Жак Садуль, Кондратий Биркин

Луна и солнце Людовика XIV

© ООО «ТД Алгоритм», 2015

Луна

Жак Садуль

Сокровище алхимиков

«Даже фармацевту нелегко живется в новом свете», – размышлял мистер Старки, который в начале XVII века эмигрировал из Англии в Америку.

Он снял табличку с надписью «Сдается комната» висевшую у входа в аптеку. Его новый жилец, некий Джон Смит – имя, несомненно вымышленное – был человеком неопределенного возраста> среднего роста, с самым обыкновенным лицом, однако по всему чувствовалось, что он получил хорошее образование. С ним явно не будет таких хлопот, как с прежним пьянчужкой, который в прошлую зиму стал приставать к дочери соседа.

Мистер Смит действительно оказался образцовым постояльцем, и Старки почти забыл о его существовании, но как-то вечером жилец попросил разрешения воспользоваться небольшой лабораторией при аптеке. По его словам, он хочет опробовать новый краситель. Мистер Старки охотно согласился, но на всякий случай велел своему сыну Джорджу последить за жильцом через прорезь в ставнях.

Итак, юноша занял свою наблюдательную позицию. Вскоре мистер Смит вошел в лабораторию с не слишком большим, но, очевидно, очень тяжелым мешком. Вытащив оттуда куски серого и тусклого металла, скорее всего, свинца, он уложил их в тигель, под которым развел сильный огонь. Когда металл расплавился, Смит достал из кармана маленькую коробочку, заполненную каким-то красноватым порошком. Джордж увидел. как он смешал крупицу этого порошка с небольшим количеством воска и бросил получившийся шарик в кипящий металл, а затем спокойно сел в сторонке. Джорджу пришлось ждать не меньше четверти часа, пока мистер Смит не начал сливать дымящийся металл в изложницу. Юноша вытаращил глаза от изумления: металл был желтого цвета с зеленоватым отливом – иными словами, он был невероятно похож на расплавленное золото.

Затем алхимик – именно так следует его называть отныне – повернулся к ставням, за которыми прятался Джордж Старки, и сказал: – Входите же, молодой человек, если мои опыты вас заинтересовали.

Этот странный человек нисколько не обиделся на слежку и даже подарил хозяевам часть золота, полученного путем трансмутации (преобразования). Однако он наотрез отказался приобщить их к тайне своего искусства, а Джорджу, который проявил гораздо большую настойчивость, чем отец, сказал прямо:

– Друг мой, если Господь избрал вас, вы в должный срок овладеете его наукой, но если он в мудрости своей считает вас к тому не годным или же недостойным, то со стороны человека было бы сущим безумием вооружать такими познаниями невежду, способного нанести великий ущерб себе подобным.

В этом месте своего рассказа Старки поясняет: «Признаюсь, слова о божественном уроке сильно мне не понравились». Алхимик же, видя его досаду, добавил:

– Знайте, все мы связаны строжайшим обетом не выдавать тайну нашего искусства тем, кто мог бы с его помощью вовлечь мир в великую смуту. Адепту же, ставшему пусть невольным виновником последующих неизбежных бедствий, придется держать ответ перед Богом.

– Понимаю, сударь, – сказал Старки-отец. – Но можем ли мы по крайней мере узнать ваше имя?

– Меня зовут Эйреней Филалет[1], я – англичанин по рождению, гражданин Вселенной[2].

Книга первая. Герметическое искусство

Первое знакомство с алхимией

Это случилось суровой зимой 1956 года. Попав однажды в сильный снегопад, я укрылся от него в книжной лавчонке на улице Сен-Жак. Это был один из тех магазинчиков, где торгуют всякого рода оккультными сочинениями, посвященными магии, астрологии, гаданиям и алхимии.

Короче говоря, тут, на полке, где стояла литература по алхимии, я и увидел книгу, которая привлекла мое внимание. Привлекла, прежде всего, средневековым рисунком на обложке, а затем странным названием – «Двенадцать ключей философии» («Les Douze Clefs de la Philosophie»). И я решил купить этот томик – хотя бы ради того, чтобы не ронять себя в глазах хозяина лавки, который и так уже косо поглядывал на меня.

Должен признаться, первое знакомство с алхимией доставило мне сплошное разочарование. Предисловие г-на Эжена Канселье свидетельствовало об эрудиции, далеко превосходящей возможности таких неофитов, как я; сам же текст книги явно не соответствовал тому, что говорил во вступительном слове автор, монах Василий Валентин из ордена святого Бенедикта: «В предисловии своем, о пылкий друг искусства, подарил я тебе надежду изучить и познать самого себя; другие, снедаемые тем же огнем, обретут возможность открыть для себя свойства природы; а те ищущие, кто успел проникнуть глубже, овладеют искусством, краеугольным камнем и скалой, что дарованы мне свыше. Я покажу тебе, каким образом древние наши учителя воссоздавали Камень свой, полученный от Всевышнего, дабы применять его с пользой для собственного здоровья и наилучшего устройства в земной жизни».

Это звучало весьма заманчиво; однако дальнейшие рассуждения были столь темны, что я не понял в них ровным счетом ничего! Рисунки же, изображающие двенадцать ключей, – в художественном отношении великолепные, – были еще более загадочны, чем написанный мэтром текст. На них можно было видеть человеческие фигуры в роскошных одеяниях, животных, скорее сказочных, чем реальных, иногда инструменты, явно имеющие отношение к алхимии, например тигель или реторту. Конечно, г-н Канселье давал этой абстрактной символике свои толкования, но мне показалось, что они предназначены читателям подготовленным. Так, комментарий к первой фигуре начинался следующими словами: «Царь и Царица Деяния, то есть философские золото и серебро, изображены в спагирическом[3] смысле, в виде волка и большой ручки возврата[4] на чаше. Эта чаша и тигель в пламени ясно указывают на сухой путь, в котором очень большую роль играет тайный огонь».

Признаюсь, подобные объяснения не только не рассеяли мое недоумение, но напротив, усугубили его. Тем не менее странный язык и стиль Василия Валентина мало-помалу оказывали на меня поистине магическое воздействие, Мной овладело неодолимое желание проникнуть глубже в этот таинственный мир, и я вновь отправился в лавчонку на улице Сен-Жак, чтобы попросить какой-нибудь труд, доступный для начинающих, или. упрощенное изложение предмета. Хозяин, не без некоторого сочувствия, ответил мне, что две последние книги такого го рода были изданы соответственно в 1860 и 1891 годах, но теперь, конечно, практически недоступны. Он добавил, что сейчас появляются только два вида сочинений по алхимии: либо переиздания старинных трактатов, либо современные исследования, в которых изучаются психологические, или, скорее, психоаналитические корни алхимии как «феномена»; причем нынешние авторы, сказал он, отличаются поразительным невежеством и глубочайшим самодовольством. Заметив мой удрученный вид, он все-таки подошел к полке, достал какую-то книгу и протянул ее мне со словами:

– Вот, возьмите. Автор ее, Клод д’Иже, принадлежит к собратьям, знатокам герметического искусства… то есть алхимии, – добавил он, увидев мой недоуменный взгляд.

Сочинение называлось «Новая ассамблея философов химии» («Nouvelle assemblee des Philosophes Chymiques», оно вышло в свет в 1954 году, то есть два года тому назад. Я робко спросил:

– А что означает это странное название?

– Алхимиков именуют Герметическими Философами или Философами Химии, с большой буквы; это – древняя традиция. Что же до слов «новая ассамблея», то это наверняка перекличка со старинным трактатом «Turba philosophorum», то есть – «ассамблея философов», а не «шайка философов», как иногда переводят.

Совершенно сбитый с толку, я поспешил заплатить за книгу и сразу приступил к изучению ее. Это не было пособие для начинающих, но автор сумел сделать текст достаточно ясным для внимательного читателя. Книга эта стала сезамом, открывшим мне первую дверь к тайнам герметического искусства.

Мне понадобилось более года, чтобы раздобыть еще десятка два книг, самых необходимых для познания алхимии. По мере их изучения мое первое представление об этой науке менялось. Раньше я, подобно всем остальным, полагал, что исчерпывающее определение алхимии дано в работе Луи Фигье: «Цель алхимии, как всем известно, есть трансмутация металлов; превратить низкие металлы в благородные, создать золото и серебро искусственными средствами – вот какую задачу ставила перед собой эта странная наука, история которой насчитывает не менее полутора тысячелетий»(Louis Figuier, L’Alchimie et les Alchimistes 1856).

Действительно, мне уже доводилось читать, что в своей практической деятельности, получившей название «магистерия», алхимики пытались создать некую необыкновенную субстанцию, философский камень, который якобы способен преобразовать любой металл, в расплавленном состоянии, в любой другой. Британский монах Роджер Бэкон[5] в книге «Зеркало алхимии» («Miroire d’Alquimie») пишет об этом совершенно определенно: «Алхимия есть наука об изготовлении некоего вещества, или эликсира, который, воздействуя на несовершенные металлы, передает им в момент воздействия свое совершенство».

Первое сомнение в справедливости этой истины возникло у меня, когда я прочитал книгу Грийо де Живри «Собрание колдунов, чародеев и алхимиков» («Le Musee des Sorciers, Mages et Alchimistes»). «Многие из тех, кто никогда не изучал алхимию, – пишет он, – считают ее нагромождением пустых грез и измышлений, отражающих суетное желание получить искусственное золото, желание, порожденное либо банальной алчностью, либо безумным стремлением стать равным Создателю. В то же время люди, всерьез изучающие алхимию, очень скоро обнаруживают за этой побочной целью особое и совершенно не поддающееся описанию очарование: в угрюмом лабиринте средневековой учености лишь она, алхимия, блистает столь же ярко, как гигантские, безмолвные и неподвижные розетки-витражи, которые, возвышаясь над пошлостью обыденности, заливают невыразимым светом величественное пространство спящих соборов».

И тогда я спросил себя: а не является ли сказка насчет превращения металла в золото чем-то вроде пыли, которую швыряют в глаза непосвященным, чтобы отбить у них интерес к постижению подлинных тайн алхимии.

* * *

В наше время золото все еще считается конечной целью герметического искусства, но по другой причине. Наряду с собственно алхимиками (обычно именуемыми: адептами, или артистами, поскольку они владеют секретами Искусства), существовали еще две категории людей, пытавшихся совершить трансмутацию металлов: прежде всего, это суфлеры. и, ближе к нашему времени, архимики. Но широкая публика всегда путала этих ловкачей, единственной целью которых было получение золота, с истинными герметическими философами.

Превосходное определение «суфлерам» дает Рене Маркар в своей книге «Краткая история химии и алхимии» («Petite historie de la Chimie et de l’Alchimie»): «В сфере Большого Искусства «суфлеры» представляют собой маргинальную, низшую секту, где кишат шарлатаны, знахари, сумасшедшие, колдуны, предсказатели; бывшие воры, ловкие мошенники, проходимцы всех мастей, а особенно тупоумные фармацевты, которые воображают, будто им; удалось выведать у «мастеров» крупицу их тайны, похитить искру их гения. Магические обряды и изготовление ядов, что некогда пользовалось определенным спросом – вот нечистые источники, из которых складывался их жалкий доход. Полагая, будто чудесную квинтэссенцию можно изготовить из продуктов животного происхождения, они брали для своих опытов самые невероятные, порой омерзительные ингредиенты. Они не гнушались даже убивать младенцев, чтобы получать их кровь; этим печально прославился зловещий Жиль де Ре[6]. Из-за таких людей судьи без всякого снисхождения относились и к истинным рыцарям Великого Деяния.

Стремясь подражать природе и ее медленной эволюции, алхимики производили бесчисленное количество опытов, продолжительность которых колебалась от нескольких месяцев до многих лет, и часто бывало, что адепт, начав осуществление магистерии, умирал от истощения сил, и ученики его оспаривали честь завершить начатую работу. «Суфлеров» же, людей бессовестных и алчных, такие сроки не устраивали: их обуревала примитивная жажда золота – auri sacra fames[7]. В невежестве своем они пытались ускорить медленное воздействие времени, увеличивая жар в печах, что нередко вело к взрывам, которые ставили точку и опыту, и самому существованию начинающего чародея».

В описании Маркара нет преувеличений. Ведь для создания философского камня необходимы три тайных элемента: первичная материя, уникальное вещество, с которым работает алхимик, подвергая его воздействию тайного огня (иногда называемого первый агент), а затем – воздействию философской ртути. «Суфлеры» понятия не имели, что означают эти символические названия, а потому помещали в свои реторты и тигли что попало. В результате они нечаянно сделали некоторые выдающиеся открытия; иные из этих открытий, увы, оказались для них фатальными: например, на одном из этапов магистерии в тигле соединяются уголь, сера и соль азотной кислоты, что создает опасную смесь, по составу близкую к ружейному пороху!

Рене Маркар имел все основания говорить, что жизненный путь многих «суфлеров» завершился грандиозным взрывом. Вот еще один пример подобного рода, взятый из «Мемуаров новой Аталанты» («Memoires de la nouvelle Atalante») Мэри Менли, появившихся в Великобритании примерно в конце XVII века.

«Одна герцогиня, увлеченная алхимией, встретила человека, который утверждал, будто владеет тайной превращения свинца в золото, то есть, говоря на языке алхимии, – преобразования несовершенных металлов в совершенные. Этот герметический философ просил дать ему только материалы и время, необходимые для осуществления обещанного. Его привезли в имение покровительницы, построили обширную лабораторию, причем всем строго-настрого запретили входить туда, чтобы не мешать ему в работе. Дверь в лабораторию он устроил так, что она поворачивалась на оси, не давая возможности слугам, приносящим еду, заглядывать внутрь: никто не должен был отвлекать его от возвышенных размышлений. За два года, проведенные в замке, он не обменялся ни единым словом ни с кем, даже со своей тщеславной покровительницей. Когда ей впервые было позволено войти в лабораторию, она с приятным удивлением увидела громадные перегонные кубы, котлы, длинные трубы, горны, кузнечные мехи. а также языки адского пламени в трех или четырех печах, расставленных по углам этого своеобразного вулкана. С благоговением смотрела она на закопченное лицо алхимика, бледного, худого, изнуренного дневными опытами и ночными бдениями. Пользуясь каким-то непостижимым жаргоном, тот доложил ей, что дело продвигается успешно, и она настолько ему поверила, что лаборатория уже казалась ей чем-то вроде золото-го рудника. Часто алхимик требовал, чтобы ему доставили новый перегонный куб или огромное количество угля. Когда в конце концов герцогиня обнаружила, что значительная часть ее состояния потрачена на удовлетворение этих просьб, ей пришлось обуздать свое воображение и прислушаться к голосу разума. За два года философу были доставлены горы свинца, а золота не было видно ни грамма. Она поделилась своими сомнениями с алхимиком; тот чистосердечно признался, что сам удивлен этой задержкой, но готов удвоить свои усилия и поставить один весьма рискованный опыт, который до сих пор казался ему опасным. С тем герцогиня удалилась, вновь предавшись золотым надеждам. Однажды, когда она только что отобедала, послышался страшный вопль, а вслед за тем взрыв, похожий на выстрел из большой пушки… Вместе со слугами она кинулась в лабораторию, где увидела две разбитые вдребезги большие реторты и, среди языков пламени, обгоревшее тело химика».

* * *

В наше время бытует мнение, что современная химия появилась на свет не из традиционного искусства алхимиков, а из беспорядочных опытов «суфлеров». Выше мы уже говорили, что многие химические реакции и новые элементы действительно были открыты подобными лжеалхимиками, которые систематически экспериментировали с любыми подвернувшимися материалами. Истинный адепт, напротив, всегда знал совершенно точно какие природные элементы необходимы для создания Камня, а потому прибегать к чисто химическим изысканиям ему приходилось очень редко. Разумеется, некоторые алхимики – например, Василий Валентин или Парацельс[8] – обогатили химическую номенклатуру новыми, очень важными понятиями, но это происходило в процессе второстепенных опытов, не имеющих прямого отношения к философской магистерии.

Обратимся теперь к архимикам, независимым исследователям конца прошлого – начала нынешнего века, которые утверждали, что превращение металлов в золото можно осуществить с помощью обычных химических реакций, иными словами не используя фантастическую ядерную энергию, высвобожденную современной физикой. Опытами такого рода прославились Тифро, затем Жоливе-Кастело; однако официальная наука так и не признала будто бы произведенную ими трансмутацию доказанным фактом. Надо отметить, что количество золота, полученного в этих экспериментах, было столь ничтожно, что его можно отнести на счет недостаточной очистки исходных материалов. Совсем уж комический случай произошел в 1931 году в Германии, когда профессор Ганс Мите заявил, что произвел трансмутацию ртути в золото. Тщательный анализ опыта показал, что «полученные» частицы золота попали в ртуть… с позолоченной оправы профессорских очков, подвергшихся воздействию паров ртути!

Более того, после первой мировой войны, в тот самый момент, когда Жоливе-Кастело возглавил основанное им Общество алхимиков Франции, современные адепты отказались считать его опыты алхимическими. Приведу в доказательство мнение только одного из них, Оригера, которое он высказал в 1926 году в специальном номере журнала «Ле Вуаль д’Исис» («Покров Исиды»). Вот выдержка ив этой статьи, озаглавленной «Алхимия перед лицом Науки»: «Г-н Жоливе-Кастело, без сомнения, позволит мне сделать одно замечание в связи с определением «алхимические», которые он дает своим опытам. Оно было бы уместно в те времена, когда существовали одни лишь алхимики, но сегодня – об этом свидетельствуют используемые им материалы и методы – они относятся к сфере самой обыкновенной химии. Если бы они действительно были алхимическими, то ни один из профессоров Сорбонны, при всем моем уважении к их эрудиции, не в состоянии был бы контролировать эти опыты. Впрочем, г-н Жоливе-Кастело и сам признает контроль одних лишь химиков, следовательно, произведенные им трансмутации, если таковые имели место, достигнуты химическими средствами, но не более того». В этих словах Оригера, как мне кажется, прекрасно уловлена суть дела, и мы не будем более возвращаться к архимикам, поскольку они не имеют реального отношения к герметическому искусству.

Решив посвятить свое исследование истинным артистам, в самом высоком смысле этого слова, я задался целью узнать, какое значение они сами придавали трансмутации металлов. Это оказалось настоящим «Геркулесовым трудом» (такое название адепты иногда давали магистерии), ибо целостного представления – даже если ограничиться наиболее знаменитыми трактатами – тут невозможно составить: настолько позиция одного автора отличается от позиции другого.

Различия эти касаются не только методов. Алхимики в своих сочинениях практически никогда не говорят об одной и той же части Деяния! В самом деле, не существует ни единого описания операций магистерии в хронологическом порядке и с самого начала, то есть с поисков удаленной материи камня, которая должна стать его близкой материей, чтобы на завершающей стадии превратиться в ребис (от латинского «res-bis» – двойная субстанция).

Термином «первичная материя» в разных трактатах могут обозначаться все эти три, совершенно отличных друг от друга состояния; что же касается слова «ртуть», трактовки этого понятия варьируются до бесконечности. Каждый философ как бы повествует о своем, не обращая никакого внимания на сказанное собратьями, тогда как в действительности они говорят об одном и том же Деянии, но на его разных стадиях. Это – первый и очень серьезный подводный камень.

Второй таится в невероятной запутанности текстов и особенно терминологии: ведь одно и то же вещество получает порой более двенадцати наименований! Знаменитый натуралист Бюффон в своей «Естественной истории минералов» («Histoire naturelle de mineraux»); издание 1784 года, т..4, с. 270–272), в статье, посвященной золоту, с глубоким раздражением пишет: «Увеличить плотность материи настолько, чтобы она обрела удельный вес этого металла (золота), действительно стало бы величайшим нашим достижением; весьма вероятно, это не является невозможным; весьма вероятно, некоторым даже удалось этого достичь, ибо среди множества ложных или преувеличенных свидетельств, касающихся Великого Деяния, имеются и такие, в которых я сомневаться не могу[9], однако это не мешает нам относиться с презрением или даже с осуждением к тем, кто занимается такими экспериментами из чистой корысти, не обладая зачастую необходимыми для такой работы знаниями. Ибо нельзя не признать, что из трудов алхимиков ничего нельзя извлечь: я счел своим долгом прочесть и изучить многие из них[10], однако и в «Герметической скрижали», и в «Ассамблее философов», и у Филалета я обнаружил лишь туманные рассуждения и невнятные описания, которые ничем мне не помогли, так что единственный вывод, сделанный мной, состоит в следующем: все эти искатели философского камня рассматривали обыкновенную ртуть как общую основу металлов и особенно золота и серебра. К подобному взгляду весьма близок и Бехер с его ртутной глиной».

Возникает вопрос: чего ради герметические философы приложили столько усилий чтобы остаться непонятыми? Первый из возможных ответов дал писатель и ученый прошлого века Луи Фигье: «У алхимиков были очевидные резоны, чтобы пользоваться таким темным, невнятным языком. Они не могли сообщить ничего существенного о том, как делать золото: все их усилия в этом направлении ни к чему не привели». Такая точка зрения прекрасно отражает настроения в науке XIX века, полагавшей, что все, что можно открыть, уже открыто, а XX веку осталось лишь «вносить мелкие уточнения». Второй, более точный ответ содержится в книге арабского алхимика Гебера[11] «Сумма совершенств магистерии» («Somme des perfections du magistere»): «Заявляю, что здесь, в «Сумме», я ничуть не стараюсь четко и логично рассказать о развитии нашей науки. Если бы я описывал ее последовательно, дурные люди могли бы воспользоваться этим, употребив знание во зло».

Убежденные в реальности Деяния, адепты чувствовали свою ответственность за магическую силу, которой они владели, и потому стремились преградить. недостойным доступ к магистерии. Вот почему алхимические трактаты не являются ни учебниками для непосвященных, ни научными сообщениями, предназначенными для других философов. Они писались для третьей категории читателей – для тех, кто находился па пути к посвящению, как удачно назвал их Рене Алло в работе «Аспекты традиционной алхимии» («Aspects de l’alchimie traditionelle»). Из этого определения следует, что существуют люди, способные постичь герметическое искусство самостоятельно, без помощи гуру (наставника), – сравните с индуистской практикой, где посвящение осуществляет Учитель и это является единственным и непреложным правилом.

Помимо объяснений, предложенных Фигье и Гебером, существует третий возможный ответ, Алхимия сейчас представляется нам не доступной пониманию по той простой причине, что многие понятия, введенные в обиход в период формирования этой науки, сейчас забыты. К примеру, недавно мы обсуждали с Жаком Бержье[12] пособие по телевизионной технике, в котором рассматриваются различные типы кинескопов.

И он сказал мне: «Если когда-нибудь в будущем этот учебник попадет в руки представителей цивилизации, технология в которой будет не похожа на нашу, то описанные в нем аппараты покажутся им абсурдными, поскольку автор нигде не указывает, что работают они от электрического тока. Это обстоятельство представляется настолько очевидным, что не заслуживает упоминания».

Не исключено, что с алхимией дело обстоит точно так же: неясности и пропуски объясняются тем, что для посвященных и их преемников эти понятия в свое время были настолько привычны, что не нуждались в расшифровке. Лично я, правда, скорее склоняюсь к мнению Гебера, которого считаю искренним, хотя и недостаточным. У «дурных людей» было много других способов добыть – золото; необязательно получать его искусственным путем! Напрашивается следующий вывод: алхимики скрывали нечто более важное, чем тайна драгоценного металла. Что именно? Обратимся к истории герметической философии: быть может, в ней мы найдем ответ на этот вопрос.

Гермес и история Алхимии

Как она возникла?

Точную дату и место назвать трудно; Китай, Египет, Средний Восток и Греция в равной мере могут считаться родиной алхимии.

Так что я просто последую традиции, согласно которой герметическое искусство восходит к самому Гермесу (богу или царю, правившему до эпохи фараонов), давшему этой науке свое имя. Ему приписывают несколько алхимических трактатов, в том числе знаменитую «Изумрудную скрижаль» – несомненно, самое краткое и, возможно, самое ясное из всех существующих описаний Великого Деяния. Одна из легенд гласит, что текст этот был найден воинами Александра Македонского в недрах Большой Пирамиды в Гизе, которая являлась не чем иным, как усыпальницей Гермеса. Тот якобы собственноручно вырезал алмазом несколько строк, составляющих текст скрижали, на изумрудной пластине, откуда и возникло название.

Приведу эту надпись полностью, чтобы читатель сам убедился, столь трудны для понимания алхимические тексты:

«Это верно, без обмана, истинно и справедливо! То, что внизу, как то, что вверху, и то, что вверху, как то, что внизу, для того, чтобы совершить чудеса одного и того же. И подобно тому как все предметы произошли из Одного, по мысли Одного, так все они произошли из этого вещества, путем его применения.

Его отец – Солнце, его мать – Луна; Ветер носил его в своем чреве, Земля – его кормилица. Оно – отец всякого совершенства во Вселенной. Его могущество безгранично на земле.

Отдели землю от огня, тонкое от грубого, осторожно, с большим искусством. Это вещество поднимается от земли к небу и тотчас снова нисходит на землю. Оно собирает силу и верхних и нижних вещей.

И ты получишь славу мира, и всякий мрак удалится от тебя.

Это могущественная сила всякой силы, она уловит все неуловимое и проникнет во все непроницаемое, потому что так сотворен мир.

Вот источник удивительных применений… Вот почему я был назван Гермесом Трижды Величайшим, владеющим Тремя отделами Всеобщей философии. Я сказал здесь все о деле Солнца»[13].

* * *

Известно, что египтяне увлекались алхимией с самой глубокой древности, но любопытно, что так же обстояло дело на другом конце земли – в Поднебесной империи. Действительно, в древнейших китайских литературных текстах «Чжуан-цзы»[14] и Даодэцзин[15] уже встречаются рассуждения о материи и о возможности трансмутации металлов. Кстати, в Китае даосской эпохи еще не знали о сильных кислотах, растворяющих металлы, – тем не менее опыты по трансмутацим поразительно сходны с деятельностью герметиков средних веков.

Однако подлинная алхимия – по крайней мере в привычном для нас понимании – появилась, полагаю, у греков, арабов и византийцев. Главная греческая школа герметического искусства была основана в Александрии, примерно в начале IV века н. э. Зосимой Панаполитанским. До наших дней дошло лишь сколько его сочинений, в частности «Трактат о печах», где стеклянные сосуды для дистилляции описываются задолго до того, как о них заговорили арабские ученые. Один из его учеников, Демокрит, утверждает, будто бы уже были получены два порошка – белый и красный. Мария Еврейка (некоторые почему-то путают ее с Мариам, сестрой Моисея) жила в то же время. Именно она придумала «водяную баню», столь часто применяемую в современной кулинарии; кроме того, она изобрела керотакис, закрытый сосуд, в котором подвергаются воздействию пара тончайшие пластинки различных металлов, а также ареометр, совершенно идентичный нынешнему, со временем. совершенно забытый и заново открытый Бхэме в XVIII веке.

Из Александрии алхимия в V веке «эмигрировала» в Византию, где по прошествии нескольких десятилетий с ней познакомились арабы, которые собрали у себя все наследие египтян и греков. С VII по XI века алхимия проникла во все завоеванные арабами страны – в частности в Испанию, превратившуюся в один из крупных центров герметического искусства Европы, которая все еще прозябала во мраке невежества. Арабское влияние на герметическое искусство было весьма значительным и сохраняло все свое значение вплоть до времени Альберта Великого и Фомы Аквинского. Многие термины арабской алхимии вошли в обиход – например эликсир, алкоголь и т. п. Величайшим арабским адептом был, вне всяких сомнений, Гебер; я уже цитировал его «Сумму совершенств магистерии». Полагаю, будет небесполезным задержаться на личности этого человека.

Подлинное имя Гебера – Джабир Ибн Хайян. Он жил в VIII веке н. э., учился у знаменитого исламского теолога имама Джафара и в свою очередь стал весьма авторитетным ученым. В своих трудах он объясняет, как изготовить азотную кислоту, царскую водку и другие химические вещества, совершенно неведомые тогдашним западным естествоиспытателям. Поскольку он добавляет, что все эти открытия принадлежат его учителю Джафару, следует признать, что таких выдающихся результатов арабская алхимия достигла уже в VII веке. Неудивительно поэтому, что западные историки потратили много сил, доказывая, что трактаты Гебера написаны якобы гораздо позже, что сам он не был ни алхимиком, ни просто химиком, да и вообще не существовал! Однако со временем в библиотеках Каира и Константинополя были найдены многочисленные сочинения Гебера, подлинность которых сомнения не вызывает: в них содержатся чрезвычайно интересные мысли о философии природы, о предсказании будущего, о химических свойствах природных тел, Правда, авторство «Суммы соверенств» все еще остается под вопросом, поскольку арабская рукопись была утрачена, а самая ранняя из известных версий перевода относится примерно к концу XIII века и переводчик с целью придать больший вес арабскому алхимику вполне мог включить в текст описания открытий, сделанных в XI и XII веках. Во всяком случае, сегодня это проблема чисто академическая.

Этот краткий экскурс в историю алхимии подводит нас к вопросу атрибуции текстов, которые доставляют такое наслаждение эрудитам. Считаю необходимым сказать по этому поводу несколько слов: действительно, читая эту книгу, мы увидим, что сомнению подвергалось авторство едва ли не всех трактатов, под которыми стоят имена великих адептов. Так, если верить историкам, или, точнее, тем, кто претендует на это звание, то ни Альберт Великий, ни его ученик Фома Аквинский не посвятили алхимии в своих сочинениях ни единой строки (хотя последний в «Сумме теологии» много рассуждает, например, о том, можно ли считать мошенничеством продажу герметического золота). Трактаты, приписываемые Арнальдо де Виланова[16], Раймунду Луллию, папе Иоанну XXII и многим другим, тоже – по мнению этих историков – являются фальшивками; что же касается таких знаменитых алхимиков, как Василий Валентин или Никола Фламель, то они якобы вообще не существовали, хотя некоторые события из жизни парижского издателя подтверждаются нотариальными документами, а в Париже сохранился по меньшей мере один из домов, в котором он жил.

Подобные дискуссии представляются мне чистой софистикой. Совершенно очевидно, что имя Василий Валентин – псевдоним: Базилевс по-гречески означает «царь», латинское слово Valens (valentis) переводится как «сильный». Но ведь никому не придет в голову усомниться в существовании Мольера по той причине, что от отца ему досталась совсем другая фамилия! Нет сомнения, что некий человек, взявший себе псевдоним Василий Валентин, действительно писал алхимические трактаты, где впервые в истории западной науки излагаются замечательные открытия, благодаря которым имя их автора до сих пор часто упоминается в исследованиях по неорганической химии. Обратимся теперь к Раймунду Луллию (я еще вернусь к нему, когда мы будем рассматривать жизнь этого адепта): почти все его сочинения на тему алхимии были объявлены апокрифами. По какой же причине? Главным образом потому, что они были опубликованы посмертно. Однако Луллий жил на Мальорке, иными словами, в опасной близости от католической Испании, поэтому весьма вероятно, что он поручил ученикам опубликовать его герметические сочинения после смерти осторожности ради. Следует отметить, что его авторство стали оспаривать лишь после того, как он был причислен католической церковью к лику «блаженных»…

Вот почему в этой книге я не буду уделять никакого внимания академическим дискуссиям, касающимся атрибуции того или иного текста, Охотно допускаю, что в некоторых случаях нельзя с уверенностью сказать, принадлежит ли трактат тому автору, чье имя значится на обложке: какое это имеет для нас значение спустя триста или четыреста лет!

