выпасть из обоймы и остаться один на один с грядущими неприятностями. У Эдика перед глазами так и стояли студенты из их группы, не вписавшиеся в сессию и оказавшиеся за бортом студенческой жизни. Вроде еще вчера вместе прогуливали лекции и хихикали над деканом, клеили девчонок на улицах и пили пиво на скамейках. И вдруг вчерашние корешки сразу стали инородными телами, чужаками, от которых так и веет неуверенностью в завтрашнем дне. И прежние друзья уже чураются своих бывших однокашников, уже отодвигаются на безопасное расстояние, чтобы не подцепить заразу от отщепенцев, и под благовидным предлогом убегают, радуясь, что у них-то все хорошо. Одним практика и забойные каникулы, другим — армия и зловещая неизвестность.

А здесь никаких перспектив, и без реальной поддержки со стороны ему светит разве что должность зав. отделения на веки вечные да мизерная зарплата. Ваня прозрачно намекнул Эдичке, что по расчету женятся только подонки, и был с негодованием вычеркнут из списка друзей. Туда же отправились Хренков и все остальные. Какие могут быть друзья, когда живешь в элитной высотке и ездишь на «мерседесе»?

Как пишут в толстых, унылых романах: двадцать пять лет пронеслись как один день. Вновь наступило первое апреля — международный день дурака. Сорокавосьмилетний Эдуард Семенович Лабацилкин угрюмо смотрел в окно на новую весну в своей жизни и подводил неутешительные итоги. У него было все.

Все, кроме счастья. Свое счастье он легкомысленно профукал ровно двадцать пять лет назад в такой же погожий денек. И не потому, что женился на Карасевой. Какая разница, женился бы на другой. Просто тогда, первого апреля закончилась его беззаботная юность и началась тяжеловесная зрелость, когда ты всем должен и все от тебя чего-то хотят. Богатый человек не может быть до конца счастлив, он вечно желчен и раздражителен, бремя ответственности давит на его позвоночник. Работники — ворюги и ленивцы делают все, чтобы развалить в муках рожденный бизнес. Кругом взяточники и мздоимцы, нахлебники и прихлебатели, и только лично кидаясь на амбразуру, можно удержать свое дело на плаву. Тогда, в молодости, все друзья казались гениями. Каждый талантище и вундеркинд, и всех ждет какая-то особая, ни на что не похожая, сказочная судьба. А что, извините, вышло? Сегодняшний Лабацилкин ненавидел первое апреля. Люто ненавидел.

Раздался телефонный звонок. Звонила теща, жаловалась на пробки и надавала кучу поручений. Она превратилась в ухоженную, обидчивую старушку, сетующую на то, что девушки совершенно разучились носить юбки. Тесть стал суетлив и беспомощен, уменьшившись в размерах и самомнении. Наташка еще больше раскабанела и утратила свою балетную поступь, теперь она ходила так, словно забивала сваи в промерзший грунт. Ее любимым занятием стало пришлепать в медицинский холдинг, а Лабацилкин создал огромную корпорацию на основе медицинского центра, и стравливать всех сотрудников, организуя враждебные коалиции. Она плела хитроумные козни и бессмысленные интриги, а потом прибегала к мужу вся в слезах и требовала уволить своих недругов. Эдуард Семенович вздохнул и почесал оголенный затылок. Ну ладно он, продавший свою бессмертную душу за медицинский центр, оказался несчастлив. А Хренков? Что могло произойти с неисправимым бабником и лодырем Вованом, что он теперь насекомит на трех работах за сущие копейки и больше всего на свете боится увольнения? Может, это началось в тот момент, когда одна из его «коз» все-таки накинула лассо на жеребца Вову? Или когда у них появился первый ребенок? А Бублик? Что же случилось с отъявленным романтиком Ваней? Бублик был женат пять раз, и все по любви. Соря детьми, квартирами и алиментами, он совершил круг почета и вернулся к своей первой супруге, хорошо хоть назад приняла. Как-то бывшие друганы случайно пересеклись в Измайловском парке. Лучше бы они не встречались. Шнапс они теперь не употребляли, поэтому разговор не сложился с самого начала. Лабацилкин понес какую-то чепуху про своих ленивых и вороватых работников, зачем-то процитировал Савву Морозова, мол, «в России стать богатым легко, а жить трудно». Бублик смотрел куда-то вбок и явно мечтал поскорей слинять. Он скупо поведал, что работает в той же больнице, где они проходили ординатуру, в должности рядового врача. Карьера и деньги его не интересуют, работает он на четверть ставки и большую часть времени проводит дома. Они практически прощались, когда разговор случайно коснулся экономического положения страны. Глаза Ивашки вспыхнули белым, магниевым огнем, он взял Эдичку за рукав и больше уже не отпускал. Лабацилкин узнал все: и как падают индексы на мировых биржах, и как рушится отечественный автопром, и про дефолт Ирландии, и про долговые проблемы Греции. Оказалось, что Бублик все это время не прохлаждался на работе, а, сидя дома, сутками зависал в Интернете, анализируя экономическую ситуацию во всем мире. Мало того, он дневал и ночевал в блоге президента, и тот во всем следовал Ваниным советам, исключение составляла лишь его частная жизнь.

«Господи, в кого же мы превратились?! Мы же обмылки, лузга, шаржи, жалкие карикатуры на самих себя в молодости», — тоскливо думал Лабацилкин, пытаясь стряхнуть Ванину руку. Не тут-то было. Бублик держал крепко и намеревался перейти к проблемам возобновляемой энергии. Вокруг них уже собирались такие же «экономисты» в стоптанных ботинках и с плохо санированными зубами. Бублик ухватил кого-то из них за заскорузлый галстук и принялся приводить в пример модернизацию Китая. Лабацилкин огляделся, бочком, бочком выбрался из созвездия «пикейных жилетов» и ломанул в чащу. Кто бы мог подумать, что Бублик превратится в «обозревателя», интересующегося макроэкономикой.

Часы показывали половину второго. Когда-то в это время он уже собирался домой. Теперь Эдуард Семенович работал за полночь, стараясь не выпускать ситуацию в холдинге из-под контроля. На душе было тягостно и желчно, во рту стояла непреходящая горечь, и Лабацилкин от безысходности принялся писать неумелые стихи:

Где ты, юность моя? На какой электричке

Ты исчезла, покинув меня?

Я кажусь молодым сам себе по привычке,

Прежний отблеск былого огня.

Где беспечность моя? Где былая отвага?

Где тот кайф, что дарило вино?

Я когда-то мечтал умереть как бродяга.

Даже этого мне не дано.

Дальше не срасталось. Лабацилкин встал, размял шею, пнул кожаное кресло из австралийского баобаба. «Пойду уволю кого-нибудь к чертовой матери», — злобно решил он, выходя из своего кабинета, отделанного ценными породами дерева.

Квартирьеры

В армии служить — это вам не водку трескать. И не девчонок зажимать. И даже не экзамены сдавать. В армии служить — это в часы лишений и невзгод проявлять все лучшее, что накопилось за прожитые годы. Или худшее. Тут уж у кого что за душой.

Рассказываю. На улице бушевала середина мая 1985 года, и студенты пятого курса медицинского института, досрочно сдав экзамены, отправились квартирьерами на военные сборы. Остальные медики должны были подтянуться через неделю, и в задачу квартирьеров входило: расчистить территорию после зимнего запустения, разбить военный лагерь, поставить палатки и максимально подготовиться к приезду пятисот человек. Пятнадцать «солдат удачи» ехали в «уазике», закрепленном за военной кафедрой, и жалели оставшихся мучеников, которым еще предстояло сдавать экзамены.

— Не, а этим-то оленям еще корпеть и корпеть. А мы уже отстрелялись.

— С полтыка сдали. А эти додики, чувствую, пролетят как фанера над Парижем.

— Я слышал, Ник Ник лютует. Он их всех поимеет за прогулянные лекции. А мы проскочили.

— Что ни говори, а быть квартирьером — это вещь.

По разговорам чувствовалось, что в микроавтобусе собрались не самые прилежные ученики, а если уж быть совсем откровенным, в квартирьеры подались прогульщики и ленивцы со всех трех потоков. Экспедицию возглавил майор Бессонов, здоровенный дядька с буденновскими усами. Его помощником назначили Андрюху Гейне, единственного из квартирьеров отслужившего в армии и имевшего опыт окопной жизни. Кличка у Гейне была Композитор, она прилипла к нему на втором курсе после лекции по научному коммунизму. Преподавательница марксистско-ленинской философии любила знакомиться со студентами по всем правилам диалектического материализма и эмпириокритицизма. Студент должен был встать, назвать свою фамилию, а также озвучить особо полюбившееся произведение Маркса, Энгельса или Ленина. Все шло замечательно, пока звучали исконно русские фамилии типа Иванов, Петров, Сидоров. Каждый из них резво вскакивал, представлялся и с умным видом называл «Детскую болезнь левизны в коммунизме», «Апрельские тезисы» или «Капитал», прежде чем плюхнуться на свое место. Но вот очередь дошла до Андрюхи.

— Гейне, — бойко отрекомендовался студент с заковыристой фамилией, — любимое произведение — «Как нам реорганизовать Рабкрин».

— Как? — не поняла преподавательница.

— Что? — начал тупить Андрюха.

— Как ваша фамилия?

— Гейне.

— Как? Как?

— Гейне.

— Не поняла. По буквам, пожалуйста.

— Г, е, и краткое, н, е.

— Ах, Гейне. Ну, как же, как же, известный композитор.

«Уазик» несся по Москве, мигая подбитыми подфарниками и скрипя тормозами, как протезами. Квартирьер Серега Зеленов по кличке Зеленый высунулся по пояс из окна машины и вопил всем проходящим девушкам:

— Девчонки! Дождитесь нас! Мы едем Родину защищать!

Барышни загадочно улыбались и прятали глаза.

— Дождитесь, умоляю! — разорялся Зеленый, как будто они уезжали не на пять недель, а на пять лет.

Потом он довязался до Гейне, что с такой экипировкой ему нужно рулить на Северный полюс, а не в окрестности города-героя Калинина, нынче Твери. Хозяйственный Композитор единственный изо всех был в теплом армейском бушлате и в кирзовых сапогах. С собой он вез увязанные валенки с галошами, что вызывало особенный восторг у буйной братии. Остальные сидели в легких курточках и свитерках, кедах и кроссовках. Когда Гейне извлек из вещмешка шапку-ушанку, восторг перешел все мыслимые пределы.

— Композитор, ты бы еще шубу прихватил.

— Тебя уже, видно, кровь не греет, валенками и галошами спасаешься.

— Середина мая, а он утеплился, как эскимос на выезде. Закаляться надо.

Умудренный Гейне только посмеивался в рыжие усы и предупреждал:

— Посмотрим, как вы там запоете, закаленные мои.

Стасик Самсонов по кличке Стотс достал из чехла гитару, и распоясавшаяся молодежь грянула во всю глотку:

Эй вы, студенты и студентки,

Зачем вы учитесь, зачем?

Другой придет и снимет пенки,

А вы останетесь ни с чем.

Ведь этот мир, увы, не вечен,

Замрет улыбка на лице,

Потухший взгляд, больная печень

Всех ожидают нас в конце.

Пусть будет наша жизнь трудна

И, может, угодим на паперть,

Но лучше допивать до дна,

Чем проливать вино на скатерть.

— Прекратить утробное пение, — майор Бессонов выглянул из водительской кабины, — у шофера от вас голова болит.

— Чему там болеть? — загоготал Зеленый. — Сплошная кость.

— Зеленов, ну-ка быстро пересел к нам, — приказал майор, — разошелся как подросток. Пятый класс, вторая четверть.

— Чтоб ты всю жизнь на копилку копил, — шепотом ругнулся Зеленый и полез менять место дислокации.

Ближе к вечеру доехали до тверских лесов. Квартирьеры выскреблись из машины и на собственной шкуре ошутили, что такое май под Калинином. Холод в лесу стоял собачий, сверху летела какая-то крупа, кое-где еще виднелись островки снега, а под ногами хлюпала ледяная жижа. Кроссовки и кеды сразу промокли и стали забирать остатки тепла из студенческих душ.

— Что ж так холодно-то! — не попадая зуб на зуб, взвыл Зеленый. — Я совсем залубенел. Вроде рядом с Москвой, а такая холодрыга.

Гейне только посмеивался, руководя процессом натягивания палаток. Студент Лешка Гаврилов по кличке Гаврош, самый маленький и тщедушный, оступился, рухнул в лужу и промок до нитки.

— Чтоб вас всех, — заматерился Бессонов, — у тебя сменка есть?

— Какая сменка? — вытаращили на него глаза квартирьеры.

— Сменная одежда и обувь, — разгневался майор, — вы что, с Луны свалились? Что, никто в армии не служил? Детский сад, штаны на лямках. Есть сменка, спрашиваю?

— Нету-у-у, — проблеяла «золотая рота».

— У меня есть, — оповестил всех Гейне.

— Дай ему, — Бессонов кивнул на Гавроша.

— А если она мне самому понадобится, — возразил Композитор, — вы не можете отдать нам такой приказ, мы присягу еще не принимали.

— Он себе воспаление легких заработает, — растерялся Бессонов.

— Его проблемы, — развел руками Гейне.

— Я сам высохну, — клацая зубами, заверил всех Гаврош.

Майор принялся расстегивать свой бушлат.

— Не надо, товарищ майор, — Композитор пошел за сухой одеждой, — я только хотел, чтобы они убедились — шутки кончились. Да, други мои, привыкайте к армейским тяготам и лишениям.

Гейне принес осмеянные валенки с галошами, потрепанную шинель, шапку-ушанку, и Гаврош на время стал самым счастливым человеком в лесу.

— А чего ты сразу ему сменку не дал? — выступил Стотс.

— Сразу не интересно. Ведь то, что сейчас произошло, — это не что иное, как этап воспитательного процесса.

— Служилый? В каком звании был демобилизован из вооруженных сил? — Бессонов с уважением посмотрел на Гейне.

— В звании сержанта.

— Сразу видно. Товарищ сержант.

— Я.

— Вечером зайдете ко мне в палатку для решения тактических задач.

— Есть.

Майор покопался в снаряжении и отыскал красное знамя полка.

— Товарищи студенты, вот вам святыня. Храните его пуще глаза, если полк теряет знамя, его расформировывают.

Квартирьеры грелись возле костра и вспоминали о былом.

— Блин, я только вчера по Сретенке с Веркой гулял, — раскис Зеленый, — только вчера в кафе сидел.

— Лучше б я сейчас экзамены сдавал, — помечтал Гоша Гусельников, рыхлый, неприятный парень по кличке Гнус.

— И не говори, — поддержали остальные, — мы тут к утру совсем задубеем.

— А Гейне с Бессоновым сейчас пьянствуют, — наябедничал Гнус, — у майора с собой два ящика водки. Сам видел.

Композитор вышел из командирской палатки, покачиваясь и неся в руках два ватника: свой и майора.

— От нашего стола вашему столу. Грейтесь по очереди или в палатке ими накройтесь.

— Чего там майор? — поинтересовался Стотс.

— Обалденный мужик. Только бухает много, — вздохнул Гейне и пошлепал назад в палатку.

На следующее утро всем кагалом поехали в воинскую часть за обмундированием. Местный полковник сразу стал брать на характер и орать, что форму и сапоги положено давать студентам через неделю. А то, что они не взяли теплых вещей и нормальной обуви, говорит о москвичах лучше всяких слов.

— Значит, не дашь? — У Бессонова задергалась левая щека.

— Не дам, — уперся полкан, — не положено. И по какому праву вы, товарищ майор, тыкаете старшему по званию.

— Значит, не дашь? Ветерану боевых действий под Джелалабадом, дважды контуженному боевому офицеру не выдашь несколько комплектов обмундирования, и я поморожу пацанов ни за что ни про что.

Майор уже не говорил, а булькал. Казалось, что сейчас у него хлынет горлом кровища и заляпает полковнику фуражку и мундир.

Полкан драпанул в каптерку и начал вставлять пистон прапорщику, чтобы тот скорее выдал армейскую форму и сапоги «залетным студентам». Через каждое слово его трескотни слышалось: «припадошный», «контуженный» и «эти афганцы уже достали». Бессонов еще разок дернул щекой и пошел курить. Из каптерки сразу вылетел полковник и покрутил пальцем у виска.

— А майор-то ваш того, фить-фить. На всю голову больной.

— Это он не от контузии, — поделился секретом Зеленый, — это он от безнаказанности. У него тесть в Генштабе. Наш майор, даром, что только майор, всю военную кафедру в институте строит: и полковников, и генералов. Слова ему поперек не скажи.

— Тесть в Генштабе? — замер полковник.

— Ну, — шмыгнул носом Зеленый, — нам бы форму получше, а то приедет комиссия из Москвы, а мы в обносках.

Полковник с криком: «Отставить! Новую форму выдавай!» — опять усвистал в подсобку.

— Лихо ты его развел, — Стотс хлопнул Зеленого ладонь в ладонь, — потребуй, чтобы он нам офицерские сапоги выдал.

— Хватит с вас и солдатских, — Гейне пресек самодеятельность однополчан, — скромнее нужно, товарищи студенты, скромнее.

— Скромность украшает только женщин, — заметил Зеленый, — вольноопределяющимся она ни к чему.

— Пора давать клятву, — решил Гейне.

— Какую клятву? — прыснул Стотс. — Строителя коммунизма?

— Клятву: «Один за всех и все за одного». Иначе туго нам придется.

Гейне положил руку на стол, Зеленый положил на нее свою, стопка ладоней выросла быстро как новостройка.

— А теперь говорим все вместе: «Один за всех и все за одного».

Квартирьеры начали нестройно повторять слова клятвы.

— Гнус, засними этот исторический момент, — Гаврош протянул Гусельникову фотоаппарат.

— Я не хочу быть Гнусом, — заерепенился Гусельников.

— А как ты хочешь, чтобы тебя звали? — поинтересовался Композитор.

— Генерал.

— Генерал от инфантерии, — зашелся смехом Зеленый, — тогда уж лучше Фельдмаршал.

— Я хочу, чтобы меня звали Генералом, — уперся Гусельников.

— Посмотри на себя, — заливался Зеленый, — ну, какой из тебя Генерал. В лучшем случае Вахмистр или Мальчиш-Плохиш. На крайняк — Гусь лапчатый.

— Вы клятву давали, — напомнил всем Гусельников, — а за базар нужно отвечать. С этой минуты все зовут меня Генералом, а кто обзовет Гнусом — получит в рог.

Вечером квартирьеры пекли картошку и грели руки-ноги над костром, пытаясь согреться. К ним подсел запыхавшийся Стотс и что-то кинул в огонь.

— Интересно, не отсырели? — озабочено пробормотал он.

— Что? — не въехали студенты.

— Патроны.

— Ты что, туда патроны кинул? — открыл рот Гейне.

— Угу. На стрельбище нашел.

В костре зашипело и ФШИУ! — пуля ушла в белый свет как в копеечку. ФШИУ! ФШИУ! ФШИУ! — патроны разлетались в разные стороны, как выпускники после последнего звонка. Чумазые пехотинцы дрыстнули кто куда и залегли в лужах и грязи, вжимаясь в землю и прячась за кочками и деревьями. ФШИУ! ФШИУ! — победно свистело над лесом. Потом все стихло, и только развороченный костер напоминал о начале боевых действий.

— Все живы? — Гейне высунулся из-за пня.

Он дальше всех ускакал от огнестрельного очага. Слава богу, никто не пострадал.

— Хорошая у тебя реакция, товарищ сержант, — похвалил Стотс, — дети будут.

— Стотс, ты олень?! — заверещал Гусельников. — Ты нас чуть не угробил!

— Чуть-чуть не считается, — Стотс деловито поковырялся в ухе, — но как вы ломанули.

Из командирской палатки высунулся опухший Бессонов и прохрипел:

— Кто стрелял?

— Никто, товарищ майор, — вытянулся Гейне, — вам показалось.

— Я что, автоматную очередь никогда не слышал? — побагровел Бессонов. — Кто стрелял?

— Никто, товарищ майор, — развел руками Гейне, — нам оружия еще не выдавали. Только топоры и лопаты.

Бессонов хмуро оглядел свое расхристанное войско, покумекал и напомнил:

— Раз в год и лопата стреляет. Сержант Гейне, проследуйте в палатку для решения тактических задач.

— Андрюх, пузырь нам зацепи, — шепнул Зеленый Композитору.

— Ага, пузырь вам, — Гейне отвесил подзатыльник Стотсу, — вы трезвые-то в костер патроны кидаете. А если вам водяры накатить, не иначе ядерный взрыв устроите.

С обмундированием вопрос был решен, на повестке дня встал вопрос с провизией. Каждый день питаться перловкой, прозванной в армии «шрапнелью», — невелика радость. Квартирьеры подгребли с просьбой к майору послать весточку домой.

— У вас есть два телефонных звонка, — предупредил Бессонов, — выбирайте гонцов.

Первым гонцом безоговорочно назначили Гошу Гусельникова. Его папан был шишкой в Министерстве иностранных дел и считался самым крупным донором. За место второго гонца разгорелись дебаты между Зеленым и Стотсом. Каждый из них уверял, что его подруга влюблена в него как кошка и поэтому навезет продуктов на целую роту. Они спорили битый час, но так и не договорились. Пришлось тянуть спички. Выиграл Зеленый, он показал Стотсу средний палец и пообещал голодным медикам накормить их до отвала. Бессонов сел за руль, два гонца запрыгнули в «уазик», остальные застыли в ожидании обильного фуража. На следующий день среди палаток показалась черная «Волга».

— Сереня, я приехала! — из машины выскочила радостная блондинка с букетом цветов, коробкой шоколадных конфет и бутылкой шампанского.

— Здорово, мать, — поцеловал ее Зеленый. — Пожрать привезла?

— Нет, — блондинка захлопал ресницами.

— Как нет?! — взвился Серега. — Я же тебе ясно сказал: нам тут хавать нечего. На одной «шрапнели» сидим.

— Я ничего не поняла из твоей тарабарщины, — стала оправдываться блондинка, — что такое «хавать»? Что такое «шрапнель»?

— Видите ли, милочка, ваш молодой человек употребляет слишком много сленга, — издевательски пробурчал Стотс, — немудрено, что его никто не понимает.

Теперь уже он продемонстрировал средний палец Зеленому и мечтательно начал:

— А вот моя коза…

— Это все, что ты привезла? — перебил его Серега.

— Нет, — улыбнулась блондинка, — в машине еще два букета.

— Это венки, — погрустнел Зеленый, — а шампанское с конфетами зачем? Я же просил тушенку и спирт.

— Я думала, у вас присяга.

— Какая присяга! — взвыл Зеленый. — Присяга только через три недели. Дура ты, Верка.

Блондинка хлюпнула носом и обиженно зарыдала.

— Чего пристал к девушке, — усовестил Зеленого Гаврош, — сам виноват, нужно понятней изъясняться.

Парочка быстро помирилась, блондинка, усевшись Сереге на колени, о чем-то весело щебетала, а внимание квартирьеров переключилось на черную «Волгу». Гусельников, посовещавшись с водилой, вытащил из машины авоську с консервами «завтрак туриста».

— Что это? — уставились на авоську голодающие. — «Завтрак туриста»? Опять перловка под вонючим соусом?

— Этот крендель, — Гусельников кивнул на шофера, — отцовские деньги потерял и на свои накупил нам всякой отравы. Да еще и дорогу обратно забыл. Жертва аборта. Ты что, к Серегиной девушке приставал, что путь не запомнил?

Водитель хмуро отвернулся.

— Ладно, покажу тебе дорогу, а потом за ней вернешься, — Гусельников по-генеральски забрался в машину. «Волга» тронулась, квартирьеры разочарованно принялись открывать консервы, а Композитор усмехнулся в усы и крадучись последовал за тачкой.

— Где Гейне? — из командирской палатки выглянул майор. — Когда появится, пусть зайдет для решения тактических задач.

Наутро опять ставили палатки и рубили дрова. Гусельников крутился у всех под ногами и только мешал.

— Гнус, не шлангуй, — разозлился Зеленый, — всем тяжело.

— А в нюх, — рассвирепел Гусельников, — вы должны звать меня Генерал. Мы же договаривались.

— Студент Гусельников идет кашеварить, — распорядился Гейне.

— С какого? — не понял Зеленый. — Он вчера кашеварил. Ты что, сержант, любимчика себе завел? В Министерство иностранных дел метишь?

— Мечу, — буркнул Гейне, — приказы командира не обсуждаются.

Довольный Гусельников не спеша поплелся к палаткам, а квартирьеры принялись копать канавы для осушения лагеря и угрюмо коситься на сержанта.

— Перекур, — скомандовал Гейне, — угощайтесь, брат приехал.

Он выложил перед изумленными квартирьерами банки с красной икрой, лососем, печенью трески и три палки сервелата.

— Откуда? — округлил глаза Стотс.

— От верблюда.

— Не, серьезно.

— Вы вчера уши развесили, а я проследил за Гнусом. Они отъехали сто метров, вытащили из багажника мешок и зарыли. А я отрыл.

— Вот поц, — возмутился Борька Розенштейн по кличке Розенбаум, — а нас самыми дешевыми консервами угостил. Отметелить его надо.

— Точно, — согласились остальные, — отоварить гада, чтобы на всю жизнь запомнил.

— Не стоит, — рассудительно заметил Гейне, — потом неприятностей не оберешься. Схомячим его деликатесы, а ему не дадим.

— С майором бы нужно поделиться, — предложил Стотс, наворачивая колбасу, — только как?

— Я его по-пьяни накормлю, — улыбнулся в усы Композитор, — он утром все равно ничего не помнит.

Среди ночи Гейне всех растолкал и показал на пустующую шконку Гусельникова.

— Гнус за нычкой пошел. Я чувствую, это надо видеть.

— Ха-ха-ха, — зашелся Зеленый, — представляете, какая у него будет рожа?

— Только не ржать, — предупредил сержант, — мы издали посмотрим, а потом вернемся.

Квартирьеры гуськом направились в лес, потом поползли по-пластунски. Гаврош на полдороге чертыхнулся и вернулся назад за рюкзаком. Он нагнал ребят уже перед поляной. Взвод удобно расположился полукругом, чтобы лучше наблюдать картину предстоящих раскопок.

— Смотрите, какая красота, — восторженно прошептал Гаврош, глядя на освещенную серебром поляну.

И действительно, луна сияла на небосводе, как огромная раковина, звезды искрились, подобно светящимся рачкам, а комья летящего торфа в лунном свете напоминали океанские брызги.

— Ух, как я пожру-у-у-у, — мечтательно провыл Гнус, вгрызаясь в торф саперной лопаткой и разбрасывая его веером.

Квартирьеры в сладком предчувствии принялись толкать друг друга локтями.

— Не может быть! — взвизгнул Гнус, стоя по пояс в грунте и шуруя лопатой. — Я же здесь закапывал, точно помню.

Квартирьеры захрюкали и забились в беззвучных судорогах. Гейне показал увесистый кулак, и все уткнули носы в землю.

— Все правильно, здесь, — беседовал сам с собой Гусельников, углубившись уже по грудь, — три шага от березы и пять шагов от ели. Ничего не понимаю, ничего не понимаю.

Зеленый всхлипнул и принялся щипать молодую травку, чтобы унять раскаты хохота.

— Я же отлично помню, что здесь закапывал! — на грани нервного срыва тарахтел Гнус, и торф летел вверх подобно пеплу из вулкана. — А может, это кроты растащили?!

Кто-то из квартирьеров всхрапнул и принялся ладонями зажимать рот. Всю команду била крупная дрожь, грозящая с минуты на минуту вылиться в лавину смеха. Гейне даже не улыбнулся.

Гнус пока ничего не слышал, он вгрызался в грунт подобно отбойному молотку в надежде отрыть свои припасы.

— Пять банок икры, — надрывался Гусельников, уйдя с головой под землю, — десять банок печени трески, три палки сервелата.

Квартирьеры изнемогали, еще одна реплика Гусельникова — и их прорвет.

— Десять банок тушенки, десять сгущенки, восемь банок лосося, — перечислял свои деликатесы Гнус сварливым голоском, — семь банок шпрот, рижских.

Рижские шпроты послужили последней каплей. Квартирьеры грохнули на весь лес. Не смеялся только Гейне.

— Суки, — задребезжал из своей норы Гнус, — ворюги. Вы мне за это ответите.

Студенты обступили индивидуальный окоп бойца Гусельникова и стали отпускать комментарии.

— Ты бы так днем вкалывал, шланг гофрированный. Только и знаешь, что отлынивать.

— Гнус, если бы не мы, ты бы до Америки докопал.

— А Бессонов говорит, что ты нерадивый. Ничего подобного, нужно только мотивацию найти.

— Какой же ты Генерал, — плюнул в яму Композитор, — ты крыса и гнида редкостная. Недаром тебя Гнусом прозвали.

— Ты-ы-ы-ы, — раздался плачущий голос из окопа, — ты, Гейне, мои продукты украл. Я зна-а-а-аю.

— А хотя бы и так. Ты с нами западло поступаешь — и мы аналогично.

— А я вот на тебя заявление в милицию напишу, и тебя посадят, — голос Гнуса стал набирать мстительную твердость, — сначала из комсомола и института исключат, а потом посадят. Пять лет дадут, как пить дать. Статья сто четырнадцатая, кража.

Ночь сразу перестала быть томной. Ребята невольно отступили от края ямы с замурованным Гусельниковым. На месте остался один Гейне.

— Ты мне угрожаешь? — Андрюха ногой сбросил торф на голову Гусельникова.

— Угрожаю, — подтвердил свои намеренья Гнус, — я все связи отца подниму, ни перед чем не остановлюсь, но в тюрягу тебя закатаю.

— Я в тюрьму не хочу, — задумчиво протянул Гейне и опять сыпанул торф в яму.

— А придется. Придется срок помотать, — задребезжал Гусельников.

— Ты думаешь, ты в окопе? — проронил Гейне. — Не-е-ет, ты в могиле.

— Я тебя в каземате сгною, я тебя…

Гейне сапогом захватил огромное количество торфа и сбросил на Гнуса. Тот закашлялся, видимо, взвесь попала ему в рот. Квартирьеры беспомощно переглянулись, быть соучастником убийства никому не улыбалось.

— Андрюх, хорош, — Стотс наступил на сапог Композитору, — это уже не шутки.