Терпеливое изучение старых философов позволило мне обнаружить весьма любопытный факт, Как я и подозревал, большинство из них оценивает свойства камня с точки зрения медицины куда выше, чем с точки зрения трансмутации. В первой приведенной нами цитате из книги «Двенадцать ключей философии» Василий Валентин советует читателям применять философский камень «с пользой для здоровья». В другом месте он уточняет: «Трактатом сим я желал показать тебе и открыть Камень Древних, пришедший к нам с небес для здоровья и утешения людей в сей долине скорбей, ибо Камень этот – величайшее земное сокровище, коим я по праву владею».

Тем не менее многое для меня оставалось загадочным: почему необходимо было совершать трансмутации и в чем различия между универсальным снадобьем, жидким золотом и эликсиром долгой жизни? Так что мне пришлось продолжить изучение тех принципов, на которых покоится герметическое искусство и в которых – лишь в них одних – можно найти искомые ответы.

Принципы Алхимии

Обычно говорят об алхимических теориях, но сами алхимики не признают этот термин, считая его слишком доктринерским, слишком схоластическим. Их искусство строится прежде всего на особых отношениях между ними и Природой, причем отношения эти складываются по-разному у различных адептов. Однако всех их объединяют некоторые общие принципы, которые мы сейчас и рассмотрим.

Первый и главный из этих принципов – утверждение единства материи. Например, Василий Валентин пишет в своем трактате «Триумфальная колесница сурьмы»: «Все сущее происходит из одного семени, изначально все порождено было единой матерью». Это та же мысль, которая в более аллегорической форме содержится и в «Изумрудной скрижали»: «То, что внизу, как то, что вверху, и то что вверху, как то, что внизу», – и в завершенном виде звучит в «Завещании» Раймунда Луллия: «Omnia in unum»[17].

Для средних веков современность этой концепции удивительна; однако не следует забывать, что алхимия – это наука прежде всего традиционная и знание платоновской философии для адептов любой исторической эпохи было обязательным, причем преемственность эта никогда не прерывалась. Все знали, что на одной из стел храма в Саисе была вырезана максима, авторство которой приписывалось греческому мыслителю: «Я то, что было, есть и будет. Никто из смертных не приподнял скрывающий меня покров».

Кроме того, алхимики исходили из принципа, что металлы не являются простыми телами: все они состоят из трех элементов, пропорции которых могут варьироваться: это ртуть философов, сера философов и соль, или мышьяк. Уточним сразу же, что ни в коем случае нельзя путать ртуть философов и философскую ртуть! Многие «суфлеры» совершали роковую ошибку, отождествляя эти две различные субстанции, которые схожи лишь в том, что обе не имеют никакого отношения к ртути. Точно такая же ситуация – с серой и солью: они никак не соотносятся с одноименными химическими веществами – речь идет всего лишь о символическом обозначении.

В соответствии с этим принципом алхимики полагали, что например, медь состоит из равных долей серы и ртути, но включает в себя лишь микроскопическое количество соли. Что до золота, вот как говорили о нем два знаменитых адепта. В своем «Кратком руководстве совершенной магистерии»(«Abrege du parfait magisteree») арабский алхимик Гебер (VIII век) утверждает: «Солнце (золото) образуется из очень летучей ртути и небольшого количества чистейшей серы – плотной, светлой, с отчетливым красным оттенком. Поскольку сера эта окрашена неравномерно и цвета одной более насыщенны, чем другой, то и желтизна золота бывает разной». Английский же монах Роджер Бэкон (XIII век) говорит в трактате «Зеркало алхимии»: «Природа золота такова; это совершенное тело, составленное из чистой, твердой, блестящей красной ртути и чистой, твердой, красной, невозгораемой серы. Золото – совершенно».

Мы видим, что мнения двух алхимиков, разделенных столетиями и принадлежащих к разным культурам, полностью совпадают.

Сделаем еще одно уточнение: эти названия – сера, ртуть, соль – представляли собой вовсе не абстрактные понятия. Они указывали на вполне определенные качества материи. Ртуть, или женское начало, символизирует собственно металл, с присущими ему блеском, ковкостью и тягучестью. Сера, или мужское начало, определяет степень возгораемости и цвет. Соль (или мышьяк) являет собой не столько третий элемент, сколько способ соединения серы и ртути.

Очевидно, такая концепция полностью оправдывает идею трансмутации: поскольку все металлы состоят из одних и тех же элементов, логично предположить, что существующие пропорции можно изменить посредством агента-катализатора, или, иными словами, философского камня. Впервые подобную «теорию» изложил Гебер, ни в коем случае не претендуя на авторство открытия; авторство он приписывал древним.

В результате алхимики пришли к выводу, что в природе существует некая первичная материя. Более того, они полагали, что минералы и металлы формируются на основе этой первичной материи точно так же, как формируется, развивается плод в материнской утробе. Следовательно, должно существовать семя металлов, как существует оно в растительном и животном мире. Одной из целей герметического искусства и стал поиск этого семени, так что мы нередко встречаемся с выражением минеральная сперма.

* * *

Вместе с тем герметические философы не отказались от старой, сформулированной в античные времена теории о четырех элементах – они просто приспособили ее к своему искусству. Согласно этой теории, мироздание состоит из четырех элементов: Земли, Воды, Воздуха и Огня. Различаются они по весу: самый тяжелый элемент – Земля, за ней следуют Вода и Воздух, Огонь же намного легче их всех. Вследствие этого первые два элемента устремляются под тяжестью своего веса внизу а остальные два – вверх. Аристотель развил эту теорию, указав, что четыре элемента связаны между собой такими свойствами, как сухость, тепло, влажность, холод, причем такие противоположности, как холод и тепло или сухость и влажность, являются абсолютно несовместимыми.

Отсюда – четыре союза, которые в конечном счете и породили четыре элемента:

Тепло + Сухость = Огонь

Тепло + Влажность = Воздух

Холод + Сухость = Земля

Холод + Влажность = Вода.

Таким образом, каждый элемент включает в себя какую-то часть того, что содержится в двух других, – отсюда их способность смешиваться.

Альбер Пуассон прекрасно описал, как алхимики эту старую классическую теорию приспособили к своим нуждам: «Для алхимика любая жидкость – Вода, любое твердое тело – Земля, любой пар – Воздух. Именно поэтому в древних трактатах по физике говорится, что обычная вода при нагревании превращается в Воздух. Это не означает, что вода становится частью пригодной для дыхания смеси, составляющей атмосферу: просто вода из субстанции сначала жидкой переходит в воздухообразное состояние – газ, как сказали бы позднее. Под элементами (понимались не только физические состояния, но и – в расширительном смысле – свойства». Пуассон завершает свое исследование таблицей соответствий, которую мы здесь воспроизводим.

* * *

Здесь нужно вспомнить об отношениях, которые алхимия всегда поддерживала еще с одной древней античной наукой – астрологией. Не все авторы о ней упоминают; похоже, такие великие адепты, как Никола Фламель или Филалет, считали астрологию совершенно чуждой герметическому искусству. Другие алхимики, принадлежавшие к самым разным эпохам: Зосима Панаполитанский (IV век н. э.), Василий Валентин (XV век), Парацельс (XVI век) – придавали ей громадное значение.

В алхимической рукописи Никола Валуа мы читаем: «Знайте же, сын мой, любимейшее из чад моих что Солнце, Луна и звезды постоянно воздействуют на центр Земли».

Нелишним будет уточнить, что с момента возникновения герметического искусства была установлена тесная связь между металлами и планетами и уже тогда появились соответствующие таблицы:

Солнце – Золото

Луна – Серебро

Венера – Медь

Марс – Железо

Юпитер – Олово

Сатурн – Свинец

Меркурий – жидкое серебро

(названное позже ртутью)

* * *

Этот выбор главных алхимических понятий естественным образом, подводит нас к философскому камню, который является их производным и одновременно служит их подтверждением.

Вот как описывает его современный адепт Фюльканелли:

«Философский камень предстает перед нами в виде прозрачного, светопроницаемого тела, красного в массе, желтого после измельчения; он обладает большой плотностью и чрезвычайной плавкостью, хотя при любой температуре сохраняет свой характер, при этом благодаря своим качествам становясь жгучим, ярким, всепроникающим, неудержимым и несгораемым».

Обратите внимание: сам по себе камень не обладает способностью совершать трансмутацию; он лишь позволяет приготовить порошок-катализа тор, с помощью которого и происходит эта знаменитая операция. В твердом состоянии камень сплавляли с очищенным золотом или серебром. Порошок для трансмутации любого металла в золото, то есть для хрисопеи, был красного цвета, а полученный с помощью серебра – белого.

Хрисопею описывали неоднократно: например, взяв один грамм порошка на сто граммов металла[18], его бросали – смешав с воском или обернув в бумагу[19] – в расплавленный и доведенный до точки кипения металл. Примерно через пятнадцать минут металл целиком превращался в золото, нисколько не теряя в весе.

Впрочем, почти во всех трудах по алхимии указывается, что философский камень служил также для получения жидкого золота, или универсального снадобья, равно как и эликсира долгой жизни. Подобные формулировки совершенно ошибочны. Абсурдно утверждать, что камень служит и для трансмутации металлов, и для приготовления универсального снадобья, и для изготовления эликсира. Философский камень используется только для изготовления универсального снадобья, которое и является эликсиром долгой жизни.

«А как же с трансмутацией?» – спросите вы. Ответ прост: хрисопея служила всего лишь контрольной проверкой, производимой по завершении магистерии с целью удостовериться, что полученная субстанция действительно представляет собой, философский камень. В этом состоит главная особенность герметического искусства: алхимики отнюдь не видели свою цель в трансмутации металлов ради получения золота, как полагала публика, они должны были произвести эту операцию, чтобы убедиться в качествах своего камня. Именно поэтому мало кто из адептов был богат: обычно они совершали две или три проекции с единственной целью – обновить запас эликсира долгой жизни. Истинные алхимики никогда не жаждали обладать благами земного мира и, в частности, золотом.

Посредством трансмутации металлов они стремились преобразовать самих себя, принимая в течение двух лет гомеопатическую дозу раствора философского камня. Лишь в немногих трактатах подробно описываются этапы физической и моральной трансформации адепта – причем все редкие рукописи, посвященные данной теме, никогда не были напечатаны и хранятся лишь в больших библиотеках. Я получил необходимые сведения только благодаря эрудиту и «поклоннику науки» Бернару Юссону, который посвятил более двадцати лет изучению старинных герметических текстов, не изданных до сих пор.

Воздействие раствора философского камня начинается с вывода из тела всех токсических веществ, а также болезнетворных микробов. Адепт внезапно лишается волос, ногтей и зубов, которые затем вырастают вновь, обретая значительно большую крепость и здоровье. Все естественные выделения совершаются путем испарения, отпадает необходимость мочиться и облегчать кишечник, а вскоре и пища становится совершенно излишней. Так что вы сами можете видеть, сколь ложным является представление об алхимике, который ест только для поддержания жизненных сил – напротив, высший адепт ест лишь ради удовольствия, поскольку избавлен от необходимости удовлетворять те естественные потребности, которым, вынуждены служить все прочие люди! Камень оказывает влияние не только на тело; он многократно увеличивает также интеллектуальные и духовные возможности, повышая тем самым шансы овладения Высшим Знанием. На этом пункте все трактаты замолкают, ибо обычный человек не способен следовать за редкими избранниками в их новую Вселенную.

Здесь я сошлюсь на пример из недавнего времени. Одного современного алхимика (мне известно, что во Франции их около дюжины) приобщил к тайнам алхимии, обремененный познаниями и годами адепт, который затем исчез. Недавно этот алхимик встретил своего учителя; прошло сорок лет с тех пор, как они виделись в последний раз, но кое-что изменилось: учитель выглядел теперь куда моложе ученика…

Все это легенды, скажут убежденные картезианцы[20], – эти пресловутые трансформации существуют лишь в воспаленном сознании ваших алхимиков, и выдумки свои они ничем доказать не могут.

Так вот, могут! Существует по крайней мере одно доказательство подобных физических трансформаций, а значит, и действенности эликсира долгой жизни, В частном собрании неизданных рукописей Бернар Юссон нашел сообщение об одном необычайном событии, которое произошло в начале XVII века в окружении государственного советника Сен-Клера Тюрго. Речь идет о мемуарах врача, не предназначенных для публикации? и об алхимии в них больше нигде не говорится, в силу чего они и представляют для нас особый интерес.

Советник состоял в связи с незамужней дамой, которую принимал каждый день в своем доме. Стремясь соблюсти приличия, та уходила в город в сопровождении старого конюшего, мэтра Арно; тот дожидался ее у соседнего фармацевта, с которым в конце концов подружился. Этот фармацевт, более двадцати лет посвятивший созданию философского камня, однажды встретил мэтра Арно радостным воплем:

– Наконец-то я его нашел! Нашел!

– Что ты нашел?

– Камень, Арно… Эликсир! Посмотри, – воскликнул он, потрясая какой-то склянкой, – вот раствор жизни. Выпьем его немедленно, старый друг, в нашем возрасте нам это более чем необходимо.

С этими словами фармацевт налил по полной ложке эликсира себе и Арно. Проглотив жидкость, он предложил Арно сделать то же самое, однако старый конюший из осторожности лишь смочил губы и язык. Из затруднения его вывел присланный дамой лакей, который сообщил, что хозяйка их уже покинула дом советника и ему должно сопровождать ее. Арно отдал ложку с эликсиром фармацевту и удалился с такой быстротой, какую позволяли его дряхлые ноги.

Однако: по пути домой его вдруг прошиб холодный пот, сменившийся сильным жаром. Дама, страшась за жизнь верного слуги, послала одного из лакеев за фармацевтом, который, как она знала, был в дружбе с Арно. Лакей вернулся один: фармацевт внезапно скончался!

Конюший довольно быстро оправился от недуга, но лишился волос, ногтей и даже зубов. Сен-Клер Тюрго, узнав об этом странном происшествии, решил лично побеседовать с ним. После этого разговора он предложил 100 тысяч ливров за склянку с эликсиром, но наследники фармацевта не смогли ее отыскать, потому что в лавке было обнаружено множество совершенно одинаковых сосудов без каких бы то ни было надписей на них.

Много лет спустя врач, вхожий в дом Сен-Клера Тюрго, описал это необыкновенное событие в своих мемуарах. В заключение он добавил, что у Арно вновь выросли волосы, ногти и зубы, а в момент написания мемуаров старый конюший чувствовал себя превосходно, невзирая на свои сто двадцать три года…

Реализация деяния

Изложив основные пункты алхимической доктрины, я хотел бы познакомить читателя с тем, как показана их практическая реализация в небольшом трактате «Принципы Филалета», где даются краткие, но ясные указания относительно этапов магистерии.

Эйреней Филалет, автор трактата, принадлежит к числу величайших адептов. Вот что он говорит о себе в начале своего самого известного сочинения «Открытый вход в закрытый дворец Короля» («Entree ouverte au palais ferme du Roi»): «Я философ-адепт и буду называть себя не иначе как Филалетом: сие анонимное имя означает Поклонник Истины». Далее, рассказывая о своих лабораторных исследованиях, он добавляет: «Это не сказки, это – результат доподлинных и успешных Опытов, которые сам я произвел и знаю о них все, как легко узнает это из сочинения сего любой человек, ставший философом».

Трактат «Принципы Филалета» был написан примерно в середине XVII века и переведен с латинского на французский в 1672 году Сальмоном для его собрания алхимических текстов «Библиотека химических философов» (Bibliotheque des Philosophes Chimiques). Я лишь слегка поправил старинную орфографию, но не стал вносить никаких изменений в сочинение адепта, которое остается, невзирая на отдаленность во времени, чрезвычайно понятным и иногда поражает чисто современной манерой выражения.

Принципы Филалета

для руководства фазами герметического Деяния, составленные Эйренеем Филалетом, англичанином по рождению и обитателем Вселенной

1. Не приступайте к Великому Деянию на основе правил, которые были вам внушены невеждами или книгами софистов, и никогда не отклоняйтесь от следующего принципа: если стремитесь вы к Золоту или Серебру, пусть будут Золото и Серебро единственным материалом, с коим будете вы работать посредством нашего Ртутного источника, приготовленного для промывки их, и сие потребует от вас чрезвычайного тщания.

2. Не прислушивайтесь к говорящим вам, будто Золото наше есть Золото не обычное, но физическое: верно, что обычное Золото мертво, однако приготовляем мы его таким образом, что оно вновь оживает, как мертвое зерно оживает в земле. По истечении шести недель Золото, которое было мертвым, в деянии нашем становится живым и плодоносным, ибо помещено было в подходящую для него почву, под коей разумею я наш состав. Итак, можно по справедливости называть его нашим Золотом, ибо мы соединили его с агентом, призванным дать ему жизнь; ведь бывают случаи противоположного толка, когда осужденный на смерть именуется покойником, потому что он скоро умрет, хотя и живет еще.

3. Помимо Золота, которое являет собой тело и исполняет роль мужского начала в Деянии нашем, вам понадобится другое семя, иными словами: дух, душа, женское начало; семя это представляет собой текучую Ртуть, подобную по облику своему обычному жидкому серебру, только более чистому и светлому. Некоторые используют вместо Ртути растворы и жидкости всякого рода, именуя их Философской ртутью. Не позволяйте соблазнить себя красивыми речами и не совершайте таковую работу, ибо она бесполезна; нельзя собрать то, что посажено не было; плод вырастает из посаженного зерна; и если вы сажаете Золото в землю или в Ртуть, которые не являются металлическими и не однородны с металлами, вместо металлического эликсира получите вы в результате операции своей лишь бесполезную презренную известь.

4. Ртуть наша по сути своей совпадает с обыкновенным жидким Серебром; но отличается от него формой своей, небесной, огненной, совершенной; качества эти получает она посредством нашего Искусства во время приготовления.

5. Секрет же приготовления состоит в том, что нужно взять минерал, близкий к Золоту и Ртути. Его следует пропитать летучим Золотом, каковое обретается в Марсе[21], затем очистить им Ртуть по меньшей мере семь раз. По завершении этого Ртуть готова к Королевской, или Золотой, ванне.

6. От семи до десяти таковых операций очищают Ртуть и делают ее более активной, поскольку каждый раз смачивается она нашей истинной серой; но если превзойти это число приготовлений, или возгонок, станет она слишком огненной и, будучи уже не в силах растворить вещество, сама собой загустеет, так что Золото не сможет с нею сплавиться или в ней раствориться.

7. Эту разжиженную, или одушевленную, Ртуть должно еще, два или три раза дистиллировать в стеклянной реторте, так как в процессе приготовления могли остаться кое-какие атомы вещества; затем надо промыть ее в уксусе, или аммиачном растворе; теперь она готова для нашего Деяния, что следует понимать в смысле метафорическом.

8. Всегда для этого Деяния выбирайте Золото чистое и без примесей; если приобрели вы его не таким, сами совершите очистку обычными способами. После этой операции обратите его в тонкий порошок путем опиливания или как-то иначе; можно также раскатать его или, если захотите, растворить на огне в любом едком веществе: всякий метод годится, лишь бы оно стало очень тонким.

9. Теперь переходим к смеси. Возьмите одну или две унции приготовленного вещества и две или три унции одушевленной Ртути, о которой я вам уже говорил; смешайте их в мраморной ступке, нагретой до температуры кипящей воды; растолките и разотрите их, пока не смешаются они в одно целое, затем влейте уксус и соль, чтобы добиться совершенной чистоты, затем смягчите раствор теплой водой и тщательно высушите его.

10. Хотя все предшествующее и выглядит загадочным, заверяю вас в искренности моей: именно тем способом, которому я вас научил, мы пользуемся сами, и все древние философы использовали этот способ, ибо нет другого. Хитрость наша состоит лишь в том, что в работе этой применяется два рода огня.

Внутренний тайный огонь есть орудие. Бога, человеку не дано познать свойства его. Мы будем часто говорить об этом огне так, словно речь идет о внешнем воздействии жара: именно отсюда проистекают ошибки многих ложных философов и людей неосторожных. Этот наш огонь разделен на градусы, тогда как внешний жар является почти линейным. то есть ровным и одинаковым на протяжении всей работы, но лишь в Белом Деянии может он быть неизменным, кроме первых семи дней? когда поддерживаем мы его более слабым ради чистоты Деяния; впрочем, опытный философ в таких разъяснениях не нуждается.

В отличие от внешнего жара тайный огонь с каждым часом неприметно усиливается, отчего раствор ваш ежедневно обновляется посредством варки, и цвета его изменяются, показывая степень созревания. Здесь развязан мною чрезвычайно сложный и прочный узел, поэтому должны вы всегда помнить об этом и более не впадать в заблуждение.

11. Вам нужно приготовить стеклянный сосуд или колбу, без которой невозможно завершить работу: пусть она будет овальной или круглой и подходящей по размеру, то есть способной вместить вашего состава еще столько же, сколько вы туда поместили; мы называем ее философским яйцом; стекло должно быть толстым, в высшей степени прозрачным и без единого изъяна; горлышко же высотой не более чем пол фута. Когда поместите вы туда ваш состав, горлышко следует герметически закупорить, что не осталось ни единой щелочки, ибо тончайший дух испарится через самое крохотное отверстие, и труд ваш пропадет впустую.

Чтобы убедиться в должной закупорке сосуда, произведите следующий опыт, никогда не дающий осечки. Охладив сосуд, поднесите горловину ко рту и с силой вдохните: если есть хоть малейшее отверстие, вы извлечете содержавшийся в сосуде воздух, который, едва отнимете вы губы от горлышка, вернется туда с ясно различимым для уха свистом; опыт сей всегда оказывался удачным.

12. Необходимо также иметь печь, которую мудрецы называют атанором. В ней сможете вы завершить ваш труд. В первой фазе понадобится такая печь, где можно поддерживать жар тускло-красный или более слабый, по желанию вашему, но не меньше двенадцати часов должен он пребывать в одинаковом состоянии, отдавая полностью тепло; если подобная печь у вас есть, соблюдайте следующие пять условий.

Первое состоит в том, что «гнездо» для яйца должно быть равно размерами поддону и чтобы пустого пространства было не больше дюйма; тогда огонь, вырывающийся из отверстия, обхватит под-дон целиком.

Второе состоит в том, что поддон должен вмещать лишь сосуд, колбу или философское яйцо, чтобы между дном и стенами колбы поместился слой пепла толщиной в дюйм; всегда помните слова философа: «Один сосуд, одна материя, одна печь».

Поддон должен находиться прямо над отверстием, под которым разведен огонь, причем отверстие должно быть лишь одно и диаметром примерно в два дюйма; вырывающийся из него язык пламени нужно всегда регулировать по высоте сосуда, чтобы жар распространялся вокруг него и постоянно поддерживался, если в том есть необходимость.

Третье условие: полость печи должна в три или четыре раза превосходить диаметр поддона; если он слишком велик, вам никогда не удастся нагреть сосуд равномерно и постоянно, как это необходимо.

Третье условие: полость печи должна в три или четыре раза превосходить диаметр поддона; если он слишком велик, вам никогда не удастся нагреть сосуд равномерно и постоянно, как это необходимо.

Четвертое условие: если окружность печи не достигает примерно шести дюймов в месте нагревания, то пропорции вами не соблюдены и должного уровня нагрева вам не добиться; если же вы превысите эту меру и пламя распространится шире, оно окажется слишком слабым.

Наконец, пятое условие состоит в том, что в передней стенке печи должно быть одно отверстие, размером около дюйма; этого достаточно для подкладывания философского угля, дабы тот снизу усиливал пламя.

13. Когда все будет именно так устроено, поместите яйцо, в котором содержится ваша материя, в печь и нагревайте его согласно требованиям природы, то есть на огне слабом и не слишком жарком, ибо вы начинаете там, где природа закончила.

Вы не должны забывать, что Природа оставила материю в царстве минералов, и хотя сравнения наши мы черпаем у растений или у животных, вам следует приспособляться к тому царству, где находилась материя, с коей вы желаете работать; например, если я сравниваю зачатие человека и прорастание зерна, не думайте, будто, по мнению моему, тепло. подходящее для одного из них, является таковым и для другого; ибо мы уверены, что в земле, где прорастают зерна, имеется тепло, которое растения чувствуют с первых весенних дней; однако такого тепла недостаточно, для созревания яйца, а человек не только не почувствовал бы его, но? напротив, был бы охвачен холодом. Поскольку труд ваш целиком зависит от царства минералов, вы должны определить необходимую меру тепла, со всем тщанием различая слабый и сильный жар.

Помните также, что Природой вы не только оставлены в царстве минералов, но и должны работать с Золотом и Ртутью, а оба эти металла не горят; что Ртуть чутка и может разорвать удерживающий ее сосуд, если огонь слишком силен. Пусть она не горит и огонь не может ей повредить, но вы должны удержать ее вместе с мужским семенем в одном стеклянном сосуде, а это сделать невозможно при слишком жарком пламени, из-за которого вы не сумеете осуществить Деяние.

Поэтому даже более сильный жар, удерживающий в расплавленном состоянии свинец и олово, можно оценить как умеренный или ограниченный, ибо он не должен повредить сосуд. Отсюда видно, что начинать необходимо с уровня тепла, присущего тому царству, в коем оставила вас Природа.

14. Весь последовательный ход этого опыта, который символизирует воздействие Луны на почву, состоит в том, чтобы подняться вверх облаком и пролиться дождем; поэтому советую вам постоянно возгонять пары? чтобы камень полнился воздухом и мог жить.

15. Но этого еще недостаточно для получения устойчивого раствора: нужно, чтобы вода нашего озера кипела с пеплом дерева Гермеса. Советую вам поддерживать ее в состоянии кипения денно и нощно, чтобы в волнениях бурного моря небесная субстанция поднималась вверх, а земная опускалась вниз. Конечно, без точного расчета этой операции, суть которой – в кипении, мы никогда не сможем назвать наш труд актом огненного преобразования; это будет всего лишь вываривание; ибо, если дух вещества циркулирует в тишине, а сами вещества, находящиеся внизу, не перемешиваются в процессе кипения, это называется именно вывариванием.

16. Не торопите процесс в надежде получить урожай до созревания жатвы – так я называю Деяние; напротив, усердно трудитесь на протяжении целых пятидесяти дней, но не более, и тогда удача, может быть, забрезжит вдали.

Многим, говорит философ, наш труд представляется легким; лишь те, кто в него погружался, знают, сколь он труден. Например, бросив в землю зерно, через три дня вы увидите, что оно набухло; стоит, однако, вынуть его из земли, оно высохнет и вернется в первоначальное состояние. Между тем, поместили его в подходящее лоно, ибо зерно принадлежит земле; но необходимого для созревания времени ему не хватило. Самые твердые семена требуют для вызревания более долгого нахождения в земле; к таковым относятся орехи, косточки вишен и прочих фруктов; у каждого вида – свой срок, и этим ясно доказывается природная и плодоносная сущность процесса, каковой свершается то истечении предписанного времени, без преждевременного ускорения.

Неужели вы думаете, что самое прочное в мире вещество, каким является Золото, может изменить форму свою за столь краткое время? Нужно пребывать в ожидании до сорокового дня, когда появятся первые признаки почернения. Увидев сие, поймете вы, что ваше вещество разрушено, то есть обращено в душу живую, тогда как дух умер, то есть слился с веществом; но до появления черноты Золото и Ртуть сохраняют изначальную форму и природу.

17. Следите за тем, чтобы огонь не угасал ни на секунду; ибо малейшее охлаждение материи неизбежно погубит Деяние.

Из всего сказанного следует, что наш труд состоит в постоянном кипячении смеси на первом уровне растворяющего тепла, которое содержится в металлическом царстве, где внутренний пар циркулирует вокруг материи, и в этом дыму оба они умрут. чтобы затем воскреснуть.

18. Поддерживайте огонь до появления красок; сначала вы увидите белизну. Когда она покажется (сие произойдет к концу пятого месяца), станет близким создание белого камня. Возрадуйтесь тогда, ибо с Востока в ореоле славы явится Царь, победитель смерти, и возвестит о сем лимонно-желтый круг, предвестник его или посланник.

19. Смело поддерживайте огонь, пока вновь не появятся краски, и вы увидите, как дивно заалеет полевой мак. Восславьте Господа и благодарите Его.

20. Наконец, хотя камень ваш совершенен, следует прокипятить его или, скорее, вновь пропечь в той же воде, в тех же пропорциях и в том же режиме; только пусть огонь будет немного слабее; тем самым вы умножите количество и силу его согласно вашему желанию; повторять это можно столько раз, сколько захочется.

Пусть Господь, Отец света, Верховный Повелитель, Творец любой жизни и любого блага, ниспошлет на вас благодать, показав вам это воскрешение, дабы вошли вы в землю жизни, землю, обещанную верующим в Него, и когда-нибудь приобщитесь к жизни вечной. Да будет так.

Конец трактата

– «Принципы Филалета» можно считать кратким изложением его же знаменитого трактата «Открытый вход в закрытый дворец Короля». Я решил воспроизвести этот текст полностью, как ранее – текст «Изумрудной скрижали», чтобы читатель получил представление об основных трудностях, которые подстерегают изучающих герметическое искусство.

В сочинении Гермеса Трисмегиста главное препятствие – невнятность; нужно признаться, что понять «Скрижаль» почти невозможно (кстати, знаменитый комментарий к ней адепта Гортулена едва ли менее сложен). В трактате Филалета, напротив, все кажется предельно ясным. Он прямо говорит, что пресловутой первичной материей служит золото (уточняя, что речь идет об обыкновенном золоте), и намекает, что философской ртутью называется имеющееся в продаже жидкое серебро, приготовленное. особым образом. Что касается объяснений относительно этапов Деяния, то они представляются чрезвычайно убедительными. И тем не менее трудно найти более обманчивый, лукавый текст.

Прежде чем рассмотреть его, следует вспомнить наблюдение Шредера[22]: «Когда философы говорят без обиняков, я не склонен им доверять. Когда они изъясняются загадками, я начинаю размышлять». Не будем забывать и слова, с которыми обратился к своему читателю Артефий: «Несчастный идиот! Неужто ты в простоте своей подумал, будто мы изложим тебе ясным и внятным языком величайшую и важнейшую из тайн? Неужто ты готов принять слова наши буквально? Уверяю тебя, тот, кто станет толковать написанное философами в прямом и буквальном смысле, непременно заблудится в тупиках лабиринта и не выберется из него никогда, ибо не обладает нитью Ариадны, которая могла бы его направить и вывести на верную дорогу, так что любые труды его окажутся тщетными, а деньги будут выброшены на ветер».

Наконец, и это особенно важно, следует помнить слова самого Эйренея Филалета. сделавшего в своем трактате «Открытый вход в закрытый дворец Короля» следующее признание: «Не стану скрывать, я смешал в одну кучу философские премудрости и такую невероятную чушь, что отсюда нельзя извлечь иного, кроме потерянного времени и бессмысленных расходов, если только многое из того, что я говорил в предыдущих главах, не толковать и не принимать в метафорическом смысле».

Исходя из этого, я могу заверить читателя, что «в метафорическом смысле» следует понимать и тождество первичной материи с обыкновенным золотом, в этом мы окончательно убедимся, когда доберемся до последней части данной книги. Что касается философской ртути, то она тоже не имеет ни малейшего отношения к живому серебру коммерсантов. Это вовсе не означает, что текст Филалета не интересен для нас: напротив. он чрезвычайно ценен как практическое руководство и техническое пособие.

В сущности, разрешить загадку можно только путем сопоставления бесчисленных трактатов; в одном описывается структура первоначальной материи, в другом – ее цвет, в третьем – удельный вес, в четвертом раскрывается, каким должен быть один из компонентов тайного огня, в пятом определяются уровни температуры в атаноре, то есть в печи. Вот единственный способ добиться результата, так что торопыгам здесь делать нечего – это занятие лишь для «поклонников науки».

Алхимия и современная наука

В отличие от астрологии, которую иногда даже преподавали в университетах наряду с обычными классическими дисциплинами, к алхимии в научных кругах всегда относились с подозрением. Несомненно, причиной служит то, что эта наука не может быть усвоена с помощью лекций, ибо речь идет о дисциплине в высшей степени потаенной, опирающейся на древние традиции и доступной только посвященным.

Потаенной, потому что – во исполнение древних запретов – истинная природа таких субстанций, как первичная материя, тайный огонь и философская ртуть, разглашению не подлежит, что исключает возможность ее публичного изучения.

Опирающейся на традиции, потому что алхимия покоится не на научных теориях, всегда открытых для пересмотра, а на нескольких основополагающих принципах, которые не менялись и не могут измениться никогда.

Доступной только посвященным, потому что – за исключением редчайших случаев – для реализации магистерии одного книжного обучения недостаточно; необходима прямая инициация ученика Учителем, ибо только в ней содержится истинный modus operandi. [23]

Из этого понятно, что алхимия никогда не пользовалась благосклонностью официальной науки; тем более что вплоть до самого последнего времени сама мысль о трансмутации считалась абсурдной и невозможной. Сейчас ситуация иная; автор научно-популярных статей Жан Бержье совсем недавно писал: «Все в очередной раз изменилось; в тот момент, когда, наука признала, что атом не является более мельчайшей частицей материи, она вновь вступила на путь, проложенный алхимиками. С открытием элементарных частиц трансмутация становится возможной. Ныне это – почти заурядное явление, в качестве доказательства достаточно привести тот факт, что в мире ежегодно производится несколько сотен килограммов плутония – металла, которого в природе не существует».

Еще пример: если мы откроем книгу «Ртуть» из серии «Что я знаю?» («Que sais-je?»), то увидим, что ее автор, Клеман Дюваль, сразу заводит речь о трансмутациях. Изотоп 189 ртути, говорит он, расщепляется в золото при электронном захвате, а чуть дальше добавляет: «Трансмутацию можно и вызвать. Так, Шерр, Бейнбридж и Андерсон в 1941 г. получили изотопы радиоактивного золота, бомбардируя ртуть быстрыми нейтронами. Нам известна трансмутация ртути в платину посредством химической реакции и в таллий – путем бомбардировки протонами или дейтронами».

В этой цитате один факт сразу привлек мое внимание: ртуть, именно ртуть, столь дорогая сердцу алхимиков, дает золото; а в дальнейшем мы увидим, что точно, так же дело обстоит со свинцом. Разве не удивительно, что из семи известных тогда металлов и прочих имеющихся в наличии химических веществ герметические философы безошибочно выбрали как основу для трансмутации ртуть и свинец? Это произошло совершенно случайно, могли бы ответить мне ученые мужи с факультета естественных наук, поскольку в реальности речь идет о трансмутации радиоактивных изотопов. Случайность в самом деле возможна, однако маловероятна; гораздо более уместным мне кажется слово знание. Знание метода, с помощью которого трансмутация устойчивых изотопов в другие устойчивые изотопы производится без использования фантастической энергии.

Мы к этому еще вернемся. Пока же, констатировав, что сам факт трансмутации доказан, посмотрим: изменилось ли отношение к алхимии? Нисколько. Послушаем вновь Жака Бержье: «Отныне против алхимиков выдвигают другие аргументы. Пусть так, пусть они угадали случайно возможность трансмутации, но их ошибка состояла в том, что они прибегали к химическим методам. Тогда как добиться подобной цели можно только при помощи сложной аппаратуры, которой они ни в коем случае не располагали».

Действительно, позиция официальной науки ничуть не изменилась по сравнению с прошлым веком: герметическое искусство лишено реальной основы, в сочинениях адептов интерес представляют лишь открытия; сделанные ими в сфере органической и неорганической химии. Такая логика выглядит по меньшей мере удивительной: ведь приходится допустить, что алхимик – в одном и том же трактате – описывает новое вещество, способы его изготовления и свойства, то есть выполняет подлинно научный труд, а затем, словно вульгарный шарлатан; принимается рассказывать байки о создании философского камня! Подобный подход представляется мне абсурдным и не слишком честным: либо Василий Валентин, Парацельс и прочие их собратья, обогатившие химическую номенклатуру многочисленными элементами, были фантазерами, которые не могли совершить такие открытия, либо они были подлинными учеными, и тогда нужно с равным уважением относиться ко всему, о чем говорят они в своих трактатах.

К тому же эти открытия отнюдь нельзя отнести к числу мелких, хотя они и являлись побочным результатом основной работы алхимиков. Альберт Великий первым изготовил сульфат калия, а также определил состав киновари (сернистого соединении ртути), свинцовых белил и сурика. Василий Валентин, помимо сурьмы, открыл соляную и серную кислоту. Парацельс обнаружил существовании цинка, Глаубер[24] – сернистого соединения соды (глауберова соль), Брандт[25] – фосфора и других веществ. Нет нужды продолжать этот список, значение которого ясно читателю. Люди, – которые выделили, описали, открыли или изготовили эти вещества, никак не могли быть шарлатанами.

При этом необходимо помнить, что герметические философы не разделяли свой трактаты на две категории, в одних случаях описывая чисто химические открытия, в другом – рассказывая о философском камне. Нет, свои сочинения они целиком посвящали Великому Деянию, упоминая мимоходом о сопутствующих химических открытиях. Такой образ действий не характерен для фантазера или шарлатана – напротив, это позиция ученого, который желает сообщить современникам об открытии, пусть даже и незначительном. Следовательно, эти трактаты должны считаться истинными во всей их полноте.

Впрочем, сегодня практически опровергнуто мнение, будто трансмутацию можно произвести лишь посредством фантастической ядерной энергии. Открытия биолога Керврана показали, что феномен спонтанной трансмутации – вещь обычная в органической материи; более того, сейчас уже очевидно, что отношения между ядром и его электронами в органической и неорганической химии различны. Так, был произведен очень интересный опыт с таким заурядным представителем животного мира, как курица. Этим птицам для формирования скорлупы яиц необходим кальций, и ученые сознательно лишили нескольких особей содержащего кальций корма. Вместо этого в их пищу стали подмешивать слюду, то есть кремниевый алюминат калия. И что же? Обнаружилось, что куры сами вырабатывали необходимый им кальций, а это означает трансмутацию калия (К = 19) с захватом иона водорода (Н = 1) в кальций (Са = 20).

Напрашивается вывод, что имеются совершенно другие способы трансмутации, на уровне атомов и периферийных электронов без бомбардировки ядер с применением мощной энергии; эти способы и могли быть использованы алхимиками.

Новая теория, названная теорией магических чисел и получившая распространение в Советском Союзе, показывает, что за ураном должны существовать сверхтяжелые – но при этом устойчивые – элементы; тогда как ранее считалось, что все трансурановые элементы – радиоактивны и не обладают малой устойчивостью. Уже много говорят об элементе с весом-310 и атомным номером 135 – называется он экасвинец, или суперсвинец. Этот суперсвинец будто бы существует в природе и его микроскопические доли можно обнаружить в обыкновенном свинце. Исследования – пока еще теоретические – его свойств показывают, что при трансмутации он способен выделить устойчивый изотоп золота.

* * *

Другое возражение кажется более обоснованным: как могли алхимики приобрести столь удивительные познания о структуре материи, если в основе их воззрений лежала абсолютно ложная теория, согласно которой все металлы состоят из трех субстанций, смешанных в разных пропорциях? Здесь стоит вновь обратиться к Жаку Бержье: «Алхимическая теория о том, что драгоценные металлы могут быть получены из трех элементов, именуемых или обозначаемых как соль, сера и ртуть, с точки зрения химии совершенно лишена смысла. Но не так обстоит дело в физике, если принять во внимание новейшую теорию кварков.

Что же такое кварки? Мы знаем, что в течение последних двадцати лет структура материи представляется нам все более и более фантастической. Сейчас известны двести частиц: одни из них – почти вечные долгожители, другие – эфемерные – существуют совсем недолго. Как их классифицировать? Благодаря настойчивым попыткам синтеза были обнаружены симметричные сочетания SU(3), SU(6), U(12). Мы не станем углубляться в детальное описание этих структур; отметим лишь следующее: они подтверждают, что все частицы, иными словами, все сущее является сочетанием трех и только трех элементов.

Тем самым мы возвращаемся к алхимической триаде. Три составляющих элемента любой материи получили условное наименование кварков». И Бержье заключает: «Нас могут спросить, какую ценность имеет теория кварков? Быть может, эту идею выдвинул безвестный лаборант, незадачливый выдумщик, безрассудный мечтатель? Нет, авторство принадлежит китайцу Ли Цзундао, лауреату Нобелевской премии по физике за 1957 год, человеку, который совершил первую научную революцию, доказав несохранность равенства»[26].

Мне представился случай поговорить о кварках с одним молодым физиком, я спросил его: «Зачем давать им абстрактные наименования вроде SU(3) и прочее? Не проще ли вернуться к традиционным названиям: сера, соль, ртуть философов?». Вопреки моим ожиданиям, он ответил без всякого возмущения: «Что же, в этом нет ничего невозможного».

Вообще же отношение нынешних ученых к алхимии сегодня гораздо куда менее однозначно, чем раньше. Например, в предисловии к уже упомянутой книге Дюваля о ртути можно обнаружить ссылки на герметическое искусство, причем без каких бы то ни было уничижительных эпитетов. «Она (ртуть) сыграла большую роль в развитии физики, алхимии, затем химии». Далее автор добавляет: «Если алхимики и не сумели осуществить трансмутацию, то им все же удалось выяснить основные ее принципы, которыми потом воспользовались химики для выделения и преобразования газов». Нас не должно удивлять утверждение о неудавшейся трансмутации, но важно, что алхимия поставлена в один ряд с признанными науками – такими, как физика и химия. И это ясно доказывает, что современный ученый не испытывает, в отличие, например, от Бюффона, презрения к этой маргинальной дисциплине.

Позволю себе привести в качестве примера одну историю, рассказанную Жаком Бержье. Действие происходит в 1949 году, в Марракеше, на продуваемой всеми ветрами площади Джема эль Фна. Старый араб в зеленом тюрбане секты фаджанов нагревает герметично закупоренный стеклянный сосуд в печи с древесным углем. Рядом стоит доктор Холмьярд из Оксфорда и с видимым почтением наблюдает за опытом. По завершении его профессор говорит старому арабу: «Учитель, благодарю вас, что вы позволили профану увидеть то, что можно ему показать из тайн святейшей алхимии».

* * *

На этом закончим наш краткий экскурс в историю алхимических теорий. Надеюсь, этот небольшой очерк пробудит у читателя желание глубже вникнуть в суть дела; но предварительное знакомство было необходимо, чтобы перейти к более подробному описанию главнейших и исторически достоверных трансмутаций металлов.

Можно ли сделать из этого введения какие-то определенные выводы? Я так не думаю. В 1856 году Луи Фигье говорил: «При нынешнем состоянии химии мы не смеем считать факт трансмутации. металлов невозможным; из недавних научных открытий и очевидного прогресса химии следует, что превращение одного металла в другой может быть осуществлено. С другой стороны, история показывает, что вплоть до сегодняшнего дня ни одному человеку не удалось осуществить трансмутацию металлов».

Теперь мы не сомневаемся, что трансмутация возможна, и остается решить один вопрос: действительно ли алхимики былых времен могли реализовать ее другими, отличными от современных средствами?

Ответ на этот вопрос и должен в конечном счете определить наше отношение к герметическому искусству. Либо мы окончательно уверимся, что некоторые адепты умели преобразовывать ртуть и свинец в золото – в таком случае алхимия получит значение истинной науки и нам придется пересмотреть наши прежние понятия. Либо уверенность такую обрести нельзя, и тогда герметические теории останутся примером древних суеверий.

Но как получить достоверные доказательства, если современные адепты скрываются и в отличие от прошлых веков не стремятся к публичным демонстрациям своих достижений?

В поисках ответа на этот вопрос я стал изучать документы и трактаты, в которых описываются конкретные случаи трансмутации металлов. Я заранее решил, что позитивное заключение возможно лишь в том случае, если за опытом наблюдали заслуживающие доверия свидетели – например ученые того времени.

Итак, я приглашаю вас последовать за мной в моем расследовании, где мы рассмотрим биографии самых известных адептов, причем расследование наше будет чисто «материалистическим»: оставив в стороне все проблемы духовного порядка, мы устремим все наше внимание только на золото.

Книга вторая. Алхимики

Три выпускника университета Монпелье в XIII веке

Удачные трансмутации металлов приписывались уже великим адептам античности и первых веков христианской эры, однако удаленность во времени не позволяет проверить их подлинность и отделить легенду от исторических фактов. Поэтому я решил начать свое исследование с трех величайших алхимиков, учившихся в университете Монпелье. Он был основан в 1181 году и стал, благодаря царившей в нем необыкновенной свободе духа, которой могли бы позавидовать нынешние факультеты, на-стоящим питомником ярко выраженных талантов.

Среди студентов этого университета были такие выдающиеся люди, как Альберт Великий, Роджер Бэкон, Арнальдо де Виланова, Раймунд Луллий в XIII веке, а позднее – Мишель де Нотр-Дам[27] (более известный под именем Нострадамуса), Рабле[28] и Эразм[29]. Разумеется, алхимия не фигурировала в официальной программе обучения, но большим влиянием здесь пользовались арабские и еврейские врачи, глубоко проникшие в тайны герметической философии, и это дает основание предполагать, что в лекциях не были забыты и алхимические аспекты. Как бы то ни было, мэтр Альберт, Роджер Бэкон, Луллий и Арнальдо де Виланова стали не последними среди величайших герметических философов. О том, увлекался ли алхимией Франсуа Рабле, нам известно немного; но несомненно, что некоторые главы книги «Гаргантюа и Пантагрюэль» представляют собой аллегорическое изложение алхимического Великого Деяния. Что касается Нострадамуса, самого прославленного пророка всех времен, то он никогда не скрывал своего интереса к герметическому искусству. Одним словом, не приходится сомневаться, что в этом университете существовала алхимическая школа; поэтому будет весьма любопытно исследовать жизнь трех выдающихся адептов, которые в разное время учились в стенах Монпелье.

Альберт Великий

Мэтр Альберт родился в 1193 году в Лауингене в богатой семье. В первые годы учебы его успехи были довольно скромными, никак не давали оснований предположить, что он станет величайшим ученым своего времени. Для объяснения этой аномалии ссылались на чудо, случившееся после вступления Альберта в орден доминиканцев. Молодому монаху будто бы явилась Дева Мария и спросила, в какой науке он желал бы преуспеть. Юноша выбрал философию, и Мария обещала поддержать его на этой стезе, выразив, однако, сожаление, что он не отдал предпочтение теологии и по этой причине в конце дней своих понесет наказание: станет таким же недалеким, как в ранней молодости.

Как бы там ни было, Альберт вел в Павии образ жизни студента из богатой семьи, пока не познакомился с монахом-проповедником, который уговорил его вступить в орден святого Доминика, в ту эпоху весьма могущественный, и в тишине и спокойствии посвятить себя наукам. Действительно, тогда, среди бесконечных войн, монастыри были единственными надежными убежищами, где культура могла развиваться без помех.

Так что мэтр Альберт стал доминиканцем, но получил значительные послабления в соблюдении орденского устава. Чтобы он мог заниматься своими исследованиями, ему позволили до самой смерти пользоваться принадлежавшим ему состоянием, что для тех времен было делом неслыханным.

Проведя несколько лет в Кельне, Альберт Великий в 1945 году определяется в Париж, чтобы получить заветное звание магистра, присваиваемое тамошним университетом. Для этого необходимо было три года успешно преподавать в университете. Первые его лекции стали подлинным триумфом: аудиторию, где он читал, студенты брали штурмом, так что пришлось искать для него более просторное помещение. А поскольку в университете не оказалось залов, куда могли бы вместиться все желающие, мэтр Альберт вынужден был проводить свои занятия под открытым небом, на площади. Эта площадь сохранила его имя: ведь название Мобер (Maubert) означает не что иное, как мэтр Альберт (maitre Albert).

Альберт Великий проявлял интерес не только к философии, он был универсальным ученым. Кроме всего прочего, он оставил работы по неорганической химии, далеко обогнавшие уровень той эпохи. Разумеется, занимался он и алхимией. До нас дошло пять алхимических трактатов, подписанных его именем; среди них самый знаменитый – «Об алхимии» («De Alchimia»). Ему приписывают также два небольших учебника по магии: «Изумительные тайны Великого и Малого Альберта» («Les admirables secrets du Grand et du Petit Albert»). Его научный авторитет был настолько высок, что долгое время никому и в голову не приходило сомневаться, что все эти столь разнообразные сочинения принадлежат ему. Лишь много позже было замечено, что, например, в «Малом Альберте» приводятся цитаты из Парацельса и Василия Валентина, которые родились два столетия спустя после него, вследствие чего более решительные критики пришли к выводу, что эти практические руководства по магии являются апокрифами. Наконец, в начале XX века, после того как мэтр Альберт был канонизирован церковью, стали утверждать, будто все приписываемые ему герметические трактаты являются мистификацией. В наши дни никто не сомневается, что мэтр Альберт был алхимиком, однако вопрос об авторстве трактатов гораздо более сложен. Судя по всему, перу мэтра Альберта принадлежит сочинение «Об алхимии», или, во всяком случае, оно было написано под его руководством. И почти наверняка можно утверждать, что он не имеет никакого отношения к прочим трактатам. Правда, в результате исследований, проведенных профессорами одного из больших американских университетов, обнаружилась вещь не менее поразительная: было неопровержимо доказано, что по крайней мере часть «Изумительных тайн Великого Альберта» была действительно написана монахом доминиканского ордена! Это открытие повергло заокеанских ученых в подлинное смятение, и они пришли к выводу, что Альберт либо сошел с ума, либо вполне сознательно насмехался над всем миром. Их замешательство еще более усилилось, когда в ходе дальнейших разысканий они заметили, что некоторые неопубликованные рукописи Альберта содержат фрагменты, чрезвычайно напоминающие тексты исследований по народной магии, причем доминиканец, похоже, не делал никакого различия между ними и собственными сочинениями. Простая и одновременно фантастическая истина заключается в следующем: магические писания Альберта, Великого являются алхимическими трактатами, но написаны они в символической форме, которая по сложности своей превосходит все прочие сочинения такого рода.

Вот лишь один пример, взятый из первой главы второй книги «Великого Альберта»: «Первая трава – от Сатурна и называется офодилий. Сок ее очень помогает смягчить и исцелить боли в пояснице и ногах. Дают ее также тем, кого беспокоит мочевой пузырь. Если же слегка обварить корень ее, поможет она от меланхолии и одержимости демонами: больному следует носить обернутый в белую тряпицу корень сей, ибо изгоняет он коварных духов из любого обиталища». Этот, на первый взгляд совершенно бессмысленный текст обретает значимость, как только ты поймешь, что здесь излагается алхимический рецепт, где идет речь о Сатурне, то есть о свинце, а обваривание корня означает извлечение металлического корня металла посредством варки с целью сотворения Белого Деяния, которое символически зашифровано под тряпицей того же цвета. Фактически в этом якобы магическом рецепте описывается всего лишь один из этапов магистерии.

Фома Аквинский – один из будущих святых католической церкви – становится с 1244 года любимым учеником Альберта Великого, который приобщил его не только к наукам, преподаваемым открыто, но и к алхимии, поскольку в нашем распоряжении имеется несколько герметических трактатов, написанных Фомой Аквинским. Кстати говоря, в одном из своих сочинений[30] Фома задается вопросом, законно ли использование алхимического золота, и приходит к выводу, что нет никаких оснований отдавать предпочтение природному золоту, из чего можно заключить, что он действительно присутствовал при трансмутациях, осуществленных Альбертом. Оба они увлекались также созданием роботов, чрезвычайно модных в ту эпоху. Говорили, будто им удалось построить говорящую голову, которая даже отвечала на вопросы[31]; однажды в этой голове что-то сломалось, и ее беспрерывное бормотание настолько вывело из себя Фому Аквинского, что он в приступе бешенства разбил ее тростью. Этот анекдот, проникший даже на страницы «Большого Ларусса», лишен всяких оснований. Рассказывать его начали лишь в XVIII веке, причем это либо пустая выдумка, либо следствие неправильного истолкования одного из алхимических текстов Альберта, где говорится об отрезанной голове, которая означает не что иное, как одно из состояний первичной материи в процессе магистерии – caput mortuum[32].

Зато другой чудесный факт из жизни Альберта Великого, который обычно считают легендой, скорее всего является подлинным. Речь идет о торжественном обеде в честь императора Вильгельма, когда в 1249 году Альберт принимал его в своем кельнском монастыре. Об этом случае рассказывается в нескольких сочинениях, самое раннее из которых относится к 1320 году, – в нем отражены все примечательные события местного масштаба за период с 1248 по 1316 год. Еще одна версия принадлежит Иоганну Бека, который в 1346 году издал мемуары, повествующие о происшествиях примерно того же времени и? в частности, о чудесах, сопровождавших упомянутый выше обед.

Вот как излагает эту историю Иоганн Бека:

«Приближался праздник Богоявления, и король Вильгельм прибыл в Кельн, дабы присутствовать на торжественной мессе в честь волхвов. В те времена преподавал там Альберт Великий из ордена братьев-проповедников, чрезвычайно сведущий в некромантии, еще более в философии, а пуще всего в теологии. Будучи приглашен королем, отведал он яств с его стола, а прощаясь, настоятельно попросил короля оказать ему честь и отобедать с ним в монастыре его в день Богоявления. Король, жаждущий увидеть какое-нибудь чудо, охотно согласился. В сказанный день, по завершении торжественной мессы, король со свитой своей отправился в монастырь проповедников, где Альберт принял его с подобающим почетом и повел в монастырский сад. Там король увидел слуг, которые выносили все необходимое для пиршества, то есть столы и стулья. Но стояли тогда жестокие морозы, и земля покрыта была снегом, так что люди из королевской свиты поначалу сильно вознегодовали против хозяина, в столь холодную погоду пригласившего гостей своих в сад, где нельзя было растопить камины.

Когда Альберт занял место рядом с королем за отдельным столиком, как и подобало для достоинства его, приглашенные с ворчанием расселись, ожидая подачи блюд. Внезапно снежный покров испарился, под лучами жаркого солнца пробилась зеленая трава и появились прекрасные цветы несравненной свежести, а ветви деревьев прогнулись под тяжестью плодов. Множество самых разнообразных птиц слетелось туда, чаруя гостей песнями своими и пестрым оперением – словно бы уже наступил июнь. Действительно, вскоре от зимнего холода не осталось и следа, стало так жарко, что многим пришлось снять с себя верхнюю одежду и удалиться в тень. Прислуживали гостям юноши столь дивной красоты, что никто из присутствующих не мог усомниться в их неземном происхождении; они беспрерывно подносили закуски и разнообразные напитки, делая сие с невероятным изяществом, благолепием и достоинством. Все любовались ими, не без некоторого, однако же, страха, хотя и воздавали должное блюдам, которые появлялись неизвестно откуда. Пиршество длилось более часа; затем слуги, убрав согласно обычаю столы, внезапно исчезли, вслед за тем умолкли птицы, увяла зелень деревьев и травы, померкла радость душевная и кончилось наслаждение для глаз. Вновь появился снежный покров и ударил мороз, так что все поспешно натянули на себя отложенную в сторону верхнюю одежду и устремились в жарко натопленные комнаты. Король Вильгельм во всеуслышание провозгласил Альберта величайшим ученым среди смертных и даровал ему близлежащие земельные угодья вкупе с правом собирать налоги в городе Утрехте».

В 1260 году Альберт был назначен епископом Регенсбурга, но занимал этот пост всего два года, поскольку терпеть не мог официальные должности. Он проповедует затем в Баварии, Вюрцбурге и Кельне. 7 марта 1274 года в одном из итальянских монастырей умирает Фома Аквинский, и в то же самое мгновение Альберт Великий, находившийся тогда в Кельне, с рыданиями возвещает об этой смерти другим монахам. Это отнюдь не легенда, а подтвержденный многими свидетельствами факт.

В том же году он принимает участие в Лионском соборе, а в 1276 году становится папским нунцием в Польше. Год спустя, невзирая на свои восемьдесят лет, он без колебаний отправляется в Париж, чтобы защитить память Фомы Аквинского, на некоторые сочинения которого обрушился с нападками университет этого города.

В 1279 году Альберт теряет память и до конца жизни затворяется в монашеской келье. Когда епископ Кельнский пожелал навестить его, он ответил из-за запертой двери: «Альберта здесь больше нет».

15 ноября 1280 года он умер, и все жители города, облачившись в траурные одежды, торжественно проводили его в последний путь. Сразу же после смерти его стали почитать как святого, хотя некоторые враги обвиняли его в колдовстве и издевательски напоминали о постигшем его перед кончиной слабоумии: «Монсеньор Альберт сначала преобразился из осла в философа, затем из философа в осла». Но люди проникались к нему все большим благоговением, и на могиле его происходили чудеса. В 1637 году Рим официально признал его Блаженным, а в 1931 году он был канонизирован папой Пием XI. Наконец в 1941 году папа Пий XII провозгласил его патроном всех наук и христианских ученых.

Кроме свидетельства Фомы Аквинского[33] у нас нет убедительных подтверждений того, что Альберт Великий успешно осуществил трансмутацию металлов, поэтому я вынужден считать первую фазу своего расследования сугубо негативной. Но прежде чем перейти к изучению жизни Арнальдо де Виланова, я позволю себе привести здесь знаменитые советы Альберта Великого, которые даются им в трактате «Об алхимии» и вплоть до сегодняшнего дня сохраняют ценность для всех герметических философов:

«1. Да будет алхимик скромен и молчалив; да не раскроет он тайну опытов своих никому.

Да живет он вдали от людей, в собственном доме, где две или три комнаты должны быть отведены для опытов его.

Да определит он со всем тщанием время и часы работы своей.

Да будет он терпелив, усерден и настойчив.

Да совершит он, в согласии с правилами искусства, растирание, сублимацию(возгонку), закрепление, прокаливание, растворение, дистилляцию(перегонку) и закрепление.

Да не пользуется он иными сосудами, кроме как из стекла или глазурованной глины, дабы избежать воздействия кислот.

Да будет он достаточно богат, чтобы оплатить расходы, коих потребуют опыты его.

Да избегнет он всяких близких отношений с принцами и вельможами. Ибо поначалу станут они торопить его в работе, в случае же неудачи ожидают его жесточайшие пытки, тогда как награда за успех будет ему темница».

Арнальдо де Виланова

«Сим начинается «Путь Пути», трактат краткий, сжатый, лаконичный, полезный тому, кто понять его не сумеет. Умудренные исследователи обретут здесь часть растительного камня, который другие философы скрывали с великим тщанием». Так изъясняется мэтр Арнальдо в небольшом сочинении поднесенном папе Бенедикту XI в год 1303 от Рождества Христова.

Это лишь один из оставленных им многочисленных алхимических трудов, среди которых выделяется прославленный трактат «Великие четки» («Grand Rosaire»). Арнальдо де Вилланова родился между 1235 и 1245 годами – наиболее достоверным представляется 1240 год. Сначала он изучал классические науки в Экс-ан-Провансе, потом – медицину в Монпелье, завершил же свое образование в Сорбонне. Высказывалось предположение, что он слушал лекции Альберта Великого, но при сопоставлении дат это выглядит по меньшей мере маловероятным. Зато весьма вероятно, что там он познакомился с британским монахом Роджером Бэконом, автором «Зеркала алхимии («Miroir d’Alquimie»), поскольку в их сочинениях имеется немало общего. Именно через Бэкона мог Арнальдо познакомиться и с Альбертом Великим, которого английский алхимик хорошо знал. Говорят, впрочем, что Виланова сильно завидовал Альберту, так как монашеский орден, в котором состоял Виланова, не желал оплачивать алхимические исследования, тогда как мэтр Альберт не встречал в финансировании своих опытов никаких препон.

По окончании учебы Арнальдо де Виланова объездил всю Европу, став вскоре, очень модным и щедро оплачиваемым врачом. Из-за своих необычных методов и вольных разговоров он часто подвергался преследованиям со стороны местных церковных властей. Вот как объясняет это Рене Маркар: «Очевидно, что обвинения в постоянных сношениях с дьяволом имели под собой некоторые основания, поскольку при лечении использовались странные микстуры, амулеты, гипноз и магия. Мэтр отвечал на это, что влияние врача на больного является фактором первостепенной важности, так как способствует исцелению, поэтому нужно прибегать к любым средствам, чтобы сделать его подавляющим». Итак, мы имеем дело с человеком очень незаурядным, чья жизнь сильно отличалась от размеренного, полностью посвященного науке и религии существования, которое вели такие люди, как Альберт Великий, Роджер Бэкон или Фома Аквинский. Мэтр Арнальдо – предвестник Парацельса и шарлатана Калиостро.

Вернувшись в Париж, чтобы преподавать в университете, Арнальдо де Виланова стал произносить столь смелые речи, что трибунал святой инквизиции всполошился. Так, адепт во всеуслышание провозглашал, что милосердие должно цениться выше молитвы, а папские буллы, будучи написаны человеком, никак не могут считаться непогрешимы ми, или по крайней мере «непогрешимость их вполне сравнима с точностью его собственных диагнозов»! Сегодня мы знаем, какие ожесточенные споры вызывает в католической церкви проблема непогрешимости папы, поэтому легко представить ярость церковных властей XIII века, столкнувшихся с подобным вольномыслием… В результате врачу-алхимику пришлось спешно покинуть Францию и возобновить свои странствия по Европе. Судя по всему, ему удалось обрести благосклонность верховного понтифика, папы Климента V, который страдал от почечных колик и призвал его к себе; но тут Арнальдо де Виланова внезапно скончался в море, недалеко от генуэзского побережья.

Его смерть не успокоила инквизицию, которая решила устроить над ним процесс, и в 1317 году, то есть спустя четыре года после кончины, он был осужден, а большая часть его сочинений была изъята и предана сожжению. Этим объясняется тот факт, что наряду с главными произведениями Арнальдо имеется лишь несколько небольших и очень невнятных трактатов, подписанных его именем, но вряд ли созданных им. Вероятно, некие суфлеры, пользуясь тем, что в то время нельзя было с уверенностью сказать, какие именно сочинения мэтра Арнальдо сохранились, выдавали свою галиматью за творение его рук. Разумеется, противники алхимии не преминули сделать из этого вывод, что апокрифическим является все наследие Арнальдо.

Из числа этих небольших трактатов, чье авторство остается сомнительным, я все же выделю один, не лишенный мысли. Речь идет о рукописи, которую обнаружил Пуарье в XVI веке. Если судить по почерку, текст этот принадлежит Арнальдо де Виланове, и речь в нем идет о проблемах омоложения, с которыми сталкиваются люди, прожившие несколько веков! Вот какой рецепт предлагает им наш философ: «Желающий продлить жизнь свою должен два или три раза в неделю растираться соком кассии. Каждую ночь перед сном должен он класть себе на голову компресс, состоящий из восточного шафрана, лепестков красной розы, эссенции сандалового дерева, сока алоэ и амбры, причем все это следует растворить в розовом масле, добавив немного воска. Утром нужно снять компресс и поместить его в свинцовую шкатулку до наступления следующей ночи, когда он будет использован вновь».