— И вас всех заложу, — откашлялся и загнусил из шурфа Гусельников, — и как Стотс в костер патроны кидал, и как Зеленый анекдоты про Брежнева рассказывал, и как Бессонов квасил. У меня на всех на вас компромат имеется. Попомните меня…

— Вот ублюдок, — Гейне высвободил ногу и сбросил на Гнуса новую порцию почвы, — нужно его живьем закопать.

— Офонарел? — несколько квартирьеров попытались оттеснить Композитора от ямы.

— Я в тюрьму не сяду, — отбивался Гейне, не забывая сбрасывать землю с бруствера на Гусельникова, — он и на вас накапает.

— Не накапает, — Зеленый попытался взять ситуацию под контроль. — Гнус, если мы тебя вытащим, ты нас сдашь? Или не сдашь?

— Сдам, — торжественно пообещал Гусельников, — всех заложу. Вытаскивайте быстрей. У вас кишка тонка меня засыпать.

— Неужели? Говоришь, кишка тонка? — у Гейне внезапно сел голос. — А земелькой не угостишься?

Он стал сбрасывать двумя ногами почву в шурф, и через тридцать секунд Гнус взмолился.

— Андрюша, ты что? Я же пошутил. Ни на кого я не накапаю. Честное слово. Вытащите меня. Пожалуйста, — впервые настоящий ужас обуял окопника.

Гейне заглянул вниз. Гусельников судорожно барахтался в торфяной пыли, снаружи осталась одна голова с раззявленным ртом.

— Посмотри на небо, Гнус. Видишь ты его в последний раз, — Гейне сыпанул еще одну порцию грунта, и Гусельникова засыпало с головой.

Все невольно взглянули на ночное небо. Теперь луна напоминала жопу в потемках, звезды — шипы колючей проволоки, а окружающий ландшафт стал разительно похож на окрестности Колымы.

— Хватит базарить, — Гаврош подошел к яме, — я знаю, что делать. Нужно его вытащить.

— Он нас заложит, — покачал головой Гейне, — ему нельзя верить. Если мы его вытащим, нам не сдобровать.

— Тебе несдобровать и Зеленому, — уточнил чей-то голос, — остальные ни при чем. Мы не хотим, чтобы нас смыло в унитаз вместе с вами. Мы на мокруху не подписывались.

— Один за всех и все за одного, — напомнил Гейне.

— У меня с собой полковое знамя и фотоаппарат со вспышкой, — показал на свой рюкзак Гаврош, — он помочится на знамя, а мы сделаем снимок. Это будет страховка. Вытаскивайте его скорей, пока он не задохнулся.

Квартирьеры облегченно перевели дух и принялись откапывать Гнуса. Гусельников был обвалян в торфяной муке, как шницель. Панировка сыпалась с него струями, и он напоминал разрушенный замок из песка.

— Родненькие. Спасибо, родненькие, — надсадно кашлял и рыдал заживо погребенный.

Перед ним расстелили знамя, а Зеленый схватился за фотоаппарат.

— Мочись на знамя, Иуда, — Розенбаум отвесил Гусельникову пендаль.

— Не могу, — затрясся Гнус, — не получается.

— Не трынди, — авторитетно заметил Гаврош, — здоровые почки выдают свежую порцию мочи через каждые пятнадцать минут. А у тебя почки, как у кабана.

— Не могу.

— Ты издеваешься над нами? — Стотс засучил рукава. — В яму его.

— Сейчас, сейчас, — Гнус начал делать свое преступное деяние.

— Улыбочку, — Зеленый с разных ракурсов стал фотографировать писающего мальчика Гусельникова, — сейчас вылетит птичка. И не одна.

— Закончил? — деликатно поинтересовался Гейне. — А теперь бери стяг в руки, тебе его стирать.

— Варвар ты, Гнус, — расхохотался Зеленый, — я только политические анекдоты рассказывал, а ты на самое святое покусился. Вредитель.

Квартирьеры высоко оценили находчивость Гавроша.

— Надо же, дальновидный какой. И фотик взял, и знамя прихватил.

— Молодчага, Гаврош. Как это ты сообразил, чтобы он на знамя отлил?

— Я с Гнусярой в одной группе учусь, — пояснил Гаврош, — изучил его подлую натуру. Но здесь он сам себя превзошел.

— Армия, — ухмыльнулся в усы Гейне, — тут все как на ладони. Это на гражданке можно кем угодно прикидываться, а в полевых условиях дерьмо сразу вылезет.

Когда квартирьеры сели перекурить, уже совсем светало.

— Вы спросите меня, к эротике или порнографии относятся будущие снимки? — Зеленый покрутил фотоаппарат на шнурке и передразнил Гейне. — Нет, други мои. Нет, нет и еще раз нет. Это всего лишь этап воспитательного процесса. Но если честно, то только сейчас я до конца уяснил разницу между эротикой и порнографией. И знаете, в чем разница?

— Ну и в чем?

— В количестве отсиженных лет.

— И ты что, в натуре, его живьем бы закопал? — высказал вслух затаенную мысль Розенбаум, обращаясь к сержанту.

— Да его не жалко, — усмехнулся Гейне, — кого-нибудь из вас не хотелось в братскую могилу толкать.

— Не гони, — не поверил Гаврош.

— Вы клятву: «Один за всех и все за одного» давали? — Композитор обвел всех леденящим взглядом.

— Дава-а-али, — проблеяли квартирьеры.

— Тогда учитесь за базар отвечать, — Гейне кинул бычок под ноги, отутюжил его сапогом и пошел проверять, как Гнус стирает полковое знамя.

Подстава

Посвящается каналу НТВ

Федю Найденова в недобрый час осенило, как радикально лечить пристрастие к алкоголю, табаку и наркотикам. С тех пор он потерял покой и из беспечного, смешливого нарколога превратился в странное существо, размахивающее руками и доказывающее преимущество своего метода перед другими с пеной у рта. Теперь Федор передвигался по своей больнице исключительно короткими перебежками от одного оппонента к другому. Он хватал первого попавшегося врача за лацкан халата, заглядывал в глаза и устраивал прессинг:

— Но ведь правильно, что вся информация должна подаваться с телевизионного экрана? Внушаемость пациента при телевизионном просмотре возрастает в десять раз. В десять! Кардиология развивается, пульмонология шагает семимильными шагами, и только наркология топчется на месте.

— Это да… — мямлил стреноженный доктор, мечтая побыстрее свалить.

— Двадцать пятый кадр недаром запрещен во всем мире в рекламных и предвыборных компаниях, — Найденов смахивал со лба вдохновенную испарину, — а если на гипнотическую песнь еще лечебный шепот наложить… А если задействовать новейшие компьютерные технологии… А если показывать белые горячки, эпилептические припадки и печень умерших от цирроза… Общество анонимных алкоголиков и наркоманов — безнадежное старье, нужно записывать исповеди больных на диски и показывать другим пациентам. Внушаемость будет запредельной. Представляешь, по всей стране можно будет такие программы гонять. Нужен только медицинский кабинет, кресло, телевизор и медиаплеер. И обязательно дипломированный нарколог, прошедший специальную подготовку…

Коллега под благовидным предлогом прощался и убегал, а Найденов искал новую жертву. В больнице его прозвали «Двадцать пятым кадром» и лишний раз старались с ним не пересекаться. Возраст Феди приближался к тридцати, он был холост, горласт и на зависть активен — глобальные идеи будоражили его мозг. Он загорелся запатентовать свой метод, получить на него разрешение Минздрава и влезть в телевизор, чтобы открыть народу правду, а вот женитьбу и обзаведение хозяйством отложил на потом. Найденов вырос без родителей, погибших в авиакатастрофе, и воспитывался тетушкой, та его опекала, но бранила, что он не женится и не заводит детей.

— Лучше себе кроссовки купи или в отпуск сходи, — советовал заведующий его отделением Сергей Сергеевич Егоров, — что ты, самый умный, что ли? Давно уже до тебя все, что нужно, запатентовали. В Германии или Японии наверняка раньше тебя додумались 25-й кадр в наркологии использовать. На море бы лучше съездил или на даче покопался. Это ж надо, за семь лет ни разу в отпуску не был.

Егорову перевалило за пятьдесят, и больше всего Сергея Сергеевича волновало, приживутся ли саженцы на его дачном участке.

— Плюнь, — вторил Женька Шуршиков, врач-нарколог, ровесник Найденова, горбатящийся в соседнем отделении, — лучше пошли по бабам. Я таких телочек вчера на выставке снял, пальчики оближешь.

— Ты ходишь на выставки? — обомлел Егоров. — Что деется!

— Самое клевое место с девчонками знакомиться, — поделился секретом Шуршиков, — даже лучше, чем в метро.

Федя никого не слушал, он получил аж три патента и готовился апробировать свой метод перед решающим испытанием в НИИ наркологии.

— Что ты миокард рвешь? Что ты на амбразуру кидаешься? — укорял его Егоров. — Если люди перестанут пить — наркологи перестанут есть. Отвлекись, хочешь, я тебе фотографии своих саженцев покажу? Сейчас допишу историю болезни и покажу.

— Все корпите, Золушки, — в дверь влетел Шуршиков и закинул свою сумку на стол, — а я еду заниматься сексом.

— Ну, конечно, — Сергей Сергеевич поднял голову над историей болезни, — и вся больница должна об этом знать.

— У вас в душе осень. Я с такой обалденной медсестрой познакомился, — Женька схватился за трубку городского телефона, — копошитесь тут со своими саженцами, занимайтесь своими кадрами и гипнозами, а я окунусь в мартовские безумства.

— Окунись, окунись, — прокряхтел Егоров, — но помни, венеролог на больничном.

— Светик, — закурлыкал Шуршиков в трубку, — а это я. Я лечу к тебе на крыльях любви. Я захожу на бреющем полете… Что? Голова болит? И сильно? Прими таблетку. Не поможет? Да. Да, конечно. Я понимаю. Голова болит — это диагноз.

Егоров с Найденовым принялись подхихикивать.

— Что? Проблемы с сынишкой? Нужно развесить наглядные пособия в детском саду? Свет, ты же знаешь, у меня руки под карандаш заточены. Я не справлюсь. Что? Просто дать тебе денег, и ты сама их потратишь на нужды ребенка? И много?

Коллеги схватились за животы.

— Что? Отвезти твоих родителей на дачу? Ты же знаешь, мой «опель» в ремонте. Попросить кого-нибудь из друзей? Да они все безлошадные. Неудачники. Заказать такси на полдня? Ну, не знаю, не знаю.

Найденов спрятал лицо в ладони и затрясся от сдерживаемого хохота, а Егоров загрохотал так, что дрогнула люстра.

— Что? Что за смех? Это не смех, это плач, — Женька бросил трубку, — да, чувствую, секса сегодня не будет.

— Он уже был, — Егоров вытер слезы, — Светик мастерски отымела твой мозг. Но как ты окунулся в мартовские безумства! У-у-у-у. Запомни, щенуля, бесплатный секс есть только в мышеловке.

В НИИ наркологии академики и профессора попытались размазать Федю по стенке, но под давлением его неопровержимой аргументации пошли на попятную. Найденов лишь повторил свою речь, отточенную на сотне жертв в белых халатах, и стал счастливым обладателем разрешения Минздрава. Один из академиков пожал ему руку, напомнил, что только Довженко до него удостаивался такой чести, и посеменил в туалет. Дедушка был старенький — каждая секунда на счету. Выполнивший свою задачу-минимум, Федя надумал жениться. Больше всех такому повороту событий обрадовался Шуршиков. Но, конечно, не предстоящей женитьбе Найденова, а тому, что теперь у него будет постоянный компаньон, против свадьбы Жека как раз категорически возражал. На одной из выставок они подцепили двух девиц, работающих искусствоведами. Шуршиков на первом же свидании распустил руки и был с позором изгнан из воздыхателей, а вот Федя с головой окунулся в роман с искусствоведом по имени Вероника. Она происходила из хорошей московской семьи с аристократическими корнями и была для Феди недосягаемым идеалом. У Вероники была точеная фигура, идеальный профиль и изысканные манеры, она слегка шепелявила, и это придавало ей особый шарм. Найденов смотрелся на ее фоне, как навозная муха на гиацинте. Правда, у Вероники тоже был маленький недостаток — она почему-то ненавидела приезжих и обвиняла их во всех смертных грехах. Шуршикова она тоже не любила, но тому было ни горячо ни холодно.

— О, искусствоведши, они поро-о-о-очные, — со знанием дела тянул Женек.

— Ты-то откуда знаешь? Тебе сразу отлуп дали, — усмехнулся Егоров, — ты только по медсестрам сквозишь.

— Не только, — возмутился Шуршиков, — у меня и массажистки были, и парикмахерши.

— Зубной техник была? — прямо спросил Егоров.

— Не, не было.

— Тогда свободен, — Сергей Сергеевич указал Женьке на дверь, — лишаешься права давать Найденышу советы. Автоматически.

Федор рьяно приступил к программе максимум, он засветился на нескольких третьеразрядных каналах, но это было все не то. Найденову была нужна по-настоящему высокая трибуна, и когда ему позвонили с НТВ и предложили рассказать о новом методе лечения алкоголизма и наркомании, Федя счел звонок знаком Судьбы. К тому времени он уже вовсю разрабатывал новейший метод — контент-терапию и собирался представить его во всей красе. Найденов на радостях позвонил Веронике и принялся делиться своими планами.

— Бесплатный сыр есть только в мышеловке, — охладила его пыл невеста.

— Вариант Егорова мне нравится больше. Там вместо «сыра» другое существительное, — захохотал Федя.

— Что?

— Не обращай внимания.

— Они тебя подставят, как пить дать. Журналистам нужен только скандал, только жареные факты, а живые люди для них как тараканы. Для телевизионщиков главное — рейтинги. Не соглашайся, ни в коем случае.

— По-моему, ты перегибаешь палку, — начал Найденов, — ты видишь все в черном цвете, ты излишне подозрительна…

— Я тебя предупредила, — оборвала разговор Вероника.

Найденов взглянул на часы, до съемок оставалось полчаса. Он разложил на столе свои патенты и сертификаты, в отдалении бережно пристроил разрешение Минздрава. Телевизионная группа приехала минута в минуту. НТВ-шница Настя, хорошенькая шатенка, приветливо улыбнулась и прикрепила микрофон к галстуку, одолженному на время у Егорова. Оператор привычным движением закинул камеру на плечо, как будто это был гранатомет «Оса», прицелился в Федю, и съемка началась.

— Россияне, — звонким голосом завопил Найденов, — сейчас я расскажу вам всю правду об алкоголизме! Ваша проблема не в том, что вы пьете, а в том, что ничего об алкоголе не знаете. Загадка. Покупая самый дешевый калькулятор, вы тем не менее смотрите инструкцию, не желая сразу ломать новый прибор. Но, живя в России, дыша ее воздухом и выпивая семь раз в неделю, остаетесь полными дундуками в вопросах наркологии…

Федя выложил все: и то, что за телевизионными технологиями будущее, и что из всех зависимостей алкогольная — самая простая и легкая и лечить ее совсем не сложно, и что колдунов нужно гнать из наркологии поганой метлой. Напоследок Найденов предложил открыть в Москве научно-практический центр, где будут изготавливаться лечебные программы, а использовать их можно по всей России…

Телевизионщики смотали свои провода и распрощались, оставив о себе самые теплые воспоминания и сообщив, когда передача выйдет в эфир. Всю неделю Федя жил в предвкушении этой передачи, он обзвонил всех родных и знакомых, предлагая им насладиться минутой его триумфа. Перед началом «Чрезвычайного происшествия» он сварил себе кофе и сделал бутерброд с колбасой.

Сначала на голубом экране показали чиновника от наркологии, который сразу заявил, что алкоголизм вообще неизлечим. Не стоит с ним даже и тягаться.

Федя открыл рот и забыл про все на свете.

Потом тот же чиновник обозвал Найденова жуликом и проходимцем, наживающимся на чужом горе, и крайне пренебрежительно отозвался о Фединых патентах, дипломах и сертификатах.

Найденов выронил бутерброд, и кружки колбасы легли ему на колени, как пятачки на глаза покойнику.

Показали самого Найденова, он был какой-то всклокоченный, видимо, этот кусок выдрали из середины его интервью, когда Федя уже надавал всем врагам по рогам. Все его фразы, вырванные из контекста, стали какими-то двусмысленными, и сам Найденов оказался удивительно похож на нелюбимых им шаманов и экстрасенсов.

Рука Феди дрогнула, и кофе вылился доктору на грудь. Сразу стало нестерпимо горячо и болезненно в области сердца. Доктор поменял рубашку, не отрывая глаз от экрана.

Следом за Фединым выступлением показали какого-то субтильного мужика, который как дважды два доказал, что лечебного эффекта от 25-го кадра в наркологии нет и быть не может. Уж он-то наверняка знает.

«Ничего себе, — растерялся Найденов, — я занимаюсь этим всего десять лет. А он уже десять секунд, но сразу во всем разобрался».

По ящику пошла реклама чипсов и майонеза.

Федя остался стоять в расстегнутой рубахе, приходя в себя и тупо глядя на экран. Теперь он понимал, как чувствуют себя изнасилованные, униженные и оскорбленные. Так прошло не меньше часа, потом до него дошло, что все близкие видели его «минуту славы». Он быстро набрал номер тетки.

— Теть Нюр, — Найденов хотел объяснить тетушке, что произошло чудовищное недоразумение, — теть Нюр, не расстраивайся…

— Феденька, — из телефона раздался незнакомый старушечий голос, — это я, баба Ася. А Нюру парализовало.

— Как парализовало? — у Найденова сразу сел голос.

— Она как увидела про тебя передачу, так и упала, сердешная. Нюра-то, она всех пригласила передачу смотреть. Мы давеча собрались, чаю выпили, сели про тебя…

— В какой она больнице? — прохрипел Федор.

— Ишь ты, а я и ня помню. В тридцать шестой, кажись, а может, и нет. Сейчас Шурку кликну.

Долго искали какую-то Шурку. Она тоже ничего не знала. Потом пошумели Люсю, та подтвердила, что точно, в тридцать шестой.

— В каком отделении? Какая палата? — застонал Найденов.

— Феденька, а нам ня сказали. Положили на носилки и унесли, — баба Ася вздохнула, готовясь к длинному монологу, — она так готовилась к передаче, Нюра-то. Торт купила, пряников, халву…

Найденов отложил трубку в сторону. Слезы стеной стояли в глазах, и окружающие предметы стали размытыми как на картинах Дега. «Сейчас заплачу, и станет легче», — подумал Федор, но слезы высохли, а из трубки по-прежнему раздавался надтреснутый голос, перечисляющий бесконечный список свидетелей его позора.

— Стенька Дранов был, Тая Сивкова была, Куровых не было, они что-то приболели…

Найденов был не так воспитан, чтобы сбросить вызов, и медленно жарился на раскаленных угольях. А баба Ася продолжала:

— А уж как она тобой гордилась, Нюра-то. Как гордилась…

Федор не в силах слушать дальше, зажал уши. Он накинул куртку, выскочил из квартиры и побежал в парк, расположенный неподалеку. Там он присел на первую попавшуюся скамейку. На соседней скамье тусовалось несколько бомжей, распивающих «огненную воду», тоже представителей народа, который Найденов собирался геройски спасать. На телефоне высветился вызов от Вероники. Федя быстро попрощался с бабой Асей и переключился на невесту.

— Обтекаешь? — участливо поинтересовалась Вероника.

— Обтекаю, — подтвердил Найденов.

— В смысле от дерьма, — уточнила искусствовед.

— Я понял.

— Я тебе говорила, что НТВ стал желтым каналом?

— Говорила, — промямлил Федя.

— Я тебя предупреждала, что это добром не кончится?

— Предупреждала.

— Я тебе говорила, что журналисты выдерут нужные им слова из контекста и втопчут твое имя в грязь?

Найденов в ответ только засопел.

— Они же замкадыши. Эти проституты и проститутки готовы на все. Они за тридцать тысяч сребреников и мать родную в бордель сдадут, и в церкви «Марсельезу» пропукают, — Вероника рубила слова не хуже опытного агитатора.

— Ну, причем здесь замкадыши, — робко возразил Федор.

— Коренные москвичи на такое не пойдут, — безапелляционно заявила Вероника.

— Ник, ну, кто же знал, что там такая засада, — промямлил Найденов.

— Больше мне не звони. Никогда. От тебя один дискомфорт.

Вероника бросила трубку, и Федор услышал короткие сигналы, напоминающие звук работающего электрокардиографа. Сигналы сначала отдавали болью в левом ухе, контактирующем с телефоном. Потом боль постепенно сползла по левой стороне шеи в левое плечо, под лопатку и устремилась за грудину. В груди что-то звонко лопнуло и задребезжало.

«Опаньки, да у меня инфаркт», — поставил себе диагноз Найденов и попытался вдохнуть. Не получалось. На него навалилась страшная усталость и отчужденность. «Зачем я полез на телевидение? Зачем? Почему так мало отдыхал? Для чего все откладывал на потом?» — пронеслось в затуманенном мозгу. Найденов в изнеможении прикрыл глаза, посидел так несколько минут и умер. Сердце Феди остановилось навсегда. Стайка бомжиков, распивающая портвейн на соседней скамейке, быстро обратила внимание на «дремлющего пассажира».

— Нажрался уже, касатик, — пробурчала тетка с синими ногами по кличке Косоротка, — вот оно как в одинаре пить.

— Почистить его нужно, — предложил главарь, с погонялом Щербатый.

— Хорошо бы, — согласились остальные.

— Косоротка, прикрой. Кабанчик, на выход, — скомандовал главарь.

Бомжиха встала перед Найденовым и стала делать вид, что разговаривает с ним, а Кабанчик освободил фраера от кошелька, телефона и часов. Люмпены воровато огляделись и порысили в другой конец парка, а тело Найденова осталось одиноко сидеть на скамейке, пока душа отлетала к заиндевевшим небесам. Таким его и обнаружил линейный наряд полиции.

Смерть Найденыша странно повлияла на Шуршикова, он утих и принялся писать рассказы. Егоров тоже изменился — с саженцев Сергей Сергеевич переключился на рассаду.

— Отдуплился раб божий Федюня, — начал свою поминальную речь Егоров.

— Нет. Это скорее подходит для почившего пролетария, забивающего козла, — помотал головой Жека.

— Окочурился раб божий Федыпа…

— Не годится. Это для крестьян, — перебил Шуршиков.

— Скопытился?

— Тем более для крестьян.

— Ласты склеил? Подойдет? — Сергей Сергеевич вопросительно уставился на Шуршикова.

— Он был наркологом, а не водолазом.

— Карандаши откинул?

— Это для моделей, умерших от анорексии, — капризничал Женька.

— Кеды в угол поставил?

— Во. Вот это подойдет. Уважительно и с намеком на его нездоровую активность.

— Я тут на стене граффити видел: «Встретил продажного журналиста — убей», — внезапно вспомнил Сергей Сергеевич.

— Душевная надпись, — оценил Шуршиков, — я бы так и сделал, но сидеть не хочется.

— А ты про них рассказ напиши. Убей морально, — посоветовал Егоров.

— Рассказ напишу, — Женька почесал в затылке, — может, даже на роман замахнусь.

— Вот, вот. Замахнись.

— Спи спокойно, дорогой Федя, — начал Шуршиков, — ты был, на удивление, романтичен и беззащитен в наш подлый век. Мы говорили тебе, что никому ничего не нужно в нашей стране. Что всех устраивает пьющее население, а борьба с наркотиками напоминает по сути варьете. Но ты не верил и хотел все изменить.

— Увы, — подхватил Сергей Сергеевич, — нашедшего выход затаптывают первым. Все к лучшему. В обществе ангелов тебе будет комфортнее. Только, пожалуйста, не доставай их своей контент-терапией и компьютерными технологиями, а то они тебя обратно отправят. Я все сказал.

— Извини, Федя, — развел руками Женька, — ты же знаешь, наркологи на работе не пьют, не принято.

Коллеги не чокаясь выпили по стакану газировки и отвернулись в разные стороны, чтобы скрыть выступившие слезы. Благоговейную тишину нарушали только крики больного с белой горячкой из пятой палаты.

— Вот так походя сломали парню жизнь, а потом и угробили, — пробурчал Шуршиков, — эти НТВ-шники ведут себя слишком резво. Вот ведь гадств, и не накажет их никто.

— А на фига он умер? — возмутился Сергей Сергеевич. — Лучше бы судился. Метод разрешен Минздравом, все честь по чести. Найденчик у канала большие деньги мог бы отсудить. Легко.

— Каким образом? — не въехал Женька.

— Ты запись внимательнее просмотри, — разгорячился Егоров, — они утверждали, что метод является ненаучным, а он абсолютно легитимен. Если сам Минздрав разрешил, куда уж дальше.

— Теперь-то что. Вот оно — телевидение. Умер Найденыш, сердце не выдержало, — вздохнул Шуршиков.

— То-то и оно, что поздно. Все он хотел в ящик попасть. Вот и попал, точнее сказать — сыграл, — Сергей Сергеевич посмотрел в окно, — ну и погодка.

За окном заканчивался март, и снег падал к ногам прохожих подобно подбитым мечтам и рухнувшим надеждам, а снежинки напоминали замерзшие мыльные пузыри, обильно выдуваемые ветром.

Горе-изобретатель

Пашка Кулигин, сколько себя помнил, всегда что-нибудь да изобретал. Еще в пионерском лагере ему дали кличку Кулибин, и она приклеилась к Павлу на всю жизнь. Он сам порой путал свою фамилию и прозвище. Пашке уже стукнуло тридцать пять, он был разведен, нищ и зашуган. А как, по-вашему, должен себя ощущать изобретатель в России? Кулигина не просто отовсюду гнали, это было бы полбеды. Его разработок просто никто не читал, даже не открывали. Всем было некогда. «Чем же вы занимаетесь, сволочи, — кричал Кулигин в ночную тьму после очередного глотка водки, — если у вас даже десяти минут нет, чтобы мои работы просмотреть?! Что ж вы такое важное ваяете?!» Случайный собутыльник успокаивал как мог разошедшегося Пашаню и ждал продолжения банкета. Новый знакомый пытался делать вид, что ему чрезвычайно интересны идеи Кулигина касательно ремонта дорог или возведения эргономичных теплиц на дачных участках, но ровно до той секунды, пока в бутылке плескалась «огненная вода». Как только она иссякала, милый прежде собеседник в лучшем случае просто вставал и уходил, а в худшем еще и наезжал на Кулигина, мол, это из-за вас, ученых, озоновая дыра разрастается, а надои падают. Пашка прекратил заниматься благотворительностью и взялся квасить в одинаре, но судьба уже ковыляла ему навстречу.

Женя Ферапонтов имел такое же отношение к Германии, как липецкая редька к странам Карибского бассейна. Просто на излете восьмидесятых он женился на поволжской немке Анне Копф, поделился с ней своей фамилией и принялся обустраивать социалистический быт. В начале девяностых быт сменился на капиталистический, и на этот раз уже Анхен одолжила мужу свою фамилию и предложила поискать заблудившееся счастье на немецкой земле. Свежеиспеченный Копф почесал репу и быстро согласился. Жизнь в Германии была сытой и налаженной, но работать там приходилось тяжело и удивительно много. Женя быстро плюнул на это дело, получил пособие по безработице и время от времени мотался в Москву — получать деньги за две сдаваемые квартиры. Один раз, копошась в Интернете, он набрел на сайт Кулигина и обалдел — таких простых решений запутанных задач ему еще не приходилось встречать. Копф позвонил Кулигину, и они быстро нашли общий язык, оказалось, что они учились в одном автодорожном институте, просто в разные годы и даже имеют общих знакомых. Женька, приехав в Москву за квартирной данью, разыскал Кулигина, и они пошли попить пивка в парк к героям Плевны. Копф настоятельно советовал Пашке сменить страну проживания, пока тот окончательно не спился.

— Я не могу жить без Родины, — нудел Кулигин.

— А кто тебя заставляет без нее жить? Я тоже без нее не могу, поэтому грамотно дозирую. Приехал, деньги за хаты слупил, с друзьями нажрался, московским смогом подышал и назад к фрицам.

— Но ты хоть скучаешь по России?

— Зачем? — искренне удивился Женька. — Билет взял да приехал. Все упирается только в деньги, а так у меня два паспорта: русский и немецкий, каким хочу, таким и пользуюсь.

— Нет, я так не могу.

— Напра-а-асно.

— Родина у человека должна быть одна.

— Абсолютно с тобой согласен. Я уже двенадцать лет в неметчине живу, а все равно там чужой. Ну, за Родину.

— Не хочу онемечиваться, — занудствовал Кулигин, — хочу сохранить загадочную русскую душу.

— Ты думаешь, я там онемечился? Черта с два. Это они обрусели. А знаешь ли ты, что качество немецких автобанов резко снизилось? Спроси меня, почему? Ну, спроси?

— Почему? — послушно поинтересовался Кулигин.

— Потому что дорожными рабочими там вкалывают русские и украинцы. А у них одна забота — какую-нибудь халтуру найти. Тянут они дорогу где-нибудь в Баварии, рядом с хозяйством местного бауэра. Крестьянина по-немецки. Заходят к нему на огонек и предлагают: хочешь, мы тебе асфальтовую дорожку вокруг дома забабахаем? Кто же не хочет? Они ему: семь тысяч евро нам на карман, и к утру будешь как канцлер со своей фрау по асфальту разгуливать. По рукам, по ладоням, и в результате у крестьянина «прошпект» рядом с домом, а у автобана проблемы, потому что часть асфальта ушла налево, и его пришлось заменить глиной и коровьим навозом.

Ребята помолчали, прихлебывая вспотевшее пиво.

— Так что я теперь Женя Головастый, — внезапно оживился экс-Ферапонтов. — Копф по-немецки — голова.

— Лучше Женя Башковитый, — предложил свой вариант Кулигин, — или Женя Мозговой.

— В общем, Копф — всему голова, — подвел итог великолепный Жека, — а имя у меня, знаешь какое?

— Какое?

— Ойген. Это Евгений по-древненемецки. Как у нас, допустим, Ферапонт.

— Ну, Ферапонт, ну, Головастик, — прыснул Кулигин, — как тебя только трудовой немецкий народ терпит?

— По сравнению с турками я просто ангел, — заверил Женек, — а потом мои трое детей — лучший вклад в немецкую экономику. Они ведь уже настоящие немцы, не то, что я.

— Каждый должен приносить пользу тому Отечеству, где он родился, — напыщенно высказался порядком задутый Пашка.

— Ты думаешь, здесь кому-то нужны твои мозги? Ошибаешься. Если ты придешь к какому-нибудь российскому инвестору и предложишь ему новейший способ выращивания райских яблочек, он пошлет тебя подальше. Ему это не нужно. Больно хлопотно поливать, удобрять и ждать полгода урожая. А знаешь, что ему от тебя требуется?

— Что?

— Креативность по-русски. Если ты, допустим, придешь к инвестору с раздвижной лестницей и скажешь, что у тебя на примете есть замечательный яблочный сад и с помощью твоей лестницы можно быстро обобрать чужой урожай. Вложений ноль, отдача — пятьсот процентов. Вот такие предложения встретят горячий отклик и понимание.

— Хочешь стихи послушать? — зашмыгал носом Кулигин. — С тоски, понимаешь, даже стихи начал писать.

— Давай.

Я отбился от всех. Я на самом краю.

Серп Луны уподоблен веночку.

Никогда не умел я топтаться в строю,

Но не чаял пропасть в одиночку.

Вроде был весельчак, вроде свойский пацан,

И усы не щетинил в угрозе.

Почему же все гонят меня к праотцам

И мечтают распять на березе?

То ли нос воротил. Не желал пить вина

С разношерстною сволочью вместе,

То ль от прожитых лет задубела спина

И не гнется в положенном месте…

— Достаточно, — прервал душевное половодье Копф, — это похоже на присказку: вот лежу я охаю, а прохожим по ху… Неинтересно никому. Вот если бы ты…

— Менты, — напрягся Кулигин, увидев серые фуражки из-за кустов, — или полицейские, черт их теперь разберет. Ух, они нам сейчас устроят качели за распитие в общественном месте.

— Спокуха, — хмыкнул Женька, — говорю только я, а ты молчи как партизан. Я, я, геленваген?

Полицейские, предвидя легкую поживу, приближались, укоризненно качая головами.

— Русланд и дойчланд — фрондшафт! — завопил Копф, размахивая своим немецким паспортом как пропуском в рай.

— Иностранцы, что ли? — сразу утратили приподнятое настроение блюстители порядка. — Кажись, немцы.

Евгений внезапно пустился в пляс, распевая походные немецкие марши.

— Во, немчура, дает. Во, разошелся, — менты с опаской стали поглядывать на Женю.

А Копф то изображал нижний брейк, то демонстрировал русскую присядку, а то скакал мелким бесом вокруг остолбеневших блюстителей порядка. Потом Женя от нижнего брейка перешел к верхнему: он резко подпрыгивал и норовил ударить сверху по милицейским фуражкам. Сева таращил глаза и с ужасом ждал развязки этого балета. Между тем Ферапонтов-Копф, зажав свой немецкий паспорт в зубах, словно кинжал, принялся танцевать лезгинку, потом семь-сорок, наконец, схватив полицейских за плечи, пустился в пляс между ними. Менты отпрянули в разные стороны и, поддерживая свои пострадавшие фуражки, дали деру. Вслед им несся громовой хохот разошедшегося гостя столицы.

— Уф, — пытался отдышаться Женя, — а представляешь, если бы я им русский паспорт показал? Как думаешь, чем бы дело закончилось?

— Тебе бы пожизненный срок обломился, — каркнул Пашка.

— Сто пудов, — схватился за живот Ферапонтов-Копф, — а иностранцев в России заранее побаиваются и уважают.

— Знаешь, я про один случай тут читал, — рассмеялся Кулигин, — хочешь посмеяться?

— Валяй.

— Это все происходило в семидесятых годах, при развитом социализме. Приходит мужик в леспромхоз и говорит: я изобрел новый способ выкорчевывания леса. Тягачи не нужны, лесорубы не нужны, солярка не нужна, дороги не нужны, и вдобавок никаких пней не остается и ничего не гниет. Ему, конечно, говорят, как и мне, — свободен. Но мужик упертый — поехал в районный леспромхоз, потом в главк. До Министерства лесного хозяйства дошел. И отовсюду его пендалями гнали. Наконец, один чиновник в министерстве смилостивился — рассказывай, мол, в чем прикол? Мужик рассказал, чиновник тут же психоперевозку вызвал, и изобретателя в дурку закатали. Оказывается, он предлагал деревья вертолетом дергать. И действительно, дороги не нужны, лесорубы отдыхают, тягачи ни к чему.

— Ха-ха-ха! — загоготал Копф. — Кого-то мне это напоминает.

— Но я же не такой, — оскорбился Кулигин, — я адекватный.

— Смотря, с какого боку, — по-прежнему заливался Копф.

— С какого боку?

— А с того, что в России нормальные люди изобретателями не становятся. Потому что конец у них в нашей империи один — психушка. Вот только отделения разные: или «шизо» косит их ряды, или «белочка» за руку здоровается.

— Так-то оно так, — окончательно сник Кулигин.

— Добиться успеха в России можно только за рубежом, — подвел итог Копф. — Еще по пиву?

— Какой же ты немец, если тормозиться не умеешь, — хмыкнул Кулигин, доставая из кармана последнюю мелочь, — я видел немцев. Они сидят с одной кружкой пива и давят ее целый вечер, а мы с тобой уже по семь бутылок выдули.

— А я и не говорил, что я немец, — заржал Копф, отводя Пашкину руку, — я скорей кубинец, если брать во внимание мое отношение к труду и деньгам. Ну, поедешь в Германию?

— Нет, я буду искать себе применение на Родине, — набычился Пашка, — где родился, там и пригодился.

— Ну-ну.

На следующий день Кулигин пошел в Министерство дорожного транспорта посмотреть, как продвигаются его дела с внедрением покрытий на резиновой основе. Увы, бесхозная папка с его предложениями так и пылилась, никем не востребованная.

— Матерь вашу, — потемнело в глазах у Павла, — для вас же, дураков, стараюсь. Вам же хочу жизнь улучшить.

Секретарша спряталась за кулер и посмотрела на Кулигина гадливо и опасливо, как на мышонка, разгуливающего по ее офисному столу. Павел отодвинул ее в сторону и шагнул в кабинет к Хрюну, главному инженеру по дорожным покрытиям.

— Здравствуйте, Андрей Сергеевич. Как, прочитали мой реферат?

Хрюн надулся как клизма, готовая к употреблению, тяжело вздохнул, но ничего не ответил. Пашка не отставал.

— Реферат, спрашиваю, прочитали?

Хрюн надулся, еще больше и процедил:

— Я читаю только два произведения: Шекспира и Библию.

— Ага, в оригинале, — ухмыльнулся Кулигин, — на древнеанглийском и древнееврейском.

— Вон, — коротко бросил Хрюн, — вы отвлекаете меня от государственных дел и эффективного управления.

— Ага, от государственных дел, — скривился Пашка, выходя и хлопая дверью, — еще десять лет такого эффективного управления — и перепись населения превратится в перекличку.

Но тут до Пашки дошли слухи, что его однокашник Гоша Тузик стал заместителем у Хрюна. Кулигин, не раздумывая, позвонил Гоше. Он помнил Тузика со студенческих времен как неунывающего, необразованного, сексуально-озабоченного парнишу. Причем половая активность настигала Тузика почему-то утром с похмелья. И чем круче была похмелюга, тем сексуально раскрепощеннее вел себя Тузик.

— «Ребяты», пошли по бабам? А лучше «побегли».

— Вчера нужно было активничать, — стонали «ребяты», с трудом отрывая головы от подушек, — сегодня уже поздно.

— В самый раз, — скакал кобельком Тузик, вызывая нескрываемое раздражение у собратьев своим цветущим видом и ретивостью.

— Уйди, постылый. Вместо того чтобы приставать к девахам вчера, ты хлестал портвейн, а сегодня тебя на подвиги потянуло?

— Ну, как «хочете». Я один «побег».

— Беги, беги. Тебя там встретят с распростертыми объятиями.

Тузик, напевая под нос: «Это кто такой хороший вдоль по улице бегит. Это я такой хороший вдоль по улице бегю», убывал в направлении женской половины общежития, но через десять минут возвращался, подвергнутый бомбардировке кухонной утварью и учебниками.

— Чего это они? — изумлялся Тузик.

— Идиот, — стонали студенты, — вчера нужно было добиваться девичьей ласки.

— А я сегодня хочу, — недоумевал Тузик.

— А-а-а-а-а! — рыдала молодежь, закрывая головы подушками.

На Пашкиной памяти Тузик так ни разу и не добился женской благосклонности.

— Здорово, хомут, — начал Кулигин со студенческого приветствия.

— Это кто? — опешил Тузик.

— Это кто такой хороший с телефоном говорит. Это я такой хороший с телефоном говорю.

— Джинс?

— Не-а.

— Сынок?

— He-а.

— А кто?

— Кулибин.

— А-а-а-а, наш городской сумасшедший.

— Почему это я сумасшедший? — обиделся Пашка.

— Только психопаты по инстанциям пишут, — пояснил Тузик.

— Я для Родины стараюсь.

— Я же говорю, что у тебя с головой маненько проблемы.

— У меня девять государственных патентов… — начал с дрожью в голосе Кулигин.

— Ну и что?

— У меня три международных сертификата…

— Ну и что? — опять перебил Тузик.

— Я прихожу со свежими идеями в министерство, а там сидят…

— Не сидят, а работают! — в голосе Тузика прорезался рык доминирующего самца.

— Много они там наработали! — взбеленился Кулигин. — Асфальт уже через две недели трескается…

— Не твое собачье дело, когда он трескается! — зарычал Тузик. — Ты, что, умнее всех?!

— Умнее, — уперся Пашка, — все признают оригинальность моих разработок. Меня вон даже в Германию приглашают.

— Вот и едь туда, — отрезал Тузик.

— Русский язык сначала выучи, — Кулибин в сердцах нажал отбой, — грамотей!

Наутро, ежась от утреннего холодка, Кулигин настырно шагал в сторону наркологического центра. Следующим пунктом его программы значилось немецкое посольство.

Вулкан подкрался незаметно, или Три дня в итальянском плену

Посвящается 232 рейсу Римини — Москва 17–20 апреля 2010 года

День первый

Ничто не говорило о надвигающейся катастрофе. Сытые, умытые туристы и туристки лениво вылезали из автобуса и доставали из его чрева чемоданы и сумари. Мужики автоматически закуривали и прикидывали, сколько они смогут закупить выпивки на оставшиеся деньги. Женщины с завистью посматривали на надписи на пакетах соседок и сразу грустнели. Нигде собственный муж не предстает таким законченным неудачником, как на выходе из туристического автобуса. Вместо трех сумок с надписями «Балдинини», «Макс Мара» и «Дольче Габана» у нее в руках болтается жалкий зеленый пакетик из «Бенеттона». «Фиг ему, а не пузырь текилы, — мстительно думали жены, — обойдется. На оставшуюся сумму мы накупим парфюма. В крайнем случае, кухонную прихватку моей маме». Холеная публика вальяжно нагружала тележки и становилась в очередь на регистрацию. Дальше по накатанной: паспортный контроль, дьюти-фри и борт самолета. Через три часа — Москва. Опять несколько формальностей, такси и, наконец, дом родной. Дальше только приятное — душ, раздача итальянских подарков, чаепитие и освежающий сон. Артем с плохо скрываемым презрением смотрел на это стадо. Какие самодовольные рожи, какие убогие разговоры, какие тяжеленные сумищи! У него за спиной болтался тощенький рюкзачок с карнавальной маской из Венеции, пара грязных маек и предметы первой необходимости. Одна из грузных теток толканула его коленом под зад и игриво пропела:

— Молодой человек, не поможете?

— Без проблем.

Артем кивнул и схватился за ее чемодан. Он оказался не просто тяжелым, он был неподъемным. Пыхтя и проклиная свою мягкотелость, взвалил на тележку. Чем же он набит? Книгами? Смешно. Золотом? Сомнительно. Двадцатипятилетний холостой Артем и близко не мог себе представить, какими товарами обеспеченная женщина может заменить себе отсутствие полноценной духовной жизни. Он побродил по дьюти-фри, послушал пререкания женатых мужиков со своими половинами и в который раз убедился, что победа достается слабому полу. Женщины, приятно возбуждаясь, расхватывали парфюм и товары ширпотреба, а их мужья выходили с пустыми руками. Со всех сторон звучало:

— Нужно все потратить. Не везти же евро домой.

— Зин, ну давай хоть джину купим.

— Васька, зачем тебе этот конструктор? У нас дома таких полно.

Артем плюхнулся на диванчик и забубнил себе под нос песню Шевчука: «Еду я на Родину. Пусть кричат уродина. А она мне нравится. Хоть и не красавица…»

До отлета оставалось полчаса. Сейчас всех пригласят в самолет и…

Грустный женский голос с сильным итальянским акцентом оповестил:

— Вылет задерьживается на польчаса.

Туристы зашебуршились. Прилететь на полчаса позже как-то не входило в их планы, приходилось пожертвовать чаепитием с любимыми пирожными. Через полчаса неожиданно выяснилось, что вылет задерживается еще на два часа. Это уже было серьезно и грозило смазать всю процедуру раздачи подарков. Еще через два часа бодрый мужской голос без малейших признаков акцента известил:

— В Исландии прорвало вулкан, и все воздушные коридоры закрыты.

Он так и сказал про вулкан — прорвало, как будто это была какая-то труба. Народ зароптал. Это уже было покушение на святое — восьмичасовой восстановительный сон. Тут же была организована инициативная группа в количестве пяти басистых теток, которые пошли качать права. Ответ не заставил себя ждать. Печальный женский голос с итальянским акцентом предупредил:

— Всэ, кто хочит пакинут территория аэропорта, звободны в звоих дейздвиях. Мы отмечаем визы и доззвидания.

Пассажиры посмеялись над эстонскими интонациями в слове «до свидания», но притихли. Все оставленные на произвол туристы начинают обустраиваться, но куда им до русских. С веранды аэропорта тут же притаранили пластмассовые столы, сдвинули скамейки, и русский дух нашел свой выход в великом и могучем. Естественно, пьянстве. Бутылок у всех было полно, времени тоже. В таком случае почему не отпраздновать? За одним столом братались, за другим подвывали: «Под крылом самолета о чем-то поет…» На третьем уже просто спали. Алкоголь значительно ускоряет время и вызывает прилив несвойственной человеку щедрости. Заготовленные коньяки и текилы, вискари и джины, ромы и вина как поленья летели в костер всеобщего веселья. А костер разгорался все сильнее. Кто-то уже боролся на руках, кто-то начал водить хороводы. Артем, не так давно посмотревший фильм «Парижская любовь Кости Гуманкова», решил также надавать самым колоритным типажам кликух и посмотреть за их действиями. Он сразу сообразил, что одним днем тут не обойдется.

Среди сильно пьющего русского контингента особо выделялся один, которого Артем назвал Гопник. Гопник жил в его гостинице и дал возможность разглядеть себя лучше остальных. Это был 50-летний малый в альпинистской куртке лимонно-желтого цвета со светоотражающими полосками. Такие куртки носят укладчики асфальта и дорожные рабочие. Он ходил по Римини с пакетом вина в руках и еще удивлялся, почему все продавцы сразу узнавали в нем русского.

— Твой пакет вина лучше любого бэйджика, — хохотал Артем, — хоть бы ты уж с бутылкой ходил.

Ему было стыдно за соотечественников. Он начинал понимать фразу: и чтобы на отдыхе вокруг меня ни одной русской рожи не было. Гопник перманентно спал. Естественно, задутый. Он спал везде: на стульях в кафе, на скамейках в парках, а один раз Артем увидел его спящим прямо на земле, причем левая половина его туловища лежала на лужайке, а правая на тротуаре. Гопник не придумал ничего лучшего, чем уснуть прямо на автобусной остановке Римини — Сан-Марино, живописно расположившись между окурков и другого мелкого мусора. Удивительно, но все сходило ему с рук.

Так вот, Гопник в зале ожидания укушался вином так, что закемарил на массажном кресле. Тут же нашелся шутник, который кинул 1 евро в щель, и кресло заходило ходуном. Эффект превзошел все ожидания. Гопник заверещал неожиданно тонким голосом и свалился на пол. С пола поднялся уже разъяренный монстр.

— Кто? — обвел он всех налитыми кровью глазами.

На него не обратили внимания, и тогда, снова забравшись в кресло, он предался радостям массажа в течение положенных трех минут.

Лучше всего было детям, они весело носились по зданию аэропорта или хвалились своими гаджетами. Белобрысый парнишка лет десяти в маскировочных штанах, увидевший среди пассажиров свою училку по английскому, прикрыв ладонью трубку, звонил в Москву:

— Леха, передай пацанам, завтра английского не будет. Отвечаю. Серая Шейка от меня в двух шагах. Передай, чтоб не учили. Я реально вижу Серую Шейку, она в двух шагах от меня и клеит какого-то баклана.

Девочка, тоже в районе десяти лет, рассказывала подруге по телефону, повторяя мамины интонации:

— Номер ужас. Холод собачий. Представляешь, у них не принято топить. Простыни несвежие. На стенах плесень. Из унитаза пахнет какой-то гадостью. Открываем дверь, а там жужелица! Хотели переехать в другой номер, а там доплата 70 евро в сутки. Ужас!!!

Скорбный женский голос на плохом русском пробубнил:

— Сегодня вылет невозможен. Закрыты все аэропорты Европы. Сохраняйте спокойствие. Вас развезут по гостиницам.

Ропот накрыл пассажиров, как грозовая туча.

— Они что, раньше этого не знали?

— Разве можно так издеваться над людьми?

— Немцев с англичанами, наверное, уже отправили. А мы, как всегда, крайние.

Женщина, заснувшая на ленте багажного транспортера, все никак не хотела вставать.

— Ах, оставьте меня, — томно повторяла она, переворачиваясь на другой бок.

Другая тетка задумчиво спросила:

— Заплакать, что ли?

Третья, пожилая блондинка, округлила глаза, и стало ясно, что сейчас она скажет глупость:

— А куда же смотрит ООН?

— В противоположную сторону, — угрюмо сострил Артем.

Субтильный паренек лет двадцати семи в круглых очках неожиданно заверещал:

— Все, больше никуда не поеду! Никогда! Ни за что!

Артем его отметил и окрестил Ботаником. Туристы получили обратно свой багаж и пошли рассаживаться по автобусам. В гостиницу ехали молча, сил больше ни у кого не было. На окраине Римини турье высадили возле третьеразрядной гостиницы, и началось.

— В нашей гостинице только двадцать мест, — оповестил всех сонный портье. Как ни странно, по-русски.

— А нам куда? — зароптало большинство, справедливо полагая, что ему вряд ли светят эти номера.

— Мест только двадцать, — перекрыл гул пожилой портье, — а остальных по всяким забегаловкам расселят. Там даже горячей воды нет.

— Я не могу без горячей воды! — зашелся в истерике Ботаник.

— Научишься, — утешил его портье, — и зубы будешь пальцем чистить, и волосы пятерней причесывать. Кто с детьми?

Поднялось пять рук.

— Я с дитем! — закричал турист Атанбаев и показал на пятнадцатилетнего детину выше его ростом.

— О такой лоб только поросят бить, — недовольно загудела толпа, — не давать им номера.

— А мы молодожены, — заверещала молодая парочка.

— Все молодожены.

— А у нас свидетельство о браке есть.

— У всех свидетели есть.

— Меня уволят с работы, — заскулил Ботаник, близкий к нервному срыву.

— Так тебе и надо.

— Мне нужен одноместный номер, — не унимался Ботаник, — у меня слабая нервная система.

Он попытался схватить ключ со стойки. Высокая плотная шатенка в меховой накидке ударила его ладонью в лоб. Ботаник упал. Немного подумал и зарыдал.

— И правильно! — закричало турье. — Лезут тут всякие.

— Я бывшая гребчиха! — входя в раж, заблажила шатенка. — Пока не придет большая женщина, порядка не будет!

Сильно сказано, оценил Артем и назвал ее Гребчихой. Власть была мгновенно взята в могучие женские руки. Когда всех расселили, Гребчиха заявила:

— Пойду к морю.

— Зачем? — подкатили быстро образовавшиеся подлизы.

— Орать, — объяснила Гребчиха, — я пока не проорусь, не успокоюсь.

Артем специально сходил к морю, посмотреть. Гребчиха не шутила. Она стояла на берегу и, перекрывая шум моря, нечленораздельно вопила, напоминая богиню войны.

День второй

Наутро гостиница забурлила. Слухи забарражировали со страшной силой.

— Вы слышали, Путин распорядился — своих не бросаем.

— К нам выслали четыре самолета из Москвы, — уверенно бросила Гребчиха.

— Точно, точно, — влез Атанбаев, — я тоже слышал. Четыре бомбардировщика.

— Чтоб всех разбомбить, — заржал Артем, — тогда уж точно проблемы с нами закончатся.

— Вы слышали? — сварливо сообщил Ботаник. — Высокопоставленные чиновники захватили наш самолет и уже вылетели в Москву.

— Собаки, — заныло турье, — мы так и знали, что нас кинут. Мы никому не нужны, не то что англичане или немцы.

Вбежал радостный представитель турфирмы Юра. Он был честный малый, поэтому всегда ходил в черных очках, даже вечером и ночью.

— Собирайте вещи, едем в аэропорт. Нам дали воздушный коридор на три часа.

Туристы мгновенно сгрудились возле автобусов и принялись штурмовать их закрома, размещая там свои чемоданы. Увы, коридор отменили еще по пути к аэропорту, но об этом все узнали позже. В зале ожидания никто не веселился, кроме Гопника, выглядело это, правда, своеобразно. Сначала он сидел, окруженный пакетами и огнетушителями с дешевым пойлом, прихлебывая по очереди из каждого, потом неожиданно лег на пол и закрыл глаза.

— Вам плохо? — поинтересовались самые сердобольные. Ими оказались дети.

— Мне хорошо, — приоткрыл один глаз Гопник.

— Может, вам помочь?

— Не советую.

— Папа, смотри, дядя на полу лежит. Почему он так делает?

— Если бы я мог, — ответил папа, с опаской поглядывая на свою жену, — я бы лег рядом.

Небо Европы было закрыто, как шлагбаум. Туристов мучил единственный вопрос — возьмут ли их назад в гостиницу. Один день авиакомпания еще потянула, но на второй рассчитывать не приходилось. Их все-таки взяли. Туристов развезли в те же гостиницы, но номера были хуже, чем предыдущие. На этот раз никто не возмущался, не кричал, что всю неделю они жили в четырехзвездочном отеле и поэтому все им должны. Вечером опасливо сгрудились в фойе, осторожно интересуясь, покормят ли их на этот раз. Портье загадочно молчал и основательно чесал свой седой затылок. Когда надежды поесть на халяву почти растаяли, вбежал Юра в неизменных темных очках, правда, другого фасона. Среди туристов упорно ходили слухи, что их туристический гид так часто меняет очки, потому что ему их бьют.

— Вылет завтра в восемь утра, а пока ужин за счет авиакомпании.

— Ура-а-а-а!!!!!! — Гул восторга напоминал бушующий стадион после забитого нашими решающего гола.

Кричали респектабельные, седовласые мужчины и куртуазные женщины, вопили аккуратные, обидчивые старушки и подтянутые старички. Не кричал только Гопник, он просто не мог. Радости не было предела. Поужинав и выпив дармовое дешевое вино, турье принялось брататься. Гребчиха целовалась с Ботаником и хлопала его молодецки по плечу. Ботаник постоянно сползал под стол от проявления спортивных восторгов, но упорно лез целоваться. Атанбаева носили на руках, и даже его сыну досталась парочка любовных затрещин. Артем вышел на веранду выкинуть мусор. Там как раз стоял мусорный бак, на его боку маркером было старательно выведено «Берлускони». Мимо Артема, нетрезво покачиваясь, проплыла Гребчиха.

— Вы, кажется, потеряли весло, — напомнил шутник.

Гребчиха встала как вкопанная. Потом медленно обернулась и подошла к Артему. По-матерински положив руку ему на затылок, произнесла:

— Мальчик, на этот раз я тебя прощаю.

— На туриста невозможно обижаться, — согласился хохотун.

Ведь что такое турист? Турист — это одноразовый стаканчик, годный к краткому применению. То есть на неделю его хватает, а на десять дней уже нет. Зубная паста и мыло, крем после бритья и станок, шампунь и тапки безжалостно выкидываются в корзину по окончании тура. Даже одноразовые стаканчики — залог долготерпения щедро остаются в номерах. Зачем они нужны? Ведь скоро мы будем дома. А если нет? И тогда выясняется, что деньги на телефоне кончились, зажигалка перестала работать и даже ручка уже не пишет. Все было рассчитано ровно на неделю, а тут такой форс-мажор. Да и денег остается, как правило, в районе ста евро, а чаще вообще ни цента. И больше ничего, кроме иллюзий. Иллюзии разбиваются о реальную жизнь, как волны о борт корабля. Зубной пасты нет, шампуня нет, мыла нет, а денег не только нет, но их даже и не предвидится.

День третий

В 8 утра зазвучала полковая труба. «Быстро, быстро собираться, никаких утренних процедур, никакого самокопания. В 8.10 уходят автобусы в аэропорт. Кто не успел, тот опоздал».

— Не надо спешить, — увещевали самые мудрые.

— Быстрей, быстрей, — рвались остальные, не успевая почистить зубы и сходить на горшок.

Турье быстро сдавало ключи от номеров и вываливалось на улицу, таща опостылевшие чемоданы на собственном горбу. Увы, автобусов не было. Перспектив тоже.

— Зачем мы, дураки, ключи от номеров сдали? — пронеслось по толпе. — Нас развели.

— А я вещи в номере оставила, — раздался радостный женский голос, — я зна-а-а-ала!

— Вот сука, — прокомментировал кислый мужской басок. Его тут же перекрыл раздраженный женский.

— А я тебе говорила, дубина стоеросовая, не нужно спешить.

— Это они специально так придумали, чтобы завтраком нас не кормить.

— Какие уж тут завтраки. Где нам теперь жить? Под открытым небом?

Когда накал страстей достиг наивысшей точки, подошли автобусы, их было подозрительно мало. Тон комментариев изменился.

— Я говорил, что Путин поможет.

— Слава богу, скоро будем в Москве.

— Это вряд ли, — прогундел Артем и чуть не был растерзан возбужденной толпой.

Подоспел черноокий Юрец и окончательно всех озадачил:

— Рейс 229 и рейс 230 садится в автобусы и едет в Неаполь. Рейс 232 остается в Римини.

Вой разочарования смешался с воплями восторга. Кто-то даже зааплодировал, нетрудно было догадаться, с какого он рейса. Ботаник невежливо толкнул старушку, громко хлопающую в ладоши, и сварливо спросил:

— А вы наверняка не с 232-го рейса? Или, может быть, все-таки с 232-го?

Сморщенные ладошки зависли в накаленном воздухе.

— Урод, — припечатала старушенция и засеменила к своему автобусу. Потом остановилась и едко спросила: — А ты кидал монетки в фонтан Треви?

— Кидал, — удивленно кивнул Ботаник.

— Насколько накидал, настолько и останешься, — победно протрубила старушонка и исчезла в автобусе. И Ботаник остался на остановке совершенно один. Не считая 232-го рейса.

232-го рейс конкретно запил. На веранде гостиницы рекой лилось местное вино. Тост был один — за день сурка. Действительно, каждый день обещают отправить домой, везут в аэропорт, а потом назад в гостиницу. И так каждый день. Один трезвый голос предупредил: «Не искушайте судьбу. За нас платит не авиакомпания и не турагентство, а аэропорт имени Федерико Феллини, долгих лет ему жизни. Платит, потому что не хочет, чтобы пьяные хари разнесли весь аэропорт. А выгнать всех на улицу — поставить под вопрос весь курортный сезон. Римини на это пойти не может».

— Фигня, — осерчал Гопник и потянулся за новым графином. Стол не выдержал столь мощного напора и перевернулся. Вино, пиво и закуски как в замедленной съемке рухнули на пол. Потом несколько человек утверждало, что легко могли поймать летящие графины, но руки, к сожалению, были заняты, у кого бутербродом, а у кого сигаретой. Вино, разлитое по полу, напоминало красное море, где плавали осколки двух кувшинов, как блестящие на солнце айсберги. Закуски напоминали тропические острова, а банки пива — вулканы, так некстати преградившие дорогу домой.

— Убирайтесь! — завопила уборщица по имени Олеся. Отель был хохляцкий, и персонал прекрасно владел великим и могучим.

— Все нормально, — загундели пьянчуги, — один немного перебрал, но зато остальные в поряде.

— Я перебрал? — возмутился Гопник и перевернул другой стол.

Красное море вышло из берегов, а островов ощутимо прибавилось.

— Олеся, ты зачем москалям вино дала? Ты шо, не знаешь, шо они не умеют пить? — прорычал портье Опанасыч.

— Старикан, угомонись, — с трудом ворочая языком, пробурчал Гопник и потянулся к третьему столу, но его оттеснили.

— Вы все козлы, — отрезал Гопник, — и вам не понять загадочную русско-азиатскую душу.

— Я вызову полицию! — заверещал упрямый Опанасыч.

— Зови, — не сдавался дебошир.

— Я действительно вызываю полицию.

— Зови, — кивнул головой баламут и сделал портье козу.

Как ни странно, все обошлось. Уборщицы высушили тряпками красное море, убрали острова, айсберги и вулканы, а Гопника посадили под деревом на стульчик приходить в европейское состояние и видеть сны про загадочную русско-азиатскую душу. Артем повнимательнее присмотрелся к туристам. На лицах женщин проявились морщины и круги под глазами, на лицах мужчин — мешки и пятна, и затюканное турье стало напоминать коллективный портрет Дориана Грея. Куда только девались холеность и ухоженность вчерашних баловней судьбы.

День четвертый

Туристов привезли в аэропорт имени жизнелюба Федерико Феллини и отправили домой. Артем был одним из последних, кто покинул зал ожидания. Навсегда в его памяти останутся феллиниевские кадры. Мальчик в маскировочных штанах катает девочку, сидящую на грузовой тележке. Девочка сидит, свернув ноги калачиком, и строит Артему рожи.

— Быстро! Сюда! — из-за угла выскочили разгневанные родители.

Тележка покатилась в одну сторону, а дети побежали в другую, навстречу Родине.

P.S. Когда Гопник сел в самолет, все иллюминаторы неожиданно запотели. «А все равно мы лучше всех», — подумал Артем и оттер свой иллюминатор рукавом.