Если говорить только об алхимии, то Арнальдо де Виланова считается одним из тех адептов, которые действительно сумели создать философский камень. Судя по трактату «Великие четки», это предположение выглядит оправданным, однако в доказательство мы не можем привести ни одного исторического факта. У нас имеется только его собственное утверждение о том, что ему удалось осуществить магистерию, преобразовав свинец в золото. Для беспристрастного и строгого расследования этого недостаточно. Итак, получив отрицательный ответ и во втором пункте[34], я с надеждой обращаю взор на Раймунда Луллия, прославленного доктора-ясновидца с острова Мальорка.

Раймунд Луллий

В истории алхимии – истории не письменной, но гораздо более надежной, устной, которая всегда передавалась адептами «поклонникам науки», – Раймунд Луллий считается одним из величайших алхимиков всех времен; сравниться с ним могут только Василий Валентин и Эйреней Филалет. Это мнение опиралось не на более или менее апокрифические документы и не на сомнительные исторические сведения, а на точные знания, прошедшие сквозь века. Вот почему так неприятно слышать и читать в новейших трудах утверждения, будто доктор-ясновидец за всю свою жизнь не написал ни единого алхимического трактата и якобы даже понятия не имел о самой алхимии. Постараемся же разобраться в этом, прежде чем перейти к его жизни.

Вот какие доводы приводят современные историки, чтобы оспорить авторство алхимических сочинений Раймунда Луллия. Прежде всего, в 1311 году он издал нечто вроде автобиографии, в которой приведен исчерпывающий список его опубликованных трудов. Там действительно не упомянуто ни одного алхимического трактата, однако это ни о чем не говорит: я уже указывал, что Луллий – несомненно, по причинам религиозного характера – предпочел выпустить свои герметические труды посмертно. Все рукописи были созданы, когда Луллий был жив, во многих из них имеются исторические аллюзии, а также посвящения государям, которые царствовали во время его земного существования. Но историков наших это лишь укрепляет в их мнении! Они твердят, что все трактаты являются апокрифами, а исторические указания внесены специально, чтобы приписать авторство Луллию. Вот что говорит, например, В.Ганценмюллер в книге, которую я уже цитировал: «Фальшивки отличаются от подлинников особым усердием составителей. Обычно трактат просто подписывали тем или иным знаменитым именем, но в данном случае сочли необходимым даже имитировать стиль Луллия. В «Великом Искусстве» («Ars Magna»), самом значительном из его сочинений, в научный оборот было введено понятие о буквах как символах идеи или тела… И все это мы находим в многочисленных трудах, которые без всяких оснований приписывались Луллию; там же встречаются излюбленные им обороты речи и выражения. Апокрифы эти выглядят единообразны ми, и это впечатление еще более усиливается из-за постоянных перекрестных отсылок. Порой воспроизводятся даже первые слова цитируемых глав».

Забавно, что наши эрудиты не замечают противоречия, в которое они впадают: сочинения Луллия столь очевидно принадлежат ему, что именно это обстоятельство и делает их авторство сомнительным. Впрочем, Ганценмюллер, сам того не замечая, дает ответ на этот надуманный вопрос: «Сомнения возникли и укрепились в церковных кругах: действительно, алхимическая деятельность Луллия никак не соответствовала почитаемому образу мученика за веру». Итак, если не найдется более убедительных доказательств, я буду считать доктора-ясновидца автором тех сочинений, которые подписаны его именем.

Раймунд Луллий родился в 1233 или 1235 году в Пальме на острове Мальорка, в знатной и богатой семье. Отец готовил его для военной карьеры, но всю свою юность тот посвятил любовным приключениям. Даже женившись и став отцом семейства, он не перестал волочиться за красивыми девушками, а примерно к тридцати годам воспылал подлинной страстью к живущей в Пальме даме из Генуи – сеньоре Амбросии де Каетелло.

Амбросия была замужем, и этой умной женщине чрезвычайно досаждали экстравагантные выходки красавца Раймунда, желавшего доказать ей свою любовь. Однажды он въехал на лошади в собор, чтобы положить к ее ногам сочиненный им мадригал, и возмущенные верующие силой выставили его. Тогда она согласилась увидеться с ним наедине и назначила свидание в собственной спальне.

Луллий был убежден, что наконец-то покорил ее, поэтому на встречу отправился в том радужном настроении, какое испытывает любой юноша в предвкушении долгожданной победы. Однако Амбросия встретила его очень холодно и спросила, не желает ли он полюбоваться грудью, которую неоднократно воспевал в своих стихах. Удивленный этим предложением, Луллий ответил, что у него нет более заветного желания. Молодая женщина, распустив корсаж, показала ему изъеденную раком грудь со словами: «Смотри, Раймунд, смотри, сколь уродливо это тело, возбудившее твою страсть. Ну лучше ли было бы тебе возлюбить Иисуса Христа, от которого ты можешь ждать вечной награды?»

Это происшествие вызвало у Луллия нервное потрясение. Домой он вернулся в крайне подавленном состоянии духа. Почти никуда не выходя в течение нескольких дней, он пытался сочинять лирические стихи во славу любви, именно тогда ему было видение распятого Христа. Отмахнувшись от него, он вновь обратился к стихам, но то же самое видение повторилось еще четыре раза. Проведя бессонную ночь, терзаясь стыдом и угрызениями совести, терзаясь стыдом и угрызениями совести, он устремился в исповедальню и поклялся, что отныне посвятит жизнь свою прославлению Господа и обращению неверных в христианство.

Раймунд Луллий рассказывает, что после этого, чтобы получить подтверждение, что выбор сделан им правильно, он совершил паломничество в Сантьяго де Компостелло. Было ли это реальным путешествием? Или речь идет об инициации? Воздержимся пока от ответа, поскольку в следующей главе у нас будет повод заняться им в связи с Никола Фламелем. Как бы то ни было, по возвращении на Мальорку доктор-ясновидец поднялся на гору Ранда, одну из самых высоких на острове. Здесь, после многих дней поста и молитвы, на него снизошел посланный Господом свет: ему было даровано великое искусство – Ars Magna – обращения неверных на истинный путь христианской веры. Согласно легенде, на ветвях растущего там мастикового дерева появились вдруг бесчисленные буквы из самых разных алфавитов: это были языки, на которых предстояло ему нести Ars Magna в мир. Луллий тут же принялся изучать их, особое внимание уделив арабскому, поскольку он рассчитывал обратить в христианскую веру жителей Северной Африки. Он очень быстро овладел и французским, чтобы поехать учиться в Сорбонну.

Именно в этом прославленном университете он вступил в открытое столкновение с Дунсом Скоттом который, после грандиозного успеха в Оксфорде, читал здесь курс. лекций. Слушая его выступление, Раймунд Луллий сопровождал каждую фразу лектора жестами, выражавшими неодобрение и несогласие, что наконец привело британского лектора в крайнее раздражение. Желая высмеять оппонента, Скотт прервал свою речь и задал Луллию вопрос из числа самых обыкновенных: «Какой частью слова является Господь?». Луллий ответил на это: «Господь не может быть частью, ибо он есть все». Не ограничившись этим, Луллий окончательно посрамил несчастного Скотта, произнеся бесконечную страстную тираду во славу совершенства Бога. В конечном счете ему было предложено почетное место преподавателя Сорбонны, хотя у него не было никаких университетских званий, отношения же его с Дунсом Скоттом наладились до такой степени, что они расстались лучшими друзьями.

Затем Раймунд Луллий отправился в Монпелье и стал учеником Арнальдо де Вилановы, который около 1289 года приобщил его к алхимии. Однако Луллий не забывал своих планов обратить в христианскую веру арабский мир и вскоре отплыл с этой целью в Тунис, где был приговорен местным беем к смерти. К счастью, один образованный мусульманин, близкий друг верховного правителя, отменил казнь после того, как побеседовал с доктором-ясновидцем и убедился, что имеет дело с человеком необыкновенных познаний. Луллий был выслан из страны, едва спасшись от разъяренной толпы, которая хотела побить его камнями. Добравшись до Неаполя, он застал там. Арнальдо де Виланову и вместе с ним вновь занялся алхимическими опытами» Потом он путешествовал по Европе; следы его пребывания можно обнаружить в Испании, Палестине, Алжире, Вене и, наконец. в Англии.

Во многих хрониках зафиксировано, что в Лондоне он произвел блистательную трансмутацию металлов: произошло это, скорее всего, в Тауэре, где ему будто бы удалось по просьбе короля Эдуарда III отлить золотых слитков общей стоимостью на шесть миллионов. Это утверждение не соответствует или не во всем соответствует истине: Эдуард III вступил на престол только в 1327 году, а Луллий умер в 1315-м. Но ранее трон занимали Эдуард I и Эдуард II, поэтому можно предположить, что доктор-ясновидец произвел свою алхимическую операцию перед кем-то из них. Этот факт засвидетельствован в одном из сочинений Раймунда Луллия: в трактате «О трансмутации духа металлов» («De transmutatione animae metallorum») он прямо говорит, что приехал в Англию по приглашению короля. Самой вероятной датой приезда представляется 1312 год, следовательно, речь идет об Эдуарде II. Тот действительно нуждался в деньгах для крестовых походов, однако недавние исследования надежных исторических источников показали. что король получил золото от Луллия не благодаря герметическим опытам, а воспользовавшись его советом обложить новым налогом торговлю шерстью!

Впрочем, это отнюдь не означает, что Луллий не способен был осуществить трансмутацию того или иного металла в золото; но следует твердо помнить, что истинный алхимик никогда не унизил бы свое искусство такой целью, как обогащение монарха. Словом, я склонен принять версию насчет налога – не столь яркую, но гораздо более достоверную. После визита в Лондон Луллий вернулся в Африку. и в городе Бужи его опять закидали камнями, после чего его подобрали генуэзские матросы, и на борту корабля в возрасте восьмидесяти лет он скончался.

Чтобы завершить это исследование и дать читателю представление о стиле доктора-ясновидца, я процитирую первый параграф его трактата «Ключ» («С1аугси1е»): «Мы назвали труд сей – «Ключ», ибо нельзя без него понять прочие наши книги, совокупность которых обнимает искусство во всей полноте, поскольку слова наши для непосвященных темны. Я написал много обширных трактатов, но сделал их разделенными и темными, как это можно увидеть по «Завещанию», где говорю я о принципах природы и обо всем, что имеет отношение к искусству, однако же текст сей был обработан молотом философии».

Кстати, именно в «Завещании» («Testament»), которое упоминает здесь Луллий, говорится о произведенной им трансмутации в золото пятидесяти фунтов ртути и свинца. Но в очередной раз мы не имеем никаких доказательств, подтверждающих этот факт. О реальности трансмутаций, произведенных Луллием, могло бы свидетельствовать золото, которое он будто бы создал в лондонском Тауэре; однако мы уже убедились, что полученные королем деньги появились не благодаря герметическому искусству, а благодаря политике, к которой, увы, правительства всех стран охотно прибегают в любые времена. Итак, я не могу в данном случае дать позитивный ответ в пользу философского камня, но впереди нас ждет Никола Фламель – по общему мнению, великий создатель золота. Что ж, надежда еще не потеряна.

Никола Фламель, писарь

Во Франции всегда было много алхимиков, много их и сегодня. Но никто – даже современный адепт Фюльканелли – не добился такой славы, как Никола Фламель. В многолюдном квартале, окружающем церковь Сен-Жак-ла-Бушери, вплоть до начала ХЕХ века сохранялись живые воспоминания об этом мелком ремесленнике; традиция сохранила даже имя его жены, госпожи Перенеллы. Да и в наши дни в Париже можно обнаружить запечатленные в камне зримые следы его неслыханной щедрости и баснословного состояния.

Что из себя представлял Фламель? Полагают, что родился он около 1330 года, недалеко от Понтуаза, в довольно бедной семье, но ему тем не менее удалось получить неплохое образование. Уже в юном возрасте он будто бы отправился в Париж, чтобы стать писарем. Его мастерская располагалась сначала возле кладбища Невинных младенцев; несколько лет спустя он вместе с собратьями по ремеслу перебрался под своды церкви Сен-Жак-ла-Бушери[35]. В эти годы он вступил в брак с немолодой женщиной, успевшей дважды овдоветь и обладавшей некоторым достатком. Лишь тогда Фламель сумел завести две мастерские: одну для себя. вторую для своих переписчиков и учеников. Однако это не дает никаких оснований считать его богачом! Такого тесного помещения, где он на протяжении всей жизни занимался своим ремеслом, в наши дни уже не встретишь – напоминают его разве что некоторые лавчонки Латинского квартала, более сходные с прихожей, чем с магазином. Через несколько лет, благодаря приданому госпожи Перенеллы и ее вошедшей в поговорку бережливости, писарь приобрел небольшой домик, стоящий напротив его мастерской. Это также не означает богатства; существует составленный через несколько лет после свадьбы нотариальный акт, согласно которому супруги завещали друг другу свое имущество – по тем временам чрезвычайно скромное.

Итак, Фламель стал женатым человеком и, заключив весьма разумный брак, получил возможность перейти в разряд мелкой буржуазии. Герметическая философия совершенно его не интересовала, он думал только о том, как бы заняться книготоргов-лей. Этот новый для него род деятельности и стал причиной знакомства с алхимическими сочинениями, которые он либо продавал, либо брал на переписку; – с этим и связан знаменитый сон, послуживший отправной точкой для его карьеры адепта. Об этом сне позднее расскажет он сам. Ему явился ангел, державший в руках книгу в медной обложке, и, показав форзац, произнес: «Фламель, посмотри внимательно на эту книгу, ты в ней ничего не понимаешь, как и многие другие, но в один прекрасный день ты увидишь то, что никто не смог бы разглядеть». Потом видение исчезло, но память об этом необыкновенном сне писарь сохранил на долгие годы,

Воспоминание внезапно обрело плоть, когда Фламелю попалась в руки очередная алхимическая книга. Вот как он описывает это в своем труде «Толкование иероглифических знаков» («Explication des figures hieroglyphiques»): «Тогда я, Никола Фламель, писарь, после кончины родителей моих зарабатывающий себе на пропитание искусным почерком моим, а также составлением; описей и счетов между опекунами и несовершеннолетними, за два флорина приобрел книгу весьма древнюю и изрядно большую. Была она не из бумаги и не из пергамен-та, подобно другим, а из коры (как показалось мне) молодых деревьев. Обложка ее была из гладкой меди, украшенной всяческими символами, буквами и странными фигурами, и я решил, что это, должно быть, буквы греческие или какого-то иного древнего языка. Я не мог прочесть их, но уверен, что это были буквы не латинские и не галльские, в коих мы кое-что смыслим. Внутри же листочки из коры были с великим тщанием исписаны кончиком железного пера; это были прекрасные, весьма четкие, ярко раскрашенные латинские буквы.

В ней было три раза по семь листов: так они были обозначены цифрами в верхнем углу, причем седьмой всегда был не с буквами, а с рисунком. На каждом первом листе изображались плеть и проглатывающие друг друга змеи; на втором – крест с распятой на нем змеей; на последнем, седьмом – пустыня, посреди которой было несколько прекрасных источников, откуда в разные стороны расползались змеи. На первом листке было написано заглавными золотыми буквами: «АВРААМ ЕВРЕЙ, КНЯЗЬ, СВЯЩЕННИК, ЛЕВИТ, АСТРОЛОГ И ФИЛОСОФ, ПРИВЕТСТВУЕТ ЕВРЕЙСКИЙ НАРОД, БОЖЬИМ ГНЕВОМ РАССЕЯННЫЙ СРЕДИ ГАЛЛОВ».

Затем следовали всяческие поношения и проклятия (со словом MARANATHA, которое часто повторялось) в адрес любого, кто кинет на книгу сию взгляд, не будучи жрецом или писарем».

По собственному признанию, Никола Фламель мало что понял в прочитанном. На первом листке находилось только приведенное выше заглавие, на втором – обращение к иудеям, третий же был посвящен трансмутации металлов, которая рассматривалась в качестве основного средства уплатить подать, наложенную римскими императорами. Текст, описывающий способ получения философского камня, казался довольно внятным, но в нем ничего не говорилось о том, что такое первичная материя и где ее берут; этим характеризуются все герметические сочинения. Сведения о первичной материи содержались на четвертом и пятом листах, где были изображены очень красивые раскрашенные фигурки без всяких поясняющих надписей. Фламель уточняет, что фигурки эти действительно обозначали искомую первичную материю, но понять их мог бы лишь тот, кто уже освоился в алхимическом искусстве, сам же он в то время не увидел в них никакого смысла.

Я тщательно изучил эти иероглифические символы и должен признать, что не сумел постичь намерений их авторов, как это было и в случае с «Безмолвной книгой» («Mutus Liber»), а также с другими, чисто аллегорическими сочинениями. Даже когда я знаю, что именно символизирует та или иная фигура, мне кажется вполне оправданным использование совсем других символов, поскольку у каждого из них имеется по меньшей мере несколько различных значений.

Что касается текста книги, то нам придется довольствоваться малым, поскольку Фламель проявил на сей счет большую скрытность[36] и объяснил это так: «Я умолчу о том, что было написано на прочих листках прекрасным и четким латинским языком, иначе Господь накажет меня; я совершил бы большее злодейство, нежели тот, кто сказал (как утверждают), что ему хотелось бы, чтобы у всех людей мира была одна голова, дабы мог он срубить ее одним ударом».

Став обладателем алхимической книги и исполнившись убеждения, что ему предстоит осуществить вещий сон, Фламель принялся изучать текст и фигурки Авраама Еврея. Это продолжалось многие месяцы, даже годы – без какого бы то ни было намека на продвижение вперед. Впрочем, кое-что изменилось: госпожа Перенелла догадалась, что у мужа появился некий секрет, и тогда Фламель приобщил ее к своим изысканиям, причем она ревностно ему помогала, а от соседей хранила все в тайне. Итак, Фламель, вдохновляемый женой и свято уверенный в том, что исполняет Божью волю, продолжал свои поиски, но – безрезультатно.

Возникает вопрос: почему писарь, несомненно, знакомый со многими образованными людьми, не стал распространяться о своей находке и не обратился к кому-либо за помощью. На это есть по меньшей мере одно чрезвычайно убедительное объяснение, о котором мы уже упоминали. Дело в том, что как раз в это время алхимия была лишена ореола святости: в 1317 году папа Иоанн XII обрушился на эту науку в булле Spondent partier[37]. Приведем точный ее текст: «Алхимики обманывают нас и обещают то, чего у них нет. Почитают они себя мудрецами, но падают в пропасть, которую приуготовляют для других. Смехотворным образом мнят они себя сведущими в алхимии, но доказывают невежество свое тем, что ссылаются на писания древних авторов; не могут обнаружить то, чего древним не удалось открыть, однако же почитают возможным найти сие в будущем. Выдавая поддельным металл за истинные золото и серебро, произносят они при этом слова, которые ничего не означают. Невозможно более сносить дерзость их, ведь сим способом изготовляют они фальшивые монеты и обманывают народ. Мы повелеваем, чтобы все эти люди навсегда покинули наши края равно как и те, кто заказывает таковым золото и серебро, или сговаривается с мошенниками давая им деньги за таковое золото. Дабы наказать их, приказываем мы отобрать у них подлинное золото в пользу бедных, Создающие фальшивое золото или серебро лишены чести. Если у тех, кто преступил закон, недостает средств для уплаты означенного штрафа, наказание может быть заменено другим. Если среди алхимиков найдутся люди церковного звания, пусть не ожидают помилования, ибо будут навсегда лишены сана своего».

Заметим, кстати, что в те времена ни для кого не было секретом, что папа Иоанн XXII сам занимался алхимией: после смерти своей он оставил такие неслыханные богатства, что в их герметическом происхождении никто не усомнился. Кроме того, ему приписывают авторство трактата «Искусство трансмутации» («Ars transmutatoria»), однако здесь полной уверенности нет.

Вернемся к Фламелю, который в результате усердного изучения книги Авраама Еврея познал суть магистерии за исключением одного пункта первостепенной важности, постоянно от него ускользающего. Речь идет о первичной материи. Между тем ангел больше не появлялся и Фламель, вполне справедливо полагая, что предпочтительнее воззвать прямо к Богу, нежели к его святым, обратил к небесам следующую молитву, текст которой приводит Манже в своем «Собрании химических редкостей» («Bibliotheca Chemica Curiosa»): «Господь Всемогущий и Вечный, Отец светоносный, от коего исходят все блага и совершенные дары, взываю к безграничному милосердию Твоему, дай мне познать вечную мудрость Твою? окружающую трон Твой, каковая все создала и все созидает, лежит в основе всего и служит всему защитой. Пошли ее мне из небесного святилища Твоего и от трона славы Твоей, дабы была она во мне и во мне созидала, ибо ей подвластны все небесные и тайные искусства, все науки и познание всех вещей. Сделай так, чтобы сопровождала она меня во всех трудах моих, чтобы в дуновении ее обрел я истинный разум и преуспел в благородном искусстве, коему посвятил жизнь; чтобы отыскал чудодейственный камень мудрых, который Ты сокрыл от человечества, но даруешь тем, кто избран Тобой. Пусть Великое Деяние, над коим тружусь я в дольнем мире, будет мною успешно начато, продолжено и завершено; и пусть сохраню я великое это счастье навсегда. Молю Тебя именем Иисуса Христа даровать мне Небесный, Краеугольный, Чудодейственный камень, созданный вечностью, которая в. сем повелевает и силой Твоей царит».

Но божественное откровение не снизошло на Фламеля – по крайней мере в осязаемой форме. Тогда упавший духом писарь решил показать некоторые из скопированных им фигурок лиценциату медицинских наук, которого звали мэтр Ансельм. Будучи страстным поклонником алхимии, тот пожелал увидеть книгу, откуда были извлечены столь замечательные фигурки, и нашему писарю пришлось всячески изворачиваться (а затем, несомненно, каяться во лжи на исповеди), чтобы уверить собеседника своего в том, будто у него есть только рисунки, без какого бы то ни было поясняющего текста. Мэтр Ансельм понимал в символах Авраама не более Фламеля, однако взял на себя смелость толковать их. И эти объяснения совсем сбили с толку несчастного Фламеля, который рассказывает об этом так: «Вот почему в течение двадцати одного года совершил я тысячу опытов с огнем, но без всякой крови, так как почитаю сие злодейством и низостью. Ибо в книге моей говорится, что философы называют кровью минеральный дух, который имеется во всех металлах, а особенно в солнце, луне и меркурии, к соединению коих я всегда стремился». Кровь поминается здесь по той причине, что мэтр Ансельм, подобно многим суфлерам, путал алхимию с магией, отчего и дал совет смешать жидкую ртуть с чистой кровью новорожденных младенцев. К счастью, Фламель, будучи человеком мудрым и добрым, не поверил в это и полностью отверг преступные рецепты невежественного советчика.

Наконец явилось и откровение – быть может, это действительно был божественный промысел. Фламель понял, что никогда не сможет разобраться с книгой самостоятельно, а потому решил сделать копию и посетить те края, где жили ученые мужи, принадлежавшие к нации Авраама, иными словами, евреи. Тогда в Испании, в частности в окрестностях Сантьяго де Компостелло, было несколько знаменитых синагог. Фламель, естественно, объявил, что намерен отправиться в паломничество.

Итак, мы снова встречаемся с паломничеством к святому Иакову, которое прежде совершил Раймунд Луллий, а впоследствии также и Василий Валентин, – если верить его собственному утверждению. Здесь стоит прислушаться к словам такого искушенного алхимика, как Фюльканелли. Вот что он пишет в первом томе своих «Философских приютов» («Demeures philosophales»): «Подобные аллюзии помогают осознать ошибку многих поклонников оккультных наук, которые буквально толковали чисто аллегорические сочинения, созданные с намерением что-то открыть одним и утаить от других. Даже Альбер Пуассон угодил в эту ловушку. Он поверил, будто Никола Фламель, оставив жену свою Перенеллу, мастерскую и книги с рисованными миниатюрами, действительно исполнил данный перед алтарем приходской церкви Сен-Жак-ла-Бушери обет и отправился в пешее паломничество по иберийским дорогам. Но мы искренно убеждены и готовы в этом ручаться, что Фламель никогда не покидал подвала, где пылали его печи. Любой из тех, кому известно, что именно символизируют посох, калебаса и шнур на шляпе святого Иакова, подтвердит истинность наших слов. Уподобляя себя материалам, которые им использовались и избрав внутренний агент в качестве образца великий адепт соблюдал правила философской дисциплины и следовал в этом своим предшественникам».

Фюльканелли хочет сказать, что в рассказе Фламеля о паломничестве речь на самом деле идет о первичной материи, а в пережитых им приключениях аллегорически изображаются различные манипуляции с этой материей в процессе магистерии. В легендарной версии V путешествия в Галисию один факт выделен с особой четкостью: по исполнении своего обета в Сантьяго де Компостелло Никола Фламель на обратном пути будто бы заболел и вынужден был задержаться в городе Леоне. По совету одного торговца из Болоньи он обратился за помощью к еврейскому врачу, мэтру Канчесу. В беседе тот обнаружил такие познания в еврейской каббале, что Фламель показал ему фигурки из своей книги. Тогда врач якобы воскликнул, что это сочинение раввина Авраама «Аш Мезареф» («Asch Mesareph»), которое считали утерянным безвозвратно, – и предложил Фламелю сопровождать его в Париж. Но добрались они только до Орлеана, где мэтр Канчес внезапно скончался, так и не открыв Фламелю врата познания. Эта аллегория представляет собой довольно прозрачное описание гибели первичной материи, что является необходимым отправным пунктом для реализации философской магистерии.

Я не разделяю уверенности Фюльканелли в том, что Фламель никогда не покидал своих печей. Вместе с тем это паломничество к святому Иакову вполне можно толковать как своеобразную инициацию: писарю в течение многих лет не удавалось раскрыть тайну первичной материи, и весьма вероятно, что его направил на истинный путь другой адепт, скрывающийся под именем мэтра Канчеса, – настоящее его имя осталось нам неизвестным. В таком случае «путешествие» предупреждает о необходимости инициации, а также являет собой аллегорический modus operandi.

Итак, Никола Фламель получил наконец недостающие ему знания, открыв, в частности, тайну пресловутой первичной материи. И вновь приступил к работе„но сумел завершить ее только через три года после возвращения из «паломничества». Как мы убедимся в последнем разделе этой книги, три года – это и есть нормальная продолжительность магистерии, – если используется влажный путь, – поэтому указанное Фламелем время; представляется мне еще одним доказательством его правдивости, Но давайте послушаем теперь его рассказ о том, каким образом и при каких обстоятельствах он обрел философский камень: «В конечном счете я нашел искомое, сразу же опознав его по сильному запаху. Получив его, я легко совершил магистерию; потерпеть неудачу я не смог бы, даже если бы захотел, ибо знал теперь, как изготовляются первые агенты, так что мне оставалось лишь во всем следовать указаниям моей книги.

В первый раз сделал я проекцию на ртуть, обратив примерно полфунта ее в чистое серебро, превосходящее по качеству рудниковое, в чем я убедился, взяв собственную пробу и отдав его на испытание нескольким другим людям. Это произошло 17 января, в понедельник, около полудня, в моем доме, в присутствии одной лишь Перенеллы, в год 1382-й от искупления рода человеческого. Затем, по-прежнему следуя указаниям книги, совершил я проекцию с красным камнем и примерно с таким же количеством ртути, и при сем вновь была только Перенелла, и случилось это в двадцать пятый день апреля того же года, около пяти часов вечера, когда произведена была мною доподлинная трансмутация в чистое золото, гораздо лучшее, чем обыкновенное, более мягкое и гибкое. Истинную правду говорю, трижды произвела таковую операцию с помощью Перенеллы, которая понимает в этом не меньше меня, поскольку неустанно мне помогала, так что могла бы и одна сие предпринять, если бы захотела»,

Именно в этом, 1382-м году начинает ощутима расти материальное благополучие Фламеля. Всего за несколько месяцев он приобрел только в Паррэше около тридцати домов и земельных участков, построил несколько часовен и больниц. Кроме того, он возвел портал церкви святой Женевьевы и пожертвовал значительную сумму на учреждение сообщества Трехсот, которое вплоть до 1789 года устраивало ежегодный крестный ход к церкви Сен-Жак-ла-Бушери, чтобы вознести благодарственную молитву Никола Фламелю. В собственном его приходе, Сен-Жак-ла-Бушери, было обнаружено около сорока надлежащим образом оформленных актов дарения, из которых можно заключить, что скромный писарь раздарил целое состояние. Наконец, на его средства было благоустроено кладбище Невинных младенцев, чрезвычайно модное в то время место погребения, а также место прогулок, где влюбленные назначали друг другу свидания, поскольку никого не пугала громадная статуя смерти, возвышавшаяся над могилами. Фламель распорядился нарисовать на четвертой арке кладбища Невинных младенцев те самые иероглифические фигуры, которыми была украшена книга Авраама Еврея. На многих из созданных Фламелем памятников было вырезано его изображение с чернильницей и пером в руках. Некоторые из этих изображений сохранились вплоть до XIX века.

Внезапное обогащение Фламеля, как ни старался он утаить его от соседей, не осталось незамеченным. Хотя он был всего лишь мелким ремесленником, не имевшим никакого влияния или знакомств в высшем обществе, слух о его богатствах достиг ушей короля Карла VI – верный признак того, что современникам они казались баснословными. Королевские чиновники сразу же поняли, что речь идет о случае необычайном, и Карл VI послал к Фламелю своего главного дознавателя, сира де Крамуази. Я процитирую сочинение «Сокровищница галльских и французских изысканий и древностей» («Tresor de Recherches et Antiquites Gauloises et Francoises») Пьера Бореля, королевского советника и придворного лекаря в 1655 году: «И вот слух о богатствах Фламеля достиг ушей короля, каковой послал к нему г-на де Крамуази, главного дознавателя своего, дабы выяснить, правда ли то, о чем ему рассказали; но тот нашел Фламеля в нищенстве, даже посуда у него была глиняная. Однако легенда гласит, будто Фламель во всем признался ему, сочтя его человеком честным, и подарил целую колбу с порошком, которую в этой семье, говорят, долго хранили, отчего и вынужден он был оберегать Фламеля от разысканий короля».

Подкупив (если называть вещи своими именами) сира де Крамуази, Фламель спокойно продолжал свои занятия. Но в образе жизни его никаких перемен не произошло: он жил, как подобает мел-кому ремесленнику, вместе со своей Перенеллой вплоть до ее смерти: она скончалась либо в 1397, либо в 1404 году и была похоронена на кладбище Невинных младенцев. Сам же писарь достиг возраста восьмидесяти лет. Предоставим здесь слово замечательному историку прошлого века Вале де Виривилю, который широко известен превосходными работами о Жанне д’Арк и публикацией «Хроники Девы» («Chronique de la Pucelle»). Вале де Виривиль также интересовался Фламелем, и вот что он говорит о нем: «Дом его «Большой Конек» лишился и своего конька, и многих скульптур, и античных украшений. Но он по-прежнему существует: это дом номер 51 по улице Монморанси, и все могут увидеть там старинную надпись: «Мы, мужчины и женщины, живущие трудом своим и пребывающие под кровом дома сего, построенного в году 1407 от Рождества Христова, почитаем за долг каждый день возносить молитву Господу, читая «Отче наш» и «Аве Мария», дабы милосердием Божьим не были оставлены несчастные умершие грешники. Аминь».

«Никола Фламель умер в 1418 году, – продолжает историк, – когда слава и состояние его продолжали расти. Место для могилы он приобрел себе в самой церкви Сен-Жак-ла-Бушери. Мы знаем это по одной из многочисленных статей его изумительного завещания, согласно которому он завещал почти все свое имущество приходу Сен-Жак-ла-Бушери (детей у него не было). Помимо этого главного распоряжения в завещании перечисляется большое количество даров, что свидетельствует о его удивительной щедрости».