Коррида по-барселонски (Середина девяностых)

Самолет на Барселону бурно набирал высоту. Позади него в утреннем небе оставалась быстро тающая лыжня от Москвы до самых испанских окраин. Шура Гареев листал журнал и искоса наблюдал за «верхоянскими». Шура приметил этих троих еще в дьюти-фри, они хлестали коньяк «Наполеон» пластиковыми стаканами, занюхивали рукавом и орали как в лесу. Казалось, они физически не могут говорить тихо, им нужно непременно галдеть на весь аэропорт. Верхоянские братки были в длиннополых черных пиджаках, синих брюках и сандалиях на босу ногу. Под пиджаками у братвы желтели золотые цепи толщиной с ремень безопасности, их кисти были густо испещрены чернильными рисунками и надписями, словно стены привокзального туалета. Пальцы у них были короткие, но сильные, и своими грабками братаны норовили похлопать по плечу каждого из пассажиров, обнять и угостить «коньячилой». В самолете вакханалия продолжалась, уже весь салон знал, что одного зовут Вохой, второго Корытом, а третьего — Чесночком. Пока пассажиры сидели на своих местах, их никто не трогал, но стоило кому-нибудь из мужчин пойти в туалет, как он тут же нарывался на хлебосольство верхоянских. В результате самолет поделился на две примерно равные группы мужиков: первая постоянно шныряла в туалет и накачивалась дармовым коньяком, а вторая терпела до барселонского аэропорта. Братков сопровождали три путаны — красивые девчонки из верхоянских предместий. С одной из барышень летел пятилетний братик Рома, и верхоянские в перерывах между разливом «Наполеона» подначивали ребенка:

— Ромка, хочешь бой бычков увидеть?

— Хочу, — скалил Рома молочные зубы.

— А купаться будешь?

— Буду, — приходил Ромка в восторг.

— Молодца, — одобрил Воха, — а хочешь, я тебя «грейхруктом» угощу? Пробовал когда-нибудь «грейхрукт»?

— Не-е-е-ет, — радостно качал Ромка белобрысой головой.

— Попробуешь, — обещал бандюк.

В барселонском зале прилета верхоянские не угомонились, демонстрируя квелым иностранцам широту души и сибирское здоровье. Они шныряли между стоящими на паспортный контроль пассажирами и предлагали им «отлакировать коньячилу вискариком». Иноземцы шарахались от них как кони, завидев волчью стаю, да и наши приутихли, предлагая накатить попозже. Верхоянские недоуменно пожимали плечами и глушили виски прямо из горла, предлагая всем последовать их примеру. Из неприметной дверцы вышел испанский блюститель порядка в штатском и укоризненно покачал головой.

— Ребьята, хватит, — довольно дружелюбно предложил он троице заканчивать затянувшийся праздник таежной души.

— Да ладно, братан, — загундели гангстеры, — лучше с нами выпей.

— Пожалуйста, прекращайте, — еще раз попросил служащий и скрылся за дверью.

— Скучный он какой-то, — загоготал Воха, прихлебывая виски из горла.

— Он не скучный, он трезвый, — поставил диагноз Корыто, чокаясь бутылкой с Чесночком и засасывая очередную порцию вискаря.

Дверца опять открылась, и в зал ожидания вышел тот же служащий. Теперь в его голосе позвякивал металл.

— Я вас в последний раз прошу, прекращайте.

— Чего ты, братан, как неродной, — икнул Чесночок и опять присосался к своей бутылке, — как зовут-то тебя, прекрасный незнакомец?

— Педро.

— Петруха по-нашему, — обрадовался Чесночок, — не быкуй, Петруха, хрен тебе в ухо.

— Мы вами ньедовольны, — насупился служащий.

— Ну и что, — осклабился Чесночок, — зато мы довольны.

Служащий опять скрылся за дверью, через секунду оттуда выбежали пять автоматчиков. Последним шел Педро.

— Льечь на пол, — убедительно предложил он буйной триаде «горнистов».

Верхоянские рухнули на пол как подкошенные, привычно положив руки за голову и раздвинув ноги на ширину плеч.

— Умьелые ребьята, — усмехнулся Педро, — видимо, вальялись так не раз.

Бандюки лежали тихо как сибирские сосны, подрубленные топором, а законопослушные пассажиры зашушукались.

— Синьор Педро, — одна из путан затараторила по-английски и по-русски, прося простить пьяных засранцев.

— Ньет, — покачал головой Педро, — я им дал две попытки, они отказались. Испания — гордая страна, мы не хотим их иметь на своей территорья. Эти трое вылетят в Москву через два часа этим же самолетом.

— Как? — остолбенели девушки. — У нас же оплачена пятизвездочная гостиница на две недели.

— Bienvenido, — улыбнулся синьор Педро, — добро пожаловать. Мы рады иметь вас на своей территорья. Эти трое — нет.

Русские туристы возмутились, теперь поведение испанцев показалось им слишком уж строгим. Особенно усердствовали поддатые мужики, угощавшиеся на халяву.

— Они же не дрались, не дебоширили, просто распивали не в положенном месте. Опять же пятизвездочная гостиница оплачена.

— Возьмите с них штраф, да и отпустите с Богом.

— Простите их, они больше не будут.

— Нет, — развел руками Педро, — у них было две попытки.

— Жесткие они, эти испанцы, — решили русские пассажиры, рассаживаясь по автобусам, — чуть что не так, сразу в табло могут заехать. С ними нужно поосторожнее.

Гареев не хотел терять первый день в Испании за просто так и, бросив вещи в номере, отправился в Барселону. Первое, что услышал Шура, запрыгнув в испанскую электричку, была русская речь черноморского разлива. Толстый мужик с красным, обгоревшим лицом в белом костюме, напоминавший мухомор красным верхом и белым низом, вопил в телефонную трубку:

— Жора, ты поливал вчера кабачки? Рапортую: вот сегодня был хороший день, в Бланесе скупились удачно, вина в пакетах набрали, булочек в столовке подтибрили. А вчера — весь день пошел коту под хвост: совершали обзорную экскурсию по Мадрыду. Я тебе, Жора, так скажу, этот Мадрыд — голимый муравейник и вообще в Испании еды нет.

Мужик выскочил на следующей остановке, а Леня принялся размышлять над странной фразой соотечественника. Что значит, что в Испании еды нет? Такой, какой нужно этому мухомору, или она слишком дорогая, а может?.. Но тут в вагоне появился бродячий музыкант. Шура изумился: в испанских электричках тоже паслись свои менестрели. Они бегло перебирали струны и пели жалостливые песни. Местный гитарист сбацал что-то про несчастную любовь и пошел собирать урожай. Слушатели ощутимо скупились, и Саня вспомнил чей-то рассказ о церкви на Мальорке. Там служка носит медную тарелочку очень низко, и всему храму слышно, какую монетку кинул прихожанин: крупную или мелкую. Поневоле раскошелишься с такими спецэффектами. Только гитарист заткнулся, как какой-то паренек со скрипичным футляром принялся насвистывать «Маленькую ночную серенаду» Моцарта. Юноша держался за поручень, смотрел в окно и заливался, как курский соловей. Испанская общественность стала поглядывать на него с неодобрением. Ее можно было понять — парень свистел не ради денег, а от души. Электричка уже миновала пять остановок, а свистун все продолжал надрываться.

— Не свисти, денег не будет, — пробурчал себе под нос Шура.

Молодой человек не унимался, видимо, просто не знал русского языка.

— Свистунов на мороз, — припомнил Гареев выражение своей бабушки.

Юноша не реагировал. Саня представил себе, что произошло бы в подмосковной электричке, если какой-нибудь мажор принялся насвистывать в вагоне Моцарта. Ему бы его скрипичный футляр на голову надели, а скрипку в глотку затолкали, если не сказать куда похуже. Вдруг здоровенный испанец в красной ковбойке и запачканных глиной джинсах и башмаках двинулся по направлению к мастеру художественного свиста. Не доходя двух шагов до возмутителя спокойствия, он выдернул правую руку из кармана джинсов. «Щас звезданет, — понял Гареев, и ему стало жаль скрипача, — ну, просто парень такой раскрепощенный попался. Бить-то за что?» Работяга сделал последний шаг к музыканту и… уставился на него тяжелым взглядом. Юнец как ни в чем не бывало продолжал выводить свои рулады. Пролетарий ощерился, ощетинился… и протянул руку музыканту, тот с чувством ее пожал. Здоровяк жестами предложил скрипачу составить ему компанию, свистун не возражал. Теперь они уже вдвоем начали насвистывать: скрипач по-прежнему отдавал предпочтение классическим произведениям, а представитель физического труда дополнил их чем-то средним между «Муркой» и «Ламбадой». «Ядрит твою мать», — выругался шепотом Шура, вынужденный слушать этот дуэт до самой Барселоны.

Прогуливаясь по городу, Гареев дивился мощной испанской архитектуре и ждал от гордых аборигенов проявления пресловутой жестокости. В одном из парков дождался. Вместо быков в корриде собирались принять участие бомжи, не поделившие территорию. Ссора разгоралась, согласно канонам испанского рукоприкладства. Молодой бомжик сунул руки в карманы, отставил правое плечо назад и вылил на старикашку ушат нецензурной брани. Клошар-ветеран тоже вскочил со скамейки и гневно затопал ногами, словно ребенок, которому не купили самокат. На старике вместо ботинок болтались раздолбанные футбольные бутсы на несколько размеров больше, чем положено, шнурков на бутсах не было. Гареев только успевал крутить головой, наблюдая за воинственными бродягами и пытаясь перевести с испанского их скороговорку, обильно приправленную обидными жестами.

— Старый осел!

— Бандит!

— Глупый, старый осел!

— Собака!

— Слепой, глупый, старый осел!

— Это мое место!

— Твое место на кладбище!

Старикан стал трясти по очереди ногами, как футболист, собирающийся выйти на замену. Правая бутса позорно слетела с ноги, и бродяга попрыгал к ней на одной ножке. Обул блудную бутсу и грозно зарычал:

— Негодяй. Я тебя сейчас ногой ударю!

«Неужели схлестнутся?» — воодушевился Шура.

Молодой бомжик принял каратистскую стойку и принялся манить ладошкой спарринг-партнера на манер Брюса Ли.

— Нет, не сегодня, — передумал старик, — я тебя в воскресенье ногой ударю.

«Отбой», — усмехнулся Гареев, так и не дождавшийся первой крови.

А самолет тем временем, мигая красными глазами, держал путь назад, в Россию. Чесночок и Корыто с горя нарезались так, что уснули в немыслимых позах поперек своих кресел. Воха продолжал цедить виски, с ненавистью глядя на спинку впередистоящего кресла. Девчонки тихо всхлипывали, а горше всех плакал Ромка. Ему так и не удалось увидеть боя бычков и укусить диковинного «грейхрукта».

Цветок лотоса

Врач-нарколог, психотерапевт Сан Саныч Бобрищев считал себя человеком без биографии. Сорок лет назад, окончив медицинский институт, он ничем другим кроме лечения наркологических больных не занимался. Его друзья уходили в бизнес и в таксисты, эмигрировали и скрывались от налогов, работали директорами рынков и становились безработными, покупали яхты и даже служили швейцарами, а он изо дня в день все эти годы лечил аддикции (так по науке называются зависимости). Зависимости бывают разные: от алкоголя и табака, наркотиков и обжорства, до Интернета и секса, игры и прочих гадостей, которые так скрашивают нелепую человеческую жизнь.

— Я лишаю вас радости, — честно заявлял Сан Саныч, глядя в глаза пациентам, — и единственное, что меня оправдывает — вы сами сюда пришли. За все сорок лет моей карьеры никто не может похвастать тем, что я затащил его на аркане или привязывал веревками к креслу. Никто. Никого не нужно отучать от рыбьего жира или горьких пилюль. Никого. Мы принимаем их, когда нас совсем прихватит, а как только чуть отпустит — да летят эти таблетки в мусорную корзину баскетбольным броском. Но радости в малом количестве — это одно, а в большом — совсем другое, и они всегда выливаются в горести, ибо нельзя дергать Бога за бороду, он этого не любит.

Бобрищева спрашивали: лечатся ли аддикции? Он отвечал, что лечатся, но цитировал древнюю китайскую пословицу, рожденную еще до нашей эры: «Кто попробует цветок лотоса, тот никогда об этом не забудет». Лучше не пробовать. Меньше пробуешь — крепче спишь. А уж если распробовал — то пропал. А вашу так называемую силу воли положите в коробку из-под торта и закопайте в лесу. Она вам больше не понадобится, без помощи грамотного специалиста теперь не обойтись. Сан Саныч за сорок лет пролечил десятки тысяч пациентов. Он видел «игольщиков», которые кололи себя в мошонку, потому что другие места были уже безнадежно исколоты. Он знавал «бухариков», которые, подозревая, что в бутылке метиловый спирт, тем не менее отваживались сделать несколько глотков. Он удивлялся курильщикам, которым собирались ампутировать ноги из-за их пагубной привычки, но продолжающих дымить. Он обалдевал от игроманов, спустивших миллионные состояния, но продолжающих верить в призрачную удачу. Он много чего повидал на своем веку, но один случай из его практики всегда стоял особняком, потому что наглядно демонстрировал, что такое попробовать цветок лотоса.

Начиналось все банально: мамаша привела на прием сына — начинающего наркомана. Маму надо было видеть: рост — метр девяносто, могучего телосложения и бас под стать шаляпинскому. Такой не то что полком — фронтом нужно командовать. Звали ее Маргарита Сергеевна, почти как героиню фильма «Покровские ворота». Неудивительно, что с таким набором физических данных она работала завучем в одной из московских школ, и можно себе представить, как трепетали перед ней нерадивые ученики. Муж Маргариты Сергеевны был генералом бронетанковых войск, а единственный сын учился в институте Международных отношений на третьем курсе. Он-то, гаденыш, и подсуропил образцово-показательной семье. Его взяли с героином на кармане в одном из ночных клубов города Москвы, которая, как известно, никогда не спит. Ночь, проведенная в «обезьяннике» вместе с бомжами и карманниками, не прошла для парня даром, наутро он твердо усвоил, что у розы лепестки соседствуют с шипами и неизвестно чего больше. Оказалось, что в таких заведениях людей бьют по лицу, почкам и другим незащищенным местам, а еще там можно легко подцепить вшей. Также неожиданно выяснилось, что большинство дилеров, толкающих наркоту, подвизается в качестве стукачей и сливает свою клиентуру в зависимости от спущенного сверху плана. У представителя золотой молодежи внезапно открылись глаза, и его осенило, что он живет в джунглях, а не на солнечной полянке. Озарение было столь мощным, что парень зашил себе карманы, чтобы ему, не дай бог, не подкинули запрещенных препаратов, завязал с клубами и с головой ушел в учебу. Кстати, теперь он известный политолог, бичующий язвы западного мира. Но речь не о нем. Лечить его было легко и приятно, чем хороши бывшие мажоры — им не нужно ничего повторять дважды. Пока сынишка внимательно смотрел лечебные программы, боясь лишний раз моргнуть, мамуля разорялась на весь кабинет, что «это поганое отродье бросило тень на весь их род». Сан Саныч терпеливо объяснял, что во многом виновата современная жизнь. Просто в годы их молодости наркотиков не было в свободном доступе, а сейчас они есть. Юности вообще свойственно экспериментировать, хочется попробовать что-нибудь эдакое, новенькое, неизведанное…

— Чушь! — перебила Маргарита Сергеевна. — Вот мне никогда не хотелось употреблять всякую гадость, ни в ранней юности, ни сейчас.

— Вы никогда не курили?

— Нет.

— За всю жизнь не выпили ни бокала шампанского?

— Спиртное пробовала, но измененное сознание мне никогда не нравилось.

— Но покушать-то вы любите?

— Я никогда не страдала обжорством. — Глаза у Маргариты Сергеевны засверкали фосфорным огнем, как у собаки Баскервилей. — Знаете что, доктор, у этих толстух просто нет ни капли силы воли. Жрут и жрут, разъедаются как свиноматки, а все потому, что слабые, никчемные, безвольные людишки. И мы с мужем вырастили такого же бесполезного слизня. Его не лечить, его пороть надо.

— Я бы не стал так упрощать, — Сан Саныч попытался добавить полутонов в ее черно-белую гамму восприятия мира, — если человек попробует покурить тривиальную анашу, и то после нескольких затяжек происходят необратимые изменения в коре головного мозга. А здесь речь идет о таком серьезном наркотике, как героин…

— Чушь!! — голос Маргариты Сергеевны, привыкший устраивать разносы провинившимся ученикам, набрал такую силу, что захотелось опустить голову и виновато зашмыгать носом. — Я сама начну нюхать этот дурацкий героин. И вы хотите сказать, что у меня после пары понюшек разовьется зависимость?

— Я бы на вашем месте не стал этого делать, — забеспокоился Сан Саныч. — Видите ли, Маргарита Сергеевна, всякий наркоман, начиная употреблять наркотики, свято верит, что будет это делать раз в месяц, максимум — раз в неделю. А заканчивается у всех одинаково — многократными наркотизациями в течение дня.

— Чушь!!! — Чувствовалось, Маргарита Сергеевна обожала это емкое слово. — Я начну нюхать героин, который нашла у сына в комнате, а потом перестану, и никаких необратимых изменений в коре головного мозга у меня не произойдет.

Бобрищев счел за благо сменить тему. Он решил, что мама просто мелет языком, пытаясь занять время, пока ее отпрыск проходит лечебный сеанс. Врач-нарколог и допустить не мог, что женщина сорока девяти лет, не просто учительница, а завуч, держащая в ежовых рукавицах семью и школу, будет нюхать найденный героин. А зря.

Дальше ситуация развивалась крайне нестандартно. Сын прошел десять сеансов контент-терапии и благополучно «спрыгнул с Герасима». А через некоторое время позвонила его мамаша.

— Здравствуйте, доктор. Помните несгибаемого завуча Маргариту Сергеевну, мать одного из ваших пациентов?

— Конечно помню, — расшаркался Сан Саныч и начал давать ценные советы по реабилитации своего подопечного.

— У него как раз все в порядке, — заверила Маргарита Сергеевна, — проблемы у меня.

— Созависимым, то есть родным и близким, тоже приходится терпеть психологические нагрузки, — подбодрил доктор, — вам нужно укрепиться…

— Чушь, — еле слышно произнесла Маргарита Сергеевна, — я сама сижу на героине.

— Что?!

— Я уже два месяца нюхаю героин, а последнюю неделю вынуждена колоть его внутривенно. Последние запасы вчера закончились, а сегодня я ощутила странную ломоту в мышцах.

— Что?!

— Доктор, вы еще какие-нибудь слова знаете? — слабым голосом, но ехидно поинтересовалась Маргарита Сергеевна.

— Еще я знаю слово «кумар», — не остался в долгу нарколог.

— Что?!

— Кумар или ломка — состояние, вызванное депривацией наркотического препарата. В ваших же интересах как можно быстрее приехать ко мне. Анонимность гарантирую.

Через час в дверях показалась Маргарита Сергеевна. Вид у нее был уже не такой молодцеватый, да и голос стал пожиже. Сан Саныч отдал распоряжение медсестре заряжать капельницу и подсел к завучу.

— Ну, рассказывайте.

— Что там рассказывать, — всплакнула теперь уже пациентка, — вместо того, чтобы послушать профессионала своего дела, я первым делом по возвращении от вас понюхала эту дрянь. И знаете — ничего. Ничего! От вина хоть в голове шумит и настроение поднимается. А здесь вообще никаких изменений. На следующий день я опять приложилась к порошку — и снова никакого эффекта. Через пару дней третий раз нюхнула. С таким же успехом можно было нюхать мел. Чему вы улыбаетесь?

— Видите ли, Маргарита Сергеевна, мел бы вы понюхали один раз и на этом успокоились. Еще можно нюхать цемент, пудру и пищевую соду, но уверяю вас, что второй попытки никто не предпримет. Никто. А вот с героином все по-другому. Он тот самый цветок лотоса, который лучше обходить за версту.

— В общем, я вынюхала все, что нашла у сына. Когда порошок закончился, я места себе не находила. Неожиданно выяснилось, что героин — лучшее, что было в моей жизни. Ни семья, ни работа, ни любимая дача и рядом не стояли с ощущением того покоя и блаженства, который дарил неказистый на вид порошок. Чему вы опять улыбаетесь?

— Интересно, как вы добывали героин дальше?

— Я объявила месячник по борьбе с наркотиками в нашей школе. Он ничего не дал. Тогда, зная по своему горькому опыту, где произрастают цветы зла, я вместе с родительским комитетом совершила ночной рейд по ночным клубам нашего района. Префект Центрального округа наградил меня почетной грамотой, наша школа вышла на первое место среди московских школ, борющихся с наркоманией, а мой сейф оказался забит до отказа вещдоками — пакетиками с вожделенным героином. Девять десятых я унесла в своей сумке домой, а одну десятую сдала под опись участковому и получила еще одну грамоту — теперь уже от нашей доблестной милиции. Следующие два месяца мне было чем заняться, хотя доза постоянно росла и начались носовые кровотечения. Излазив весь Интернет по интересующему меня вопросу, я с ужасом поняла, почему все наркоманы садятся на иглу — это единственный способ сэкономить героин. А как его сэкономишь? Стоило поругаться с мужем или выбеситься в школе, послушать нотации свекрови или просто проехать в трамвае, как тут же хотелось вдохнуть чудесный порошок и впасть в нирвану.

— Героин умеет ждать, — напомнил Сан Саныч, — чтоб вы знали, это любимая присказка опийных наркоманов.

— В моем случае он не очень-то и ждал, — опять всплакнула Маргарита Сергеевна.

— Ваш случай вообще уникальный, — отозвался доктор.

— И что делать?

— Лечиться, — развел рукам Сан Саныч, — сначала ставить капельницы — снимать физическую зависимость, а потом промывать мозги контент-терапией — избавляться от психической ад дикции.

— И думаете, поможет?

— Раньше, во всяком случае, помогало. У вас есть одно неоспоримое преимущество — ваш возраст. Чем старше пациент, тем легче его лечить.

— Я справлюсь сама, — мотнула головой завуч, — вы не представляете, какая у меня сила воли.

— Про силу воли вообще забудьте. Как про лох-несское чудовище или снежного человека. Без поддержки извне вам никогда не справиться, уверяю вас.

— Спасибо, доктор. Я получила исчерпывающие сведения. Хотите — верьте, хотите — нет, но я справлюсь сама. Чему вы опять, черт вас возьми, улыбаетесь?

— Уважаемая Маргарита Сергеевна, вы не представляете, сколько раз я слышал подобные слова в этом кабинете. Со счета сбился.

— Набиваете себе цену?

— Нудно констатирую факт. Капельницу будем ставить?

— Нет!

Маргарита Сергеевна, хлопнув дверью, исчезла в канализации большого города, пытаясь самостоятельно всплыть наверх. Сан Саныч, исходя из многолетнего опыта, знал, что эти попытки обречены на провал, и стал ждать дальнейшего развития событий. Через неделю позвонил ее сын:

— Сан Саныч? Здравствуйте. У меня к вам разговор.

— Здравствуйте. Возникло влечение?

— Нет. Со мной все в порядке. Похоже, у мамы возникли проблемы с опиатами.

— Да вы что? — «удивился» нарколог. — Не может быть.

— Сегодня она уже с утра ужалилась. У нее зрачки с булавочную головку, и она требует, чтобы я дал ей телефоны знакомых барыг.

— А у вас что, остались их телефоны?

— Как можно? Я их все уничтожил.

— Вот это правильно. Берите маму под белы руки и дуйте ко мне в кабинет, мухой. Теперь настала ваша очередь спасать семью.

Увы, попытки положить Маргариту Сергеевну в наркологическую клинику успехом не увенчались. Тогда генерал бронетанковых войск самолично запер супругу на даче и выставил вооруженную охрану. На третий день Маргарита Сергеевна сбежала, используя чехол от бронетранспортера вместо веревочной лестницы. Еще через день ее задержал наряд милиции на Казанском вокзале при попытке равноценного обмена обручального кольца на чек «герыча». В чеке оказалась сахарная пудра без малейших признаков психоактивных веществ, и Маргариту Сергеевну отпустили с миром, забрав на память обручальное кольцо и любимые серьги. Завуч устремилась на Ярославский вокзал, но тут ее что-то торкнуло, и она позвонила мужу. Два месяца длился смертный бой за заблудшую душу Маргариты Сергеевны, два раза она сбегала, используя подручные средства, но контент-терапия, как всегда, одержала верх.

Теперь при встречах на районном уровне директор школы Маргарита Сергеевна прячет глаза и негромко шутит:

— Не было у бабы забот, понюхала баба героин.

Сан Саныч возводит глаза к небу и что-то бормочет про лотос.

P.S. А вообще-то наркологи со своими бывшими пациентами и пациентками первыми никогда не здороваются, сохраняют анонимность. Они же не терапевты какие-нибудь.

Женская доля

В педиатрическом отделении больницы города Климовска наступило время вечернего чаепития. Женщины достали из шкафчика каждая свою чашку, заставили весь стол вазочками с печеньем, пряниками, конфетами и принялись чаевничать. Разговор, как всегда, шел о мужчинах, точнее о том, что они давно вымерли как вид. В беседе принимали участие шесть женщин: две с устроенной судьбой и четыре с неустроенной. Слово взяла Надя, медсестра тридцати двух лет, которой хронически не везло с мужчинами. Ну, не везло, хоть тресни. Попадались сплошные алкоголики и тунеядцы, выносило и на наркоманов. Да ладно бы просто бухали и кололись, а то еще и с претензиями: «Это что это у тебя? Ковер на стене висит? Ну ты село. Ковер нужно ложить на полу».

— Ну, конечно, чтобы ты на него наблевал, бездельник, — в сердцах бросала Надежда и указывала очередному ухажеру на дверь.

— Что, так и сказал «ложить»? — возмутилась Генриетта Витальевна, заведующая отделением, и отрезала: — Правильно сделала, что выгнала! Если он не знает элементарных правил русского языка, он тебя недостоин!

— Живешь в Расее с мужуком, — умудренно посоветовала Лукерья Кондратьевна, санитарка, работающая пенсионерка, 1925 года рождения, — терпи. Как вспомню свою жизнь — плачу крокодильими слезьми. Первый муж пил. Ух, как же он пил, ирод. Неделями на коврике спал, до кровати доползти не мог, окаянный. Ушла от него, аспида. Облила коврик керосином, подпалила и ушла. Тогда чуть весь барак не сгорел. Это еще в пятидесятых было. Три года прожила одна — скушно и грустно. Нашла второго хахаля. Тот вообще не пил, ни капли. Сядет, бывалоча, за праздничный стол, нальет себе морсу, стрескает все со своей тарелки, наложит добавки, слупежит и толкает под бок: «Айда, Луша, домой. Видеть эти пьяные морды не могу, с души воротит». Я за компанию пару рюмочек махну, так он на меня потом волком смотрит, неделю не разговаривает. Два года жила с ним, как в раю, хотя, конечно, хотелось иногда плюнуть ему на лысину за его занудство. Потом как забухал — итишь твою мать. Месяцами пил, день с ночью путал, не то что какой день, какой год на дворе путал. Думаю, Господи, да первый муж и не пил совсем, а так баловался. Разошлась с ним. Правда, комнату в коммуналке оттяпала, а его к тетке в деревню спровадила. Он там скирду сена по пьянке поджег, его тамошние мужуки вилами закололи. Это в шестидесятых было. Третий раз вышла замуж быстро, через полгода. Этот вообще не пил, спиртного на дух не выносил, если на него кто перегаром дыхнет — в драку лез. А как на собраниях выступал! Все пьянчужки готовы были под землю провалиться, так он их распекал и чихвостил. Бывалоча, выйдет на трибуну и шумит: «Дайте мне пулемет! Дайте мне пулемет и к нему ленту патронов! Я залягу с ним возле винного магазина и всех проклятых забулдыг тремя очередями положу! Всех до единого, кто к зеленому змею тянется! А мне от нашего правительства амнистия выйдет. Дайте мне пулемет!»

Жила за ним, как за каменной стеной, даже два раза в Геленджик ездили, он там лекции о вреде пьянства читал. На пятый год семейной жизни развязал. Итит твою мать, да первые два мужа и не пили совсем. Так, в песочнице игрались. Годами пил, на скамейке, занесенный снегом спал, на памятнике Карлу Марксу дрых. Залез на него, устроился на каменных плечах и уснул. Как только не свалился? Судить его хотели по политической статье и на Колыму закатать, но пожалели, приняв во внимание прежние заслуги и стаж работы пропагандистом. Два года дали, условно. Так он прокурора Навуходоносором обозвал. До сих пор не знаю, что это за зверь, только тогда ему уже все грехи припомнили и в Когалым сослали. Там он и сгинул, сердешный. Это уже в семидесятых приключилось. И больше я за мужуков не выходила. Хватит, обожглась.

— А я своего гоняю, — поделилась жизненным опытом старшая медсестра Антонина Сергеевна, худая, нервная женщина сорока с небольшим лет, — как нажрется, так в предбанничке и ночует, ну, в коридоре между четырьмя квартирами. Такой на матрасике лежит, стонет. Иисусик. Соседи его жалеют, бутерброды ему носят. А я — кремень. Пока не протрезвеешь — домой не пущу.

— Да ладно.

— Клянусь. Иногда неделями в предбаннике живет. Трутень.

— Перед соседями же стыдно.

— Пусть. А пьяного его домой все равно не пущу.

— Я бы так не смогла, — протянула Надя.

— А ты смоги.

— А я своему вивитрол вшила. Он на нем, дурак, выпил и через два месяца помер, — поддержала разговор Люба, тоже медсестра, ровесница Надежды, — теперь жалко его, горемыку.

— Поделом ему, — отрезала Антонина Сергеевна.

— Ага, поделом. С тех пор одна кукую, — Люба утерла слезу уголком платка.

— Зато над ухом никто не храпит, — дернула плечом Антонина Сергеевна.

— У вас-то живой. Вам легко говорить.

— Да лучше бы сдох.

— А я читала, — влезла молоденькая врачиха Танечка, — как они, мужчины-то, шифруются. Представляете, один известный писатель ушел в запой. Его жена на дачу вывезла, в Переделкино. Пасла его круглосуточно, глаз с него не спускала. Он вроде протрезвел. Друга, говорит, хочу видеть, соскучился. Приглашают они в гости друга, такого же известного писателя. Сидят, пьют чай с баранками. Гость говорит: хочу, говорит, по Переделкино пройтись — тени великих осязнуть, на их дачи поглазеть, их воздухом подышать. А дело зимой было. Оделись они, идут, на соседские дачи смотрят. Приходят к себе — муж в жопу.

— Фи, Танечка. Разве можно так говорить? — скривилась Генриетта Витальевна.

— Ну, хорошо, в дупель.

— Пьяный, что ли? Как же он накеросинился-то? — оживилась Антонина Сергеевна.

— Свинья грязи найдет, — вздохнула Лукерья Кондратьевна.

— Оказывается, — тут Танечка выдержала томительную паузу, — гость перед тем, как прийти на дачу, расставил по сугробам пластиковые стаканчики с водкой. Они такие идут втроем, на дачи любуются. Жена писателя давай рассказывать: да чья это дача, да кто в ней жил, да что написал. А муж в это время — шасть к стаканчику, вольет себе в пасть и адью. А потом дальше прогуливается как ни в чем не бывало.

— Все они заодно, — проворчала Антонина Сергеевна, — все сволочи. Кастрировать их всех надо.

— Своего кастрируй, а остальных не трожь! — вспылила Надя.

— Действительно, — поддержала Люба.

— Как же вы незамужние бабы мужиков-то любите, — усмехнулась Антонина Сергеевна.

— А ты поживи одна.

— И поживу.

— И поживи. Тогда и будешь попой тарахтеть, — Надежда в сердцах звякнула чашкой.

— Фи, Наденька, — Генриетта Витальевна демонстративно отвернулась.

— А чего такого? Я попой сказала.

— А еще я читала, — вклинилась в разговор Танечка, — как один дядька всю свою семью объегорил. Заперли его в большую комнату, дверь затворили, а перед этим всю залу обшмонали…

— Фи, Танечка.

— Ну, обыскали, чтобы он, подлюка такая, нигде пузырь не схоронил. Так он все равно наклюкался. В жопу. Э-э-э-э. В стельку. И так несколько раз кряду, пока жена не доперла, в чем секрет. Оказывается, муж в серванте рюмки водкой заранее наполнял. Вот выдумщики.

— Взять бы всех этих выдумщиков да в ЛТП, — раздула тонкие ноздри Антонина Сергеевна, — какой чудак, интересно, решил ЛТП отменить?

— Чудак на букву «м». Ой, я же на свидание опаздываю! — неожиданно вспомнила Танечка и выпорхнула за дверь, не соизволив помыть за собой чашку.

— Господи! Кому сейчас только высшее образование ни дают, — поморщилась Генриетта Витальевна, — ей продавщицей в сельпо нужно работать, а не диагнозы ставить и детей лечить.

— Действительно, — хмыкнула Люба.

— А ваш-то, Генриетта Витальевна, закладывает за воротник? — Антонина Сергеевна вопросительно уставилась на заведующую.

— Что вы, у него язва.

— А-а-а-а-а.

В кармане халата Генриетты Витальевны зазвонил телефон, и она вышла из сестринской, чтобы поговорить без свидетелей.

— Знаем мы этих язвенников. Они водку не пьют, они ее на хлеб мажут, — рассмеялась Антонина Сергеевна, — так же, как все, квасит, только втихую. Карьеру боится поломать. Лизоблюд.

— Зря вы так. Может, он и вправду не пьет? — заступилась Люба.

— Ага, как же. С такой, как Генриетта, не только запьешь, клей будешь нюхать.

— Злая вы, Антонина Сергеевна.

— Зато ты у нас добрая. Что же у тебя муж такой безбашенный, что на вивитроле выпил? Что же ты ему не объяснила, чем дело заканчивается? Да ты у нас, подруга, черная вдова.

— Что вы такое говорите, Антонина Сергеевна? — всхлипнула Любаша.

— Ага, задело, значит, за живое.

Раздался звонок в дверь, кого-то принесло в неурочный час. Лукерья Кондратьевна, кряхтя и чертыхаясь, покондыляла открывать дверь.

— Вот скажите мне, зачем ей столько денег? На пенсии уже сорок лет. Правнуки и то уже женаты.

Вот она, жадность, — поджала губки старшая медсестра.

— На себя посмотрите. Кто вас на полторы ставки пахать заставляет? Все вам ма-а-а-ало, — Надя резко встала из-за стола и пошла по коридору.

— Действительно. Лучше бы детьми своими занялись, — поддержала ее Люба, отправляясь следом.

— Не ваше собачье дело! — вспылила Антонина Сергеевна. — Своих нарожайте, их и воспитывайте! Одной уж за тридцать, а все никак замуж выйти не может, а у второй мужья мрут как мухи. Советчицы.

В сестринской установилась недолгая тишина.

— И чего они так замуж рвутся? — поинтересовалась Антонина Сергеевна у вернувшейся санитарки. — Как будто там медом намазано.

— О-о-хо-хо. Бабы каются, девки замуж собираются, — зевнула Лукерья Кондратьевна, перекрестила рот и принялась мыть чашки.

Вечерело. Окошки в соседних домах зажглись, и здания стали напоминать гигантские соты, где в каждой ячейке пытаются выстроить свою такую счастливую и неповторимую жизнь. Несмотря ни на что.

Ванька-встанька

У Вани было простецкое, крепкое как тамбовская репка лицо, плотно сбитая фигура и заграбастые ручищи. Удержу Ванюша не знал ни в чем: ни в скупости, ни в щедрости, ни в упертости, ни в раздолбайстве, ни в женщинах, ни в горячительных напитках. Все, кто его знал, за глаза величали Ванькой-встанькой за умение упасть на ровном месте и выкарабкаться из самых безвыходных ситуаций. Первый раз Сан Саныч Бобрищев, поставленный руководить наркологическим диспансером, увидел его в конце восьмидесятых. Бывший главврач, уходящий на пенсию и передающий дела, представил изгвазданного в грязи парнягу, лежащего на полу прямо в ординаторской:

— Вот, Сашок, принимай наследство: двухэтажное здание, штат врачей, медсестер, санитарок и нашего самого колоритного пациента Ваню Егорычева.

— Кому Ваня, а кому Иван Тихонович, — донеслось с пола.

— Извини, Иван Тихонович, — улыбнулся новый главный врач, — может, мне тоже прилечь, чтобы наши глаза находились на одном уровне?

— Приляжь, — заплетающимся языком пригласил Егорычев.

— Нужно говорить «приляг», — поправил Сан Саныч.

— А мне по чесноку, — возразил Иван Тихонович и захрапел так, что отбойный молоток, долбящий за окном, стал практически неслышен.

— Ваня — классический пример нашего пациента, о котором великий философ Николай Бердяев сказал: «Широк русский человек. Не худо бы сузить», — пояснил экс-главный врач, собираясь на заслуженный отдых, — он тебе еще даст шороху.

И действительно, когда Егорычев был закодирован, он не пил, вгрызаясь в работу, как крот, но стоило сроку закончиться, устраивал такой закат Солнца вручную, что дрожали все окрестности. Он возникал на пороге диспансера то в золоте, то в крови, то с карманами, полными банкнот, то вшей, то в медвежьей шубе, то в лохмотьях, грязный и замерзший, как король Лир после своих закидонов. Если у него все было хорошо, Егорычев невыносимо хвастался и рисовался, давая понять окружающим, что они жалкие червяки, не умеющие жить. Если же у него все было плохо, он только клацал зубами и жалобно просил:

— Сан Саныч, закодируй меня в долг. На год.

— Давай на два, — предлагал Бобрищев.

— Нет, — тряс головой Ваня, — на год. Два года обсыхать — больно много. Не доживу.

— Ты не доживешь, если так гульбенить будешь! — гневался Сан Саныч. — Мне хирурги сказали, что тебя последний раз по кусочкам собирали. Следующего запоя тебе не пережить.

— На год, — упирался Ваныпа, — дальше, может, я и сам пить не буду.

— Ага, зарекалась свинья в грязь не лазить, — качал головой Бобрищев.

В начале девяностых Егорычев круто поднялся на торговле сыром и тут же навестил родной диспансер. Его было не узнать. На безымяный палец Ванятки была нанизана золотая шайба с розовым бриллиантом. На шее болталась золотая цепь толщиной со шланг, а рядом висела бабочка в черно-белый горошек. В зубах торчала сигара. Все эти буржуйские аксессуары сидели на Ване как стая колибри на турнепсе. Егорычев небрежным движением распахнул свой малиновый пиджак, и медики увидели обычный солдатский ремень с пряжкой в виде пятиконечной звезды.

— Понятно, в чем прикол? — хитро прищурился Ивашка.

— Нет, — покачали головами люди в белых халатах.

— Пряжка из чистого золота. Мне ювелир по индивидуальному заказу сделал, — приосанился Егорычев и тут же забеспокоился. — А что, не видно?

— Видно, видно, — закивали медсестры.

— То-то, — ухмыльнулся Ванюшка.

Широкая русская душа Егорычева все время плескала через край, как щи, оставленные без присмотра кипеть на плите. Слухи о его загулах передавались из уст в уста. То он напоил весь самолет по пути в Хабаровск, откуда был родом. То угостил весь поезд Москва — Сочи. Недоверчивые сомневались, может, все-таки вагон? Нет, отвечали знающие Ваню, именно, что весь поезд. То он заказал охоту на вертолете на десять человек, но сам так и не пострелял, проспав весь полет мертвецким сном. Пьяным он был необычайно щедр, трезвым несусветно скуп. В середине девяностых у него была уже целая сеть торговых палаток, и Егорычев повадился кодировать своих продавцов. Он подвозил их целыми пачками и сдавал наркологам из рук в руки, считая, что его работники должны быть трезвыми и усердными, как бельгийские лошади.

— Щедрый ты, Иван Тихонович. За двадцать продавцов заплатил, — охали довольные медсестры.

— Ага, щедрый, — ухмылялся Егорычев, — щаз. Я с них с первой же получки вдвойне вычту.

Ваня любил усесться перед больничным телефоном и отвечать на звонки.

— Наркология, — он ставил ударение на последний слог, сколько бы его ни поправляли.

Потом Иван внимательно слушал исповедь жены, или тещи, матери или сестры. Выслушав, срывался на крик:

— Кодировать его, подлеца! Не соглашается?! А в дыню! Хотите, я трех грузчиков пришлю? Какой у вас этаж? Пятый? Возьмем с вас как за транспортировку рояля. Что? У вас лифт есть. Хорошо, тогда как за погрузку холодильника. Машина? Есть, конечно, не беспокойтесь. Грузовая. На легковой хочет? Это будет стоить в два раза дороже. Ну что, высылать грузчиков?

На том конце провода изумлялись Ваниному напору и просили время подумать.

— И думать нечего, — наваливался на них всей тушей Егорычев, как медведь на кроликов, — я с вас с живых теперь не слезу, пока мы этого пьянчугу не зашаманим.

— Эх, Ваня, Ваня, — прятал улыбку в углах рта Сан Саныч, — работал бы ты у нас, мы бы все уже на «ленд-роверах» ездили.

Все подчиненные Вани ждали как ворон крови, когда же он запьет, и под любым предлогом пытались всучить ему рюмку с водкой. Однако Иван Тихонович посылал их подальше и нещадно увольнял таких доброхотов. Когда же Егорычев запивал, то все его работники принимались не щадя живота своего воровать и тырить. Из торговых палаток выносилось все, вплоть до лампочки под потолком и плакатов с голыми бабами. А самый честный Ванин торговец решил умыкнуть и саму палатку, но, грузя ее на КамАЗ, не рассчитал своих возможностей и заработал себе паховую грыжу. Потом он даже хотел подать на Егорычева в Европейский суд в Гааге и требовал денежную компенсацию за рабский труд и несоблюдение правил техники безопасности. За два месяца ударной работы несунов и грабителей на месте Ваниной империи оставались только выбеленные солнцем руины, да тлело пепелище в прямом и переносном смысле: часто варвары подпускали красного петуха, чтобы окончательно замести следы.

— Как же ты поднимаешься-то? С самого-то дна? Объясни, Вань? — приставал Сан Саныч.

— Обыкновенно, — пожимал плечами Егорычев, — поставщики меня знают, партнеры тоже. Дают взаймы тысячу баксов — и вперед. Работы у нас — непочатый край, только знай горбать.

— Нельзя же с нуля так раскрутиться, — не мог поверить Бобрищев, — может, у тебя заначка была? Маленький такой счетик на пару миллионов долларов? А?

— Нет, Сан Саныч, я осенью до креста допился. Даже на метро денег не было, пешкодралом добирался. А завтра я торговый центр открываю. Через пару месяцев ждите.

Через два месяца состоялось явление Вано народу. Дверь распахнулась, и в нее вразвалочку вписался сияющий Ванюша. В правой руке у него болтался странный предмет размером с коробку из-под торта, весь увитый проводами, сверху торчала хреновина, напоминающая телефонную трубку.

— Не идет, а пишет, — съязвил Сан Саныч, — Ваня, а что у тебя в руке? Бомба?

— Сотовый, — гордо пробасил Егорычев и поставил мобильник первого поколения рядом с городским телефоном.

Первая мобила была в три раза больше обычного телефона и напоминала аппарат времен Гришки Распутина.

— Шесть тысяч баксов в месяц за обслуживание плачу, — кивнул Иван Тихонович на мобилу, — в Москве только у тридцати человек такие.

— А в чем прикол-то? — не поняли наркологи.

— Я могу позвонить с него и принять звонок из любого места, — расплылся в широкой улыбке Ваня, — сигнал идет из космоса.

— Из самого космоса? — улыбнулся Сан Саныч.

— Из тратосферы.

— «Тратосфера» от слова тратить? — невинно поинтересовался Бобрищев.

Ваня солидно кивнул.

Еще через месяц Егорычев подогнал к диспансеру шестисотый «мерседес». Все сотрудники высыпали на улицу полюбоваться на Ваниного белого «мерина».

— Виндал — миндал, — Ваня стал гоголем ходить вокруг своего «мерса», — новенький, муха не сидела.

— Хорош, — завистливо охали люди в белых халатах.

— Хотите в нем посидеть? — расщедрился Иван Тихонович.

— Конечно.

— Но чуни придется снимать, — сразу предупредил Егорычев, — в обувке вы мне тут наследите.

Врачи и медсестры стали по очереди усаживаться на водительское кресло, предварительно снимая обувь и оставляя ее на асфальте. Бобрищев сплюнул на газон и отвернулся.

— Сан Саныч, а ты? — забеспокоился Ваня.

— Не интересуюсь, — не поворачиваясь, отрезал Бобрищев.

— Почему?

— Даже в храме обувь не снимают.

— В сапожищах не пущу, — уперся Иван Тихонович.

— Не больно-то и хотелось.

Следующая встреча состоялась через год. Ваня лежал на пороге диспансера без сознания, грязный и избитый в телогрейке на голое тело. Пришлось вызвать «скорую» и отправить Ваню на хирургический стол. Потом закодировать на год. Все повторялось сначала.

В очередной раз Ванятка возник на «кадиллаке» в окружении десяти девиц небесной наружности и заявил, что планирует прикупить себе особняк, потому что владение холдингом ко многому обязывает.

— И где ты таких красавиц находишь? — стал пускать слюни Бобрищев.

— У меня работников-то мно-о-о-ого, — сыто улыбался Ваня, — а работниц еще больше.

— Сколько же тебе такая красота в месяц обходится? — из чисто спортивного интереса допытывался Сан Саныч.

— Ни копья, — посуровел Ваня, — я только пьяный деньгами сорю. А когда тверезый, у меня не шибко разбежишься. Пусть радуется, что у нее есть работа и такой хозяв, как я.

— «Хозяв», подарил бы одну? — намекнул Сан Саныч.

— А рожа не треснет? — прищурился Ваня. — Вот если вы меня разошьете, тогда подумаю.

— Ага, смолы горячей.

— Ну и нечего тогда на моих телок пялиться, — осерчал Егорычев, — девки, нам пора.

— Иван Тихонович, дал бы ты нам денег на крышу, а то уже кабинеты на втором этаже заливает. Санитарки замучились ведра таскать, — отводя глаза в сторону, попросил Бобрищев.

— Сам без денег сижу, — открестился Ванюша.

— Змей ты, Ваня. Кулацкое отродье, куркуль и скупердяй.

— Я знаю.

— Значит, ни копейки не дашь?

Егорычев отрицательно покачал головой.

— Сан Саныч, ты же знаешь, стоит мне запить, и тогда я твою крышу золотом покрою, стены баксами обклею, полы мрамором выложу, но пока тверезый — у меня снега зимой не выпросишь.

— Да знаю.

— А чего же раньше на крышу не просил?

— Раньше не текла.

Егорычев развел руками.

— А может, мне опять запить? — мечтательно намекнул Ванек.

— Ну тебя к лешему, Ваня. Лучше уж будь жадным, но трезвым. Следующего запоя тебе не пережить.

— Вы тогда мне также говорили, — напомнил Егорычев.

— Ты вспомни хорошенько, — Бобрищев укоризненно посмотрел на Ивана, — как тогда на волосок от смерти был. Не искушай судьбу, Тихоныч, не искушай.

— Марамойки, собирайтесь, — Ваня как пастух загнал девичье стадо в лимузин, и розовый «кадиллак» двинул подыскивать дворец, соответствующий Ваниным запросам.

Через год Иван вместе с другими бомжами тусовался на площади у трех вокзалов. Ночи стояли морозные, и бродяги ждали открытия метро, чтобы отогреться, выспаться на скамейках вагонов и отправиться дальше по своим муравьиным делам. Бездомные не знают, что именно это и служит причиной смерти: бомжи, из лютого холода попадая в теплое помещение, рискуют изношенным сердцем. Подобное случилось и с Егорычевым, он первым влетел в вестибюль, оттолкнул дежурную и устремился было к эскалатору, когда ноги под ним подкосились, голова откинулась, а сердце встало как вкопанное. Ваня с пола так и не поднялся. Не смог, не сумел, не оправдал своего фартового прозвища.

Ваятель сайтов

Сначала за дверью кабинета что-то оглушительно разбилось, потом раздались возмущенные голоса:

— Итишь твою мать, ну-ка иди сюда, неслух. Хватит возле окна отираться, доможил.

— Охальник, ты будешь слушаться бабушку или нет?

— Стой на месте, не егози. Я кому сказала?

— Приструнить бы их нужно. А то совсем ваши ребятишки разболтались. Скажите им, чтобы не озорничали.

Дверь чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель быстро пролез молодой парень со знакомой физиономией. Так и есть — это был одноклассник доктора Аникеева Максим Навозов собственной персоной. Станислав Сергеевич Аникеев, двадцати семи лет от роду, работал мануальным терапевтом в городской поликлинике, и от желающих поправить позвоночник бесплатно не знал, куда деваться. В основном его пациентами были люди предпенсионного и пенсионного возраста, самая непримиримая и непреклонная часть российского населения. Вот и сейчас за дверью нарастал шквал народного гнева:

— Кто пропустил вперед этого шаромыгу?!

— Пусть только выйдет, я ему все зенки выцарапаю!

— Мать твою за ногу, еще одна сволочь без очереди пролезла!

Аникеев потер переносицу, устало прикрыл глаза и поинтересовался:

— Макс, что там происходит?

— Небольшая заварушка, — пояснил Навозов, — два пятилетних гоблина носились друг за другом, пока не грохнули трехлитровую банку с молоком. Так что теперь за дверью твоего кабинета текут молочные реки.

— А ты что, без очереди пролез?

— Какая очередь? — возмутился Навозов. — Этим бабкам все равно делать нечего. Пусть лучше дома сидят и внуков воспитывают. Никакой жизни от них нет: ни от бабок, ни от внуков.

— Неудобно как-то без очереди, — укорил Аникеев одноклассника.

— Неудобно штаны через голову надевать, — отрезал Навозов, — видишь, как меня прихватило?

Максимка действительно заваливался на левый бок, как шхуна, давшая течь по левому борту.

— Остеохондроз поясничного отдела, — безошибочно поставил диагноз Стас, — как говорится, взгляни на жизнь под другим углом.

— Стасик, вся надежда на тебя, — не оценил юмора Максим.

— Укладывайся на кушетку, горемыка, — Аникеев взялся починять пациенту искривленный позвоночник.

Максим встал с кушетки другим человеком, боль, терзавшая его последние два дня, отпустила. Он покрутил тазом, помахал руками и резюмировал:

— Ты гляди, а мужик-то колдун оказался. Молоток, Стасик, разбираешься. Сколько нужно таких сеансов?

— Еще один.

— А ты меня без очереди примешь?

— Неудобно, — поморщился Аникеев, — что люди скажут?

— Какое мне дело, что они скажут? — пожал плечами Навозов. — Все равно ничего хорошего от них не дождешься.

— Некрасиво это, без очереди, — замялся Стас.

— Ладно, — махнул рукой Макс, — сделаем так. Я прихожу к тебе домой, ты вправляешь мне позвонки, а я делаю тебе сайт. Даром.

— Сайт? В Интернете? Зачем он мне? Чего-чего, а пациентов у меня и так предостаточно.

— Простофиля ты, — рассмеялся Навозов, — это бесплатные пациенты, а по сайту к тебе будут идти за деньги. Повезло тебе. Знаешь, кто я такой?

— ?

— Ваятель сайтов.

— А что ты заканчивал? Какой институт?

— Да ничего я не заканчивал, — возмутился Макс, — запомни, образование только сужает кругозор и превращает мыслящего человека в андроида.

— Хорошо, Макс, а теперь иди, люди же ждут, — Аникеев стал вежливо выпроваживать одноклассника. — Следующий.

Навозов заявился к Стасу через два дня. После проведенной процедуры Макс придирчиво покрутил бедрами, расставил ноги на ширину плеч и принялся вертеть корпусом.

— Без фанатизма, — посоветовал Стас.

— Свари мне кофе и принеси стакан воды, — напутствовал оживший Макс, — я буду говорить. Долго.

После предупреждения он действительно закатал целую лекцию об Интернете, игре на бирже, романской культуре, азиатской угрозе, коварстве женщин, невозможности найти достойную работу эрудированным людям, европейском провале, слабости отечественной экономики, не способной обеспечить мыслящим людям достойный уровень жизни, снова азиатской угрозе. Мысли Навозова скакали легко и беспечно, как кузнечики по стерне, не задерживаясь на частностях и не углубляясь в детали. Если говорить с медицинской точки зрения — это был поток сознания, облеченный в словесную форму и призванный продемонстрировать собеседнику широту кругозора и энциклопедичность оратора. Аникеев, отдежуривший сутки, начал откровенно позевывать. Навозов, чувствуя, что теряет аудиторию, перешел непосредственно к делу. За создание сайта он запросил десять тысяч рублей.

— Десять тысяч? Это же триста пятьдесят долларов. — Сон слетел с головы Аникеева, как бейсболка под порывом ветра.

— А ты что хотел? Это же тебе не надпись на заборе, это сайт в Интернете.

— А мне сосед говорил, что теперь выгоднее на заборах объявления писать, чем сайты вывешивать. Толку больше.

— Сосед, значит, говорил. — Глаза Навозова сузились как щелки, и он перешел на личности: — Вот из-за таких, как ты и твой сосед, прогресс и заходит в тупик.

Следующие двадцать минут он клеймил ретроградов и мракобесов, взявших в тиски мыслящих людей, и называл сайты всходами новых технологий. Потом Макс еще больше разошелся и потребовал пять листов бумаги, немного подумал и заказал семь. На исходе тирады опять упомянул про десять тысяч.

— Не жмись, Стаська, — голос Навозова сделался умильным, — с моим сайтом ты эту десятку за неделю отобьешь. А дальше выйдешь в плюс.

Аникеев достал из секретера десять тысяч рублей и протянул Максу, тот не взял, а буквально выдернул деньги из пальцев Стаса. После транзакции Навозов совсем зазвездился.

— Ты хоть немного в компьютерах шаришь?

— Я пользователь, — сознался Аникеев.

— Оно и видно. — Глаза Навозова засверкали огненными зарницами. — Все вы пользователи. Только и можете, что «Alt + Shift» нажимать. А нет бы, сесть, разобраться, подключить мозги.

Аникеев виновато развел руками.

— Нету у вас мозгов, нету, — припечатал Навозов всех безмозглых пользователей к позорному столбу и принялся метать в Аникеева вопросительные томагавки, — ты хоть один учебник по компьютерным технологиям прочел?

— Не-е-е-ет, — проблеял Аникеев.

— Вот видишь. А хоть одну компьютерную программу создал?

— Не-е-е-ет.

— Не-е-е-т, — передразнил Навозов, — а кто такой Билл Гейтс знаешь? А Стив Джобс?

— Знаю, — радостно выдохнул Стас, — основатели.

— Основатели, — передразнил Навозов, — ни черта ты не знаешь.

— Ну почему же, — проскулил Аникеев.

— У тебя пещерное представление о компьютере, — Макс обличал Стаса с каким-то внутренним подъемом, — ты троглодит.

— Слушай, — стал наливаться раздражительной желчью Стасик, — когда ты идешь к стоматологу, разве ты обязан знать, что такое пульпит или премоляр? А когда собираешься к мануальному терапевту, изучаешь все мышцы по анатомическому атласу?

— Конечно, — не моргнув глазом, заверил Навозов, — а как по-другому? Прежде чем обратиться к специалисту, нужно выучить материал лучше него.

— Тогда назови мне мышцы шеи? — прищурился Аникеев.

— А ты мне массаж шеи не делал, — попытался отвертеться Навозов.

— Хорошо. Тогда мышцы спины?

— Там всего-то три мышцы.

— Значительно больше, — Аникеев, последние полчаса возимый мордой по столу, наконец, обрел почву под ногами, — широчайшая мышца спины, трапецевидная, ромбовидная, поперечноостистая…

— Сравнил жопу с пальцем, — перебил Навозов, — это специальные медицинские знания, нужные единицам, а компьютер должен знать каждый.

— Я пользователь, — напомнил Аникеев, — все, что нужно, я знаю.

— Во-о-о-от! — взвился Навозов. — Вот все вы так! Знает всего три клавиши, а уже гордится собой. Питекантроп. А нет бы, учебник прочитать, нет бы, в Интернете покопаться. Все хотите на халяву получить. Чтобы все вам на блюдечке поднесли, да кожуру очистили, да в рот положили, да разжевали за вас.

— Я тебе деньги заплатил?! — взвыл Аникеев.

— За такие копейки сайты не делаются, — разгорячился и Навозов, — это тебе не бока мять, тут мыслить нужно.

В комнате повисла нездоровая тишина. Раздраженный Аникеев уже пожалел об отданных деньгах, но врожденная деликатность не давала ему свободы выбора. Макс тоже решил не усугублять конфликт и взялся поставить новые программы на ноутбук Стаса. Пальцы Навозова запорхали по клавиатуре, время от времени он мотал головой и отбрасывал со лба вдохновенную прядь. Макс напоминал великого пианиста, который проводит мастер-класс для новичка. Стасик с ужасом наблюдал, как маэстро сносит все предыдущие установки на компьютере и устанавливает свои. Монитор то начинал мигать, то мертвел, то отдавал ядовито-желтым, а то виновато краснел. Из рукава Навозова вылетал очередной загрузочный диск, Макс втыкал его в дисковод, как патрон в обойму, и на рабочем столе исчезали последние знакомые ярлыки и появлялись абсолютно неведомые. Аникеев чувствовал себя так, как будто Навозов на его глазах насилует родимую дочь, да еще и предлагает насладиться самим зрелищем, а в его ушах всплыл голос соседа по лестничной клетке: «Никого и никогда не подпускай к своему компьютеру. Тебе же хуже будет».

— Погоди, — вдруг осознал непоправимое Аникеев, — ты что, и папку «мои документы» снес?

— Конечно, — кивнул Навозов.

— Там же была моя кандидатская, — застонал Стас.

— Предупреждать надо, — нахмурился Макс, — а ты что, кулема, на другие носители ценную информацию не переносишь?

— На какие носители?! — взвыл Стас.

— Например, на флешку, — издевательски просветил Навозов, — оказывается, существуют такие накопители информации, как флешки.

Аникеев ощутил неудержимое желание взять уже бесполезный ноутбук и со всего размаху обрушить на голову Навозова. Тот, затылком почувствовав напряжение, разлившееся в воздухе, сразу засобирался домой.

— Ну, я как забабахаю сайт, позвоню.

Аникеев ничего не ответил, кровавая муть плавала у него перед глазами, и в этой багровой пелене шевелились подозрительные червячки. «Давление скакануло, — понял Стас, — хорошо еще, что я молодой, а то ведь так и инсульт словить можно. Запросто. С такими „ваятелями“ парализует за нечего делать». Он взглянул на бумаги, оставленные Навозовым. На листе в левом верхнем углу сиротливо притулились три слова: тренд, отскок и волатильность. Термин «волатильность» был подчеркнут два раза и украшен покосившимся восклицательным знаком.

Навозов позвонил через полгода.

— Процесс идет, — обнадежил он, — скинь мне sms-кой свой электронный адрес. Увидишь, что я там забабахал.

— Русские медленно запрягают. Зато быстро распрягают и никуда не едут, — загробным голосом пошутил Стас.

Аникеев, который с жутким напрягом восстанавливал диссер, кляня себя за мягкотелость, скинул Навозову свою электронку, а потом не поленился посмотреть, что же там такого Макс «забабахал». В электронной почте непринужденно разместились две фотографии, выдернутые из недр Интернета. На одной лощеный доктор в белом халате с фонендоскопом на шее смотрел проницательно вдаль, а на другой медсестра со шприцем в дебелой руке своей улыбкой напоминала Джоконду, получившую среднее медицинское образование. Аникеев выругался и удалил сообщение.

Следующий раз Макс позвонил через четыре месяца.

— Я тебе такой фон придумал, закачаешься, — с ходу озадачил Навозов, как будто они расстались только вчера, — нужно еще десяточку накинуть. Слышь, Стас?

— Чтобы тебя опять перекособочило, ваятель хренов, — неожиданно для себя Аникеев вспомнил такие выражения, про которые лучше забыть, — ты помнишь, что взял у меня десять тысяч, а сайт так и не сделал? Подавись ими, мудон, но если ты еще раз возникнешь на моем пути, я их у тебя из пищевода достану. Та десятка — это плата за нашу с тобой разлуку, «за наше не гулянье под Луной, за Солнце не у нас над головами».

Навозов ответил короткими гудками, а Стас еще добрых двадцать минут разорялся в пикающую трубку. Он с удовольствием ощутил, что бесхребетность и политкорректность слетели с него как смирительная рубашка и он, наконец-то, свободен в своих выражениях.