Многие авторы, отвергая любое предположение об алхимии, пытались доказать, что богатства Фламеля – не более чем легенда; к несчастью для них, нотариально заверенные акты о его многочисленных владениях служат неоспоримым доказательством это-го колоссального состояния. Другие утверждали, будто превосходный мастер своего дела вполне мог приобрести дома и участки на доходы от торговли, – абсурдность этой версии очевидна для всех, кто знаком с жизнью мелких ремесленников в средние века. Наконец, некоторые объявили его ростовщиком или выдвинули обвинение в том, что он присвоил какое-то золото, принадлежавшее евреям. Луи Фигье превосходно ответил на подобные инсинуации: «Выдумки эти не подкрепляются никакими доказательствами. Более того: все, что история сообщает нам о характере и поступках Фламеля, позволяет полностью очистить его память от таких обвинений». Итак, перед нами человек, который, по собственному признанию, стал заниматься алхимией и нажил благодаря ей огромные богатства. Соответствует ли это усвоенному нами понятию об алхимии? Ведь трансмутация металлов считалась лишь ступенькой к обретению бессмертия. Мы ответили бы на этот вопрос отрицательно, если бы история Фламеля этим и завершилась – я имею в виду его смерть. Но в том-то и дело, что история Фламеля имеет продолжение, как и в случае с графом Сен-Жерменом, а также некоторыми другими великими адептами.

Путешественник Поль Люка, живший в XVII веке, описывая свою поездку по Малой Азии, рассказывает, в частности, следующее: «В Бурну-Баши у меня была долгая беседа о герметической философии с одним узбекским дервишем, этот житель Леванта сказал мне, что истинные философы обладают секретом продления земного существования своего до тысячи лет и могут уберечься от любой болезни. Тут я завел речь о прославленном Фламеле, который, невзирая на философский камень, умер окончательно и бесповоротно. Услышав это имя, дервиш стал смеяться над моей простотой. Я уже почти поверил ему, а потому чрезвычайно изумился, видя, как он встретил мои слова, Заметив мое удивление, он спросил меня насмешливо: неужто я действительно так глуп, чтобы поверить в кончину Фламеля, «Нет, нет, – сказал он мне, – вы ошибаетесь. Фламель жив. Ни он сам, ни жена его еще не изведали, что такое смерть. Трех лет не прошло, как я расстался с ними обоими в Вест-Индии, это один из моих лучших друзей». Позже дервиш сообщил Полю Люка новые подробности: «Слава часто вредит человеку, но мудрец знает, как избежать неприятностей. Фламель хорошо понимал, что его в конечном счете – едва станет известно, что он добыл философский камень, – заточат в тюрьму. В самом скором времени его уличили бы в знании сей науки, ибо щедростью своей он привлек слишком большое внимание. Ему удалось скрыться от преследований, публично объявив о смерти своей и жены. По его совету она будто бы слегла от смертельной болезни, а когда возвещено было о ее кончине, находилась уже в Швейцарии, исполняя приказ мужа и ожидая его там. Вместо нее погребено было полено, причем похороны состоялись с соблюдением всех церемоний и в той часовне, которую она сама возвела. Затем Фламель использовал такую же хитрость и, поскольку за деньги можно получить все, без большого труда подкупил как лекарей, так и священников. Он оставил завещание с наказом похоронить его рядом с женой, на их могиле поставили надгробье в виде пирамиды, Сей истинный мудрец был уже на пути к супруге своей, когда второе полено упокоилось в часовне. С той поры оба стали вести сугубо философскую жизнь, переезжая из одной страны в другую. Вот подлинная история Никола Фламеля, так что не верьте глупым россказням, которые ходят в Париже, где почти нет людей, познавших настоящую мудрость.»

Существует множество других свидетельств того, что Фламель не умер. Любопытно, что все они совпадают в одном: супружеская пара будто бы удалилась в Вест-Индию после, того, как философ приехал в Швейцарию к Перенелле, которая опередила его в «смерти», чтобы подготовить все необходимое для долгого путешествия.

Я не могу сказать ничего определенного по этому поводу. С точки же зрения простой трансмутации здесь впервые появляется возможность дать утвердительный ответ. В моем исследовании жизни Альберта Великого, Арнальдо де Виланова и Раймунда Луллия мне не удалось обнаружить ничего, что подтвердило бы их уверения, будто они создали золото. В отношении Фламеля ситуация совершенно иная: источником его колоссальных богатств не могло быть ничто, кроме искусства Гермеса,

Поэтому ответ мой будет таким: да, более чем вероятно, что Никола Фламель нашел философский камень.

Правда, это «более чем вероятно» меня не вполне устраивает: я хотел бы располагать полной уверенностью, чтобы признать себя вполне убежденным. Вот почему я приглашаю вас следовать за мной далее по цепи времен, которая приведет нас прежде всего к Василию Валентину, немецкому монаху-бенедиктинцу.

Монах из Эрфурта и Добряк из Тревизо

Прославленный бенедиктинец из монастыря в немецком городе Эрфурте является, несомненно, одним из самых известных алхимиков. В любом случае, он один из тех, чьи трактаты чаще всего переводятся и переиздаются. Кроме того, имя Василия Валентина часто упоминается в научных работах и словарях в связи со сделанными им многочисленными открытиями в области химии.

В то же время это один из самых загадочных адептов в истории. Труды его при жизни не были изданы, и в то время, то есть к 1413 году, о них даже не было известно. Согласно одной из легенд, спустя несколько десятилетий после его смерти одна из колонн в Эрфуртском соборе внезапно раскололась, и в ней были обнаружены принадлежавшие перу знаменитого бенедиктинца алхимические трактаты, о которых сохранились только смутные устные предания. Естественно, писатели, привыкшие хулить алхимию, воспользовались этим фактом и объявили, что Василий Валентин не только не создавал приписываемых ему сочинений, но и вообще не существовал; остается лишь удивляться, отчего они не поставили под сомнение существование самих трактатов!

В предисловии к переизданию «Двенадцати ключей философии» («Douze Clefs de la Philosophie»), одного из главных произведений Василия Валентина, Эжен Канселье пишет: «После столь многих исследователей, обладавших куда большими возможностями, чем я, и имевших доступ к документам, было бы наивно пытаться найти окончательное решение исторической загадки, которая была, есть и, несомненно, останется нераскрытой, как это бывает с адептами, не поддающимися идентификации с точки зрения национальной принадлежности и социального статуса. Да, нам кажется, что не столь уж это и важно – точно указать, что автором «Двенадцати ключей философии» был тот или иной человек, избравший в силу неизбежного традиционного закона покров анонимности. Для нас представляет интерес сам труд, независимо от того, являлся он плодом индивидуальных или коллективных усилий. Более того: мы считаем в высшей степени ребяческими и смехотворными потуги людей – а таких всегда большинство – любым способом определить гражданское состояние и социальное положение философа, навсегда поднявшегося над мирской суетой».

Была даже попытка опровергнуть существование монастыря бенедиктинцев в Эрфурте; однако в одном из писем великого философа Лейбница[38] мы можем прочесть следующие слова, имеющие отношение как раз к Василию Валентину: «Мне известно, что Иоганн Филипп, курфюрст Майнцский, приказал разыскать его в подвластном ему городе Эрфурте, у бенедиктинцев; но сделать это так и не удалось». Эжен Канселье, со своей стороны, обратился к «Истории Эрфурта» («Historia Erfurtensis») (1675) Иоганна Гудена, графа Пфальцского, где этот профессор права, занимавший посты бургомистра города и ректора университета, писал: «Василий Валентин пребывал (в 1413 году) в монастыре святого Петра, был известен своими познаниями в искусстве медицины и естественных науках… Кроме того, он, следуя распространенной безумной идее, будто бы преисполнился иллюзорной надежды создать золото, за что винить его особенно нельзя, ибо на протяжении многих веков надежда сия не только увлекает любителей этой науки, но и лишает их остатков разума».

Отсюда со всей очевидностью следует, что некий монах-бенедиктинец, имя которого осталось неизвестным и который взял псевдоним Василия Валентина, действительно существовал. В XIV веке им были написаны трактаты, сохранившиеся до наших дней. Впрочем, несколько биографических деталей можно извлечь из сочинений самого адепта: в одном месте он, например, упоминает, что в юные годы совершил путешествие в Англию и в Бельгию. И напротив, никак нельзя считать реальным его «путешествие» в Сантьяго де Компостелло, о котором он говорит в своей «Триумфальной колеснице сурьмы» («Char de triomphe de l’antimoine»): «Когда я, совершив по данному мной обету трудное паломничество к мэтру Иакову из Компостелло, вернулся в свой монастырь (за что по сию пору благодарю Господа), показалось мне, что многие вместе со мною и по милосердию Божьему возрадуются при виде святых реликвий, которые привез я во благо и утешение монастыря нашего и всех бедных людей. Однако таких, кто исправил бы к лучшему жизнь свою и ощутил признательность за проявленное Господом великодушие, нашлось мало; напротив, все принялись изощряться в насмешках, богохульствах и злоречии; впрочем, справедливый судия на Страшном суде воздаст им всем, без сомнения, самым ужасным образом».

Согласно распространенной легенде, Василий Валентин не только открыл сурьму (что истинная правда), но и, убедившись в ее вредоносном воздействии, угостил ею своих собратьев бенедиктинцев, которые умерли от этого – отсюда будто название сурьмы – «антимонах»[39]. Помимо очевидной абсурдности подобного поступка для адепта следует отметить, что все его трактаты были написаны по-немецки, и грубая игра слов, с помощью которой пытаются доказать подлинность обвинения, на этом языке лишена смысла.

С точки зрения алхимической философии великой заслугой Василия Валентина было четкое определение третьего элемента, а именно соли. Эжен Канселье цитирует по этому поводу отрывок из книги «Заря медицины» («L’aurore de la Me decine») личного врача принца Оранского, Иоганна Батиста ван Гельмонта, который писал в 1652 году: «Василий Валентин, монах-бенедиктинец, гораздо яснее прочих очертил душу металла, которую назвал серой, или тинктурой; вещества, то есть соли; и, наконец, духа, названного им ртутью. Принципы сии у Василия позаимствовал столетия спустя Теофраст Парацельс; он применил их самым изумительным образом в отношении всей совокупности веществ».

Чтобы завершить принесшее нам одни лишь разочарования исследование тайной жизни этого неведомого адепта, приведем его знаменитую максиму: «Проникните должным образом в недра земные и вы найдете спрятанный камень, истинное снадобье». По латыни это пишется так:

VISITETIS INTERIORA TERRAE

RECTIFIANDO INVENIETIS OCCULTUM

LAPIDEM VERAM MEDICINAM

В этом изречении первые буквы слова, если их написать вместе, образуют V.I.T.R.I.O.L.U.M, то есть купорос – название, данное адептом тайной соли и растворителю, которые использовались в магистерии.

Бернардо из Тревизо

Бернардо, граф Тревизской марки, небольшого пограничного государства, входившего в состав владений Венеции и по сию пору именуемый Добряком из Тревизо, заслуживает особого упоминания в ряду прочих адептов: он заслужил это своим упорством. Бернардо приступил к своим трудам в возрасте четырнадцати лет, а философский камень нашел, вероятно, в восемьдесят два, после множества неудач, постигавших его на протяжении почти всей жизни. К нему вполне можно отнести максиму, которую произносит в начале романа «Таинственный остров» инженер Сайрус Смит (Жюль Верн приписал авторство этой сентенции Вильгельму Оранскому, но она явно принадлежала ему самому): «Действие не нуждается в надежде, а настойчивость не нуждается в успехе».

Итак, граф Бернардо родился в 1406 году в Падуе. Ему не было четырнадцати, когда отец приобщил его к изучению старинных алхимических трактатов, в частности сочинений Гебера и Рази[40]. В течение первых четырех лет он тщательно исследовал метод, разработанный Рази, но ничего не добился, потеряв за это время три тысячи экю. Утратив веру в этого философа, он обратился к Геберу и вновь принялся за работу. В тщетных трудах прошло еще два года; он лишился уже шести тысяч экю. Следует отметить, что «на помощь» к Добряку из Тревизо поспешили все обитавшие в Падуе «суфлеры» и лжеалхимики, что и повлекло такие затраты.

Тогда один монах из числа его друзей показал ему небольшие трактаты, написанные неведомыми «суфлерами», которых звали Архелай и Рубическа. Он стал работать с ними, но вновь не добился успеха. Еще один из помощников уверял, что начинать следует с очистки спирта, повторяя эту операцию бесчисленное множество раз. Бернардо так и поступил. Первые опыты отняли у него пятнадцать лет жизни и большую часть богатства, а он не приблизился даже на пядь к реализации Великого Деяния.

Какой-то местный чиновник сказал ему, что первичной материей для Первого Деяния должна быть морская соль; когда это предположение не подтвердилось, тот же чиновник предложил новый способ: разводить серебро и ртуть в холодной воде. Каждый из этих растворов следует выдержать раздельно в течение года, затем смешать их и подвергнуть выпариванию в горячей золе, Остаток, помещенный в реторту, выставляется под солнечные лучи, под воздействием которых происходит кристаллизация; полученные кристаллы и являют собой философский камень. Бернардо терпеливо ждал пять лет, но кристаллы не появились.

Он прибегал к другим способам, привлекал других «суфлеров», обращался к другим ложным трактатам – все было тщетно. Ему исполнилось уже сорок шесть лет, от его богатств фактически ничего не осталось. Следующие восемь лет он провел в обществе монаха Жоффруа де Леврье, у которого была своя метода, основанная на использовании куриных яиц. Яичную скорлупу подвергали кальцинации. Затем, отделив желтки от белков, помещали их в раздельные емкости вперемежку с навозом и оставляли гнить. Полученную субстанцию промывали бесчисленное множество раз, пока в одном случае не появлялась белая вода, а в другом – красная. Эту операцию следовало повторять постоянно с целью создать первичную материю Деяния. Так Бернардо потерял еще восемь лет. Затем в компании одного теолога он пытался извлечь камень из железного купороса. Минерал был растворен в уксусе, подвергшемся восьмикратной очистке, потом взвесь поместили в перегонный аппарат, где пятнадцать раз в день подвергали дистилляции; все это продолжалось в течение года. Камень Бернардо так и не добыл, зато в результате этой изнурительной работы подхватил лихорадку, от которой страдал целый год и едва не умер.

Не теряя надежды, граф отправился в Германию, ибо прослышал, что тайной владеет исповедник императора. Тот хвалился, будто знает безошибочный способ получить первичную материю на основе ртути, серебра, серы и оливкового масла. Все эти ингредиенты следовало развести в водяной бане, постоянно встряхивая сосуд, затем сушить в стакане и наконец в колбе, поставленной на месяц в горячую золу. К полученной субстанции добавляли свинец и расплавляли эту смесь в реторте. По словам мэтра Генриха, исповедника императора, помещенное в раствор серебро – те десять марок[41], что дал ему Бернардо, должно было значительно увеличиться в объеме. На деле же в сосуде осталось всего четыре марки!

Тут граф Бернардо несколько упал духом. Ничего удивительного – странно, что это не произошло раньше! К большому удовольствию семьи он на два месяца прекратил занятия алхимией; но вскоре злосчастная страсть к поискам философского камня, владевшая им с самого нежного возраста, вспыхнула вновь, и он пустился в странствия по Европе, чтобы отыскать какого-нибудь истинного адепта, который просветил бы его. Посетив Англию, Шотландию, Голландию, Германию, Францию и Испанию, он отправился на Восток, где провел несколько лет, объездив вдоль и поперек Персию, Палестину и Египет. По возвращении он надолго задержался в Греции, занимаясь изучением герметического искусства в монастырях. Все усилия его оказались тщетными, и в возрасте шестидесяти двух лет он оказался на Родосе, совсем без денег, ибо растратил все свои средства в безумной погоне за камнем, и без друзей, но с прежней уверенностью, что раскроет чудесную тайну.

Вскоре он узнал, что на Родосе обитает некий священник, который, по общему мнению, сумел получить камень.

Правда, к такому человеку нельзя было явиться с пустыми руками; но тут графу Бернардо повезло: он встретил богатого торговца, друга своей семьи, и одолжил у него 8 тысяч флоринов. С этой суммой он и представился ученому священнослужителю, который познакомил его со своим методом; совместная их работа продолжалась около трех лет. Метод, состоявший в использовании золота, серебра и ртути, не дал результата, и Бернардо вернулся в свое графство полностью разоренным. Родные, считавшие его сумасшедшим. от него отвернулись и отказались даже принимать. Наконец, в возрасте восьмидесяти лет, он решил все начать с самого начала и перечитать Гебера, которого, очевидно, в свое время плохо понял. В последний раз отправился он на Родос, откуда не уезжал уже до самой смерти, последовавшей в 1490 году. Согласно алхимической традиции, именно там Добряк из Тревизо открыл философский камень. Бернардо было тогда восемьдесят два года, и он владел чудесным секретом в течение трех последних лет жизни. Кроме того, он открыл для себя секрет безмятежной жизни, о чем сообщает в своих сочинениях: по его мнению, человек должен довольствоваться тем, что у него есть.

Самыми известными из написанных им алхимических трудов являются следующие: «Трактат по естественной философии металлов» («Traite de la philosophie naturelle des metaux») и «Забытое слово» («La Parole delaisee) Последнее сочинение вполне доступно, так как Клоду д’Иже пришла в голову превосходная мысль включить его в свою книгу «Новая ассамблея философов химии». В первом же из названных трактатов – «Естественной философии металлов» – содержится рассказ, известный под названием «Аллегория Источника» («Allegorie de la Fontaine»), в котором Бернардо из Тревизо в символической форме описывает операции, имеющие отношение к одной из трех частей магистерии. Этот текст стоит того, чтобы его воспроизвести:

«Погруженный в задумчивость, я прогуливался по полям. Наступил вечер; я оказался в незнакомом месте, где не бывал прежде. Я наткнулся на маленький родник, чистый и светлый, обложенный красивыми камнями, и над ним стоял дуб с дуплом, а кругом возвышались стены, дабы коровы или прочие животные не осквернили его. Тут меня стало клонить в сон, и, у источника, увидел я, что закрыт он со всех сторон и подступиться к нему нельзя.

Тут прошел мимо старый, дряхлый священник; я спросил у него, отчего закрыт сей источник и сверху, и снизу, и со всех сторон. Он отнесся ко мне доброжелательно и был со мною весьма любезен, и обратился ко мне со следующими словами: «Сударь, сей родник поистине обладает ужасной силою, ничто в мире с ней не сравнится. Пользоваться же ею может лишь царь здешних мест, коему сие хорошо известно, ибо не бывало случая, чтобы прошел он мимо источника, – настолько влечет его эта сила. И обретает он ее в источнике, купаясь в нем двести восемьдесят два дня, и возвращает она ему молодость, и победить царя никому не дано».

Тогда я спросил священника, видел ли он царя, и получил ответ, что на его глазах вошел царь в источник; но, когда входит он и стража его закрывает, нельзя его видеть в течение ста тридцати дней; лишь потом он показывается, блистая молодостью своей. Охраняющий его стражник постоянно греет воду, дабы сохранил он свое природное тепло.

Тогда я спросил, какие цвета у царя? Ответил мне священник, что сверху на нем мантия из золотого сукна, под ней камзол из черного бархата, сорочка – белая как снег, а плоть – красная, словно кровь.

Потом я спросил: когда царь приходит к источнику, сопровождают ли его толпою чужестранцы и люди простого звания? Он мне ответил с приятной улыбкою: «Царь приходит один, не берет с собой ни чужестранцев, ни простых людей; никто не приближается к источнику, кроме царя и стражника, человека обыкновенного. Когда же входит царь в источник, то сначала скидывает с себя мантию из тонкого золотого сукна, сшитую в несколько тончайших слоев, и отдает ее первому слуге, которого зовут Сатурн. Сатурн берет ее и хранит в течение сорока или сорока двух дней, и иногда, если надо, и дольше. Потом король снимает камзол из черного бархата и отдает его второму слуге, которого зовут Юпитер, и тот хранит его целых двадцать дней, а после этого, повинуясь царскому приказу, отдает его Луне, третьей из служителей, прекрасной и блистающей, дабы та хранила его еще двадцать дней. Царь же остается в своей белой как снег сорочке, изукрашенной пестрыми разводами соли. Снимает он с себя эту белую тонкую сорочку и отдает Марсу, который хранит ее в течение сорока, а иногда сорока двух дней. После этого Марс по воле Божьей вручает «ее желтому, но не яркому Солнцу, которое хранит ее сорок дней, и тогда появляется прекраснейшее, ярчайшее Солнце, которое берет ее и хранит…

Тут я спросил: «Неужто не приходит к этому источнику доктор или кто-либо из других людей?».

– Нет, – сказал он, – никто не приходит, кроме стражника, который помимо прочего поддерживает постоянное тепло, так что все вокруг окутано дымом.

– У стражника этого много забот?

– Поначалу немного, но к концу их становится больше, ибо источник воспламеняется. Я спросил: «Многие ли видели это?».

– У всех это перед глазами, только постичь это они не в силах.

Я спросил: «Что делают стражи потом?».

– Если хотят, могут очистить они царя в источнике, помешивая и сохраняя место сохраняемым в сохранном хранилище, вернув ему в первый день камзол его, на следующий день сорочку, на третий день кровавую плоть.

Я спросил: «Что все это значит?». Он ответил: «Господь говорит один раз, десять, сто, тысячу и сто тысяч, а затем умножает на одиннадцать».

Я сказал: «Ничего не могу понять». Он ответил: «Больше не скажу ни слова. потому что я устал». И я увидел, что он устал, и сам я устал, и сильно клонило меня в сон, ибо прошедший день провел я в трудах».

Если бы читатели мои прочли этот текст прежде, чем ознакомились с предыдущими страницами, они сочли бы его лишенным всякого смысла. Между тем для философа здесь все совершенно ясно, а для учеников, к числу которых я отношу и себя, имеются некоторые подсказки, позволяющие уловить суть. С первого взгляда понятно, что речь идет об аллегорическом описании одной из частей магистерии и связанных с ней операций. Несомненно, это последняя часть – та самая, когда материя, приведенная в состояние ребиса, подвергается вывариванию в философском яйце. Вода источника символизирует философскую ртуть и воду мудрецов, или молоко Богородицы, которые служат для вымачивания материи по ходу Третьего Деяния. Стены, окружающие источник, означают категорический запрет разглашать тайны алхимии. Различные одеяния царя – иными словами, ребиса – соответствуют семи стадиям вываривания, которые более известны под названием «фазы Филалета». И когда Добряк из Тревизо говорит, что царь отдает мантию золотого сукна первому стражу, которого зовут Сатуры, это не означает, будто свинец играет здесь какую-то значительную роль – просто в фазе Сатурна ребис теряет свой изначальный цвет и приобретает окраску Черного Деяния. Продолжительность каждой фазы указывается очень четко: к примеру, Бернардо говорит, что фаза Юпитера длится двадцать дней.

Заключительный диалог чрезвычайно важен и показателен именно здесь уточняется, что к Деянию нельзя допускать чуждую материю и заправляет всем страж, поддерживающий постоянное тепло, иными словами тайный огонь. Затем указывается на обычную природу этой субстанции. Наконец, в предпоследней реплике содержится намек на мультипликацию (умножение), то есть на присущее философскому камню свойство увеличивать при новом вываривании силу свою до бесконечности. В сущности, магистерия совершается целиком, но на сей раз вместо изначальной материи используется созданный камень, который вновь проходит весь цикл алхимических операций. На этом я пока остановлюсь, поскольку в последней части книги мы получим возможность детально изучить фазы Филалета: ведь «Аллегория Источника» – всего лишь краткое их резюме.

Теперь нам ясно, почему ученые люди, изучавшие алхимию только по трактатам и не имевшие понятия о практической стороне дела, считали подобные тексты бредом. Но для человека, способного интерпретировать эту аллегорию, рассказ Бернардо из Тревизо представляет подлинный modus operandi, а для «поклонников науки» или читателей, жаждущих познать тайны алхимии, это настоящая нить Ариадны, с помощью которой закладывается основа для будущих изысканий.

Бернардо из Тревизо приводит, кстати, еще одну аллегорию (быть может, созданную им самим) под названием «Сон-Зелень» («Songe-Verd»), где в той же образной манере описывается другая часть магистерии. Я не буду воспроизводить ее целиком, поскольку она очень длинная, а процитирую только короткие отрывки, позволяющие лучше понять символический характер некоторых алхимических сочинений.

Итак, Добряк из Тревизо крепко спал и во сне ему явилась статуя с золотыми губами, Объявив себя гением мудрецов, она пригласила его следовать за собой; вместе они прошли через фантастические сады, и алхимик с большим удовольствием описывал увиденных там необыкновенных животных. Внезапно Бернардо почувствовал, что ослеп; тогда ему натерли глаза магической травой, и зрение вернулось – это прозрачная аллегория адепта, обретающего подлинное понимание вещей. Тут перед ним возник изумительный дворец, который он описывает следующим образом: «В первых покоях был зал, обитый шелковой тканью с золотыми нитями и такой же бахромой. Цвет обивки переливался от красного к зеленому и серебристому, а сама она была словно окутана белой газовой дымкой; далее находились кабинеты, украшенные драгоценными камнями разных цветов; далее открывалась взору комната с драпировками из великолепного черного бархата с полосами из столь же черного и сверкающего атласа, с украшениями из гагата, блистающего ослепительной чернотой своей». Я пропущу вторые покои, чтобы перейти к третьим: «В третьих покоях была комната, обитая чрезвычайно яркой тканью пурпурного цвета с золотыми отливами, и ткань эта была столь прекрасной, столь роскошной, что не могли бы сравниться с ней никакие другие ткани, виденные мною прежде».

Затем алхимик говорит о строгих брачных законах этого странного края – само собой разумеется, речь идет о соединении серы и ртути философов. «Агасестор сочетает юную свежую деву со здоровым сильным старцем; омывает и очищает деву, полощет и чистит старца, который подает деве руку, а дева берет руку старца; потом их отводят в один из домов, и затворяют дверь с помощью тех же материалов, из коих сделан был дом; должны они оставаться взаперти полных девять месяцев; за это время изготовляют они все те прекрасные вещи, которые были мне показаны. По истечении срока выходят они. соединившись в едином теле и обладая отныне единой душой: из двоих существ сделалось одно, обладающее великой силой на земле. Агасестор использует силу эту, дабы обращать ко благу всех злодеев, которые обитают в его семи царствах».

Легко понять, что это еще одна аллегория камня. Отметим попутно, что здесь упоминается герметическая закупорка, и вновь указывается, что ни одно чуждое Деянию тело не должно участвовать в соединении. Что касается последней фразы, то речь идет о трансмутации семи металлов, а не о перевоспитании злодеев.

Конечно, эти тексты не могут считаться доказательством того, что Добряк из Тревизо познал секрет философского камня: они лишь показывают, что он в совершенстве изучал магистерию с теоретической точки зрения. Но я надеюсь, и мне хочется верить, что шестидесятилетние труды его были вознаграждены по заслугам и он действительно открыл герметическую тайну.

И хотя я не могу причислить Бернардо из Тревизо к позитивным пунктам моего расследования о реальности трансмутации, следует все же подчеркнуть, что этот упорный искатель истины заслуживает нашего особого уважения.

Врач и дворянин

Аббат Лангле дю Френуа, автор «Истории герметической философии» («Historie de la Philosophie hermetique»), так начинает статью о Парацельсе:

«Этот знаменитый человек родился в 1493 году в Айнзидельне, близ Цюриха (Швейцария), и звали его Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм Парацельс. Можно только приветствовать, что обычно его звали просто Парацельсом. У кого хватило бы духу произнести разом всю эту длинную череду имен? Ни у одного человека в мире не было столько врагов и хулителей; ни у одного человека в мире не было столько приверженцев и восторженных поклонников».

Отец юного Парацельса был врачом и занимался оккультизмом. Он очень рано приобщил сына к изучению растений и трав, которыми изобилуют швейцарские торы, а также познакомил его с философией Аристотеля. Несколько позже доктор перебрался в Каринтию, в город Виллах, где стал преподавать химию. Именно здесь молодой человек впервые увидел рудники, где добывались металлы. Он завершил свое образование в Базеле, хотя царившая там схоластика была ему чрезвычайно не по душе. Поэтому он вскоре начал слушать лекции аббата Тритемия[42], который считался знатоком каббалы. как и уже знакомый нам монах Роджер Бэкон. Кроме того, Тритемий занимался гипнозом и телепатией, а эти науки считаются загадочными и в наши дни.

Затем Парацельс отправился в странствие по европейским университетам. Падуя, Монпелье, Болонья – возможно, он добрался даже до Нидерландов и Англии. Согласно легенде, он побывал также на Востоке и в Турции, но нет ничего, что подтверждало бы подобное предположение. Завершив путешествие, которое, возможно, являлось инициацией, молодой врач вернулся в Швейцарию. Предоставим вновь слово аббату Лангле дю Френуа:

«После своих путешествий Парацельс стал вести медицинскую практику в Цюрихе, и слава его росла так быстро, что он был приглашен в Базель, откуда ему пришлось уехать из-за одного неприятного инцидента. Каноник местного собора находился при смерти, все врачи от него отказались; Парацельс пришел к нему и пообещал исцелить его. Больной, как это обычно бывает на пороге смерти, готов был отдать своему спасителю все что угодно, и они сговорились о цене. Парацельс излечил каноника при помощи всего лишь двух пилюль, и тот, едва обретя здоровье, стал оспаривать гонорар; спор завершился судебным разбирательством между врачом и выздоравливающим, поскольку последний считал, что его излечили слишком быстро. Городской магистрат, узнав, что врач не счел нужным помучить своего больного и неосторожно исцелил его почти в одно мгновение, постановил выплатить ему очень скромное вознаграждение. Парацельс выразил публичное неудовольствие этим приговором, ибо не понял двух важнейших вещей, а именно: ставить на ноги больных следует постепенно, потому что им не нравится внезапное исцеление; судьи же часто бывают несправедливы, но не терпят, когда решения их оспариваются».

Итак, Парацельсу пришлось стремительно покинуть город, чтобы не навлечь на себя гонений со стороны членов магистрата, разъяренных его неосторожными речами. Он уехал в Страсбург, а оттуда перебрался в Зальцбург. Здесь 24 сентября 1541 года, в возрасте сорока восьми лет, он безвременно скончался.

Подлинные причины его смерти неизвестны. Пылкие сторонники его заявляют, что он был отравлен, хулители же утверждают, будто к столь раннему концу привели развратная жизнь и пьянство.

Не подлежит сомнению, что помимо медицины, магии и оккультизма Парацельс занимался алхимией, но маловероятно, что он достиг ступени адепта. Необычные и зачастую весьма противоречивые черты этой яркой личности объясняют разноголосицу во мнениях, царившую среди его современников, равно как и тот факт, что в настоящее время на него ссылаются как сторонники, так и противники алхимии. С точки зрения медицины его заслуги неоспоримы. Рене Маркар говорит по этому поводу следующее: «Парацельс сделал олень много для утверждения в медицине и в других науках опыта, основанного на реальной жизни. Он заявил во всеуслышание, что «больной должен быть единственной книгой врача», и ввел методику точных расчетов в фармацевтику, тогда как прежде аптекари «слишком часто готовили лекарства, не имея никакого понятия о науке».

Действительно, Парацельс был изобретателем спагирии, о которой мы уже говорили, и его не следует рассматривать как чистого алхимика. Несомненно, он приступил к реализации философского камня, но впоследствии отказался от герметической цели ради практического применения в медицине некоторых приемов алхимического деяния.