На следующий день Аникеев встретил соседа, и тот за бутылку коньяка склепал ему сайт. За три дня. Правда, по нему не пришел еще ни один пациент, но сайт висит. Можете сами посмотреть.

Отворот, приворот и установка на удачу

Случилось так, что Глеб Холодцов на старости лет влюбился, и не просто влюбился, а в молоденькую. Он и сам-то был не шибко старый — сорокапятилетний крепыш, сохранивший все волосы и зубы, но его зазнобе только-только исполнилось девятнадцать. И поэтому трясла она его как грушу, тем более ведь было на что трясти. Холодцов по кличке Холодец или Студень был широко известен в своем родном городе Реутове и даже за его пределами. Глеб держал несколько магазинов, два городских рынка и раскрученный ресторан, где горожане покорно оставляли свои кровные, у него была любящая жена, двадцатилетняя дочь на выданье и два сына, четырнадцатилетних близнеца, радующие родителей своими успехами в английском и каратэ. Жизнь, можно сказать, удалась: Холодец договорился с властью, обошел на вороных своих конкурентов и пережил всех бандитов, пытающихся наложить лапу на его бизнес. Его доходы постоянно росли, а расходы устоялись, коттедж был достроен, и дальнейшая жизнь представлялась хорошо отформатированной лыжней, ведущей прямо на небеса. И вот, когда все так чудесно устаканилось и устоялось, на безоблачном горизонте Глеба возникло длинноногое чудо по имени Люся. Люся родилась в городе-герое Сердобске и в ближнее Подмосковье подалась от сильно пьющих родителей и слабо ухаживающих сверстников, которых больше интересовала самогонка, чем женский пол. Девушка сняла комнату у местной бабульки вместе с двумя такими же соискательницами счастья и устроилась продавцом на рынок Глеба. Там он ее милую, красивую и заприметил, а приметив, запропал. Люся оказалась девушка не промах, впрочем, как и вся современная молодежь, и поставила Холодцову условие: хочешь под старость лет быть над молодостью — плати. На следующий день она уже не торговала на рынке, а принимала душистую ванну в отдельной однокомнатной квартире. Потом пошла на курсы по вождению и записалась к косметологу и в фитнес-центр. Затем стала разъезжать по магазинам женской одежды и быстро разобралась, что чем вещь дороже, тем она статусней. Когда экзамены на права были благополучно сданы, естественно встал вопрос о покупке автомобиля. Глеб покряхтел, покряхтел, однако купил «альфа-ромео» вызывающе красного цвета, перевязал бантом и подогнал к окнам Люси. Далее резвой содержанке стало западло обитать в съемном жилье, и срочно потребовалась стодвадцатиметровая трехкомнатная квартира в новостройке, в которой пришлось сделать евроремонт и обставить хайтековской мебелью. Холодец был мужик небедный, и почва под его ногами своею крепостью напоминала лед, но с таким запросами, как у Люси, даже у него начались проблемы. В отлаженном бизнесе Глеба, как в мартовском льду, стали возникать опасные промоины и полыньи, грозящие окунуть сластолюбца в ледяную воду кредитов и долгов. Вместо того чтобы скирдовать капитал, Студень на пару с Люсей теперь тусовался по авангардистским выставкам и ночным клубам. У Глеба болела спина, ныли ноги, и ужасно хотелось спать, но он пытался во всем перещеголять молодых. В довершение всех бед в Холодцове проснулась безумная и неконтролируемая ревность, он довязывался не только к каждому телеграфному столбу, но и ко всем мужчинам моложе семидесяти лет. Скоро ревность стала носить настолько болезненный характер, что Глеб среди ночи вылезал из семейной постели, крадучись одевался и тенью скользил под окна Люси. Там он, ежась от ночного холода и воинственно колотя руками воздух, наблюдал за колышущейся шторой в ее спальне. В голове стареющего любовника возникали картины одна ужаснее другой: вот Люся совокупляется с юным художником, вот отдается мускулистому сантехнику, вот трахается с бригадой маляров. Иногда Студень поднимал с дороги булыжник, и только нечеловеческое усилие воли удерживало его от желания запустить камень в окно подлой изменщицы. Конечно, проще было подняться на третий этаж, постучать в дверь рогами или открыть дверь своим ключом, чтобы лично убедиться в измене, но… но… А вдруг в постели лежит одна Люся и дрыхнет без задних ног, набегавшись по дорогим магазинам? А вдруг там действительно кто-то есть? Тогда визит закончится смертоубийством голубков, и остаток дней ему придется провести за колючей проволокой, а Холодцу бы этого не хотелось. Реутов — город небольшой, событий там происходит немного, и роман Холодцова и Люси живо обсуждался на каждом углу. Сначала с Глебом перестали разговаривать жена и дочь, потом любимцы близнецы стали отворачивать глаза, забили на английский и связались с местной шпаной. А Люся все нагнетала: теперь она хотела выйти за Глеба замуж и стать соучредителем во всех его фирмах. Холодец пытался робко возражать, но тут же был беспощадно отлучен от девичьего тела, подвергнут опале и вынужден на коленях умолять о прощении. Простая сердобская девушка из неблагополучной семьи оказалась та еще стерва, она рассорила Глеба со всеми друзьями, партнерами и родственниками. Люся капризничала, устраивала истерики и скандалы, а Студень скакал вокруг нее на цырлах, потакая малейшей прихоти. В конце концов, несчастному был поставлен ультиматум: в течение месяца развестись с женой, взять две путевки на Барбадос и там устроить грандиозную свадьбу под шелест волн и крики попугаев. В противном случае Люся Глеба на порог не пустит и знать его больше не желает.

Холодцов понял, надо что-то с этим делать, и пошел к своему школьному другану Лехе Змееву по кличке Змей. Леха служил барменом в ресторане Глеба, подрабатывал тамадой на свадьбах и знал женщин, как свои пять пальцев. Он был хитер как змей, хладнокровен как крокодил и циничен как работник ЗАГСа с многолетним стажем. Подвизаясь в качестве тамады и массовика-затейника, Змеев постоянно шерстил Интернет в поисках шуток и анекдотов, выставляющих новобрачных в выгодном свете. На свадьбах он сыпал шутками и прибаутками, без зазрения совести выдавая их за собственные, вызывая громовой хохот гостей и слезы умиления у самых недовольных тещ и свекровей. В свободное же от работы время Змей, наоборот, чихвостил женихов и невест на чем свет стоит, воспринимая любой брак, а особенно своих друзей, как личное оскорбление. Немудрено, что с такой родословной Леха был закоренелым холостяком, женоненавистником, женолюбом и ходоком одновременно. Глеба он встретил в полосатом халате с кистями, предложил чая и загадал загадку:

— Как думаешь, какая разница между феей и ведьмой?

— ?

— Полгода совместной жизни.

Холодец тяжело вздохнул.

— А знаешь, что такое любовь?

— ?

— Любовь — болезненное помутнение рассудка, когда чужую задницу начинаешь любить больше своей.

Глеб, вместо того чтобы рассмеяться, вздохнул еще горше.

— Ладно, Студень, не бзди. Сейчас мы будем делать тебе прививку от любви инъекцией цинизма и жизненного опыта. Скажи-ка мне, дружище, чем отличается мужской эгоизм от женского?

— Да не знаю я, — всплеснул руками Глеб, уронив чашку на пол.

— А вот посуду бить не нужно, — покачал головой Леха. — Мужчина хочет жить для себя. Женщина хочет, чтобы мужчина жил для нее. А знаешь, что такое удачно жениться? Удачно жениться — это засунуть руку в бочку с гадюками, кобрами, гюрзами и питонами, пошуровать там в течение часа и вытащить безобидного ужа.

— Слушай, Лех, а ведь ужик — это тоже змея. Только маленькая, — впервые слабо улыбнулся Холодец.

— Точно, — захохотал Змеев, — как я раньше не догадался. Вот видишь, помогает мое лечение.

— А чего мы с тобой чаем напузыриваемся? — намекнул Глеб. — Я думал, ты меня вискарем угостишь. Посидели бы как в старые добрые времена, перетерли за жизнь.

— Я в завязке, — признался Змей.

— Да ну?

— Уже два года, — разоткровенничался Леха, — бармен и тамада, как выяснилось, состоят в группе риска. Мне уже ночью всякие голоса слышались, а по утрам руки так тряслись, что зубной щеткой в рот не попадал.

— А как же ты телок без вина уламываешь? — поразился Студень.

— С каждым годом все хуже. В основном из-за возраста, — сознался Змей, — а с другой стороны: чем меньше девушек мы любим, тем больше денег в кошельке. И ты у нас яркое тому подтверждение.

— Она мне сначала такой чистой показалась, такой неизбалованной, — заныл Холодцов, — такой порядочной.

— Порядочная девушка отличается от непорядочной только тем, что никогда не знаешь, во сколько она тебе обойдется, — заметил Змеев, — запомни, женщина забирает у мужчины все. Даже фамилию.

— Совсем в тряпку превратился, — пожаловался Глеб, — помыкает мной, как хочет, веревки из меня вьет, а я, дурак старый, терплю.

— Мазохистическая любовь — самая сильная, — пояснил Змеев, как и многие бармены, бывший учитель биологии, — тот, кто хочет любви, беззащитен вдвойне.

— И жену бросить не могу, — ныл Холодцов, — и от Люськи отказаться мочи нет.

— За двумя девушками погонишься — от двух потом бегать и будешь, — предупредил Леха.

— А не скучно тебе одному? — задал Холодцов давно мучающий его вопрос. — Не хочется иногда остепениться?

— Лучше раз в пол года думать о женитьбе, чем раз в неделю о разводе, — отчеканил Змей.

— А может, мне все-таки жениться на Люське? — пустил слезу прежде несгибаемый Холодец.

— Холостой мужчина — мудрец. Женатый мужчина — философ. Дважды женатый мужчина — идио-о-о-от! — процитировал Змеев народную мудрость.

— Что же мне делать? — заскулил Холодцов, вытирая кулаком выступившие слезы.

— Я знаю, что тебе делать, — обнадежил тамада и бармен своего друга и работодателя, — сначала я спою песню, посвященную мне, а потом тебе, — Леха схватился за гитару и продекламировал:

Песня о молодых женщинах и стареющих мужчинах

Раньше девы были добрей на аршин

И могли отдаться за пачку чая,

А сейчас выходят из длинных машин

И проходят мимо, не замечая.

Раньше я их звал посмотреть видак

И умно трындел о Камю и Кафке,

А сейчас для дам я последний чудак,

Папик и отстой, без колес и травки.

Я бы этих баб всех отдал врагу

И сменил ориентацию на другую,

Но я рос в Подмосковье и только могу

Возбуждаться на женщину, на нагую.

Двадцать лет назад я был юн и свеж,

Двадцать лет назад все меня любили,

А сейчас увидеть девушку без одежд

Вся получка в пшик и вся жопа в мыле.

А на сердце груз и в душе облом,

И полна голова моя голосами:

«Не ищите баб, ищите бабло,

А уж женщины вас отыщут сами».

— Не надо цветов, лучше деньгами, — раскланялся Змей, — песня вторая. Посвящается тебе, несчастный возлюбленный.

Песня о стареющих мужчинах и молодых женщинах

Приятель влюбился и весь засиял.

Минует нас, Господи, чаша сия.

Уж лучше на пастбищах вольных пастись,

Чем дедушкой мелко над девой трястись.

Ох, белая шея, ох, белая грудь.

Друзей и товарищей на фиг забудь.

Тебе подфартило, тебе подвезло,

Ты должен колбаситься годам назло.

Ты будешь клубиться среди молодых,

Хотя твое сердце ускачет под дых,

Хотя твои члены хотят одного —

Лежать и не делать уже ничего.

Ох, длинные ноги, упругая грудь.

Твоя молодая подвижна как ртуть.

Зачем Купидоша тебя искусил?

Тебе не хватает ни денег, ни сил.

Ох, крепкая попка, ох, крепкая грудь.

Ты сам себе выбрал пугающий путь.

И старый ошейник на новый хомут

Сменил ради мощных цунами в паху.

Точеные бедра, высокая грудь.

Так трудно себя и других обмануть,

А может, ты сделал такое, дружок,

Что каждый хотел, но, наверно, не смог.

Леха отложил гитару и взглянул на друга, Глеб трясся в беззвучных рыданиях и напоминал первоклассника, потерявшего портфель.

— Да уж, — почесал в затылке Змей, — терапевтическое лечение не помогает, придется применить хирургический метод. У тебя машина на ходу?

Холодец кивнул, роняя слезы в вазочку с вареньем.

— Тогда поехали к моему доктору.

— К какому доктору?

— Который меня закодировал. Ушлый, собака, он и тебе поможет.

Через час друзья сидели перед дверью наркологического кабинета и занимались своим привычным делом: Глеб снова оправдывался и унижался по телефону перед Люсей, а Леха активно клеился к хорошенькой медсестре. Когда подошла их очередь, Змеев пропустил другана вперед и представил врачу:

— Вот, Евгений Палыч, прошу любить и жаловать: друг моего детства Глеб Холодцов, владелец рынков, ресторанов и пароходов. Характер имеет нордический, стойкий, хотя в последнее время немного сдал. Не считая брака, в плену не был. В настоящее время выбит из колеи, мечась между женой и любовницей.

— Значит, вы не можете определиться с выбором спутницы жизни? — обратился к Холодцову бородатый психотерапевт.

— Неизведанное манит, но нажитое держит, — влез Змеев.

Холодец попробовал улыбнуться, но предательские слезы навернулись на его неприкаянные глаза.

— Итак, — начал доктор, — я создам соответствующую программу контент-терапии и внедрю ее в ваше подсознание. Допустим: «Люся мне глубоко безразлична», или «Я люблю свою жену», или «Мое подсознание само сделает выбор», или «В этом году я заработаю миллион евро», или «Все, за что я берусь, приносит мне успех», или «У меня пропадает компьютерная зависимость», или…

— Так просто? — перебил Леха.

— Элементарно, Змеев, — усмехнулся Евгений Павлович, — это гораздо проще, чем борьба с наркотиками или избыточным весом.

— Так не бывает, — не поверил Леха, — вы хотите сказать, что я после эдакой программы влюблюсь в э-э-э… в вашу Светку?

— Почему нет? — хохотнул врач. — Обратите внимание, вы выбрали молодую, красивую медсестру, а не старушку или старичка из очереди. Моя программа — это всего лишь увеличительное стекло, которое усиливает ваши собственные желания. Собственные, это я особо подчеркиваю. Допустим, монтируем вам: «Я люблю Свету Ломзикову» и ждем результата двадцать шесть часов, столько времени нужно, чтобы информация усвоилась и из подсознания перешла в сознание.

На следующее утро Глеб разомкнул веки, привычно кинул взгляд в мансардное окно и внезапно ощутил непроизносимую легкость бытия. Есть ли Люська, нет ли Люськи, ему было глубоко по барабану. Холодец спрыгнул с кровати и запел: «По долинам и по взгорьям…» Испуганная супруга поднялась на третий этаж особняка, не зная, чего еще ожидать от свихнувшегося мужа.

— Все, Ленок, концерт окончен. Прошла любовь, завяли помидоры. Люське пинок под зад, пусть катится назад в свой Сердобск, а мы попробуем начать все сначала, — Глеб по-хозяйски подтянул свои семейные трусы.

Жена недоверчиво хмыкнула, но потом внимательно всмотрелась в глаза Глеба, они были ясные и безмозглые, как у домашнего кота. Прежняя муть и взгляд побитой собаки исчезли безвозвратно.

— Выздоровел? — не поверила супруга.

— Окончательно, — Холодец чмокнул жену в щеку, — зови охламонов, буду им пистон вставлять за двойки и танцы с волками.

— С какими волками? — опешила супруга, опять подозрительно косясь на Холодца.

— С такими! — рявкнул прежний Глеб. — Пацанам из хорошей семьи нечего со всякой шпаной связываться! Я этих сявок быстро отважу!

Через месяц играли свадьбу Змеева и Светы. Глеб, назначенный свидетелем со стороны жениха, сыпал прибаутками не хуже Лехи. Холодец всю предыдущую неделю зависал в Интернете, ища заготовочки на случай бракосочетания, и теперь применял их по назначению.

— Молодая жена — та лошадь, которая быстро довезет тебя до могилы, — острил раскрасневшийся Холодцов. — Горько-о-о-о!

Молодые покорно целовались, потея в свадебных доспехах.

— Что нужно подарить мужчине, у которого все есть? Подарите ему жену, и у него ничего не будет, — хохотал Глеб, довольный собой, — запомни, Леха, если любовь — это сладкий сон, то женитьба — это будильник.

Змеев смущенно хихикал и прятал глаза. Невеста недовольно косилась в сторону Холодца, одергивала на женихе пиджак и незаметно строила глазки молодому фотографу.

Метро 2012 года

Костик Жупиков, студент четвертого курса МЭИ, несколько последних месяцев перестал ездить на метро, и жизнь его превратилась в сущий ад. Как раньше было просто — сел в метро и поехал, куда тебе нужно. Хочешь на Ленинские горы, хочешь в Теплый стан, а хочешь и на Авиамоторную, где располагался родимый институт. Теперь же лишенный возможности перемещаться под землей Константин вкусил всех прелестей наземного транспорта. Автобусы и трамваи ходили через пень-колоду, сначала намерзнешься на остановке до полного залубенения, а потом еще и не влезешь. Чтобы попасть из точки А в точку Б, приходилось менять по три автобуса и два трамвая и все равно приезжать с опозданием. Иногда Жупиков психовал и брал тачку, но и тогда бесконечные и выматывающие пробки осложняли процесс его телепортаций. Когда Костя пользовался метро, он не замечал его преимуществ и воспринимал подземные марш-броски как должное. Так бывает, когда у тебя здоровые ноги без признаков мозолей и подагры, то проскакать пару километров не составляет особого труда, но стоит появиться крошечному натоптышу, как каждый шаг превращается в проблему.

Страх перед метро возник у Кости 1 января 2012 года в тринадцать часов пятнадцать минут. Он вместе с друганом Вовой Пошукайло возвращался от своих герл френдих после новогодней ночи. Костян ехал к себе домой, а Вован в общежитие. Жупиков накануне много не пил, справедливо полагая, что секс и шнапс несовместимы, зато Вован отжигал за двоих, любя жизнь во всех ее проявлениях и мешая все, что под руку попадется. На следующий день в метро его накрыло.

— Жопиков, мне плохо, — ныл похмельный Вова, — меня, наверное, сейчас вырвет.

— Не фиг было вчера шампанское с водкой мешать, пивом лакировать и ликером отшлифовывать, — ворчал Костька.

— Я задыхаюсь, — стонал Вовец, — давай выйдем на воздух.

— Перебьешься, — отмахивался Жупиков.

— Костяра, я сейчас сдохну, — скулил Пошукайло, — у меня сердце барахлит, у меня нос похолодел.

Поезд внезапно остановился. В вагоне сразу повисла тревожная тишина, как всегда бывает под землей в случае остановки. Костик взглянул на Вовца, тот был совсем плох: мучнисто-белое чело друга покрывали крупные капли пота, в зрачках затаилось страдание. Вдруг глаза Пошукайло совсем закатились, и он обессиленно повис на Костьке.

— Вовчик на шее, — попытался сострить Костян, но тут же понял, что его друг и товарищ находится в глубоком обмороке.

— Освободите место! — взвыл Жупиков. — Человеку плохо!

— Такой молодой, а уже сердешник, — вздохнула бабанька с внуком на коленях.

— Какой сердешник?! — озлилась другая с раздутой авоськой в ногах. — Забулдыга. Вон перегаром-то как от него разит, за версту.

— На Новый год можно, — заступилась девушка с аккуратной челкой и уступила место безжизненному Пошукайло.

Костик свалил Вовца на освободившееся место как мешок с корнеплодами и принялся тереть ему уши. Поезд тронулся и опять остановился. Жупиков тревожно оглянулся, окружающие его пассажиры и предметы вдруг потеряли резкость и стали какими-то размытыми, холодный пот выступил по всему телу, а во рту забил фонтан слюны. Костя взглянул на свои руки, они были загадочного салатового цвета. Сердце задребезжало, как железнодорожный стакан в подстаканнике, уши заложило словно ватой, а в глазах замельтешили белые точки. Точки стали расти, разрастаться, заполнять все пространство, стирая людей и очертания вагона…

Жупиков очнулся на сиденье рядом с Вовой.

— Вот молодежь какая хилая пошла, — расстроился небритый сорокалетний мужик, обдав всех могучим выхлопом, — я в их годы четверть мог усидеть и ни в одном глазу. А эти валятся как подкошенные. Курсистки инкубаторские.

— Я окунулся в белое безмолвие, — слабым голосом поведал Константин.

— Хорошо не стошнило, — откликнулся Пошукайло, — встать сможешь?

— Попробую.

Пассажиры расступились, и два зеленых человечка, поддерживая друг друга, выскреблись на следующей остановке, чтобы увидеть солнечный свет и вдохнуть запах студеных улиц.

С тех пор Костька близко не мог подойти к метро: его сердце сразу начинало колошматить, дыхание прерывалось и появлялся такой страх, что Жупиков становился, противен сам себе.

— Экие вы, москвичи, нежные. Ни дать ни взять тепличные растения, — потешался Пошукайло, — моль оранжерейная. Ну, с чего ты, Жопиков, в обморок упал? Я — понятное дело, с крутой похмелюги завалился. А ты?

— Я за компанию, — бурчал Костька.

— Но я-то продолжаю спокойно в метро ездить, а ты к нему даже приблизиться не можешь.

— Почему не могу? Могу. Запросто, — храбрился Жупиков.

— Тогда пошли.

— Пошли.

Не тут-то было. Стоило Костику подойти к турникетам, как у него началась настоящая паническая атака. Жупиков вцепился в руку Пошукайло мертвой хваткой, оставив у того на предплечье пять синяков по количеству пальцев, зарыдал и смешно засучил ногами. Вован, смеясь, повизгивая от боли и, пытаясь отодрать Костькину руку, выволок невротика на улицу и зарекся путешествовать с «таким припадошным» по подземелью.

Однако студенческие дела никто не отменял, и Жупиков постепенно приспособился добираться до нужного места короткими перебежками и длинными круголями. Выйдя из Библиоглобуса с купленными учебниками, Костян ужаснулся, представив, как он будет добираться домой в Орехово. Стоял конец марта, с неба сыпался снег пополам с дождем, под ногами хлюпала ледяная жижа, в душе горчило. И тут из Кривоколенного переулка возникла девушка неземной красоты в светло-розовых одеждах, то есть ее куртка, брюки и сапоги были цвета утренней зари. Девушка не шла, а скользила быстроходной яхтой среди ржавых посудин, летела легкокрылой голубкой рядом с громоздкими воронами и плыла розовым облачком между кучевых туч. Она была так прекрасна, что Константин уронил свой рюкзак в грязно-снежную жижу и остолбенел. Потом взял себя в руки, поднял рюкзак и, отряхивая его от грязи и снега, бросился за девушкой. А она уже плыла по Мясницкой, прекрасная как комета и чистая как ангел, к ее розовым сапогам даже грязь не приставала. Жупиков мельком взглянул на свои джинсы, сзади они были так заляпаны, словно весь день он провел в окопах. Ангельское создание с Мясницкой выпорхнуло на Никольскую, пронеслось, оставляя в витринах свое отражение, и спустилось в метро «Площадь Революции». Костя как зачарованный следовал за ней по пятам. Девушка, очевидно, давно его приметила и временами поворачивала безупречный профиль, проверяя действие своих чар.

А метрополитен жил обыденной жизнью. Гости столицы внезапно тормозили, мешая текущему пассажиропотоку, задирали голову и начинали сверяться по табличкам со своим маршрутом. Иностранцы орали как в лесу и фотографировали византийскую роскошь, невозможную в их захолустных сабвеях. А москвичи, не сбавляя хода, терли на удачу любимые части медных скульптур. Кто драил колено рабочего, кто потирал петуха колхозницы, кто хватался за блестящую гранату. Но больше всего ласк доставалось сверкающему носу овчарки. У Жупикова тоже было свое заветное место для притираний, он по пути погладил ботинок инженера, натертый до зеркального блеска, и наконец нагнал розовую фею.

— Девушка, можно с вами познакомиться? — сдавленно пробасил Костян.

— Нельзя, — покачала головой девушка, — у вас сопелька на левом рукаве висит.

Костя автоматически посмотрел на левый рукав. Там, конечно же, ничего не было. Девица безжалостно расхохоталась.

— Что, молодой, симпатичный кролик ищет приключений на свою морковку?

— Нет, ну… — совсем смешался Жупиков и зачем-то полез в карман куртки. Оттуда он вынул две мятые сторубевки, студенческий билет и проездной на метро.

— Ой, какой вы богатый мужчина, — высекла девушка, — имеет смысл завязать с вами знакомство. А у вас еще много денег?

— Нет. Я студент четвертого курса энергетического университета. Меня зовут Костя.

— Знаете, Костя, в вас есть что-то рыцарское. И знаете что?

— ?

— Тупой, железный лоб.

«Соберись, — приказал себе Жупиков, — соберись. Эта девушка — отшивалыцица экстракласса. Нужно быть веселым и находчивым, необходимо вспомнить все шутки и приколы, иначе она исчезнет навсегда».

— Какая вы красивая.

— Спасибо.

— А вас как зовут?

— Меня не зовут, я сама прихожу, — рассмеялась девушка, — учтите, настоящие джентльмены в подземке не ездят.

— Да? — жалко пролепетал Костик и замер.

Жупиков вдруг осознал, что знакомство происходит в метро, а он не задыхается, и сердце бьется ровно, и никаких тебе панических атак. Это настолько поразило Константина, что он мигом потерял интерес к противоположному полу и вновь устремился к ботинку инженера. Жупиков принялся надраивать медную обувь не хуже любого чистильщика и напевать: «А я в метро, а я в метро, а я в метро…» Когда Костюн обернулся, девушка стояла рядом, видимо, ее неприятно поразило, как быстро он к ней охладел.

— Что означает ваша мантра нанайский мальчиков: «А я в метро»? — вежливо поинтересовалась она. — Вы произносите торжественную клятву диггеров? Общаетесь с шахтерами? Вызываете духов земли?

— Зря вы сегодня прыщик на лбу выдавили, — Костя свысока посмотрел на ангельское создание.

— Нет у меня никаких прыщей, — обиженно возразила барышня.

— Зря, зря. Не нужно было его выдавливать, — удрученно заметил Жупиков, — все мозги-то и вытекли. А мне нужна умная. Как говорится, познакомлюсь с умной девушкой для занятий глупостями.

— Двадцать копеек, — оценила девушка, — вот это прикольно. А то — как зовут, как зовут?

— Скажите, а вам удобно ходить на таких высоких каблуках?

— Красота требует жертв, — пожала плечами девушка.

— Да, действительно, красота требует жертв. Но почему все жертвуют мозгом?! Хотя высокие каблуки — это очень сексуально.

— А Костяшка очень, очень сексуально озабочен, — парировала она.

— Что вы имеете против секса? Лично я ему жизнью обязан. Вы, кстати, тоже.

— Гениально. Зовут меня Ася, и единственное, что я могу вам предложить, это дружбу, — расщедрилась розовая фея.

— Не пойдет, — возразил Константин, — дружба невыгодно отличается от любви тем, что ей нельзя заняться.

— Высший класс, — восхитилась Ася, — пять баллов. Вам, Костя, куда?

— На зеленую ветку.

— Мне тоже.

Проходящая мимо тетка потискала блестящую собачью морду и пошла себе дальше.

Брак по расчету

На пятом курсе педагогического института все девчонки как с ума посходили или с цепи сорвались, всем понадобилось срочно замуж. Масла в огонь подливала и преподавательница по истории Виолетта Карловна Конская. На каждом занятии она талдычила:

— Девушки, если вы в институте не выйдете замуж, то уже никогда не выйдете, — каркала она, побуждая женскую половину группы к активным действиям.

Видимо, глупость, произнесенная сотню раз, становится мудростью, и Нелька Копытова, отличница и староста группы, положила глаз на студента Рому Носкова, троечника, прогульщика и верзилу. Ромыч открыл было рот, а когда закрыл, выяснилось, что он, оказывается, давно влюблен в Нелли и со дня на день сделает ей предложение руки и сердца.

Через неделю устроили смотрины жениха. Роман начистил ботинки, занял у одного другана галстук, у другого пиджак и, отчаянно очкуя, отправился в логово. Смотрины прошли на ура — увалень Рома всем понравился. А уж как ему все приглянулось!

— Ну и как мамаша? — интересовались соседи по комнате в общежитии.

— Гостеприимная такая, прямо не знала, куда и усадить, — восторгался, горя глазами, воодушевленный Ромыч.

— А папан?

— Папан — чуть ли не генерал.

— А хата как?

— Полный улет, — пускал слюни Рома, — даже домработница есть. Комнат столько, что я со счета сбился, чистота необыкновенная. Во всех комнатах на полу кафель, двери дубовые, мебель антикварная, на стене плазменный телевизор. Нигде ни одной соринки, ни одной пылинки, из окна Кремль видно.

— Ты гонишь, — не верили дружки.

— Лошары. Вы хоть раз в сталинской высотке бывали? — хмыкал Роман, сам первый раз в жизни приткнувшийся к богатству.

— Вот, Носок, тебе поперло, — не скрывали своей зависти дружбаны.

Через месяц сыграли номенклатурную свадьбу. Родителей жениха и студентов с их курса не приглашали, чтобы не омрачать светлый праздник брачевания присутствием «плебеев», как выразилась теща Елизавета Макаровна, прокурор по профессии. Тесть Тимофей Федотович был генералом непонятных войск, и за праздничным столом сидел весь генеральный штаб, прокурорские работники и почему-то экстрасенсы. Не было ни баяниста, ни тамады, гостей развлекал певец Дима Маликов. Кстати, невеста категорически отказалась менять благозвучную фамилию Копытова на неопрятную Носкова. Съездить в гости к родителям жениха в город-герой Брянск она также не пожелала. Проживать молодые пока собирались у родителей жены в просторной пятикомнатной квартире на Красных Воротах.

— Что, Носок, хреном себе карьеру пробиваешь? Ну-ну, — скорчила гримасу боевая подруга Ромы Светка Сошникова, — как бы потом не пожалел.

— Пошла ты, — огрызнулся Носков и съехал из общежития в сталинскую высотку.

Так крестьянский сын Рома Носков принялся врастать в чужой, налаженный и враждебный быт. В семье Копытовых царил культ чистоты, точнее сказать, стерильности. Едва выйдя из лифта, новоявленный зять должен был снять ботинки и переобуться в тапочки № 1, которые он теперь повсюду таскал с собой. Пройдя предбанник, надлежало надеть тапочки № 2. А переступив порог квартиры и добравшись до полочки с обувью, поменять на тапочки № 3. По первости Рома проигнорировал незыблемый закон стерильности и еще долго просыпался в холодном поту. Теща обвинила его в покушении на убийство трех человек и одной кухарки путем распространения болезнетворных вирусов вместе с бактериями и пообещала десять лет строгого режима в местах не столь отдаленных. Учитывая, что теща работала прокурором, угроза не выглядела такой уж смехотворной. А ненависть, струящаяся из ее поросячьих глазок, подтверждала, что она так и сделает, если Носков останется свинтусом, грязнулей и пачкуном-рецидивистом.

Домработница все время колотилась по хозяйству, но и теща в свободное от службы время постоянно носилась с пылесосом или шваброй, как Фрекен Бок, а Рома представлял собой незваного Карлсона, оставляющего после себя крошки, шерстинки и выхлопные газы. Елизавета Макаровна особенно рьяно шуршала, пылесосила и драила плитку под Романом, боязливо поджимающим ноги, как будто кожей чувствовала именно в нем источник смертоносных инфекций.

Чтобы зять не ощущал себя нахлебником, его поставили к плите и мойке. Мыть посуду он умел и раньше, а научить его готовить взялась бабка Полька, кухарка, работающая у Копытовых со дня рождения Анжелики. Тесть и теща неоднократно подчеркивали, что дочь нужно называть именно Анжелика, а не Неля, и уж тем более не Нелька, как посмел однажды выразиться неотесанный зять. Бабка Полька, родная тетка Елизаветы Макаровны, после проведения курса молодого бойца отбывала в деревню на вечное поселение, а рядовой Носков должен был кормить и содержать семью Копытовых до конца их дней. Бабушка временами поднимала на ученика ясные, выцветшие глаза и тихо смеялась:

— Ух, и попал ты, милок, как кур в ощип.

— «Как кур в ощип» или «как кур во щи»? — интересовался будущий учитель словесности.

— А какая разница? — хихикала старушка.

После ее отъезда Носкову пришлось особенно туго. Готовиться к госэкзаменам и стряпать на четырех человек оказалось не так-то просто. К столу его, в отличие от бабки Польки, допускали, но он сидел как попугай на жердочке, в любую минуту готовый сорваться за салфетками или очередным соусом. Венценосная семья Копытовых обращалась к Роме исключительно по фамилии.

— Носков, не сучи граблями, — делал замечание генерал, — подай лимон и налей мне морсу, да смотри на скатерть не накапь.

— Носков, веди себя прилично, — вторила супруга, когда Ромыч тянулся за вторым куском хлеба.

— Носков, не чавкай, — упрекала теща, — а то писюн отчекрыжу.

— Да не чавкаю я, — оправдывался несчастный примак, но его голос тонул в пучине аристократического негодования.

Вот кто действительно чавкал, так это тесть. Казалось, это хряк-медалист, хлюпая и с шумом втягивая воздух, пьет чай и после каждого глотка делает так: «А-а-а-а!» Однако генералу замечаний никто не делал. Теща, распекающая Романа за плебейские манеры, вместо хлеба пользовалась пальцем, чтобы уложить на вилку остатки пищи с тарелки, а Нелька так вообще пукала за столом.

Еще одним пунктиком семьи Копытовых стали Ромины носки. То ли всплыла ассоциация с его фамилией, то ли просто из вредности, но все трое считали, что от его ног подванивает. Тесть, теща и жена все время подозрительно принюхивались — не пахнут ли Ромины носки. На каждый мелкий праздник вроде дня Святого Валентина или дня взятия Бастилии затюканный зять получал подарок в виде связки носков и упаковки душистого мыла. Рома менял носки по пять пар в день, постоянно принимал душ и дезинфицировал свои ступни всем, чем только можно, но все равно чувствовал на себе косые взгляды родовитых домочадцев.

В мае тесть и теща решили слетать на месяц в Кисловодск, «восстановить здоровье, подорванное зятем», как выразился генерал, а Анжелика и Роман остались за старших. Рома наивно подумал, что хоть немного переведет дух, но, как всегда, ошибся. Нелька целыми днями валялась на диване, принципиально не желая готовить и прибираться, так что все хозяйственные заботы опять легли на Ромины плечи. Носков летал по квартире с пылесосом, как умело выдрессированный Карлсон, одновременно проверяя, не подгорела ли пицца, и не убежал ли суп. В обязанности Нельки входила только стирка, то есть закинуть вещи в стиральную машину и нажать на кнопку «пуск», а доставал и развешивал их уже Роман. На вторую неделю их совместной жизни муж обнаружил резкое уменьшение количества носков, но не придал этому значения. На третью неделю падеж носков достиг критической отметки, менять их по пять пар в день уже не представлялось возможным. К концу месяца у Романа остались последние носки, и он решил проследить за женой, что же она с ними делает? Ест их, что ли? Он, как обычно, кинул свои носки в корзину для белья и сделал вид, что активно протирает пыль со стола, а сам стал подсматривать за женой в зеркало. Нелька, подпевая музыке в наушниках, кидала вещи в стиральную машину. Вот очередь дошла до его носков. Анжелика сморщила носик, взяла двумя пальчиками его карпетки и брезгливо выкинула в помойное ведро.

Рому качнуло в сторону, как будто ему съездили пустым мешком по голове. Он вспомнил бесконечные унижения, вахты у плиты и что до приезда Копытовых-старших осталось два дня. Ромыч, ни слова не говоря, покидал свои учебники и вещички в сумку, натянул кеды на босу ногу и убыл по направлению к общежитию.

— Носков остался без носков, — потешалась вся общага.

Ромыч на подколки не отвечал, он ел кильку в томате прямо из банки и от удовольствия шевелил пальцами ног. Носков чувствовал себя так, будто последние полгода мотал срок в колонии строго режима, а теперь наконец-то освободился.

Чужая свобода

Если хочешь узнать, какой будет твоя жена, посмотри на тещу. Если хочешь узнать, каким будешь ты, посмотри на тестя.

Народная мудрость.

Есть удивительные мужчины, которые не могут не жениться. Отрицательный опыт не только ничему их не учит, наоборот, подстегивает, не теряя времени, совершать новые безумства. Так и Рома Носков, едва дезертировав из прокурорского блиндажа, уже через месяц вкушал общегражданских радостей. Света Сошникова, вероломно брошенная им ради генеральской дочки, предъявила права на бесхозного Рому. Носков зачастил теперь уже в новую семью. Вечером приятели на голодный желудок, готовясь к госэкзаменам, обсуждали список блюд, подаваемых к столу для новоявленного жениха, и их мысль остепениться приобретала все более отчетливые очертания. На первое подавалась уха. Масляные пятна плавали в тарелке как самородки в реке Эльдорадо, осетрина таяла во рту, а домашний хлеб можно было смело сжать в кулаке, через секунду он приобретал прежнюю форму.

— А может, это не осетрина? — глотали слюни голодные приятели.

— А что же? Хек? Мойва? Тарань? — ввергал их в бездну отчаяния Роман.

— Может, хоть семга? — стонали соседи по комнате.

— Осетрина, — припечатывал Носков и переходил к обсуждению следующего блюда, — на второе подавались киевские котлеты. Это такие котлеты, где куриная косточка торчит из…

— Не надо объяснять, мы знаем! — рычали раздраконенные друганы, подозревая Рому в скрытых садистских наклонностях.

— На гарнир картофель пюре и сотэ из овощей.

После слова «сотэ» половина из присутствующих была готова сразу въехать Носкову в чавку, и только любопытство удерживало их от благородных порывов.

— А родаки у нее кто? — интересовались приятели.

— Папан — директор завода, а маманя — директор школы, — отчитывался Носков.

— Что же тогда она одета так бедненько?

— Почем я знаю? — пожимал плечами Роман. — И хата в Бирюлево убитая. Мамаша говорит, что в основных двух квартирах идет евроремонт, а эта гостевая. В нее смысла нет вкладываться.

— Гостевая, это для приема гостей? — уточняли дружки.

— Естественно.

— Такой даже у генерала не было, — резюмировали сплошь приезжие студенты, — а ты нас туда на постой пустишь?

— Пущу, пущу, — успокаивал их Рома.

Свадьбу играли в общежитии, была вся их группа, за исключением Нельки Копытовой, соседи по этажу и просто голодные студенты, зашедшие поглазеть на бракосочетание. Со стороны невесты присутствовали только мать и отец. Теща никому не понравилась, она сидела в углу с поджатыми губами и, чувствовалось, была недовольна несметным количеством гостей. Зато тесть оказался своим в доску. Он сидел на разливе, потчуя всех водкой и вином, не забывал и про себя и еще до начала торжества наклюкался в дымину. Теща пыталась его пристыдить, но нахрюкавшийся отец семейства в ответ только заливисто хохотал. Когда сели за стол и до него дошла очередь говорить напутствие молодым, тесть понес полную околесицу. Он припомнил, как в детстве был пастушком, играл на свирели и пас коровок, потом запел: «Во саду ли, в огороде…» — на полуслове умолк и рухнул без чувств поперек стола, его со смешками отнесли отмокать в соседнюю комнату.

Через неделю после свадьбы выяснилось, что никаких квартир с евроремонтом и в помине нет. Тесть никакой не директор завода, а простой слесарь, теща же, считая себя «сердечницей», никогда и нигде вообще не работала. Уха оказалась не из осетрины, а из рыбы ледяной, ее бесподобно готовил Тихон Тихонович, так звали подкаблучника тестя. Носков сдал экзамены, устроился учителем в общеобразовательную школу и тут же огреб от «барынь», так они с тестем звали своих женщин, нагоняй за мизерную зарплату. Молодая же, получив диплом, спрятала его в коробку из-под торта и выходить на работу явно не собиралась. Рома смекнул, что Светка хочет пойти по мамашиным стопам. Теперь обе барыни с утра до вечера пилили Рому за «ничтожное пособие, не способное прокормить утонченных женщин, хотя они этого достойны» и предлагали подрабатывать грузчиком на овощной базе, но это еще полбеды. Оказалось, что и по хозяйству алчные бабищи колотиться не собираются. Все по дому делал наряженный в фартук Тихоныч: и готовил, и стирал, и парил, и жарил, и мыл, и убирал. Носков покачал головой и отказался участвовать в этом матриархате. Теща тут же схватилась за сердце, выпила два пузырька валерьянки и расстоналась на весь Южный округ. Особенно ее задело матерное слово «матриархат». Рома попытался объяснить ей, что матюги и матриархат ничего общего между собой не имеют, но она даже и слушать его не захотела. Дивясь ее глупости, мракобесию и ограниченности, зять принялся собирать свои вещи, но тут на первый план выступила Светка и заявила, что она собирается стать матерью. Рома не поверил, но ему пришлось сдаться под грузом неопровержимых доказательств. После того, как беременность жены была документально подтверждена, Носков был вынужден ходить по струнке, взять дополнительный приработок в школе и устроиться ночным грузчиком на овощную базу. Через два месяца барыни уехали на дачу восстанавливать иммунитет, а мужики первым делом рванули за водкой. На тесной, сразу прокуренной кухоньке после первой бутылки разгорелся яростный спор.

— Я уйду! — стал угрожать Рома.

— Да куда ты денешься, — тихо рассмеялся Тихоныч, — Светка на сносях. Через семь месяцев у тебя на руках младенец.

— У меня?!

— А у кого? Светку-то я выходил.

— Что, и грудью кормил? — рассмеялся Рома.

— Моя-то не кормила, считала, что грудь форму потеряет. Я сам за смесями на молочную кухню рысачил. Пеленки, распашонки — все на мне.

— А она?

— А она стонала, что у нее после беременности два зуба выпали, позвоночник стал хрумкать и на животе растяжки появились.

— Не трынди, Тихоныч, — строго перебил его Рома, — она не работала ни дня, а ты всю жизнь слесарем вкалывал. Что-то и на ее долю по хозяйству приходилось.

— Совсем чуть-чуть, — уверил Тихон Тихонович и потянулся за новой бутылкой.

— Не надо бы нам ее открывать. Нажремся, — предупредил Носков.

— Нажремся, — согласился Сошников, — а что еще остается?

— Бороться нужно, — покачал головой Рома, — в смысле за свои права.

— Я боролся, — икнул Тихоныч.

— И чего?

— За что боролся, на то и напоролся. Барыни меня за человека не считают. Я для них был и буду навозом для орхидей, но теперь в нашем пометном полку прибыло.

— Я навозом не буду, — предупредил тестя Рома.

— Будешь, — снова икнул Тихоныч, — куда денешься. Дочка родится, хорошенькая, беленькая. Разве от дочки уйдешь?

— У меня будет сын! — Рома нетрезво ударил кулаком по столу.

— У таких, как мы, только дочки родятся, — пустил слезу Тихоныч.

— Ты меня с собой не равняй, — Носков испытал непреодолимое желание треснуть тестя кулаком по лысине.

— А чего ты хочешь от баб? — Сошников уставился на зятя неожиданно трезвыми глазами. — Никто же не возмущается, что собаки лают, а кошки мяукают. Так им природой положено.

— Какая связь? — Рома зажмурил один глаз, надеясь, что это позволит ему сосредоточиться и собрать в кулак распадающееся сознание.

— Прямая, — изрек тесть, — кошки лают, собаки мяукают, а бабы пьют нашу кровь.

— Но есть же мужики, что сами на шее у женщин висят, — возмутился Носков.

— Есть, — согласился Сошников, — только их мало и они обязательно моложе своих жен.

— А если одногодки? — с тайной надеждой поинтересовался Носков.

— Тогда надевай фартук, — отрезал тесть.

— Я рабом не буду, — затарахтел Носков.

— Куда ты денешься, — заверил тесть, прислонился спиной к холодильнику и тут же захрапел.

Через положенное время Светка действительно родила дочку Ирочку, хорошенькую, беленькую. Рома, работая на трех работах, ухитрялся погулять с дочуркой, сгонять на молочную кухню и поменять подгузники малышке. Супруга, как и предсказывал Тихоныч, грудью кормить не захотела, спала до обеда и проклинала Рому за вечное безденежье и свою испорченную фигуру. Носков стал уже свыкаться с неизбежным ходом событий, как у Тихона Тихоновича внезапно умерла тетка и оставила ему огромную трехкомнатную квартиру на Сретенке. Как ни прискорбно это прозвучит, но радости в бирюлевской квартирке не было конца. Две фурии не расставались с калькулятором и постоянно подсчитывали, по какой цене они будут сдавать трешку в центре Москвы. От радужных перспектив захватывало дух, на эти деньги маме и дочке можно было смело путешествовать по Европе, заниматься шопингом и шейпингом, ходить по салонам красоты и даже записаться на прием к психоаналитику. Тесть с зятем уныло мыли посуду, пеленали и купали малышку, чувствуя себя слугами двух господ. Что ж, барам привалило нежданно-негаданно огромное наследство, а им, чумазым, даже на шкалик никто не пожаловал. Теща с дочкой, проинспектировав наследную квартиру, пришли к выводу, что ей необходим косметический ремонт. Было решено, что Тихон Тихонович начнет там белить потолки и клеить обои, а Рома к нему подтянется. Тесть собрал инструменты и убыл на Сретенку. И пропал. С концами. Ни привета, ни ответа. Его телефон был все время недоступен, а сам Тихоныч признаков жизни не подавал. Мать и дочь, чуя неладное, забеспокоились, устроили экстренное совещание и по его итогам послали Рому на разведку. Носков, переделав все дела по дому, отправился по указанному адресу, позвонил во внушительную дверь и пробасил:

— Тихоныч, открывай.

— Ты один? — послышалось из-за двери.

— Один.

— Точно?

— Точно.

— Врешь.

— Зуб даю.

— Мамой поклянись.

— Мамой клянусь.

— Врешь.

— Правда, Тихоныч. Ты же меня знаешь, я тебя не подставлю. Я всегда был за тебя.

— Не верю я тебе, Рома. Руки подними. Так, чтобы я их видел.

— Зачем?

— Подними, сказал.

— Хенде хох, еще скажи, Гитлер капут, — покатился со смеху Носков, поднимая руки, — один я, один. Барыни меня на разведку послали.

Тесть приоткрыл дверь на цепочке, просунул в дверь зеркальце и стал придирчиво обозревать лестничную клетку.

— Считаю до трех, и на цифре «три» ты с поднятыми руками вбегаешь в приоткрытую дверь.

— А если я замешкаюсь, — развеселился Рома, — и вбегу на цифре «четыре»?

— Поцелуешься с затворенной дверью, — предупредил Тихоныч, — один, два, три.

Носков с поднятыми руками, смеясь навзрыд, рванул к двери. Тесть сделал щель чуть шире, пропустил Рому и тут же захлопнул врата холостяцкого рая.

— Ну ты даешь, — никак не мог отсмеяться зять, осматривая квартиру без малейших признаков ремонта, — в Кремль попасть легче, в Белый дом, в женскую баню. И что же ты тут один делаешь?

— Наслаждаюсь жизнью, — похвастался Тихоныч, доставая из холодильника бутылку пива.

— А мне? — возмутился Рома.

— Нельзя, барыни заругают, и потом, тебе еще Ирочку укладывать.

— Значит, назад не вернешься?

— Ни за что. Хоть на старости лет для себя поживу. Красотища здесь, — тесть сановито оглядел свои холостяцкие угодья, — хочу халву ем, хочу пряники.

— И не скучно тебе одному?

— Некогда скучать. У меня насыщенная культурная программа. Вот сегодня хочу марамоек выписать, — раздухарился Тихоныч.

— Ну ты даешь, — поразился Рома, — прямо старик-разбойник, но учти, барыни этого так не оставят.

— Тетка на меня квартиру подписала, — поставил точку в разговоре оборзевший тесть.

Рома вернулся домой в Бирюлево и с восторгом поведал о привольной жизни Тихона Тихоновича. Носков, конечно, предполагал бурную реакцию барынь на поведение всегда тишайшего тестя, но действительность намного превзошла его ожидания. Это было шоу амазонок: мать и дочь то хватались за сердце, то бегали по стенам и потолку, то рыдали над своей несчастной долей, то грозились лишить Тихоныча и первичных, и вторичных половых признаков. На следующий день делегация в количестве трех человек топталась перед знакомой дверью.

— Тиша, открой, — завела сладким голосом Клавдия Петровна.

За дверью повисла напряженная тишина.

— Тиша, не дури, открывай.

Сошников затаился и голоса хитроумно не подавал. Теща озверела.

— Открывай, старый придурок, сейчас же!

Тихоныч не подавал никаких признаков жизни, но из замочной скважины слышалось его сдавленное дыхание.

— Папа! — заблажила дочка. — Это я, Света. Ты что, так и будешь держать нас на лестничной клетке?

Дыхание из-за двери участилось, но вход в нее по-прежнему оставался неприступным.

— Тиша, — зарыдала теща, — не валяй дурака, внучка все время про деду спрашивает. Уснуть без тебя не может.

Деда молчал как партизан.

— Считаю до трех, — предупредила теща полицайским голосом, — не откроешь — выломаем дверь.

— Она сейфовая, — откликнулся, наконец, затравленный голос.

— МЧС взломает, — предупредила Клавдия Петровна, — прямо с коробом вынесет.

— Не вынесет, — закряхтел Тихоныч, — я здесь все стальными пластинами закрепил.

Жена и теща стали подталкивать Рому локтями к двери, побуждая принять более деятельное участие в штурме.

— Тихон Тихонович, не дуркуйте, — грозным голосом предупредил зять, боясь заржать в самый ответственный момент, — с нами взвод ОМОНа. Он вашу дверь в секунду вынесет.

— В подъезд вас только трое вошло, никакого ОМОНа не было, — проявил осведомленность тесть.

— Они через чердак проникли, — подала голос дочь.

— А у них ордер на обыск квартиры есть? — выказал знание законов Тихон Тихонович.

— У них даже ордер на твой арест есть! — заверещала теща. — Где это видано, чтобы выживший из ума старый хрычуга трехкомнатную квартиру в центре Москвы у своих домочадцев оттяпал! Захватил всю жилплощадь, единоличник, да еще и куражится.

— Тетка одному мне квартиру подписала, — протявкал тесть.

— Я сейчас покажу, одному тебе, — Клавдия Петровна ухватилась за дверную ручку и принялась тянуть ее на себя.

— Не надорвись, — ехидно прокомментировал тесть в замочную скважину, — я и дверную ручку, и замки холодной сваркой укрепил.

— Тварь! — зашлась в крике теща. — Шаромыжник! К осаде подготовился?! Баррикад понастроил?! Измором тебя возьмем. С голоду, сволочуга, сдохнешь.

— У меня припасов на полгода, — предупредил тесть, — живым не дамся.

Рома схватился за живот и захохотал на весь подъезд. Сразу же слева он получил затрещину от любимой тещи, а справа пинок от дражайшей супруги.

— Все! Довел ты меня до белого каления! — взревела теща. — Мы идем за милицией!

— Ножки не сбейте, — напутствовал осмелевший тесть.

В отделение милиции отрядили Носкова. Когда он разъяснил ситуацию, дежурный от смеха чуть не упал со стула и задумался, кого бы послать на разборки. В результате выбор пал на самого пожилого и положительного капитана Червочкина. Рома вместе с потным и тяжело дышащим участковым предстал пред светлы очи барынь.

— А где взвод ОМОНа? — нахмурилась теща.

— Залег в кустах, — отрапортовал Рома, — а СОБРовцы на крыше. При команде: «К бою» — штурмуют окна и дверь. Я тоже просил себе бронежилет, но мне не дали.

— А кто потом за ремонт будет платить? — подала голос жена.

— Вы, — пожал плечами капитан, — наше дело маленькое — схватил террориста, скрутил и отвез на дознание. А ремонт ваши проблемы.

— Нужно ему усыпляющего газа подпустить, — намекнула «органам» хозяйственная теща, — чтобы имущество зазря не испортить.

— Могут пострадать соседи по подъезду, — совершенно серьезным голосом предупредил капитан, — нас начальство за это по головке не погладит.

— А вы им всем противогазы выдайте, — нашлась теща.

— У меня тоже противогаз припасен, — донесся из-за двери дрожащий голос тестя.

— Женщин попрошу удалиться, — скомандовал Червочкин, — дело принимает серьезный оборот. Террорист на переговоры идти не желает.

Барыни заторопились вниз по лестнице, а капитан вытер пот со лба и устало пробурчал:

— Дед, открывай.

— Не открою, — отозвался тесть, — без ордера не имеете права.

— Грамотный, однако, — Червочкин тяжело отдувался, — дед, у тебя водичка холодная есть?

— У него даже пиво есть, — влез Рома, — открывай, Тихоныч, капитан за нас.

— Документы на квартиру чистые? — капитан не хотел терять времени даром.

— Оригиналы не дам, — послышалось из-за двери.

— А где же я тебе копии сделаю? — удивился Червочкин.

— У меня есть, — донеслось из квартиры.

— Подгото-о-о-овился дед, — ухмыльнулся зять, — все продумал.

Послышался звук многочисленных открывающихся замков, цепочек, засовов и задвижек. В дверном проеме показалось бледное и испуганное лицо Сошникова. Ксерокопии документов на квартиру дрожали в его руке как при ураганном ветре. Капитан внимательно просмотрел свидетельство о собственности, хмыкнул и подытожил:

— Свезло тебе, старик. Завидую.

— Я сорок лет этого ждал, — откликнулся тесть.

— Ну, хоть дождался, — вздохнул капитан, — а мне, видно, не судьба.

— Господин полицейский, может пива? — предложил Рома. — Тихоныч угости товарища капитана.

— Я на службе, — опять вздохнул капитан, — тащи воды.

Тихон Тихонович просунул в дверь бутылку минералки. Полицейский не спеша опорожнил емкость, еще больше залоснился от пота и предупредил:

— Один пойду. Больно у тебя, Тихоныч, зять смешливый. Только испортит все.

Что уж он сказал жене и теще, осталось загадкой, но больше те штурмом не грозили и об усыпляющем газе не заикались. Тихоныч зажил как кум королю, и теперь семья собиралась в полном составе только на очередных днях рождения и исключительно в Бирюлево. Как-то подвыпив на крестинах Ирочки, Роман задал тестю давно мучавший его вопрос.

— Тихоныч, — поинтересовался Рома, — а ты кому подпишешь эту квартиру?

— А кому бы ты хотел? — прищурился тесть.

— Мне, — не стал вилять Рома, — я тоже хочу на старости лет для себя пожить.

— Сначала вырасти дочь, выдай ее замуж, а потом и живи в своем Брянске, если тебе там что-нибудь обломится. А на эту квартиру рот не разевай. Ты, конечно, Рома, парень хороший, но мне, по сути, никто. Светка — моя кровиночка, я ее на горшок сажал, плавать учил, в первый класс провожал. Так что эта квартира достанется ей, а если вы будете ссориться, я всегда встану на ее сторону, так и знай, зятек.

— Спасибо за откровенность, тестюшка.

— Не на чем.

Попытка № 3

Многоженец по жизни, Носков не остановился на достигнутом. От развода не удержала и дочка, хорошенькая, беленькая. В конце учебного года в школу, где он преподавал литературу, приехали шефы из Газпрома. Роман Станиславович скакал как ужаленный от стола к доске, пытаясь произвести на газовитых спонсоров благоприятное впечатление и тем самым выбить для своего класса льготные путевки в Египет. Одна из шефов, Юлия Игоревна Чихачева, приятная шатенка лет двадцати семи, особенно горячо ратовала за раздачу дешевых путевок, на этой почве они и сошлись. Буквально в долю секунды завязался бурный роман, где Рома на своей шкуре испытал, что российский газ — «народное достояние». Такого неприличного богатства Носков еще не встречал. Юленька жила одна в стодвадцатиметровой квартире на восемнадцатом этаже пафосной новостройки. В ее квартире чего только не было, даже компьютерная система «умный дом». Юля познакомила жениха с родителями и предложила «разделить постель и народное достояние». Рома, не долго думая, согласился. «Все-таки я прирожденный альфонс, — с долей нежности думал о себе Носков, — так меня богатство и манит, так и манит». Впервые за время своих беспорядочных женитьб Роман встретил интеллигентных и отзывчивых людей: Игорь Сергеевич был инженером-нефтяником, Ольга Александровна — врачом-педиатром. Они вчетвером под гитару распевали КСП-шные песни, обсуждали фильмы Никиты Михалкова, восторгались ранним Пелевиным и ругали Церетели, чувствовалось, что дочь пошла в начитанных родителей и наделена тонкой душевной организацией. Осталось только поставить семейство Сошниковых перед неприятным для них фактом, что Роман и сделал. Это снова было шоу амазонок: не существует на свете такого проклятья и предмета домашнего обихода, которое не обрушилось бы на голову «мерзкого учителешки». В Бирюлево срочно выписали Тихона Тихоновича, тот схватился за разводной ключ и пошел на зятя. Рома отступил на балкон и быстро запер задвижку снаружи, так что беседа велась через стекло.

— Ты что же, гад, делаешь? — свистящим шепотом поинтересовался тесть.

— Беру с тебя пример.

— Я свою дочь вырастил, образование ей дал, замуж выдал. А ты?!

— А я свою бросаю на произвол судьбы. Вот такой я подлец.

— В общем так, Рома, — тесть принялся неумело угрожать, — с той бабой расходишься, даже имя ее забываешь и сейчас же возвращаешься в семью. Сейчас же.

Рома молчал, рисуя пальцем на стекле геометрические фигуры.

— Они же без тебя пропадут, — сдал в голосе Тихон Тихонович.

— Сам тогда возвращайся. Готовь им, стирай им, убирай за ними. Ирусику всего четыре года, а она уже на меня покрикивает и держит за служанку, — пожаловался Рома.

— Шлепни ее, ты же отец, — посоветовал Тихоныч.

— Она сдачи дает и тут же бежит матери и бабке жаловаться. Раньше было две барыни, а теперь три. В ней от меня ничегошеньки нет, вся в жену и тещу.

— А ты сделай так, чтобы вся в тебя была.

— Да как ты сделаешь-то?! — взбеленился Рома. — Дети сразу чувствуют, кто в доме главный, а кто прислуга. Светка тебя много слушалась?

— Я кто? Я — простой работяга. А ты — учитель, тебе знания специальные дадены.

— Не справиться мне с тремя, — вздохнул Носков, — это я на работе учитель, а здесь тварь дрожащая.

— Не дури, Рома, не дури, — стал увещевать тесть.

Носков хмыкнул.

— Чего смеешься?

— Мне это здорово напоминает, как мы тебя три года назад на Сретенке уговаривали.

— Я сейчас стекло высажу, — тесть замахнулся ключом на балконную дверь.

— Высаживай, это не мое стекло, — скривился Рома.

Тесть бессильно уронил руки.

— Значит, уйдешь?

— Уйду.

— Но я тоже сюда не вернусь, — открестился Тихон Тихонович.

— Твое дело.

— А как же барыни?

— Светка на работу устроится, Клавдия Петровна будет по дому шуршать. Проживут, — пожал плечами Рома, — я буду алименты платить, ты с пенсии подкинешь.

— Тяжело им придется, жалко их.

— Если ты такой жалостливый, то возвращайся сюда, а трешку сдай. Денег будет выше крыши, можно тогда и домработницу нанять.

— Я из своего терема ни ногой, — уперся тесть.

— Ну, тогда и нечего других дураков искать.