Можно ли считать его только основателем современной медицины? С полной: уверенностью об этом сказать нельзя. В связи с его путешествиями я упомянул слово «инициация». Именно к такому выводу пришел мой друг Серж Ютен в своем исследовании о Парацельсе: «Разумеется, Парацельс был посвящен в тайны розенкрейцеров и, весьма вероятно, принадлежал к числу миссионеров самого высокого ранга, которые призваны нести божественный свет людям (большей частью, увы, не способных его воспринять) и ради этого терпят – о, печальный, превышающий человеческие возможности удел! – гонения, притеснения, черную зависть. ненависть, нищету. Все это в полной мере довелось испытать Парацельсу – включая, возможно, и мученическую смерть (вспомним о загадочной смерти великого врача, оставшегося, судя по всему, в полном одиночестве)».

Итак, мы можем заключить, что Теофраст Парацельс был, вероятно, посвященным Розы и Креста. вне всяких сомнений – гениальным врачом, наверняка – пьяницей и фантазером, а кроме того, хвастуном и немного шарлатаном, когда говорил об оккультизме. Одновременно он был выдающимся химиком, ибо первым пришел к выводу о существовании цинка как особого металла, доказал токсичность мышьяка и обнаружил терапевтическую эффективность красной окиси ртути при лечении сифилиса. Однако с точки зрения алхимии Парацельс, хоть и не был суфлером, адептом, по всей очевидности, так никогда и не стал.

Дени Зашер

Как в случае с Василием Валентином, а позднее с Филалетом и Фюльканелли, мы не знаем подлинного имени адепта, ставшего известным под псевдонимом Дени Зашер. Нам известно только, что он родился в 1510 году в Гиени и принадлежал к знатному семейству. Получив основы образования в родительском замке, он отправился в Бордо с целью изучать философию в Коллеже искусств. Там он получил в наставники человека, который сам как раз постигал азы герметической науки. И юный Дени сразу приобщился к алхимическим исследованиям. Вместо того чтобы заниматься предметами, входившими в программу, он в течение целого учебного года, проведенного в Бордо, пытался найти рецепты трансмутации. Покидая университетский город, он увез с собой огромную тетрадь, в которой излагались рецепты, принадлежащие разным знаменитостям. Так, в его распоряжении оказались и «Деяние королевы Наваррской», и «Деяние кардинала Турнонского» и «Деяние кардинала Лотарингского» – сами названия эти были как бы гарантией надежности описанных процедур.

Затем молодой Дени. сопровождаемый своим бордосским наставником, направился в Тулузу, на сей раз – для изучения права[43]. На самом деле как юноша, так и его наставник желали одного – осуществить на практике рецепты, привезенные из Бордо. Поэтому сразу же по приезде они закупили печи, стеклянную посуду, реторты, колбы и все прочее, что было необходимо для дистилляции, кальцинации и прочих алхимических операций. Разумеется, все собранные ими рецепты оказались обманом, и выделенные семьей двести экю, на которые Зашер должен был жить с наставником в течение учебного года в Тулузе, быстро вылетели в трубу вместе с дымом, поднимающимся над тиглями.

У историков можно найти превосходное описание странствий будущего адепта; но наиболее интересным мне представляется рассказ самого Дени Зашера, который включил свою автобиографию в трактат под названием «Краткое сочинение о природной философии металлов» («Opuscule de la philosophie naturell e des metaux»).

«Еще до конца года мои двести экю растаяли, как дым, а учитель мой скончался от лихорадки, каковую подхватил он летом из-за того, что раздувал мехи и постоянно пил воду, из комнаты же своей почти не выходил, и было там жарче, чем в венецианской оружейной мастерской. Смерть его огорчила меня тем сильнее, что родители мои соглашались высылать мне деньги только на содержание, тогда как для продолжения работы моей мне нужно было гораздо больше.

Чтобы преодолеть эти трудности, я вернулся в 1935 году домой, с целью выйти из-под опеки, и заложил все имущество мое на три года за четыреста экю. Средства были необходимы мне для осуществления операции, о которой рассказал мне в Тулузе один итальянец, утверждавший, будто видел этот опыт собственными глазами. Я оставил его при себе, чтобы довести дело до конца; итак, я произвел кальцинацию золота и серебра с помощью кислоты, но без результата, ибо из взятого мною золота и серебра извлек я только половину, а из четырехсот экю вскоре осталось у меня двести тридцать. Двадцать я вручил моему итальянцу, дабы тот отправился за разъяснениями к автору рецепта, автор же, по его словам, жил в Милане. Итак, на зиму я остался в Тулузе, дожидаясь его возвращения, но мог бы ждать и по сию пору, ибо больше я его никогда не видел.

Наступило лето, а с ним чума, заставив меня покинуть город; однако о работе своей я не забывал. Я оказался в Кагоре, где задержался на полгода, и там познакомился с одним стариком, коего все звали философом: в провинции часто так называют людей чуть менее невежественных, нежели все прочие; я показал ему сборник моих рецептов и спросил, что он о них думает. Он отметил десять или двенадцать, каковые показались ему лучше других, Чума прекратилась, я вернулся в Тулузу и возобновил работу с таким рвением, что из четырехсот экю осталось у меня лишь сто семьдесят.

Дабы с большей уверенностью продолжать свои опыты, познакомился я в 1537 году с одним аббатом, проживавшим недалеко от города. Обуреваемый той же страстью, что и я, он рассказал мне, что один из его друзей, пребывавший в свите кардинала д’Арманьяка, сообщил ему из Рима способ, каковой он полагает вполне надежным, но затратить на это нужно двести экю. Я дал половину, он добавил остальное, и мы стали работать вместе. Поскольку нам необходим был винный спирт, я купил бутылку превосходного вина из Гайяка, извлек из него спирт и подверг его многократной очистке; взяв его на четыре марки, опустили мы туда марку золота, которую подогревали в течение месяца; затем все было искусно перелито в реторту, накрытую другой ретортой, и выставлено на холод, дабы произвести замораживание. Работа длилась целый год, и, чтобы не оставаться в праздности, мы занимались другими, не столь важными опытами, из которых извлекли столько же пользы, как и из нашего Великого Деяния.

Так прошел весь 1537 год, не внеся в, нашу работу никаких изменений, и мы, вероятно, провели бы всю жизнь в ожидании, пока наш винный спирт замерзнет, потому что золото в воде не растворяется, так что вынули мы порошок таким, каким он был прежде – с той лишь разницей, что стал он чуть легче. Мы совершили проекцию с разогретой ртутью, но все было тщетно. Можете судить сами, как мы были раздосадованы, в особенности господин аббат, который уже объявил своим монахам, что им следует расплавить прекрасный свинцовый фонтан в центре монастырского дворика, а мы по завершении нашего опыта превратим его в золото. Неудача нас не обескуражила. Я вновь заложил имущество и получил четыреста экю; аббат сделал то же самое, и я отправился в Париж, ибо нет в мире другого города, где находилось бы столько знатоков этого искусства. С восьмьюстами экю в кармане я твердо решил оставаться там, пока не потрачу все свои деньги или не добьюсь чего-либо путного. Поездка привела в негодование моих родных и вызвала упреки друзей, которые хотели бы, чтобы я купил место советника, ибо воображали, будто я отменно разбираюсь в законах. Я заверил их, что еду в Париж именно с таким намерением.

Проведя в пути две недели, 9 января 1539 года я прибыл в Париж. Почти месяц я оставался почти никому не ведом: но стоило мне начать заводить знакомства с любителями или даже с изготовителями печей, как обнаружилось более сотни практикующих артистов, каждый из которых применял собственный метод: одни – цементацию, другие – растворы, третьи – порошок. Четвертые пытались извлечь ртуть из металла, чтобы затем связать ее. Каждый Божий день мы собирались на квартире у кого-нибудь из нас, а по воскресеньям и в праздники – в соборе Парижской Богоматери, самой посещаемой из всех церквей города. Мы сообщали друг другу о своих успехах, и одни говорили: если бы удалось начать все с начала, мы бы сделали большое дело; другие: если бы не лопнула колба, удача была бы несомненной; третьи: если бы раздобыть круглый сосуд из меди и хорошенько его закупорить, я бы непременно соединил ртуть с серебром. Не было ни одного, кто не дал бы убедительных объяснений постигшей его неудаче, но я был глух ко всем подобным речам, ибо успел убедиться на собственном опыте, сколь обманчивы все эти радужные надежды.

Появился один грек; с ним я работал – тоже безрезультатно – с гвоздями, изготовленными с добавлением киновари. Затем я познакомился с иностранным дворянином, который приехал в Париж недавно; он часто захаживал в ювелирные лавки, продать плоды опытов своих, и я сопровождал его. Долго я приставал к нему, упрашивая открыть тайну; наконец он согласился, но способ его оказался лишь более искусной фальшивкой, чем все прочие. Обо всем этом известил я тулузского аббата и даже послал ему копию рецепта сего дворянина, и аббат, думая, что я наконец узнал нечто полезное, наказал мне провести еще год в Париже, дабы не испортить столь хорошее начало. Однако, невзирая на все усилия, за три года продвинулся я вперед не больше, чем за все предшествующее время.

Я истратил почти все деньги, когда аббат внезапно вызвал меня, приказав все бросить и возвращаться немедленно. Встретившись с ним, я увидел у него письма короля Наваррского (это был Генрих, отец Жанны д’Альбре и дед Генриха IV). Сей монарх. отличавшийся любознательностью и большой любовью к философии, написал аббату, чтобы тот уговорил меня приехать к нему, в По на Беарне, и открыть ему секрет иностранного дворянина за вознаграждение – три или четыре тысячи экю. Эти слова, «четыре тысячи экю», звучали в ушах аббата столь приятной музыкой, что он не позволил мне даже передохнуть с дороги и потребовал, чтобы я сразу же ехал к королю. И вот в мае месяце 1542 года я прибыл в По, где принялся за работу и, используя известный мне способ, добился успеха. Когда я завершил опыт, согласно желанию короля, то получил обещанную мне награду. Король желал еще более отблагодарить меня, но его отговорили придворные вельможи – среди них даже те, которые сами же советовали пригласить меня. Посему король отослал меня с обещанием даровать мне первое же конфискованное имение или что-нибудь в том же роде. Пустая это была надежда, и я решил вернуться к моему тулузскому аббату.

Между тем мне стало известно, что на пути моем находится жилище некоего священника, чрезвычайно сведущего в естественной философии; я нанес ему визит, и он, исполнившись жалости ко мне, по доброте сердца дал мне совет не заниматься чепухой, а обратиться к книгам древних философов, дабы узнать как о первичной материи, так и о точной последовательности операций, которую должно соблюдать при практическом применении сей науки.

Я вполне оценил этот мудрый совет, но, прежде чем последовать ему, отправился к моему тулузскому аббату, чтобы дать отчет о том, как истратил я наши общие восемьсот экю, и вручить половину суммы, полученной в награду от короля Наваррского. Он был не вполне удовлетворен рассказом моим, но еще более огорчила его моя решимость прекратить совместную работу, ибо он полагал, что я преуспел в искусстве. Из восьмисот экю у нас с ним оставалось по девяносто. Я расстался с ним и вернулся домой, имея в мыслях как можно быстрее отправиться в Париж, дабы приняться за чтение философов. И вот, запасшись необходимыми средствами, я прибыл туда на следующий день после праздника Всех Святых 1546 года. Целых двенадцать месяцев я прилежно изучал великих авторов, а именно «Ассамблею философов», трактаты Добряка из Тревизо, «Поучение о Природе» («Remontrance de Nature») и прочие замечательные книги. Поскольку своих принципов у меня не было, я не знал, на чем мне остановить выбор.

Наконец вышел я из своего уединения – не для того, чтобы повидаться с прежними знакомцами моими, коих я совершенно оставил, но чтобы поговорить с истинными философами. Однако речи их привели меня в еще большее замешательство: каждый из них изъяснялся на свой манер и исповедовал свои принципы. Тем не менее по вдохновению свыше решил я углубиться в чтение трудов Раймунда Луллия и «Великих четок» Арнальдо де Вилановы; целый год провел я в размышлениях над этими книгами и составил определенный план; но пришлось подождать мне окончания срока, на который заложил я свое имущество. Итак, лишь в начале великого поста 1549 года я приступил к осуществлению задуманного. Сделав некоторые приготовления, закупил я все необходимое и приступил к работе на второй день Пасхи; дело, однако же, не обошлось без злоключений и тревог. Одни говорили мне: Что вы собираетесь делать? Разве не истратили вы уйму денег на это безумие?». Другие уверяли, что, если я буду покупать такое количество угля, меня примут за фальшивомонетчика, люди де об этом уже шепчутся. Третьи уговаривали меня купить место в Судебной палате, поскольку я был лиценциатом права. Но более всего мучили меня родные, которые горько упрекали меня за безрассудное поведение и угрожали натравить на мой дом стражников, дабы те поломали все мои печи.

Предоставляю вам самим судить, сколь удручен и измучен был я таковыми речами и угрозами; утешение находил я только в работе и в опыте, каковой успешно продвигался с каждым днем под моим внимательным наблюдением. Из-за чумы всякая торговля в городе прекратилась, и, оставшись в полном одиночестве, я с удовлетворением следил за сменою трех цветов, которую философы считают необходимой для успеха совершенного Деяния. Я увидел, как они появились один за другим, а пробу совершил через год, в самый день Пасхи 1550 года. Обыкновенная жидкая ртуть, помещенная в реторту и поставленная на огонь, меньше чем за час превратилась в очень хорошее золото. Можете представить, какова была моя радость, однако хвастаться этим я не собирался. Я возблагодарил Господа за оказанную мне милость и поклялся использовать ее только во славу Божью.

На следующий день я отправился к моему аббату, чтобы исполнить обещание, согласно коему должны мы были сообщать друг другу об открытиях наших; заехал я также к мудрому священнику, который помог мне советом; но, к великому огорчению своему, узнал я, что оба они умерли примерно полгода назад. Однако домой я не поехал, а отправился в другое место, куда пригласил одного из Родственников, поручив управлять моим имуществом: я велел ему продать все, будь то движимость или недвижимость; из полученной суммы уплатил он мои долги и распределил остальное среди, тех, кто в этом нуждался, прежде всего среди моих родных, чтобы и им перепало кое-что от великих милостей, дарованных мне Господом. Все судачили о внезапном моем решении: самые мудрые пришли к выводу, что я, раскаявшись в безумном расточительстве своем, продал имущество, дабы укрыться от стыда перед людьми в каком-нибудь глухом месте. Родственник мой присоединился ко мне июля, и мы с ним пустились на поиски свободной страны: сначала отправились в Лазанну, в Швейцарию, затем переехали в Германию, дабы провести остаток наших дней в каком-нибудь из самых славных городов Германии, намереваясь, однако, жить без всякой роскоши и очень тихо».

Так завершается рассказ Денм Зашера о реализации Великого Деяния. В Лозанне наш новый адепт влюбился в местную девушку[44] и обвенчался с ней, а затем поехал в Германию вместе с женой, причем родственник по-прежнему находился при нем. И в Кельне в 1556 году обрел он свой печальный конец: его убил тот самый кузен, которому он целиком и полностью доверял, Он был задушен во сне, а родственник его бежал вместе с молодой женщиной вероятно, своей сообщницей. История эта наделала в свое время много шуму в Германии, однако преступников разыскать так и не удалось.

Ничто в жизни этого философа из Гиени не дает нам оснований заключить, будто он действительно осуществил трансмутацию металла. Конечно, утверждение Дени Зашера, сделанное после откровенных признаний во многих неудачах, кажется мне правдоподобным, и я отчасти склонен ему поверить. Тем не менее продажа имущества и так могла бы обеспечить его средствами, достаточными для «зажиточного», по его словам, существования в Лозанне. Что касается убийства, то совсем не обязательно выдвигать в качестве мотива желание кузена похитить философский камень; скорее всего, причиной послужила страсть, ведь Зашер был вдвое старше своей юной супруги.

Итак, если не считать почти несомненного успеха Никола Фламеля, расследование мое принесло до сих пор сплошь отрицательные ответы; но тут на горизонте у нас появляется, нет, не алхимик, а суфлер, сущий висельник, который, однако же, откроет перед нами совершенно новые перспективы.

Роман одного суфлера

Эдуард Келли, настоящее имя которого – Тальбот, появился на свет в 1555 году в Вустере (Англия). Родители хотели сделать из него нотариуса – и отправили его изучать право и староанглийский язык, поэтому он вскоре стал знатоком в расшифровке старинных рукописей и нотариальных актов. Природные дарования юноши обогатились затем приобретенными качествами ловкого мошенника: Келли подделывал старинные грамоты на владение собственностью и продавал их бессовестным людям. Его быстро разоблачили и предали суду за изготовление фальшивых бумаг: помимо изгнания, городские магистраты приговорили его к отрезанию ушей! Молодому человеку пришлось покинуть родные пенаты и сменить имя Тальбот на Келли – на сей раз это произошло не по причинам герметического характера, а в силу позорного осуждения. Отрезанные уши Келли скрывал под колпаком с наушниками, который не снимал даже на ночь, что придавало ему, по свидетельству современников, весьма торжественный и чуть ли не священный вид.

Из Вустера Эдуард Келли направился в Уэльс, где его подстерегала неожиданная удача. Остановившись на постоялом дворе, он разговорился с хозяином и в беседе упомянул, что знает древние языки, в частности гэльский. Хозяин тут же принес старинную рукопись. которую в здешних краях никто не мог прочесть. Келли сразу увидел, что речь там идет о золоте и трансмутации металлов. Чрезвычайно заинтересовавшись этим, он осторожно осведомился о происхождении рукописи. Хозяин рассказал ему, что несколько лет назад в этих местах жил один католический епископ, которого все считали очень богатым; когда он умер, его похоронили рядом с церковью. Хозяин, исповедующий протестантскую веру, не считал грехом вскрыть могилу прелата, ибо надеялся обнаружить там золото или драгоценности. Ожидания его не оправдались: он нашел только рукопись, а также два небольших шарика, один из которых, к несчастью, разбился, и из него высыпался очень тяжелый красный порошок; во втором же шарике был белый порошок. Хозяин унес с собой рукопись, шарик с белым порошком и несколько щепоток красного порошка, которые ему удалось собрать. Ни на одно мгновение ему не пришло в голову, что находка может представлять хоть какой-то интерес.

Эдуард. Келли, предположив, что, речь идет о порошке проекции, предложил за рукопись, белый шарик и остатки красного, порошка один фунт стерлингов – совершенно смешную сумму, – причем: поторопился добавить, что хочет приобрести эти вещи из чистого любопытства. Хозяин был счастлив выручить хоть немного за то, что досталось ему даром, и охотно пошел на сделку. Когда Келли приступил к изучению рукописи, он быстро понял, что его ничтожные познания в химии и герметическом искусстве не позволят ему разобраться в терминах. Ему нужно. было с кем-нибудь посоветоваться. Он тайно вернулся в Лондон и написал своему бывшему соседу, которого Лангле де Френуа, а вслед ним и Луи Фигье называют доктор Жан Ди, не обратив внимания на то, что речь идет о прославленном некроманте Джоне Ди, занимавшем очень видное место в хронике британской жизни и по сию пору чрезвычайно популярном в кругах знатоков оккультных наук. В этом письме Келли просил Джона Ди, чтобы тот, не привлекая внимания посторонних, приехал к нему ради дела чрезвычайной важности.

* * *

Тут нам необходимо в скобках сказать несколько слов о том, кто такой был Джон Ди. Он родился в Лондоне в 1527 году и с самого раннего возраста стал ревностно изучать науки. Пятнадцатилетним он поступил в Кембриджский университет и регулярно занимался по восемнадцать часов в день, лишь четыре часа уделяя сну; два оставшихся часа предназначались для развлечений. Благодаря железному здоровью он легко справлялся с подобными нагрузками и, несомненно, стал бы виднейшим ученым своего времени в сфере традиционных наук., если бы не увлекся астрологией, алхимией и магией. Несмотря на свой юный возраст, он получил такую известность среди приверженцев оккультизма, что власти Кембриджа послали ему уведомление о нежелательности его дальнейшего пребывания в университете. Он вынужден был перейти в университет Дувена, где встретил многих людей, которые знались с прославленным магистром оккультных наук Генрихом Корнелиусом Агриппой, чьи «Обряды высокой магии» («Rituel de Haute Magie») и по сей день бойко распродаются в специализированных магазинах; помимо магии Корнелиус Агриппа пытался осуществить Великое алхимическое Деяние, и если я не говорю об этом на страницах данной книги, то лишь потому, что, по его собственному признанию, он потерпел полную неудачу, так и не сумев создать философский камень. В одном из его сочинений об этом говорится с полной откровенностью; с другой стороны, он уверяет, что обладал способностью вызывать демонов и применять на практике множество магических заклинаний. Юный Джон Ди, узнав об этих чудесах, исполнился энтузиазма и с еще большим рвением стал изучать герметические науки.

В 1551 году, в возрасте двадцати четырех лет, он вернулся в Англию, где был принят при дворе короля Эдуарда VI, которому оказал столь важную услугу, что получил пенсию в сто крон. Относительно этой тайной услуги существует множество легенд, но ни одна не подтверждается надежными свидетельствами. Можно, однако, предположить, что речь идет о каком-то магическом действии, поскольку причины пожалования пенсии никогда открыто не назывались. Удача отвернулась от Джона Ди со вступлением на трон Марии. Его обвинили в покушении на жизнь королевы посредством гадания на костях и, не в силах доказать это, заключили в тюрьму как еретика. Он избежал костра, сумев добиться расположения архиепископа Боннера. Убедив этого зловещего святошу в чистоте своих религиозных воззрений, в 1555 году он вышел на свободу. После чего современники прониклись к его магическим способностям еще большим почтением: ведь иначе повлиять на такого ограниченного человека, как архиепископ, было невозможно. С воцарением Елизаветы несчастья Джона Ди закончились: он вновь вошел в милость при дворе, и к нему несколько раз обращалась за консультацией сама королева. Елизавета снизошла до того, что навестила его дом в Мортлейке, чтобы полюбоваться коллекцией редкостей и прочих необычных вещей.

Именно в этом доме ноябрьским вечером 1582 года Джону Ди явился ангел, назвавшийся Уриэлем. Доктор онемел от ужаса, но ангел ласково улыбнулся ему, вручил подарок – прекрасно отполированный черный камень выпуклой формы – и сообщил, что с помощью этого камня можно беседовать с существами из иных миров; нужно лишь пристально глядеть на него, и тогда эти существа появятся на поверхности камня и откроют все тайны грядущего. Позднее Ди признался, что с успехом проделал подобный опыт; в самом же этом черном камне нет ничего мифического: после смерти некроманта он был приобретен графом Питерборо, а впоследствии попал в руки Горацио Уолпола.

* * *

Вот какому человеку Эдуард Келли передал алхимическую рукопись, найденную в могиле епископа. Быстро ознакомившись с текстом, Джон Ди сказал, что нужно прежде всего убедиться в качестве порошка трансмутации, и отправился вместе с Келли к одному из своих друзей – ювелиру. В мастерской последнего они совершили проекцию на свинец, и результат превзошел все ожидания: на глазах изумленного ювелира фунт презренного металла обратился в такое же количество чистейшего золота!

Тогда доктор Ди решил объединиться с Эдуардом Келли и пригласил того поселиться у него в доме. Он рассказал о явлении ангела Уриэля и обещал показать сеанс общения с существами иных миров. Этот сеанс состоялся 2 декабря, причем выяснилось, что Келли является даже лучшим медиумом, чем Джон Ди, потому что духи беседовали с ним одним, а доктор лишь записывал откровения, которые повторял ему его новый друг. Изложение этой странной беседы зафиксировано в рукописи, которая хранится в Британском музее, но, к сожалению, смысл его остается совершенно темным. Как бы там ни было, это событие сблизило двух мужчин, ибо Эдуард Келли вскоре стал необходим Джону Ди как посредник между ним и потусторонними силами.

Спустя некоторое время при дворе Елизаветы появился один польский дворянин по имени Альберт Лаский, воевода Сиражский. Королева приказала своему фавориту, графу Лейстеру, показать богатому иностранцу все, что было интересного в тогдашнем Лондоне. Воевода много слышал об алхимических опытах Джона Ди: и полагал, что тот обладает тайной трансмутаций. В самом деле, после знакомства с Эдуардом Келли Джон Дм всюду рассказывал, что у него есть эликсир долгой жизни, который он будто бы нашел в могиле одного епископа. Между тем воевода Лаский вел такой расточительный образ жизни, что даже его баснословное состояние быстро таяло. И он попросил графа Лейстера устроить ему встречу с прославленным знатоком оккультных наук, которая состоялась даже раньше, чем предполагалось, поскольку все трое вскоре оказались в королевском дворце. Ди сразу же пригласил знатного иностранца в свой дом в Мортлейке, По правде говоря, у него не было ни гроша, чтобы достойно принять гостя, и ему пришлось воззвать к великодушию Елизаветы, которая передала через Лейстера двадцать фунтов.

Создается впечатление, что Джон Ди, прежде отличавшийся безупречной честностью, подпал под влияние Эдуарда Келли: он решил обмануть Альберта Лаского, чтобы тот выделил средства на их алхимические опыты, по-прежнему не слишком успешные. Они стали рассказывать поляку о беседах с ангелом Уриэлем, но не разрешили присутствовать при общении с потусторонними силами под тем предлогом, что иностранец может вспугнуть ангела. Поляка томили несколько недель, разжигая в нем желание проникнуть в оккультный мир и все, более подчиняя его волю. Наконец 25 мая 1583 года магический сеанс состоялся: его описание сохранилось, но оно не позволяет определить, действительно ли явление ангела имело место или Келли и Ди использовали какие-то способы гипнотического и оптического воздействия. Как бы там ни было, Лаский объявил, что он потрясен и очарован; отныне магические способности доктора Джона Ди не вызывали у него никаких сомнений. Среди предсказаний, полученных благодаря ангелу, было и такое: Лаский станет счастливым обладателем философского камня, возложит на себя польскую корону и обретет бессмертие! Но, чтобы пророчество исполнилось, нужно было выполнить одно условие: воевода должен был увезти обоих англичан к себе на родину, чтобы они могли там спокойно продолжать свои герметические изыскания. Разумеется, Лаский, пылая энтузиазмом, согласился на это пустяковое условие, и трио немедленно отправилось в в Польшу.

Потратив четыре месяца на дорогу, они прибыли в замок Альберта Лаского, находившийся в окрестностях Кракова. Ди и Келли взяли с собой жен и детей, из чего можно было понять, что они не собирались возвращаться в Великобританию. В замке Лаский оборудовал им прекрасную лабораторию, и они принялись за работу. Естественно, никаких ощутимых результатов это не принесло, если не считать результатом полное разорение знатного поляка, которому, чтобы удовлетворить аппетиты суфлеров, пришлось залезть в громадные долги. В конечном счете Лаский вее же понял свою ошибку и, не желая объясняться с гостями, равно как и признаваться в собственной глупости, посоветовал им продолжить труды свои в Праге, при дворе императора Рудольфа, для чего снабдил их рекомендательными письмами,

Убедившись, что из поляка больше ничего не вытянешь, два друга сразу согласились с этим предложением и в 1585 году приехали в Прагу, столицу Богемии. До этого времени Джон Ди был категорически против использования порошка проекции, найденного в могиле епископа, поскольку прекрасно знал, что пополнить запас не удастся. Но в Праге он не мог рассчитывать на щедрое покровительство, как это было в Лондоне или в Кракове; ему надо было как-то подтверждать свою репутацию. Более того. постепенно Ди полностью подпал под влияние Келли. Да и Уриэль отныне удостаивал своими посещениями только последнего. По «требованию» ангела, – переданному через Келли, – доктору пришлось даже поменяться с приятелем женами; надо ли говорить, что супруга Келли была далеко не красива…

Именно в это время Эдуард Келли совершил ряд публичных трансмутаций, ошеломивших весь город. Он сразу стал кумиром высшего общества, его наперебой приглашали на приемы, устроенные в его честь, и он на глазах у всех производил проекции, а затем раздавал полученное золото и серебро присутствующим. Одну из таких трансмутаций он совершил в доме императорского врача Тадеуша Хайека. С помощью всего лишь одной крупицы порошка он обратил фунт ртути в чистое золото. Я процитирую здесь слова Луи Фигье: «Невозможно усомниться в правдивости этой истории, рассказанной серьезными писателями и подтвержденной многими очевидцами, в частности, врачом Николаем Барнау, который жил тогда в доме Хайека и сам создал золото с помощью Келли. Кусочек металла, полученный в результате этого опыта, был сохранен наследниками Хайека, которые показывали его всем желающим».

После этого Келли был приглашен ко двору императора Максимилиана II Немецкого, который чрезвычайно любил герметические чудеса, особенно если они приносили золото. Келли совершил публичную трансмутацию столь успешно, что император пожаловал ему титул маршала Богемии. Это внезапное возвышение вскружило голову суфлеру, который забыл о мудрых советах Джона Ди, всегда внушавшего ему, что не стоит выдавать себя за адепта, поскольку он не сможет создать новый порошок проекции. Келли же действовал так, словно запасы порошка у него были неисчерпаемы: одна трансмутация следовала за другой, при этом он объявлял во всеуслышание, что ему ничего не стоит увеличить количество порошка благодаря своим великим познаниям в герметическом искусстве.

Хвастовство лишь ускорило приближающийся крах. Придворные, завидуя стремительной карьере простолюдина, неустанно нашептывали императору, что ради пополнения государственной казны необходимо раскрыть тайну. Вскоре Максимилиан II велел арестовать суфлера и приказал тому произвести несколько фунтов порошка. Несчастный Келли, естественно, отказался, и его тут же перевели в крепость Цобеслау.

У Келли оставалась одна надежда: доктор Ди обещал императору, что поможет своему другу произвести порошок. Обоих доставили в Прагу и долго держали под стражей в лаборатории. Увы, они оказались не в силах создать хоть щепотку философского камня. Говорят, сначала они воззвали к ангелу Уриэлю, потом к демонам. Но искусство Гермеса было неведомо как небесному жителю, так и порождениям ада. Положение ухудшалось с каждым днем. В конце концов обезумевший от ярости Келли убил одного из стражников, после чего был заключен в замок Цернер.

В первый период своего заточения Келли написал алхимический трактат «Камень мудрецов» («La Pierre des Sages») и отправил его императору, обещая открыть тайну в обмен на свободу. Это не произвело никакого впечатления на уже умудренного опытом Максимилиана II Тогда Келли обратился к Джону Ди с просьбой вернуться в Англию и походатайствовать за него перед королевой Елизаветой. Джон Ди так и поступил. Кажется, королева даже пыталась заступиться за своего подданного, но получила ответ, что тот осужден за обыкновенное уголовное преступление и потому не может быть освобожден. Впрочем, сам факт этого вмешательства не является вполне достоверным.

У Келли остался один выход – бегство. Сделав веревку из разорванных на полосы простыней, он стал спускаться с высокой башни крепости. Сложения он был довольно плотного, и веревка не выдержала; в результате падения он сломал два ребра и обе ноги, а в 1597 году скончался вследствие полученных повреждений. Королева Елизавета хорошо приняла Джона Ди, однако по возвращении домой он встретился с гораздо менее приятным сюрпризом. Соседи, считавшие его колдуном и некромантом, сожгли библиотеку с четырьмя тысячами редких книг и полностью разрушили лабораторию. Получив скудную пенсию, он вел почти нищенское существование вплоть до конца дней своих. В 1608 году он скончался в своем доме в Мортлейке, в возрасте восьмидесяти одного года.

* * *

Итак, перед нами чрезвычайно интересный случай, когда человек, не достигший ступени адепта, сумел произвести многочисленные трансмутации металлов, причем в присутствии зрителей и посредством вещества, которое, несомненно, являлось порошком проекции. Да и чем иным могло быть вещество, найденное в могиле католического епископа? Разумеется, Луи Фигье, свято исповедующий принципы рационализма XIX века, не допускает и мысли о том, что это был камень мудрецов. Вот что он нам сообщает: «Это было большое количество порошка, созданного из философского камня, или, говоря языком, более соответствующим фактам, золотоносный состав, в котором химически связанное золото могло быть выделено посредством определенных манипуляций, что и дало возможность произвести все чудеса, совершенные якобы при помощи этого пресловутого порошка проекции». Подобное объяснение абсурдно. Конечно, можно спрятать золотоносный состав в порошке, но в этом случае количество золота всегда оставалось бы неизменным. Иными словами, его нельзя было использовать для трансмутации в золото большого количества других металлов. Аргумент этот имеет решающее значение, поскольку Луи Фигье каждый раз стремится доказать, что та или иная трансмутация могла быть успешной при наличии некоторого количества золота в порошке проекции. Но с точки зрения химии это невозможно: ведь если добавить к фунту ртути крупинку порошка философского камня, – пусть в этой крупинке содержится, к примеру, один грамм золота, – то по завершении опыта в составе ртути окажется тот же самый грамм, и ни в коем случае не больше. Однако в истории Келли, как и в некоторых других, которые мы еще расскажем, весь используемый металл обращался в золото, а следовательно, «научные» объяснения прошлого века тут не годятся.

К этому следует добавить, что существует множество свидетельств о произведенных Келли трансмутациях, и в книге Фигье. можно найти полный список латинских сочинений, где все эти публичные демонстрации упоминаются. Я не хочу загромождать книгу длинными названиями, ограничусь лишь одним примером: особо достоверным кажется мне опыт. произведенный в доме императорского врача. С другой стороны, мы не должны забывать, что Келли был мошенником и, если называть вещи своими именами, законченным негодяем. Поэтому вполне допустимо предположение, что он использовал какой-то ловкий фокус, чтобы уверить зрителей в реальности трансмутации, которой в действительности не было. Я допускаю две возможности: суфлер мог изготовить пластинки из позолоченной бронзы и выдавать ее за золото, поскольку в те времена методы апробации были куда менее точными, чем в нашу эпоху; или прибегнуть к обыкновенной подмене, как это делают нынешние фокусники, хотя подобный способ представляется мне разорительным[45]. Итак, я не могу считать себя полностью убежденным, но после удивительного обогащения Никола Фламеля это второй позитивный пункт в моем расследовании, хотя решающим доводом его признать нельзя.

Космополит

Еще в начале нынешнего столетия многие считали, что адептом, получившим известность под именем Космополит и написавшим замечательный «Новый свет химии» («La Nouvelle Lumiere Chymique»), был Михаэль Сендивог. Однако после появившегося в 1742 году исследования аббата Лангле дю Френуа всем следовало бы знать, что это был шотландец, которого, вероятно, звали Александр Сетон – именно он перед смертью подарил небольшое количество своего порошка проекции вышеупомянутому Михаэлю Сендивогу, а тот, присвоив прославленное прозвище Космополит, стал выдавать себя за адепта, хотя был всего лишь удачливым суфлером. Во второй части этой главы мы рассмотрим все, что имеет отношение ко второму персонажу, но сейчас обратимся к Сетону,

В сущности, известно о нем очень мало; мы не знаем даже, где и когда он родился. Не вызывает сомнений лишь его национальность. Вот что говорит по этому поводу Лангле дю Френуа: «Якоб Хауфен, голландский лоцман, потерпевший кораблекрушение в Немецком море, был выброшен на побережье Шотландии, и его из жалости подобрал Александр Сетон у которого был здесь дом и участок земли. Он позаботился о Хауфене и помог тому вернуться на родину. Спустя некоторое время, а именно в 1602 году, Сетон отправился в путешествие и посетил Голландию; он заехал и в Энкхузен, где Якоб Хауфен принял его с величайшим радушием и глубокой признательностью: истинные голландцы всегда отличаются этими качествами. Шотландский философ на несчастье свое захотел повидать Германию. Прежде чем отправиться туда, он решил показать Якобу Хауфену свои познания в герметическом искусстве, для чего совершил в его присутствии трансмутацию несовершенного металла в золото. Это чудо настолько поразило Хауфена, что он, не удержавшись, рассказал о нем городскому врачу, которого звали ван дер Линден – это был дед Иоганна Антония ван дер Линдена, оставившего нам «Библиотеку медицинских писателей». Георг Морхоф утверждает, что собственными глазами видел золотой слиток в руках у Иоганна Антония Ван дер Линдена, внука энкхузенского врача, который не преминул пометить на этом самом золотом слитке, что трансмутация была совершена 13 марта 1602 года, в четыре часа пополудни».

Уточним, что Георг Морхоф; был необыкновенно знаменитым врачом и автором труда о трансмутации металлов, без которого с тех пор не обходится ни один историк алхимии – «Послание Ленгелотту о трансмутации металлов» («Epistola ad Lengelottum de metallorum transmutatione»).

Фигье в своих исследованиях не смог обнаружить каких-либо дополнительных сведений об историческом существовании этого персонажа – Александра Сетона, или Космополита. Вот что он сообщает: «Кем бы ни был этот человек, чья предшествующая жизнь остается неизвестной – первые упоминания о нем появляются лишь в начале XVII века, – он явился людям уже вполне сформировавшимся алхимиком и, как мы вскоре увидим, был подлинным мастером в своем искусстве, хотя не ясно, где именно он приобрел эти познания. Еще одним качеством, которым можно лишь восхищаться, было его бескорыстие. Куда бы ни отправлялся, чтобы пропагандировать герметическую науку, миссия его завершалась успешными опытами, более походившими на чудо; однако, совершая трансмутацию металлов по первому требованию, он заботился не о приумножении своего богатства, а о том, чтобы убедить сомневающихся и неверующих, для чего раздавал полученное им золото и серебро. Впрочем, эта особенность свойственна была большинству адептов той эпохи. В их глазах алхимия являлась наукой вполне сложившейся, к которой нужно привлекать не внимание алчных обывателей, а просвещенное восхищение ученых и общественной элиты. Они странствовали из города в город, проповедуя эту науку так же, как миссионеры проповедуют религию, иными словами, демонстрируя истинность ее, но не допуская профанов к священным таинствам. Одним словом, это нечто вроде апостольского служения, которое адепты возложили на себя в век критики и расцвета просветительских идей, причем служение это предстает делом всегда очень трудным и часто опасным – и для Александра Сетона оно закончилось мученичеством».

Я процитировал этот довольно длинный отрывок, поскольку в нем содержится несколько важных мыслей, касающихся алхимии XVII века. Действительно, герметическое искусство в это время предстает в совершенно новом свете по сравнению с тем, что мы наблюдали в предшествующие эпохи. Адепт, – будь то Космополит, Филалет или Ласкарис, – перестает быть одиноким исследователем, который пытается осуществить Деяние лишь для самого себя. Он становится миссионером алхимической науки, призванным открыть глаза ведущим ученым своего времени. Я не знаю, почему адепты XVII и начала XVIII века приняли на себя подобную миссию. В любом случае, они занялись чем-то вроде прозелитизма, который зачастую оборачивался против них самих и приводил их к гибели.

Но вернемся к Сетону. Расставшись со своим другом Хауфеном, он направился в Амстердам, а оттуда – через Швейцарию – в Германию, где познакомился с Вольфгангом Динхеймом, профессором из Фрейбурга, ярым противником алхимии. Последний оставил нам поразительное свидетельство о проекции, которую Космополит осуществил в Базеле на его глазах и в присутствии многих именитых граждан города: «В 1602 году, в середине лета, когда я возвращался из Рима в Германию, попутчиком моим оказался необычайно умный человек, маленького роста, но довольно полный, с румяным лицом, сангвинического темперамента, с темной бородкой, подстриженной по французской моде. Одет он был в камзол черного бархата и путешествовал в сопровождении только одного слуги, которого легко было признать по рыжим волосам и бороде того же цвета. Человека этого звали Александр Сетониус. Он был уроженцем Молы, острова в океане. В Цюрихе, где священник Тхлин дал ему рекомендательное письмо к доктору Цвингеру, мы купили лодку и отправились в Базель водным путем. Когда мы прибыли в этот город, мой спутник сказал мне: «Вспомните, как во время нашего путешествия и по суше, и по воде вы постоянно нападали на алхимию и алхимиков. Вспомните также, что я обещал ответить вам, но не посредством опыта, а с помощью философии. Сейчас я жду одного человека, которого хочу переубедить одновременно с вами, дабы противники алхимии не сомневались более в истинности этого искусства».

Тогда же было послано за упомянутым человеком, которого я знал только в лицо. Жил он недалеко от нашей гостиницы. Позднее мне стало известно, что это был доктор Цвингер, принадлежавший к семье, откуда вышло столько знаменитых натуралистов. Втроем мы отправились к рабочему с золотых рудников, причем Цвингер захватил из дома несколько свинцовых пластинок, тигель взяли мы у ювелира, а обыкновенную серу купили по дороге. Сетониус ни к чему из перечисленного не прикасался. Он приказал развести огонь, положить свинец и серу в тигель, прикрыть его крышкой и время от времени помешивать содержимое палочками. Пока мы этим занимались, он вел с нами беседу, а примерно через четверть часа молвил: «Бросьте эту бумажку в расплавленный свинец, точно посередине, и постарайтесь, чтобы ничего не попало в огонь…» В бумажке был довольно тяжелый порошок, цвет его походил на лимонно-желтый, однако нужны были хорошие глаза, чтобы это различить. Хотя мы не верили ничему, словно сам святой Фома, но выполнили, что было сказано. После того как масса подогревалась еще четверть часа при интенсивном помешивании железными палочками, ювелир получил распоряжение затушить огонь при помощи воды; в тигле же не оказалось ни малейших следов свинца, а было чистейшее золото, которое, по мнению ювелира, намного превосходило качеством своим прекрасное золото из Венгрии и Аравии. По весу было оно равно положенному прежде свинцу. Мы застыли в полном изумлении, не смея верить собственным глазам. А Сетониус принялся подтрунивать над нами: «Куда же подевались ваши мелочные придирки? Перед вами истина факта, с которой не сравнится ничто, даже ваши драгоценные софизмы». После этого он распорядился отрубить кусочек золота и отдал его Цвингеру на память. Я тоже получил кусочек, стоивший примерно четыре дуката, и храню его в память об этом дне.

Что до вас, неверующие, вы, наверное, станете смеяться над тем, что я написал. Но я еще жив, и я свидетель, готовый подтвердить то, что видел своими глазами. Цвингер тоже жив, он не будет молчать и подтвердит правдивость моего сообщения. Сетониус и слуга его также живы, последний находится в Англии. а первый, как известно, в Германии[46]. Я мог бы даже указать точное место их жительства, но не смею совершать подобную нескромность по отношению к сему великому человеку, сему святому, сему полубогу» (Фигье цитирует этот отрывок по книге «De Minerali medicina», 1610).

Укажем в дополнение, что представлял из себя Якоб Цвингер второй свидетель этого поразительного опыта. Это был врач и профессор из Базеля, занимающий заметное место в истории немецкой медицины. Поистине безупречный выбор, ибо подобный свидетель заслуживает, абсолютного доверия; кстати говоря, он полностью и без малейших колебаний подтвердил рассказ Вольфганга Динхейма в письме, которое опубликовал базельский профессор Иммануил Кениг в кнйге «Эфемериды». В письме этом также говорится, что до своего отъезда из города Космополит совершил еще одну проекцию в доме ювелира Андреаса Блетца, где на глазах у свидетелей обратил в золото несколько унций свинца. Здесь мы можем не опасаться мошенничества, как это было в случае с Эдуардом Келли. В самом деле, свинец был принесен одним из участников опыта, тигель был взят у ювелира, а сам Сетон ни к чему не прикасался.

Очевидно, в таких условиях ловкость рук никакой роли не играет. Итак, я смело утверждаю, что мы имеем дело с первым исторически доказанным примером трансмутации металлов. Но, разумеется, одного примера недостаточно для того, чтобы выяснить, реален ли феномен трансмутации вообще.

Благодаря немецкому ученому-эрудиту Карлу Кристофу Шмидеру, который в своей «Истории алхимии» посвятил Космополиту целую главу, мы последуем за нашим адептом в Страсбург, в лавку немецкого ювелира Густенхофера. Космополит по» явился здесь летом 1603 года. Ему нужны были печь и тигель для работы особого рода; Густенхофер охотно предоставил их, и перед отъездом адепт в знак благодарности подарил ювелиру небольшое количество красного порошка.

Густенхофер немедленно созвал соседей и друзей, чтобы испытать в их присутствии полученный порошок. Опыт завершился несомненным успехом: фунт свинца обратился в золото. Тут несчастному Густенхоферу пришла в голову тщеславная мысль выдать себя за адепта, и он объявил собравшимся, что создал философский камень сам. Вполне простительное хвастовство: ведь он доверился друзьям. Однако, как говорит Шмидер, у каждого друга есть сосед, а у соседа – свой друг. Вскоре по городу разнесся слух: «Ювелир Густенхофер делает золото!»

Узнав об этом, городской совет Страсбурга прислал к ювелиру трех депутатов с требованием доказать этот поразительный факт. Густенхофер дал каждому из них по крупице красного порошка, и они тут же совершили проекцию. Один из них – страсбургский советник Глазер – приехал впоследствии в Париж, где и показал кусочек герметического золота доктору Якобу Хайльману, который оставил запись об этом примечательном событии.

После трех успешных проекций слава Густенхофера возросла неимоверно и достигла Праги – резиденции императора Рудольфа II, который, как мы знаем, очень интересовался герметическим искусством. Монарх немедленно отправил к мнимому адепту эмиссаров с приказом доставить его ко двору. Оказавшись перед лицом императора, несчастный Густенхофер не выдержал и признался, что чудесный порошок изготовлен не им и он понятия не имеет, как его сделать. Однако Рудольф II усмотрел в этом хитрую уловку и приказал заключить ювелира в тюрьму, пока тот не образумится. В надежде спастись Густенхофер отдал весь оставшийся порошок, и император произвел успешную проекцию, но это нисколько его не удовлетворило – напротив, только усилило алчность. Он приказал ювелиру немедленно создать новый порошок. В полном отчаянии Густенхофер решился на бегство, но императорская полиция быстро схватила его и водворила в пражскую крепость, где он томился в заключении до конца своих дней.

Тем временем Космополит уже перебрался в Германию, но в целях предосторожности никому не открывал своего подлинного имени. Несколько дней он провел во Франкфурте-на-Майне, где познакомился с торговцем, которого звали Кох. Впоследствии тот написал историку Теобальду фон Хогеланде, что ему посчастливилось стать участником совершенной Космополитом проекции и он сохранил зримое доказательство этого опыта.

«В Оффенбахе (пригород Франкфурта) жил какое-то время адепт, путешествовавший под именем французского графа. Он покупал у меня разные вещицы. Перед отъездом из Франкфурта он пожелал обучить меня трансмутации металлов; Деяние совершил я сам, следуя его указаниям, он же ни к чему не прикасался. Получив от него три крупицы порошка красновато-серого цвета, бросил я их в тигель с двумя пол-унциями жидкой ртути. Затем наполнил тигель почти до половины поташем, и мы стали его медленно разогревать. Потом заполнил я печь углем почти до краев тигля, так что весь он оказался под очень сильным огнем, и это продолжалось примерно полчаса. Когда тигель раскалился докрасна, он приказал мне бросить туда кусочек желтого воска. Через несколько мгновений я взял тигель и разбил его: внутри лежал небольшой слиток, весивший чуть больше пятидесяти четырех унций. Мы расплавили его и, подвергнув купелированию, извлекли двадцать три карата золота, а также шесть каратов серебра; оба металла были чрезвычайно блестящими на вид. Из кусочка этого золота я заказал себе пуговицу на рубашку. Мне кажется, что для сей операции ртуть не нужна» (Th. von Hogelande. Historiae aliquot transmutationis metallicae).

Из Франкфурта Космополит отправился в Кельн, где задержался на некоторое время. Город этот пользовался определенной славой среди алхимиков, ибо здесь бывали Альберт Великий и, позднее, Дени Зашер. Космополит осторожно разузнал, кто из местных жителей проявляет интерес к алхимии, – так он рассчитывал найти себе пристанище, а попутно получить сведения о людях, достойных того, чтобы продемонстрировать им герметическое искусство. В конечном счете он остановился у винокура Антона Бордеманна, интересовавшегося алхимией. Но вскоре Александр Сетон убедился, что в древнем городе Кельне к великой науке относятся с пренебрежением. Ученые, врачи и даже люди низших сословий считали алхимию занятием совершенно пустым и заслуживающим лишь насмешки. Космополит узнал, что высшим научным авторитетом в городе считается хирург мэтр Георге, убежденный противник алхимии. Обращаться к нему напрямую было бы бесполезно: слава Сетона сюда еще не дошла, и хирург вряд ли согласился бы принять участие в опыте с порошком Космополита. Тогда Космополит решил использовать обходной маневр, занявшись, если можно так выразиться, саморекламой. 5 августа 1603 года он явился к аптекарю под предлогом, что хочет купить ляпис лазурь. Имеющиеся в наличии камни его не устроили, и аптекарь обещал достать к завтрашнему дню лазурит получше. Между делом Сетон завел разговор о герметическом искусстве со священником и еще одним аптекарем, которые также зашли в лавку. Все они насмехались над алхимией и безумием ее адептов. Когда же Космополит, по-прежнему не открывая своего имени, заявил, что был свидетелем нескольких подлинных трансмутаций, его слова были встречены дружным хохотом.

С тем он и ушел, но на следующий день вновь появился в аптеке и купил подобранные для него лазуриты, а затем попросил стакан сурьмы. Притворившись, будто сомневается в качестве, он потребовал прокалить ее на сильном огне. Аптекарь охотно согласился и велел своему юному сыну проводить Космополита к соседу-ювелиру, которого звали Иоганн Лондорф. Тот положил стакан сурьмы в тигель и развел под ним огонь, а Космополит, достав из кармана коробочку с красноватым порошком, взял несколько крупинок и попросил ювелира бросить их в расплавленную сурьму, завернув предварительно в кусочек бумаги. Ювелиру просьба показалась странной, но он, пожав плечами, исполнил прихоть клиента, Каково же было его изумление, когда вместо сурьмы он извлек из тигля небольшой слиток золота. Кроме ювелира, за этим опытом наблюдали сын аптекаря, двое подмастерьев и случайно заглянувший сосед: все были ошеломлены; тем более что Космополит сам ни к чему не прикасался. Но алхимия пользовалась в этом городе такой дурной славой, что ювелир Иоганн Лондорф, не желая верить собственным глазам, потребовал совершить еще одну трансмутацию, чтобы у него уж точно не осталось сомнений. Космополит охотно согласился, причем на любых условиях, какие поставит ювелир. На сей раз тот выбрал не сурьму, а свинец. Сверх того, незаметно для адепта он подложил под свинец кусочек цинка, ибо полагал, что алхимики могут произвести трансмутацию лишь с сурьмой, ртутью или свинцом – по его мнению, наличие цинка должно было помешать успешному завершению операции. Итак, свинец с цинком были расплавлены вместе, затем Космополит дал ювелиру несколько крупиц порошка, которые вновь были завернуты в бумагу и только потом брошены в металлическую массу. Когда тигель остыл, Иоганн Лондорф с изумлением убедился, что вся она обратилась в золото.

Вскоре о чуде узнал весь город, и Антон Бордеманн, у которого остановился адепт, на следующий день проснулся знаменитым. Однако для хирурга, мэтра Георге, шумные толки не значили ровным счетом ничего, и Александру Сетону вновь пришлось пойти на хитрость. Он напросился к Георге в гости, чтобы поговорить с ним о хирургии и анатомии. Во время беседы Космополит обнаружил большие познания в медицине и, между делом, заметил, что знает способ омертвления дикого мяса (опухоли) без удаления нервов. Удивленный хирург попросил разрешения присутствовать при подобном опыте. «Нет ничего проще – сказал адепт, – но нам понадобятся свинец, сера и тигель». Сверх того, он потребовал достать печь с мехами. Слуги хирурга быстро раздобыли все необходимое, за исключением печи с мехами. Тогда было решено отправиться к жившему по соседству ювелиру мэтру Гансу фон Кемпену.

Сам ювелир отсутствовал, и его сын проводил небольшую группу, состоявшую из мэтра Георге, слуг и чужестранца, в отцовскую мастерскую. Пока один из слуг хирурга укладывал свинец и серу в тигель, Космополит вступил в разговор с четырьмя подмастерьями ювелира, которые работали с железом. Он предложил им обратить это железо в сталь Удивленные подмастерья достали еще один тигель, однако адепт отказался производить опыт собственноручно и ограничился тем, что дал надлежащие указания. Итак, в мастерской одновременно происходили две операции: одну совершали слуги мэтра Георге под его надзором, а вторую – подмастерья, которыми руководил сын ювелира. Космополит держался в стороне и ни к чему не прикасался. Когда в обоих тиглях металл расплавился, Космополит достал из своей коробочки немного красного порошка, смешал его с воском и, скатав два шарика, вручил один хирургу, второй – сыну ювелира. Он попросил их бросить шарик в соответствующий тигель, и почти сразу после этого один из слуг мэтра Георге воскликнул: «Свинец обратился в золото!». Ответом ему был крик одного из подмастерьев: «Это же не сталь, а золото!». Полученные золотые слитки немедленно разрезали, чтобы убедиться в полноте трансмутации низких металлов, – действительно, они целиком обратились в золото. Жена ювелира обычно помогала мужу делать пробу драгоценных металлов. Когда сын позвал ее, она подвергла два слитка обычным испытаниям и, убедившись в их высочайшем. качестве, предложила за них восемь талеров. Космополит, увидев, что возле дома собирается толпа, сделал мэтру Георге знак уходить. Тот в крайнем смущении последовал за адептом и, когда они отошли достаточно далеко, спросил:

– Стало быть, вы хотели показать мне именно это?

– Конечно, – ответил Космополит. – Я узнал от моего гостеприимного хозяина, что вы убежденный враг алхимии, и мне захотелось доказать вам истинность сей науки, не вступая в спор, посредством зримого опыта. Так же поступал я в Роттердаме, Амстердаме, Франкфурте, Страсбурге и Базеле.

– Но, сударь мой, вы слишком неосторожны! Нельзя действовать столь открыто. Если кто-либо из монархов услышит о ваших операциях, вас схватят и будут томить в тюрьме, пока вы не откроете им тайну.

– Мне это известно, – промолвил Сетон, – но мы находимся в Кельне, а это вольный город. Здесь я могу не опасаться коронованных особ. Впрочем, если меня схватят, я вытерплю тысячу смертей, но тайну никому не открою.

Помолчав, Космополит добавил:

– Когда у меня требуют доказательств искусства моего, я даю их любому, кто пожелает. Если просят сделать много золота, я также соглашаюсь. Я охотно изготовлю его на пятьдесят или шестьдесят тысяч дукатов.

С этого дня мэтр Георге безоговорочно поверил в реальность трансмутации металлов, и, когда некоторые из его друзей говорили, что он был обманут ловким шарлатаном, заявлял с твердостью: «Я видел то, что видел. Подмастерьям мэтра Кемпена это тоже не приснилось. И то золото, которое они частично сохранили, не химера. Я скорее поверю своим глазам, чем вашей болтовне».

Перед отъездом из Кельна Космополит совершил в присутствии своего друга Антона Бордеманна еще одну публичную проекцию. Тот заметил, что иногда адепт использует серу, а иногда – ртуть. Он спросил философа о причине этого, и Космополит ответил: «Я делаю это для того, чтобы профаны убедились, что любой металл, каким бы он ни был, может стать благородным. Но не забывайте, друг мой, что мне запрещено раскрывать главные принципы моей работы» (Th. von Hogelande. Historiae aliquot transmutationis metallicae).

Александр Сетон направился затем в Гамбург, где также произвел несколько успешных трансмутаций, о чем рассказывает вышеупомянутый эрудит Георг Морхоф. Из Гамбурга он переехал в Мюнхен, но в этом городе, вопреки своему обычаю, алхимической деятельностью не занимался. Дело в том, что в этом городе он встретил девушку, в которую влюбился. Ее отец, очень зажиточный человек, отказал Сетону, когда тот попросил руки его дочери. Тогда Сетон решился на похищение. Оказавшись в безопасном месте, влюбленные обвенчались, и адепт вновь пустился в странствия, на сей раз в сопровождении супруги, которая, говорят, была очень красива. Осенью 1603 года Сетон приехал в Кроссен, где находился в то время герцог Саксонский. Тот был наслышан о совершенных Космополитом чудесах и пригласил его ко двору, желая собственными глазами увидеть проекцию. Сетон, целиком поглощенный своей молодой женой, прислал вместо себя слугу. Трансмутация увенчалась полным успехом; историк Гульденфальк сообщает, что полученное золото выдержало все испытания и оказалось очень высокого качества. После этого слуга Космополита Гамильтон, не расстававшийся с ним во время путешествий по Европе, принял решение покинуть его и вернуться в Англию. Возможно, он не поладил с супругой Александра Сетона или же, что более вероятно, почувствовал, что положение хозяина становится опасным, ибо тот, увлеченный любовью, совершенно забыл об осторожности и легко мог стать жертвой алчных властителей.

Именно так и случилось с несчастным Сетоном. Молодой курфюрст и герцог Саксонский Христиан II отличался жадностью и жестокостью. До того времени он считал алхимические опыты чистейшей глупостью и не удостаивал их своим вниманием; но проекция, совершенная на его глазах слугой Космополита, заставила его полностью переменить прежнее мнение… Он пригласил Сетона к своему двору, выказывая философу самое милостивое отношение; тот отдал герцогу небольшое количество философского камня в надежде, что тот удовлетворится этим. Однако Христиану II нужен был не сам философский порошок, а секрет его изготовления, поэтому он решил раскрыть тайну любыми средствами.

Здесь я прерву рассказ о злоключениях Сетона, ибо мы узнаем о его печальном конце из документа, который я процитирую в связи с деятельностью Михаэля Сендивога: этот сухой текст производит куда большее впечатление, нежели самое эмоциональное повествование.

Михаэль Сендивог

При знакомстве с этим персонажем мы сталкиваемся с довольно необычным случаем, когда суфлеру удалось выдать себя за одного из величайших адептов герметического искусства, причем верил в это не только современники, но и потомки. Даже сегодня нельзя с полной уверенностью выделить то, что он привнес своего в трактаты Космополита, имя которого присвоишь

Документ, появившийся спустя всего лишь пять лет после его смерти, случившейся в 1646 году, позволит понять, каким образом могла сложиться столь парадоксальная ситуация.

Итак, перед нами письмо г-на Денуайе, секретаря принцессы Марии де Гонзаго, королевы Польши, супруги короля Владислава; письмо приводится в «Сокровищнице галльских и французских находок и редкостей» («Tresor de recherches et antiquites gauloises et francoises») Пьера Бореля (1655).

«Варшава, 12 июня 1651 года.

Сударь!

При отъезде моем из Парижа я обещал вам приложить все усилия для разыскания трудов Космополита и исполнил сие с великим тщанием, обнаружив, что осталась от него лишь одна «Книга двенадцати трактатов» («Livre des Douze Traires»), озаглавленная «Космополит». Как вы увидите из этого послания далее, я раздобыл много новых сведений, которыми готов с вами поделиться.

Автором книги, озаглавленной «Космополит», был англичанин, который приехал во владения герцога Саксонского, где совершил проекцию при помощи имевшегося у него порошка и обратил металл в чистое золото. Один из свидетелей этой проекции рассказал о ней герцогу Саксонскому. и принц сей, опасаясь. как бы такой человек не ускользнул. немедля послал стражников к дому, где тот проживал со своей женой, приказав схватить его и при-вести к себе, Когда герцог спросил, действительно ли удалось ему обратить металлы в золото, он ответил утвердительно, ибо отрицать сего никак не мог из-за многочисленных свидетелей произведенной им трансмутации. Он пытался оправдаться и преуменьшить свой успех, но курфюрст не желал ничего слушать и от обещаний перешел к угрозам, а от угроз – к действиям. Космополит (коего я буду называть так, ибо подлинное его имя осталось неизвестным) был католиком; осознав, что нелепым образом попал по собственной вине в ловушку, он решился претерпеть любые пытки, но не дать еретику столь великое оружие в борьбе с церковью, и вознес молитву Богу, дабы обрести силу в исполнении этого решения. Государь, увидев, что добром ничего добиться не может, приказал пытать его, но пленник держался столь мужественно, что у палачей не было даже надежды, будто он готов открыть тайну. Его подлечили и вновь подвергли мучениям, и повторялось это много раз, так что были у него вывернуты все члены, на теле зияли раны; к нему даже применили пытку огнем, но добиться своего не смогли, и он не сказал ничего, что хотел услышать герцог.

Михаэль Сендивог, коего один польский автор внес ошибочно в списки польской знати, был родом из Моравии, однако жил в Кракове. Он оказался во владениях герцога как раз в то время, когда Космополит пребывал в узилище; будучи человеком весьма любопытным и сведущим в химии, воспылал он желанием познакомиться с Космополитом; с этой щелью стал он посещать двор курфюрста, свел знакомство с многими видными людьми и добился у них разрешения побывать в тюрьме, где увидел Космополита и начал с ним говорить о химии, на что тот отвечал со всей любезностью. Сендивогу очень хотелось узнать главный секрет, и после нескольких посещений он спросил, чем отблагодарит узник того, кто поможет ему обрести свободу. Несчастный, тяжело страдавший от ран, ответил, что тот получит достаточные средства, чтобы безбедно жить вместе с семьей до конца дней своих. Сендивог, заручившись этим обещанием, распрощался со своими друзьями, сделав вид, будто ему нужно уладить кое-какие дела, после чего он непременно вернется. Приехав в Краков, продал он свой дом и вновь объявился в Саксонии, где начал задавать роскошные пиры друзьям, а затем с их помощью принялся обхаживать стражников Космополита. Однажды напоив их до полусмерти, положил он англичанина в заготовленную заранее повозку, ибо тот почти не мог передвигаться, настолько изранено было у него тело и порваны почти все сухожилия. Космополит велел отправиться к дому, где оставил он свою жену, каковую хотел теперь забрать с собой, и, когда она вышла на зов его, указал тайник с порошком. Забрав философский камень, она проворно села в повозку, а затем они тронулись в путь и ехали всю ночь напролет, избрав самую короткую дорогу, чтобы поскорее выбраться за пределы владений курфюрста. Когда они беспрепятственно добрались до Польши, Сендивог потребовал исполнить обещание, и Космополит дал ему унцию своего порошка; Сендивог попросил открыть тайну его изготовления, но англичанин, показав раны свои, ответил, что вынес жесточайшие муки ради того, что сохранить секрет, а посему не скажет ничего и теперь, ибо почитает великим грехом рассказывать об искусстве, которым сумел овладеть по милости Господней. Больше Сендивогу ничего не удалось из него вытянуть. Вскоре после этого Космополит умер. Он говорил, что мог бы излечиться при помощи порошка своего, если бы болезнь его была естественной и происходила от внутренних причин; но нет способа исцелить тело, наполовину сгнившее после пыток и поврежденное во всех сочленениях своих.