Мадам Чихачева, как и предыдущие супруги, фамилию менять не захотела, да Носков и не особо настаивал. Свадьбу решили не справлять, а лучше съездить в свадебное путешествие. Рома еще не встречал такой ласковой, трудолюбивой и высокооплачиваемой жены и с ужасом думал, что мог с ней так и не познакомиться, прожив всю жизнь с одной из двух лохушек. Единственное, что Носкова поражало, так это множество мелких и глубоких шрамов, бороздящих Юлин лоб, локти и колени. Ну, шрамы на локтях и коленях можно еще было объяснить бурным темпераментом будущей супруги. А шрамы на лбу? Хотя при более широком взгляде на вещи этим же объяснялись и они. Рома и Юля поехали в недельное свадебное путешествие, и не куда-нибудь, а в Париж. Носков, первый раз в жизни попавший за границу, и сразу в столицу Франции, свихнулся от счастья. Он бросался к первым попавшимся французам и принимался их обнимать, выскакивал на проезжую часть и декламировал стихи и пил, дегустировал, наслаждался чудесным галльским вином. Роме очень нравилось, что Юленька составляет ему компанию по части выпивки, не то что его первые две супруги. Те спиртное на дух не переносили и гоняли бедного Рому за каждую кружку пива. Здесь же было полное раздолье — Юля киряла наравне с ним. На второй день в Париже они так наковырялись в гостиничном баре, что вломились в первый попавшийся номер, упали на кровать и попытались заняться любовью. Когда из ванной комнаты вышел голый гражданин шведской национальности, Рома как раз неистово целовал грудь жены, одновременно задирая подол ее платья. Швед не стал стыдить непрошеных гостей и читать им мораль, а предложил по-братски поучаствовать в любви, но был с негодованием отвергнут. Выйдя из номера пузатого извращенца, молодожены отправились в ближайший кабак. Там они снова отожгли: сначала молодые перепутали туалеты, вызвав нездоровый переполох, потом невеста попыталась станцевать на столе, а жених зачем-то украл столовые приборы со своего стола и двух соседних. Как они добрались до своего номера, не помнил никто, кроме их ангела-хранителя. Наутро Рома обнаружил в своей сумке целый столовый сервиз, а на лбу Юли появилась очередная ссадина. В этот день они никуда не выходили из номера, только занимались любовью и пили, занимались любовью и пили, потом только пили. К концу недели Рома стал уставать от такого распорядка дня, ему очень хотелось поглазеть на собор Парижской Богоматери и Монмартр, Елисейские поля и Латинский квартал, но молодая супруга ползала по номеру на четвереньках, натыкаясь лбом на стулья, и выводить ее на улицу в таком состоянии было просто нереально.

— Юль, может, хоть завтра выйдем из номера, а? — робко предложил молодой муж. — Все-таки последний день в Париже.

— Голова раскалывается, — простонала молодая и потянулась к бутылке.

— Чтобы не вставать утром с больной головой, похмеляться нужно лежа, — пошутил Рома.

— Это точно, — Юля, валяясь поперек кровати, стала пить вино прямо из горлышка.

Только тут до Носкова дошло, почему на их посиделках с Юлиными родителями не было спиртного. Почему при виде бутылки будущая теща делала страшные глаза, а тесть сразу убирал пузырь с глаз долой. Поня-я-я-ятненько. Так вот почему перед свадебным путешествием Игорь Сергеевич что-то долго и грозно втолковывал дочери и путано советовал самому Роме не шляться по парижским ресторанам, а совершать обзорные экскурсии по городу.

— Ты что, алкоголичка? — задал бестактный вопрос муж.

— Так с женщинами не разговаривают, — Юля лежала головой в пролитом красном вине, как в луже крови, и смотрела в потолок.

— Извини, — расшаркался Рома, — но знаешь, я никогда больше одного дня не пил. День натрескаюсь и хорош. Моя бабушка Степанида Ивановна говаривала: «Хочешь быть счастливым — не пей два дня подряд и не живи с двумя женщинами одновременно».

— Что еще изрекала твоя мудрая бабуся?

— «Женись на красивой — легче терпеть».

— Вот это правильно, — хрипло рассмеялась Юля и опять потянулась к бутылке.

— Расскажи мне о своих взаимоотношениях с алкоголем, — попросил молодой муж, хитроумно отставив бутылку в сторону.

— Ну, Ромик, ну, капельку.

— Сначала исповедь.

— Ну, миленький, самую капельку.

— Исповедь.

— Ах ты, мразь, — внезапно озлилась газовая леди, — ну ладно, сам напросился.

История Юли оказалась пугающе стереотипна. Она вышла замуж, еще учась в нефтегазовом институте за парня из своей группы. Тот резко пошел в гору и по русскому обычаю принялся по выходным отмечать свой успех. Юля пыталась его лечить, стыдить и взывать к голосу совести и рассудка. Ничего не помогало — супругу нравилось терять человеческий облик и бегать за женой с бейсбольной битой или разделочным топориком в руках. Юля начала выпивать вместе с ним, чтобы «ему меньше досталось», быстро втянулась в это дело и приобрела злокачественную форму алкоголизма. Пьющие люди — наивные романтики, они думают, что об их пьянстве никто не догадывается. Это далеко не так. Глава газового холдинга вызвал чету Чихачевых на ковер и поставил перед дилеммой: или они кодируются от алкоголизма, или ищут себе другое место работы. Супруг, нацеленный на карьерный рост, на следующий же день сдался наркологу и тормознулся на пять лет, а супруга заверила всех, что справится сама. Конечно же, ничего хорошего из этого не вышло — она постоянно срывалась, устраивала дома пьяные дебоши и теперь уже сама гоняла трезвого мужа, вооружившись топором. Терпение супруга иссякло моментально, если Юля боролась за него целых три года, то он не выдержал и трех недель, оставил ей квартиру и принялся налегке покорять газовый Олимп.

По возвращении из Парижа тесть и теща, только взглянув на дочь, сразу взяли ее в оборот, Рома сидел рядом и поддакивал. Семейный совет вынес решение — закодировать газовую леди на три года. Юля смирилась с неизбежным, навестила нарколога, и ровно три года в их семье царили мир и согласие. Потом Юля развязала… Рома был и сам не дурак выпить, а по пьяной лавочке и лихо почудить. Носков родился и вырос в городе-герое Брянске, юность провел в общажной Москве, пьянчуг видел-перевидел, и казалось, его ничем нельзя удивить. Но так, как пила Юленька, он не видел никогда, такого свирепого желания поскорей «залить шары» и отключиться от действительности ему встречать еще не приходилось. И ладно бы, у нее действительно была какая-нибудь душевная травма: больные дети или родители, несчастная семейная жизнь, постылая работа. Нет, нет и нет. С Ромой, пока она не пила, жили душа в душу, с работой тоже все складывалось замечательно. Юлия была профессионалом своего дела, и самый лютый недруг не мог ее обвинить в некомпетентности. И тем не менее она квасила так, словно наступил первый день Сотворения Мира или последний день Помпеи, будто тверди земные сейчас разверзнутся или хляби морские, наоборот, все поглотят. Еще она напоминала Павлика Морозова, который уже заложил родного папу за четверть первача и теперь хлебает его стаканами, лишь бы скорей упасть под лавку и наутро ничего не вспомнить. После третьей бутылки вина у Юли сносило крышу, и она начинала крушить все вокруг. Ее мотыляло из стороны в сторону так, будто она попала в эпицентр четырех ураганов с нежными девичьими именами. Вот слева проносится ураган «Катрина», и Юлю бросает вправо, по дороге она сносит венецианское зеркало и дизайнерский журнальный столик из муранского стекла. Вот тайфун «Айрин» ударяет Юле прямо в лицо, ее отбрасывает назад, и она со всего размаху впечатывается спиной в пятидесятидюймовую плазменную панель, мирно закрепленную на стене. Тут справа неожиданно налетает ураган «Кетсана», и газовую леди кидает на стеклянный шкаф со всякими диковинами. Юленька, противостоя разрушительному вихрю, хватается за шкафчик, и тот с победным грохотом рушится на паркет и разлетается на сотни мелких осколков и сувениров. Мадам Чихачева, чуя спиной разрушительное дыхание урагана «Фифи» и спасая свою жизнь, бросается вперед и виснет на телевизоре обессилившим телом. Телек срывается с кронштейна и вместе с Юлей крякается вниз. Рома, в течение трех часов проводивший в этой комнате влажную уборку, воочию убедился, что можно натворить всего за три минуты, если иметь тонкую душевную организацию, спрыснутую двумя литрами красного вина. Юленька поворочалась среди осколков и вздремнула, а Носков с горечью отметил, что влажной уборкой здесь уже не обойдешься. А как супруга, накатив сухонького, принимала ванну! Исключительно по-царски. Она ухитрилась в ней уснуть и затопить восемь квартир, с восемнадцатого этажа по десятый. Рома уже готовился к лютой смерти от разъяренных жильцов и переезду на Казанский вокзал, но откуда-то явились два юриста и буквально за вечер утрясли все формальности. В следующий раз Юля, испив красненького, всего лишь сходила в туалет. Пустяковое, казалось бы, дело, но жена и тут ухитрилась устроить потоп районного масштаба. Она лбом снесла сливной бачок, и оттуда ударил фонтан воды. Газовая леди в ужасе выбежала из квартиры, спустилась на лифте в местный ресторан и стала названивать Роме, чтобы тот разобрался с неприятной ситуацией. Напрасно Носков разорялся, чтобы она вернулась домой и перекрыла вентиль с холодной водой, напрасно советовал вызвать сантехника. Юленька только рыдала в трубку да заказывала очередной бокал красного вина. Когда Роман Станиславович, сорвав факультатив по русскому языку, добрался до дома, оказалось, что они затопили соседей до тринадцатого этажа. «Это уже прогресс», — отметили юристы, берясь за привычное дело.

Нужно отдать Юлии должное, в понедельник она поднималась как штык и отправлялась в Газпром. Ни разу Рома не слышал от нее ни малейшей жалобы на головную боль или тошноту, похмельную слабость или разбитость, на которые так любят ссылаться мужики в надежде забить на работу и поправиться холодным пивом. По странному стечению обстоятельств у Юлии Игоревны страдали только лоб, локти и колени, все остальные части тела оставались невредимыми. Утром ей нужно было только начесать челку на глаза, надеть деловой костюм, и ни одна живая душа из всего газового холдинга не могла и догадаться, что вчера их топ-менеджер таранила все, что только под лоб попадется. Так полагала сама Юля, ее бывший муж считал иначе, он позвонил Игорю Сергеевичу и сообщил, что мадам Чихачева — кандидат на вылет. Руководство холдинга уже не может закрывать глаза на то, что его сотрудницы разминаются красненьким в женском туалете. Тесть позвонил Роме и наказал провести разъяснительную работу и хоть волоком, но доставить Юлю к наркологу. Носков, вернувшись с работы, устроил супруге форменный разгон, так он даже на своих двоечников не орал.

— Прости, — повторяла Юленька, — прости, я больше не буду.

— Пойдешь завтра и закодируешься, — поставил вопрос ребром Рома, — иначе развод.

К наркологу Юлия Игоревна на следующий день так и не попала. Сначала у нее случилась запарка на работе, потом неожиданно спустило колесо. Ну, а затем на дорогах образовались такие пробки, что ехать на другой конец Москвы было совершенно бессмысленным. Газовая леди дала мужу честное пионерское, что с алкоголем покончено навсегда и она вполне может обойтись без посторонней помощи. Носков в который раз ей поверил и решил, пока каникулы, съездить проведать родителей. Вернувшись через неделю, он застал знакомую картину: его женушка спала вдрабодан пьяная, сидя на унитазе, на ее лбу багровела шишка, а от душевой кабины остались одни воспоминания. Носков проявил мужской характер, он запер супругу в ее спальне и всю субботу не выпускал. В воскресенье утром Юля ползала по паркету на израненных коленях, стучалась по нему же многострадальным лбом и вымаливала у Ромы прощение.

— Прости! — рыдала Юленька. — Если ты уйдешь — моя жизнь закончится. Я без тебя пропаду. Не бросай меня, Ромушка.

У Ромушки у самого на глаза навернулись слезы, он погладил жену по мягким, безвольным волосам, и они ударились в сладостные мечты. Как снова поедут в Париж, но уже не станут пить до зеленых чертей, а облазят все закоулки французской столицы. Потом они полетят в Италию и побывают в Венеции и Риме. Затем рванут в Испанию и прокатятся от Севильи до Гранады. Маятник их грез раскачивался все сильней, и вот они уже засыпали под шум Ниагарского водопада и просыпались с первыми лучами солнца в Кенийской саванне. А что, собственно, мешает им путешествовать? Денег у них завались, здоровьем Бог не обидел, нет ни детей, ни домашних животных, препятствующих свободному передвижению по миру. Зачем они три лета подряд торчали в душной Москве и строили дурацкий коттедж? Зачем тратили деньги на машины и новую мебель? Не лучше ли было потратить их на путешествия? Может, именно из-за недостатка свежих впечатлений Юля и нажирается до поросячьего визга, незащищенной душой чувствуя всю фальшь этого мира? Муж и жена плакали, прижавшись щекой друг к другу, и слезы, мешаясь на брудершафт, служили лучшим средством для укрепления брака. Когда слезы иссякли, было решено, что завтра Рома отвозит Юлю к знакомому наркологу, она кодируется на три года и их жизнь из ада превращается в рай. Носков довез супругу до наркологического центра, чмокнул в щеку и порулил в школу. Вечером, подъезжая к дому, решил звякнуть врачу, узнать, как там у супруги дела:

— Здравствуйте, Евгений Палыч. Здравствуйте, спаситель вы наш. Как там с Юлей все прошло? Без осложнений?

— А Юлия Игоревна до меня так и не дошла, — огорошил доктор.

— Как не дошла?!

— Посидела немного в приемной, потом сказала, что забыла дома телефон, и укатила на такси.

— Ну, это ей даром не пройдет! — рассвирепел Роман Станиславович и, горя праведным гневом, устремился к лифту.

В квартире пахло вином и обманом.

— Ты же обещала больше не бухать! — загремел он с порога.

— Обещала, — не стала возражать супруга.

— А сейчас ты не пьяная?

— Не пьяная.

— А какая же ты?

— А никакая, — хрипло расхохоталась задутая и довольная собой Юля.

Тут взгляд Ромы упал на пол, и он увидел, что газовая леди попирает нетрезвыми ногами его ноутбук, точнее то, что от него осталось.

— Ты что, раздолбала мой ноут? — онемел Носков. — Ал кашка ты позорная.

— Неудачник! — заверещала в ответ Юля. — Жалкий учителешка! Твоего в этой квартире только то, что на тебе надето. Ни на что ты не годен, ни на что. Размазня. Слизняк. Суслик близорукий. Только знаешь, что воздух портить да ворчать, как старый дед. Убирайся с глаз моих долой, видеть тебя больше не желаю.

Юля, покачиваясь и хрустя останками ноутбука, потащилась за новой бутылкой, а Рома быстро покидал в сумку несколько любимых вещей, вышел на лестничную клетку и тихонько прикрыл за собой дверь.

Долгожданная встреча

Как-то торча в «Одноклассниках», Артем Герасимов обнаружил там своего давнего знакомого Петюню Скорощупкина. Двадцать лет назад они вместе учились в архитектурном институте и с той поры не виделись. Петруха был самой колоритной личностью на их потоке. Белокурый красавец, косая сажень в плечах, кандидат в мастера спорта по боксу, всегда навеселе, всегда с гитарой, всегда в окружении красивых девушек. Он был везунчик от природы: пил больше всех, но в вытрезвитель попадали другие, трахался без конца, но залетали не от него, к учебникам не прикасался, но экзамены сдавал лучше всех. Глядя на его голливудский профиль, даже преподаватели-звери стеснялись ставить ему плохие оценки и предрекали большое будущее. Заморыш Герасимов всегда смотрел на Скорощупкина, как дехканин на великого визиря. И вот удача, можно встретиться через столько лет и предаться воспоминаниям.

Герасимов готовился к этой встрече, как к первому свиданию: надел белоснежные льняные брюки, долго выбирал рубашку в тон и ботинки. Остановился на замшевых испанских мокасинах и ненадеванной итальянской рубашке поло. С собой взял семь тысяч рублей, этого должно было хватить для вечера воспоминаний. Артем пришел за десять минут до назначенного часа и стал прикидывать, в какое кафе они забурятся. Рядом все время отирался какой-то потрепанный мужик в несвежих шортах, мятой рубахе и стоптанных сандалетах. Мужчина нарезал несколько кругов вокруг палатки и взял две бутылки крепкого пива «Охота». Герасимов вспомнил слова своего соседа по лестничной клетке Кондрашкина, нарколога по профессии. Тот утверждал, что, если дядя берет себе «Балтику № 9» или крепкую «Охоту», это уже диагноз. Мужик выдул бутылку в один присест, достал пачку сигарет, положил ее на одну ладонь, в другую взял коробок спичек, хлопнул руками, и зажженная сигарета оказалась у него во рту. Мама дорогая, так ловко прикуривать мог только один человек на свете — Петр Скорощупкин.

— Петя, — раскрыл свои объятия Герасимов.

— Артемка, — расплылся в улыбке Скорощупкин, демонстрируя отсутствие переднего зуба, — хорошо выглядишь. Начальником заделался?

— Да нет. Работаю дизайнером в архитектурной фирме. А ты где горбатишь?

— А я, Тема, оказался законченным лузером. Отовсюду меня выперли. В настоящее время служу рядовым охранником в мебельном магазине, но и оттуда, видимо, скоро попрут.

— За что?

— За беспробудное пьянство.

— А ты не пробовал лечиться? — намекнул Артем. — У меня сосед нарколог. Могу посодействовать.

— Я не пью — я дезинфицирую душевные раны, — скривился Петр и откупорил вторую бутылку. Несколько глотков, и она оказалась пустой.

Тема поднял брови и поинтересовался:

— Куда пойдем, в какое кафе?

— В какое кафе? — удивился Петя. — Возьмем «Охоты» и здесь набухаемся.

— Я «Охоту» не пью.

— У всех свои недостатки. А меня обычное пиво уже не вставляет. У тебя деньги есть?

— Конечно.

— Дай тысячу.

— На.

Скорощупкин сгонял к палатке, взял еще бутылку «Охоты» и две банки «Черного русского», сдачу почему-то не отдал.

— Это ты мне взял? — Артем опять поднял брови, и в этот вечер они уже не опускались. — Я такую дрянь не пью.

— А, типа аристократ, — ухмыльнулся Петюня, — ну, ничего не пропадет, я сам выпью.

Напротив них на скамейке сидели две женщины с колясками и благостно улыбающийся старичок с клюшкой. После того как Петруха за двадцать минут уговорил три посудины, дамы решили оставить мужчин в гордом одиночестве. Скорощупкин с досадой вытряс последние капли из банки на асфальт и запросил еще тысячу. Герасимов полез в карман.

— А тебе чего взять? — с трудом фокусируя взгляд, осведомился Скорощупкин.

— Возьми «Холстена» или «Туборга».

— Один момент.

Петюня отбыл к палатке. Через несколько минут вернулся, таща в руках свою любимую «Охоту» и две банки «Отвертки».

— Да не пью я такую гадость, — развел руками Артем. — А сдача где?

— У попа сдачи не бывает. Брезгуешь, значит, «Отверткой», ничего, сам ее прикончу, — пообещал Скорощупкин и принялся воплощать обещанное в жизнь. «Чем же кончится наша встреча?» — с опаской подумал трезвый и грустный Герасимов, ожидая неизбежных последствий подобного скоростного принятия некачественных спиртных напитков. И точно, Петруху накрыла волна агрессии по отношению ко всему живому, а особенно непосредственному начальству.

— А я ему говорю, ты что, писюн, попутал? — тут Петр схватил Артема за грудки и яростно заглянул в глаза.

— Успокойся, — Герасимов попытался оторвать руки Петрухи от своей новой рубашки.

Скорощупкин нехотя отнял руки и продолжил:

— Ты, говорю, что, гвоздь беременный, смерти ищешь? Мне, говорю, падла ушастая, абсолютно по барабану, что твой дядя хозяин магазина, а мать — главный бухгалтер. Все, кто со Скорощупкиным связывались, уже давно в гробу лежат.

Герасимов про себя подумал, что вряд ли такие слова можно сказать начальству в лицо и по-прежнему выходить на работу. Так что Петя просто гонит. Между тем адреналин, гуляющий по жилам Скорощупкина, требовал выхода, и приятель снова взял Артема за грудки.

— Ты уже, говорю, покойник. Ну, не ты, а он, мой начальник службы безопасности. Тебе уже пора место на кладбище заказывать.

Старичок напротив перестал приветливо улыбаться и бочком, бочком поспешил покинуть арену боевых действий. Скорощупкин сначала отпустил Артема, но потом передумал и принялся шутя боксировать. Герасимов застонал.

— Петь, хватит.

— Ничего не хватит, — пропыхтел Петюня и нанес сокрушительный удар в челюсть.

Герасимов еле увернулся.

— Ты что, сдурел?

— У меня все под контролем, — залыбился Скорощупкин, — я всегда контролирую дистанцию и силу удара.

В подтверждение своих слов он нанес еще один разящий удар справа. Артем буквально в последнюю секунду дернул головой, и кулак приятеля просвистел в миллиметре от его левого уха.

— Что ты все время уворачиваешься? — укорил Петро. — Я же тебе сказал: у меня все под контролем.

Артем отпрянул подальше от такого «контролера», Скорощупкин, конечно, давно пропил свою силушку, но и того, что осталось, с лихвой хватит для скороспелого фингала. Потом Петра неожиданно сморил богатырский сон, он улегся на лавку и захрапел, очевидно во всем полагаясь на трезвого друга. А Герасимову пришлось спустить все свои деньги, отмазывая укушанного Петю от многочисленных сторожей и якобы дружинников. Через два часа, когда Скорощупкин немного пришел в себя, выяснилось, что у Артема не осталось ни копейки, а залезать в карман Пети за своей сдачей он счел неудобным. Пришлось подхватить приятеля под руки и двинуть к ближайшему банкомату. Процесс снятия денег напоминал кадры немого кино. Скорощупкин все время норовил упасть, а банкомат выполнял свои действия непозволительно быстро и четко. Артем вставляет кредитную карточку в банкомат, Петр начинает сползать по стенке. Герасимов бросается к нему, встряхивает и советует держаться за подоконник, затем бежит к банкомату и набирает пин-код, Скорощупкин валится на пол. Герасимов несется к приятелю и ловит его в подкате в самый последний момент. Затем скачет к банкомату и набирает требуемую сумму. Петруха стекает по стенке к плинтусу. Артем в броске удерживает друга от падения. Из банкомата сыплются купюры. Герасимов прыгает к деньгам. Скорощупкин валится на пол плашмя. Артем бросается к нему и успевает ухватить за воротник. Из банкомата выскакивает карточка. Герасимов рвется к ней, Петя складывается пополам и валится на бок. Тема в падении подхватывает его.

В результате трезвый Герасимов оказался весь в поту, пыли и ссадинах, а невменяемый Скорощупкин остался каким и был. Когда они садились в такси, водитель легко согласился везти задутого в кашу Петю, а вот по поводу Артема у него возникло много нареканий, пришлось добавить денег за неопрятный вид. Направились они к Герасимову домой, хорошо жена с сыном резвились на даче, а бросать нализавшегося друга одного было как-то не по-христиански. Только они переступили порог квартиры, как немного протрезвевший Скорощупкин устроил концерт.

— Ты зачем украл мой мобильный? — Петя уставился на Артема, как Дзержинский на врага народа.

— Какой мобильный? — оторопел Герасимов.

— Ага, типа ты не в курсе?

— Я не понимаю, о чем идет речь? — в голосе Артема появилась предательская трещина. — Ты что, мне не доверяешь?

— Не доверяю, — отрубил Скорощупкин, — украл мой телефон, ворюга, да еще и глазки строит.

— Я?! — взвизгнул Герасимов.

— Ты, — обличил однокашник.

— Ты подозреваешь меня в финансовой нечистоплотности?! — изумился Артем.

— Конечно. Был телефон, а теперь его нет. Кто его мог украсть, кроме тебя?

— А может, ты его потерял?

— Я не лохопед какой-нибудь, у меня все под контролем.

— Давай наберем твой номер и сразу узнаем, где твой телефон, — сделал разумное предложение Герасимов.

— Ага, ты его уже отключил давно.

Артем дрожащими пальцами набрал номер Скорощупкина. Телефон зазвонил из прихожей. Видимо, Петюня оставил его там.

— Извини, — повинился Петр, крутя свой древний и покоцанный телефон в руках, — с волками жить, по-волчьи выть. У меня, понимаешь, часто измена катит. Извини.

— Ну ты даешь, — утер испарину со лба Герасимов, — ты так больше не шути.

— А давай еще выпьем, — предложил радостный Петя, пряча свой телефон в карман брюк, — за то, что ты оказался честным человеком.

Герасимов молча откупорил бутылку вина и собрался сделать первый глоток за весь вечер.

— За это непременно нужно выпить. — У Темы от пережитого дрожали руки, и немного вина он разлил на скатерть.

— Чего ты вино разливаешь?! — закипятился Скорощупкин. — Сначала купи его за свои деньги, а потом разливай.

— А на чьи деньги оно куплено? — поразился Герасимов. — На твои, что ли?

— Извини, — Петя стал обнимать Артема, — я больной человек, меня нужно жалеть и прощать.

Во время скупых мужских объятий бокалы не удержались на столе и рухнули на пол. Скорощупкин не стал расстраиваться по этому поводу, он взял бутылку с остатками вина и добил ее прямо из горлышка. У Герасимова потемнело в глазах, а Петюня по-хозяйски обошел чужую квартиру.

— А чего это мой смартфон делает на твоей тумбочке? — вдруг набычился Скорощупкин.

— Это смартфон жены, — стал оправдываться Герасимов.

— Ты мой смартфон хочешь подарить своей жене? — Скорощупкин вытаращил глаза. — А ты моего разрешения спросил?

— Ты что, обалдел, Петруха, это ее телефон. Там и сим-карта ее.

— Ага, конечно, ты и сим-карту поменял. Теперь с тебя взятки гладки. Зазвал приятеля, опоил, украл смартфон и после этого еще называешь себя порядочным человеком?

— Петя, ты мой однокашник, — вздохнул Герасимов, — но еще одна подобная выходка, и я укажу тебе на дверь.

— И ты выгонишь друга в ночь? — поразился Скорощупкин. — Из-за какой-то безделицы? Меня могут отоварить и обобрать гопники, отметелить мусора, я могу свалиться в открытый канализационный люк. И тебя не будет мучить совесть?

— Будет, — сознался Артем, — но согласись, и ты ведешь себя за гранью добра и зла.

— Я больной человек, — снова заныл Петр, — у меня давно большие проблемы с алкоголем.

— Так не пей.

— Точно, — обрадовался Скорощупкин, — завтра же и завяжу. А пока давай еще винища тяпнем.

— Ты всю бутылку один выдул.

— А у тебя что, другой нет?

— Нет. Хватит квасить, ты и так уже бухой, дружище. Пора ложиться спать.

Герасимов постелил обиженному приятелю, и сам забылся тревожным сном. Под утро Артем проснулся от хлопнувшей входной двери. Скорощупкин, оказывается, уже покинул свой временный приют, прихватив по пути смартфон жены, МР-3 плеер сына, а также его солнцезащитные очки и бутылку коньяка. Артем, сжимая кулаки, посчитал урон, нанесенный его бывшим приятелем, и решил звонить в милицию. Потом подумал, подумал и отказался от этой затеи. Вынося мусорное ведро с осколками ночных безумств, он встретил на лестничной клетке Кондрашкина. Тот выслушал его отчет о встрече бывших однокашников и процитировал слова одного немецкого психоаналитика: «Алкоголик — это дешевое переиздание самого себя».

— Действительно, лучше не скажешь, — согласился Герасимов и поплелся в квартиру заметать следы долгожданной встречи.

Послесловие

Я постоянно слышу глупую фразу: «Алкоголизм неизлечим». Вы уверены? Вопрос только в том, как его лечить. Недавно меня снимали для первого канала общероссийского телевидения. Я бодро размахивал руками и пытался донести до зрителей формулу пьянства и грустное известие о недостатке ферментов, присущее северным народам. Я говорил без излишней зауми, легким, доступным языком, каким написаны мои книги. Через неделю вышла передача под названием «Современные техники лечения алкоголизма». Сначала показали меня, из моей получасовой лекции выдернули пять предложений, зато руками я махал на загляденье. Потом продемонстрировали «прозорливого старца», который клал своих пациентов в гроб, закрывал крышкой и отпевал. Ясное дело, все пациенты тут же выздоравливали, если не умирали от смеха в том гробу. Третьим закрутили сюжет, где шаманка сдавала в аренду «живительного кролика». Стоит погладить кролика по «живительной шерстке», и сразу избавишься от алкогольной зависимости. Но четвертый способ оказался самым-самым. Бабка заговаривала водку, и она становилась лекарством. Мужики с бутылками наперевес толпой ломились к этой бабке на прием. Очередь была как в Мавзолей при развитом социализме. И главное, жены с радостью давали деньги на такое «лечение». А что такого? Покрутит бабка руками над бутылкой, и там уже не водка, а волшебное снадобье. Принимайте его по литру в день — будете здоровы. Знаете, как это называется? Мракобесие. Такими «чудо-техниками» мы не только никого не вылечим, наоборот, будем двигаться в противоположную сторону. Хотите идти верной дорогой? Тогда читайте мои новые книги.

…

С уважением, психиатр-нарколог Александр Крыласов.

Content

Александр Аркадьевич Крыласов
Дневник нарколога

Забудьте все, что вы знали про алкоголизм и его лечение

Первая «белка» и несостоявшийся эпиприпадок

Конспирация и еще раз конспирация

Референт-расстрига

Пьем мы для запаха, дури у нас и так хватает

Давай за них, давай за нас, давай за доблестный спецназ

Пусть тебе приснится Пальма-де-Мальорка

Скажи, а кто не пьет?

Муж и жена — одна сатана

Интересное наблюдение

Все мы люди, все мы человеки

Брат два

Немного о калориях

Отречемся от старого мира

Миф первый

Миф второй

Миф третий

Миф четвертый

Миф пятый

Миф шестой

Миф седьмой

Знание — сила, незнание — мощь

Москва — не Россия

Мифы о наркоманах

Ох, и дурят нашего брата

Запой

Драгоценная сумка

Корпоратив

Турникет на плаху

Помидоры по-пармски

Званый обед

На Берлин

Мальорка

Запахи чебуречной

Нелегкий способ бросить курить

Кушать подано

Легкий способ сбросить вес

Нелегкий способ сбросить вес

Первое апреля

Рассказ молодого человека

Рассказ немолодого человека

Квартирьеры

Подстава Посвящается каналу НТВ

Горе-изобретатель

Вулкан подкрался незаметно, или Три дня в итальянском плену Посвящается 232 рейсу Римини — Москва 17–20 апреля 2010 года

День первый

День второй

День третий

День четвертый

Коррида по-барселонски (Середина девяностых)

Цветок лотоса

Женская доля

Ванька-встанька

Ваятель сайтов

Отворот, приворот и установка на удачу

Метро 2012 года

Брак по расчету

Чужая свобода

Попытка № 3

Долгожданная встреча

Послесловие