После смерти Космополита Сендивог вообразил,) будто жене его хоть что-то известно о тайне мужа, и, чтобы побудить ее к откровенности, женился на ней; однако вскоре выяснилось, что она не знает ровным счетом ничего: единственное, что смогла она дать ему, была книга «Двенадцать трактатов, или Космополит» с диалогом между ртутью и алхимиком. Истолковав его на свой манер, Сендивог принялся за работу, чтобы умножить запас порошка; в качестве главной материи взял он обыкновенную ртуть, но ничего не добился; затем испробовал многие другие способы. Однако все было тщетно. Тогда он отправился в Прагу, где находился император Рудольф, и совершил в его присутствии трансмутацию – вернее, разрешил императору сделать ее, дав некоторое количество порошка. В память об этом событии император повелел врезать в стену комнаты, где происходила операция, мраморную табличку, на которой были выгравированы следующие слова: «Faciat hoc quispiam alius quod fecit Sendivogius Polonus»[47]. Эту мраморную табличку можно видеть и поныне. Осуществив этот опыт для императора, которому, вероятно, истина была известна, Сендивог поехал домой через Моравию, где его узнал некий местный граф и приказал арестовать, надеясь вытянуть из него тайну. Слухи об успешной трансмутации разнеслись повсюду, и Сендивог стал знаменит не только ученостью своей. С полным основанием опасаясь подвергнуться той же участи, что постигла в Саксонии англичанина, он ухитрился раздобыть пилочку, с помощью которой перепилил решетку и. скрутив веревку из разорванной на лоскуты одежды, убежал совершенно голым, после чего обратился с жалобой к императору; графа вызвали на суд и приговорили к возмещению ущерба. так что он вынужден был отдать Сендивогу целую деревню, которую затем унаследовала в качестве приданого его дочь.

А Сендивог, вернувшись в Польшу, сумел убедить Вольского, великого. маршала королевства, что изготовит такой же порошок, если у него будут средства для работы. Маршал Вольский, который и сам был «суфлером», поверил ему; однако здесь нужно вернуться вспять и рассказать, каким образом Сендивог потерял свои богатства. Пока у него сохранялся порошок, он вел расточительную жизнь. поскольку по природе был склонен к мотовству. Часть порошка он потерял, пытаясь увеличить запас, остальное израсходовал на трансмутации. В Кракове до сих пор живет один еврей, который продавал сделанное им золото. Наконец, когда порошок почти закончился, он бросил последние крупицы в многократно очищенный винный спирт и стал заниматься врачеванием, превзойдя всех прочих докторов чудесами исцеления; в этом же растворе он произвел трансмутацию медальона с изображением Рудольфа II, причем сделал это на глазах Сигизмунда III, которого излечил от весьма неприятной болезни посредством того же самого эликсира. Так Сендивог лишился порошка, а затем и раствора – поэтому и сказал он маршалу Вольскому, что у него нет средств для работы, хотя тайна ему известна. Доверившись ему, Вольский дал ему шесть тысяч франков для работы; Сендивог их потратил, однако не сделал ничего.

Великий маршал увидел, что шесть тысяч выброшены на ветер, и, обозвав Сендивога наглецом, пригрозил повесить его, но обещал простить, если тот вернет ему деньги. Но так как Сендивог пользовался большой известностью как великий ученый, его призвал к себе сандомирский воевода Мнишек, который также дал ему для работы шесть тысяч франков; из них Сендивог три тысячи вернул маршалу, а на другие три тысячи закупил все необходимое, но труды его вновь завершились ничем. Оставшись без гроша, он превратился в шарлатана: соединял расплавленные золото и серебро, чеканил из них монеты, каковые осветлял при помощи ртути, затем нагревал их на сильном огне, дабы ртуть испарилась и появилось золото, выдавая сие за будто бы совершенную им трансмутацию; таким образом сохранял он некоторый авторитет в глазах невежд, каковым продавал эти золотые монеты куда дороже, чем они стоили; но люди проницательные вскоре поняли, что тайна науки сей ему неведома.

После тщетных попыток разгадать записи англичанина он, решил издать их в виде книги, чтобы посмотреть, не удастся ли кому-нибудь другому открыть секрет; с этой целью он пошел на мошенничество, примешав свои слова к суждениям Космополита, отчего все поначалу и решили, будто он и есть настоящий автор. Однако у него не хватило наглости подписаться открыто своим именем, како-вое скрыл он за следующей анаграммой: Autore me qui, DIVI LESCHI GENUS AMO.

Я ограничусь этим отрывком послания, поскольку далее г-н Денуайе приступает к тщательному разбору текста, стараясь определить, какие фразы принадлежат Космополиту и какие – Сендивогу, что в настоящий момент для нас не слишком важно. Приведу лишь самый конец письма, где вкратце говорится о кончине мнимого Космополита: «Сендивог умер как раз в то время, когда мы приехали в Польшу, а именно в 1646 году, в большой нищете, глубокой старости и удрученный болезнями».

Приключения Михаэля Сендивога представляют для нас определенный интерес; как и в случае с Эдуардом Келли, мы можем убедиться, что философский камень сохраняет всю свою силу невзирая на то, кто является его счастливым обладателем, хотя создается он только истинным адептом. Кстати говоря, если относительно Келли у нас все же оставались сомнения, то в качествах порошка Космополита мы можем быть абсолютно уверены.

Остается ответить лишь на один вопрос: стал ли Сендивог впоследствии адептом? Лично я в это не верю и считаю его удачливым суфлером; однако Эжен Канселье, пристально изучавший его жизнь, придерживается противоположного мнения и полагает, что Сендивог сумел разобраться в сочинениях Космополита и превратился в настоящего адепта. Человек этот дожил до восьмидесяти лет, и, поскольку о его последних годах нам известно очень мало, в подобном факте нет ничего невозможного. Как бы то ни было, это ничего не добавляет к сообщениям о трансмутациях, которые он реально осуществил в присутствии зрителей, и я тем самым могу внести еще один позитивный пункт в мое историческое расследование.

Трансмутации, совершенные учеными

Мы только что рассмотрели трансмутации, совершенные либо адептами, либо суфлерами. Но с научной точки зрения куда более интересными и убедительными могли бы стать примеры проекций, исполненных лучшими учеными эпохи. Такие примеры существуют, и я собрал их в данной главе, хотя некоторые из них довольно далеко отстоят друг друга во времени.

Все эти примеры имеют несколько общих черт; в каждом случае речь идет об ученых, настроенных к алхимии чрезвычайно враждебно; адепты, вступавшие в контакт с ними, никогда не открывали своего имени и утверждали, что действуют исключительно «в интересах науки»; трансмутацию всегда совершали сами ученые в отсутствие адепта и, как правило, в присутствии свидетелей; полученное золото подвергалось апробации с приглашением лучших специалистов своего дела и с особым тщанием. Понятно, какое значение для нашего расследования имеют нижеследующие примеры, которые лично я считаю решающими.

Первым нашим свидетелем будет Ян Баптист ван Гельмонт[48]. Этот бельгийский врач и химик родился в Брюсселе в 1577 году. Он является автором одного из самых замечательных научных открытий – существования газа. Обнаружив сначала присутствие угольной кислоты, он путем дедукции пришел к заключению, что речь идет о новом химическом веществе. Вот что он говорит по этому поводу: «Дух сей, который нельзя заключить в сосуд или обратить в видимое тело, назову я новым именем – газ». Кроме того, он доказал наличие сероводорода в кишечнике человека; доказал, что желудок выделяет кислоту; выделил соляную кислоту, серное масло, пары аммиака и т. д. Одним словом, найти лучшего свидетеля для доказательства истинности трансмутации невозможно.

Кстати, Луи Фигье, при всем желании доказать нереальность трансмутации, вынужден был считаться с этим фактом: «Герметические философы в подтверждение возможности трансмутации всегда ссылались на свидетельство ван Гельмонта. Действительно, трудно отыскать более значительную и достойную доверия фигуру, как этот прославленный химик-врач, чья вполне заслуженная репутация ученого могла сравниться лишь с уважением к его безупречной честности. Да и обстоятельства, при которых произошла трансмутация, были поразительными, так что легко можно понять, почему ван Гельмонт позволил убедить себя и провозгласил истинными принципы алхимии после необычного опыта, в котором ему было позволено принять участие».

В 1618 году ван Гельмонту, работавшему в своей лаборатории в Вильворде, нанес визит незнакомец, который, по его словам, хотел поговорить о некоторых вещах, интересных для них обоих. Ученый подумал сначала, что имеет дело с коллегой, желавшим обсудить медицинские проблемы, однако незнакомец завел речь о герметическом искусстве. Ван Гельмонт тут же прервал его, заявив, что считает алхимию пустым предрассудком, лишенным всякого научного значения, а потому не желает слышать о ней. Тогда незнакомец сказал:

– Я понимаю, что вы не хотите спорить, мэтр ван Гельмонт, но посмеете ли вы утверждать, будто не хотите видеть?

Удивленный ученый спросил, что, собственно, означает слово «видеть». И получил такой ответ:

– Я утверждаю, что философский камень существует и обладает способностью совершать трансмутацию. Это не выдумка, но я допускаю, что вы в это не верите. Согласитесь ли вы сами произвести опыт, если я дам вам кусочек этого камня?

Ван Гельмонт, полагая, что перед ним безумец или шарлатан, ответил тем не менее, что хотел бы произвести опыт с кусочком камня – при условии, что собеседник его ни во что не будет вмешиваться и даст ему возможность действовать самостоятельно. Он думал смутить этим своего странного гостя, однако тот немедленно согласился и высыпал на листок бумаги, лежавший на столе химика, несколько крупинок порошка, который ван Гельмонт описывает следующим образом: «Я видел философский камень и работал с ним. Это был порошок шафранового цвета, очень тяжелый и блестящий, как осколки стекла».

Вслед за тем посетитель отклонялся. Ван Гельмонту хотелось узнать, вернется ли тот, чтобы узнать результаты опыта, и незнакомец ответил, что в этом нет нужды, поскольку в успехе операции он совершенно уверен. Провожая его до двери, Ван Гельмонт спросил, почему он так настойчиво просит совершить трансмутацию, и получил такой ответ:

– Я желаю убедить знаменитого ученого, чьи труды служат вящему прославлению его отчизны.

Несколько поколебленный самообладанием своего собеседника, химик решил произвести опыт. Помощники его подготовили тигель, куда он поместил восемь унций ртути. Когда металл расплавился, он бросил в середину данный ему порошок, предварительно завернув в кусочек бумаги, как рекомендовал незнакомец. Затем он закрыл тигель крышкой и подождал примерно четверть часа, после чего велел залить тигель водой? чтобы резко охладить его и расколоть. В центре находился слиток золота, равный по весу той ртути, которая была помещена в тигель изначально.

Все рассказанное мной отнюдь не является плодом воображения, поскольку сам ван Гельмонт опубликовал описание этого опыта под своим именем и под полную свою ответственность. У него хватило мужества публично признать свою ошибку: проявив высшую научную объективность, он объявил, что отныне убежден в истинности алхимической трансмутации[49]. В память об этом необыкновенном событии он назвал одного из своих сыновей Меркурием[50]. который в свою очередь стал пылким защитником алхимии, поскольку впоследствии ему удалось обратить в свою веру знаменитого философа Лейбница. Прочитаем теперь заключение Луи Фигье: «Ван Гельмонта, лучшего химика своего времени, обмануть было трудно; сам он был неспособен к лжесвидетельству и не имел причин лгать, так как никакой выгоды из своего утверждения не извлек. Наконец, опыт был произведен в отсутствие алхимика, поэтому здесь нельзя заподозрить мошенничество. Ван Гельмонт до такой степени позволил обмануть себя. что с этого дня превратился в преданного сторонника алхимии». Отметим, что слова «обмануть себя» звучат довольно двусмысленно, ведь Фигье не приводит никаких разумных объяснений подобного обмана. В общем, нет худшего глухого, чем тот, кто не желает слышать. Напротив, Ван Гельмонт являет собой великолепный пример подлинно научного ума, готового принять очевидные факты, и можно только сожалеть, что не всем ученым свойственна подобная широта взгляда.

* * *

Перенесемся теперь в 1666 год, в дом Гельвеция, который был врачом принца Оранского. Гельвеций, чье настоящее имя было Иоганн Фрадрих Швайтцер, родился в 1625 году в герцогстве Анхальт; он очень быстро стал знаменитым врачом, оставаясь при этом подлинным ученым, и принц Оранский пригласил его к себе на службу.

Гельвеций был убежденным противником герметического искусства и яростно нападал да шевалье Дигби с его порошком привлечения, когда этот «суфлер» появился при дворе принца Оранского. В связи с этим он даже опубликовал ядовитый памфлет, который мгновенно распространился по всей Гааге.

И вот 27 декабря 1666 года к врачу, точь-в-точь как в случае с ван Гельмонтом, явился незнакомец.

Гельвеций опишет его впоследствии так: человек маленького роста, лет сорока, очень почтенной наружности. Для начала гость похвалил последнее сочинение врача «Пиротехническое искусство», затем перешел к его памфлету против шевалье Дигби. Одобрив аргументы, с помощью которых Гельвеций не оставил камня на камне от так называемого порошка привлечения, незнакомец спросил, считает ли врач невозможным само существование в природе универсального снадобья, исцеляющего все болезни.

Гельвеций ответил, что ему известны претензии алхимиков на обладание подобным снадобьем, которое они называют жидким золотом, однако сам он считает, что это обман, хотя и признает, что о таком лекарстве мог бы мечтать любой врач. Затем Гельвеций осведомился, имеет ли он дело с коллегой, но незнакомец от прямого ответа уклонился, сказав, что занимается всего лишь медным литьем, но слыхал от одного из своих друзей, будто из металлов можно извлечь совершенно замечательные снадобья. Разговор продолжался в том же духе, каждый из собеседников словно бы старался перехитрить другого. Наконец гость не выдержал и спросил, способен ли Гельвеций узнать философский камень, если ему его покажут.

– Я прочел, – сказал Гельвеций, – несколько трактатов знаменитых адептов: Парацельса, Василия Валентина, Космополита. Я читал также сообщение ван Гельмонта. Но не могу утверждать, что сумею узнать философскую материю, если мне ее покажут.

Тогда незнакомец вынул из нагрудного кармана маленькую шкатулку из слоновой кости. Открыв ее, он показал врачу порошок цвета бледной серы.

– Видите этот порошок? – спросил он. – Так вот, мэтр Гельвеций, этого количества философского камня достаточно, чтобы произвести трансмутацию в золото сорока тысяч фунтов свинца.

Он разрешил врачу потрогать порошок пальцем, особо отметив чудесные целебные свойства, а затем вновь спрятал шкатулку в нагрудный карман. Гельвеций попросил подарить ему несколько крупинок порошка, чтобы испытать их, однако незнакомец ответил отказом, сославшись на то, что не имеет права это делать. Впрочем, когда он предложил перейти в комнату, где их никто не сможет увидеть, Гельвеций стал надеяться, что ему удастся получить частичку камня. Надежды его не оправдались: незнакомец хотел только показать золотые медальоны, пришитые к его одежде. Гельвецию было позволено рассмотреть их, и при внимательном изучении он убедился, что золото, из которого они сделаны, неизмеримо превосходит по качеству виденное им прежде. Он засыпал незнакомца вопросами, но тот по-прежнему уверял, что не сам создал это герметическое золото, а лишь получил его в подарок от друга-чужестранца. Потом он рассказал врачу о трансмутации, совершенной на его глазах этим гипотетическим другом, и объяснил, каким образом адепт использовал раствор порошка, позволяющего сохранить здоровье.

Гельвеций притворился, будто верит ему, однако потребовал, чтобы для полного убеждения была произведена наглядная демонстрация опыта. Незнакомец отказался, вновь сославшись на некую высшую власть. В конце концов он обещал обратиться к знакомому адепту и вернуться через три недели, если тот даст разрешение совершить трансмутацию в присутствии врача. Гельвеций простился с ним в полной уверенности, что больше никогда его не увидит, поскольку это был несомненный шарлатан.

Однако через три недели незнакомец вновь постучался в дверь врача принца Оранского. Как и в прошлый раз, этот странный человек, казалось, не помышлял о трансмутации, а желал побеседовать на философские темы. Но врач постоянно возвращался к первоначальному предмету и, чтобы добиться желаемого, даже пригласил незнакомца на ужин. Гость тем не менее упорно стоял на своем.

Далее я приведу рассказ самого Гельвеция, который описал последующие события в своей книге «Золотой телец» («Vitulus aureus»), Этот отрывок переведенный Бернаром Юссоном с латинского языка, был напечатан в № 59 журнала «Инициация и наука» («Initiation et Science»).

«Я попросил его подарить мне крупицу этого порошка. чтобы произвести трансмутацию хотя бы четырех гран свинца. Наверное, он был тронут моими мольбами, ибо вручил мне кусочек величиной с реповое семя и сказал:

– Прими же высшее сокровище мира. Лишь королям и принцам доводилось его увидеть, да и из них только немногим.

Я возразил:

– Мэтр, этого крошечного кусочка наверняка не хватит, чтобы преобразовать в золото четыре грана свинца.

Он ответил:

– Верни мне его.

Я надеялся, что мне дадут больше, однако он, разделив кусочек ногтем на две части, бросил одну в огонь, а вторую завернул в красную бумагу и протянул мне со словами:

– Даже этого будет достаточно. Изумленный и пристыженный, я сказал:

– Ах, мэтр, что же это такое? Я сомневался и прежде, а теперь просто не могу поверить, что такая крохотная песчинка сможет преобразовать четыре грана свинца.

Но он ответил:

– Все, что я говорю, истинная правда.

Рассыпавшись в благодарностях, я поспешно убрал мое сильно уменьшившееся сокровище в шкатулку, сказав, что испытаю его завтра и о результатах никому не скажу.

– Напротив, напротив, – воскликнул он, – мы должны оповещать о благосклонности Божьей к чадам искусства, дабы люди жили как теософы и не умирали софистами».

Тут Гельвеций признался гостю в том, что во время первой их встречи, когда довелось ему подержать в руках шкатулку с порошком, он зачерпнул несколько крупинок ногтем и аккуратно собрал после ухода незнакомца. Затем, расплавив в тигле свинец, он бросил туда украденные крупицы, но никакой трансмутации не произошло, поскольку в тигле остался все тот же свинец с небольшой примесью стекла. Незнакомец засмеялся, нисколько не возмутившись этим обманом, и пояснил, что для осуществления трансмутации необходимо одно условие: порошок следует смешать с воском или завернуть в маленький листок бумаги, чтобы защитить от паров свинца или ртути, которые в противном случае отнимают у него способность производить трансмутацию. Он добавил, что торопится на другую встречу и не сможет присутствовать при опыте, но вернется завтра, если Гельвеций согласится подождать.

Тот охотно согласился и проводил гостя, продолжая задавать вопросы о том, сколько времени занимает создание камня, в какую цену обходится магистерия, что представляют собой на самом деле первичная материя и философская ртуть. Незнакомец, которого забавляло такое любопытство, ответил, что не сможет за несколько минут преподать герметическое искусство. Впрочем, он все же пояснил, что Деяние не требует больших затрат и длится не слишком долго, Что касается первичной материи, то она, по его словам, извлекается из минералов; а философская ртуть – это нечто вроде соли, обладающей небесной мощью для растворения металлов. В заключение он сообщил, что все необходимые для Деяния материалы стоят совсем недорого и магистерию можно осуществить всего за четыре дня, если использовать короткий путь. Гельвеций вскрикнул от изумления, а незнакомец подтвердил, что есть два пути и каждый философ пользуется своим, но Гельвецию не следует предпринимать попытку осуществить Великое Деяние, поскольку знаний у него недостаточно, так что он лишь потратит даром время и деньги. С этими неутешительными словами он расстался с врачом, вновь пообещав, что вернется завтра, однако обещание свое не исполнил.

Гельвеций хотел было дождаться возвращения неизвестного адепта, но жене его, которой он все рассказал, не терпелось совершить проекцию. Она так досаждала мужу просьбами, что тот решился произвести опыт самостоятельно, ибо знал теперь, как нужно действовать. И вот Гельвеций, уступив настояниям жены, приказал слугам развести огонь под тиглем. Он нисколько не верил в успех операции, подозревая гостя своего, невзирая на убедительность его речей и серьезный облик, в шарлатанстве, о чем свидетельствовало как будто бы и бегство в решающий момент. Если бы не женское любопытство, он, возможно, не стал бы делать еще один опыт, поскольку первая попытка окончилась неудачно, а данные незнакомцем объяснения показались ему смехотворными. Он не понимал, каким образом воск или клочок бумаги могут увеличить трансмутационную силу этих ничтожных крупинок. Поэтому он приступил к операции без всякой надежды на успех.

Отыскав кусок старой свинцовой трубки, он поло-жил ее в тигель; когда свинец расплавился, жена бросила туда порошок проекции, который предусмотрительно смешала с воском; металлическая масса тут же вскипела, и они услышали сильное шипение – через четверть часа свинец полностью обратился в золото.

Гельвеций отлил из него слиток и отнес к соседу-ювелиру; тот сделал пробу и сразу предложил купить его по пятьдесят флоринов за унцию. Естественно, врач отказался продавать герметическое золото и стал показывать его своим многочисленным знакомым. Весть об этом тут же разнеслась по Гааге и даже по окрестностям, поэтому к Гельвецию пришел мэтр Повелий, главный мастер проб и контролер монетного двора Голландии. Взяв герметическое золото на испытание в государственной лаборатории, он семь раз подверг его воздействию сурьмы, но вес остался прежним. Затем были с великим тщанием произведены и все другие испытания, после чего мэтр Повелий заявил, что это, несомненно, золото – причем гораздо лучшего качества, чем ему когда либо доводилось видеть.

Гельвеций, не удовлетворившись этим, отправился к знаменитому ювелиру мэтру Брехтелю, который произвел следующую пробу: раскатав слиток, он растворил золото вместе с серебром в неочищенной азотной кислоте, соединил оба металла посредством плавления, а затем вновь разделил на исходные части. Золото не только не потеряло веса своего, но и серебро частично обратилось в золото – вследствие соприкосновения с герметической субстанцией. После новых испытаний с сурьмой преображенное таким образом серебро образовало с золотом сплав, который уже невозможно было разделить.

Помимо неоспоримого свидетельства Гельвеция, мы располагает и мнением чрезвычайно скептического философа Спинозы[51], который жил в то время в Гааге и лично проверил все факты. В марте следующего 1667 года он написал об этом своему другу Ярригу Йеллису: «Когда я заговорил с Фоссом о деле Гельвеция, он стал смеяться надо мной, подивившись, что я занимаюсь подобными пустяка-ми. Чтобы получить сведения из первых рук, я пошел к монетчику Брехтелю, который сделал пробу этого золота. Тот заверил меня, что в результате плавления золото увеличилось в весе, поскольку в него добавили серебро. Следовательно, золото, сумевшее обратить серебро в новое золото, должно быть особенным. Не только Брехтель, но и другие лица, бывшие очевидцами этой пробы, подтвердили мне, что дело происходило именно таким образом. Затем я пошел к самому Гельвецию, который показал мне слиток и тигель, где еще сохранилось немного золота. Он сказал мне, что бросил в расплавленный свинец лишь четверть зернышка философского камня, Он добавил, что будет всем рассказывать эту историю. Кажется, сей адепт произвел похожий опыт в Амстердаме, где его вроде бы можно еще застать. Вот все сведения, которые я сумел получить» («Посмертные произведения Бенедикта Спинозы»[52]).

Столь очевидная и столь тщательно засвидетельствованная трансмутация доставила много хлопот противникам герметического искусства. С ним вынуждены считаться во всех современных исследованиях по алхимии. Так, профессор Холмьярд в своей книге «Алхимия» пишет: «Невозможно заподозрить этого просвещенного, здравомыслящего и критически настроенного человека (Гельвеция) в том, что он солгал или намеренно исказил примечательные события, составляющие сюжет его рассказа. В большинстве сообщений такого рода обман обнаружить довольно легко поскольку ясно, в какой момент был совершен мошеннический трюк; но в случае с Гельвецием дело обстоит иначе. Даже Герман Копп[53], немецкий химик XIX века и автор труда по истории химии, воздержался от какого-либо суждения по этому поводу». Что же касается Фигье, то он сделал попытку дать этому факту «рациональное» объяснение, которое, к сожалению, выглядит совершенно неправдоподобным. «Точность и подробность описания Гельвеция исключают возможность какого-либо обмана с его стороны, Но если мы не ставим под сомнение честность и правдивость ученого врача принца Оранского, то анонимный герой этого повествования подобного доверия отнюдь не заслуживает. Вполне можно допустить, что и без ведома Гельвеция были проведены соответствующие манипуляции либо с тиглем, либо с куском свинцовой трубки к которым добавили золотоносный состав, выделяющий золото при нагревании».

Выражение «вполне можно допустить» доказывает, что историк науки прошлого века готов скорее принять самое абсурдное предположение, чем согласиться с наличием абсолютно достоверного факта трансмутации металлов. Уточним еще раз, если в этом остается необходимость, что золотоносный состав мог бы в лучшем случае окрасить металлическую массу и придать ей видимость золота, но последующие многократные пробы тут же выявили бы подлинный состав металла.

Современные противники алхимии зашли в своих псевдонаучных домыслах гораздо дальше, чем это позволяли себе их предшественники в века минувшие. Поскольку в опытах, совершенных такими выдающимися учеными, как ван Гельмонт или Гельвеций, о мошенничестве говорить невозможно, то обоих просто зачислили в ряды алхимиков! Логика такова: алхимик – это человек, утверждающий, будто он может произвести трансмутацию металлов в золото, и доверять подобным личностям не стоит; ван Гельмонт и Гельвеций утверждают, будто они произвели трансмутацию металла в золото – следовательно, они алхимики, которым нельзя доверять! Подобный подход не назовешь честным, никакой критики он не выдерживает, поскольку его опровергают как произведенное Спинозой исследование случая Гельвеция, так и аналогичная трансмутация, которую совершил Беригард Пизанский (см. ниже). Итак, чтобы у читателя не оставалось сомнений, я повторяю; описанные опыты оказались единственными в жизни ван Гельмонта и Гельвеция; хотя оба стали убежденными защитниками герметического искусства, им не приходило в голову двинуться далее, за пределы собственных познаний в алхимии.

* * *

Как я уже говорил, итальянский философ Беригард Пизанский также получил в подарок от неизвестного адепта кусочек философского камня. Он оставил нам подробный рассказ о совершенной им трансмутации: «Я опишу то, что случилось со мной в былые времена, когда я считал невозможным обратить ртуть в золото. Один искусный человек, желая развеять мои сомнения на сей счет, дал мне унцию порошка, по цвету сходного с диким маком, а по запаху – с кальцинированной морской солью. Дабы уберечься от всяких подозрений в мошенничестве, я сам купил тигель, уголь и ртуть у разных торговцев, избежав тем самым опасности, что к ним будет присоединено золото, как это часто проделывают шарлатаны от алхимии. К десяти унциям ртути я добавил немного порошка, развел довольно сильный огонь. и через несколько минут вся масса преобразилась в золото, которого было почти десять унций и которое испытавшие его разными способами ювелиры признали очень чистым. Если бы сие произошло в присутствии каких-либо посторонних людей, я мог бы предположить мошенничество; но свидетельствую с полным убеждением, что все было именно так, как я рассказываю» («Пизанский круг»[54]).

Для опровержения этого случая Фигье прибегает к следующим аргументам: «Итальянского философа Веригарда Пизанского обратили в алхимическую веру с помощью аналогичного приема. Сегодня все эти факты легко можно объяснить тем, что к ртути или к другим используемым при опыте ингредиентам, или к тиглю с необыкновенной ловкостью подсоединяли некоторое количество золота». Иначе как насмешкой над читателем это назвать нельзя, ведь Беригард Пизанский специально уточнил, что приобрел все необходимые для трансмутации материалы у разных торговцев и в тайне от адепта, а опыт производил собственноручно и в отсутствие алхимика. Если и в этих условиях кому-то удалось бы подмешать в тигель золото, то следовало бы говорить не об алхимии, а о магии!

Отметим, кстати, что Фигье, очень подробно описывая случаи Дени Зашера или Добряка из Тревизо, которые, скорее всего, не сумели осуществить трансмутацию, ван Гельмонту отводит всего полторы страницы, а Гельвецию – не больше трех. Понятно, что столь очевидные опыты должны были привести его в смущение.

Много было также разговоров о трансмутации, совершенной знаменитым ирландским физиком и химиком Робертом Бойлем[55], который оставил значительный след в истории науки, сформулировав закон сжатия газов и открыв роль кислорода при сгорании.

Об этом факте нам сообщает Жан-Жак Манже в своем «Собрании химических редкостей» («Bibliotheca Chemica Curiosa»): «Однажды к г-ну Бойлю пришел плохо одетый иностранец и, побеседовав с ним какое-то время на различные, связанные с химией темы, попросил дать ему сурьму и некоторые другие металлы, которые обычно имеются в любой лаборатории. Незнакомец поместил все эти вещества в тигель и развел под ним огонь. Когда металлическая масса расплавилась, он показал присутствующим некий порошок, который тут же бросил в тигель; затем он сразу ушел, приказав помощникам Бойля оставить тигель на печи, пока огонь не угаснет; через несколько часов он обещал вернуться. Поскольку незнакомец не возвращался, Бойль велел снять крышку и обнаружил в тигле желтый металл со всеми признаками золота. Полученный слиток лишь немного уступал по весу изначальной массе».

Нет сомнения, что Роберта Бойля эта трансмутация не убедила, что позволило Луи Фигье одержать легкую победу, о чем он пишет с нескрываемым торжеством: «По этим сочинениям видно, что незнакомцу не удалось поколебать первоначальное недоверие Бойля, который сумел, в отличие от ван Гельмонта, устоять перед демонстрацией эмпирического опыта». Действительно, в 1661 году Бойль написал свой самый важный труд «Химик-скептик» («The skeptical chymist»), который многим нынешним противникам алхимии кажется направленным против герметического искусства. На самом деле там ничего подобного нет, и вполне достаточно заглянуть в любую из больших современных энциклопедий, чтобы в этом убедиться. В трактате критикуется теория Аристотеля о четырех стихиях: Бойль считал ее устаревшей и предложил взамен новейшее учение о химических элементах. Алхимия упоминается только в одном месте, причем отнюдь не в отрицательном смысле – скорее, здесь можно говорить о сомнении: «Мне хотелось бы узнать, каким образом можно добиться включения золота в серу, ртуть или соль, и я оплатил бы все расходы, связанные с подобным опытом. Должен признать? что мне самому это так и не удалось сделать».

В сущности, если бы Фигье продвинулся чуть дальше в своих исследованиях, он обнаружил бы, что Бойль никогда не принимал участия в трансмутации, а сообщение Жан-Жака Манже грешит неточностью. В действительности один немецкий химик (точнее, архимик, хотя термина такого еще не существовало) по имени Эттнер рассказал о том, как он посетил Бойля и предложил ему произвести несколько опытов. Это были «специальные» способы, посредством которых, как он считал, можно было бы совершить трансмутацию некоторых металлов в золото.

Итак, я без колебаний могу завершить свое историческое расследование утвердительным ответом, ибо последние трансмутации, рассмотренные нами, представляют собой истинно научные демонстрации. Обретя полную уверенность, я все же счел необходимым дополнить собранную информацию исследованием жизни одного из самых прославленных адептов, быть может, величайшего из всех, поскольку речь идет об авторе трактата «Открытый вход в закрытый дворец Короля» («Entree ouverte au palais ferme du Roi»), а именно – об Эйренее Филалете

Истинный Филалет

«Англия, – пишет Жангле дю Френуа, – не рождала еще человека столь необыкновенного, как сей прославленный аноним, называвший себя Эйреней Филалет: его имя, личность, биография, сочинения – все представляет собой неразрешимую загадку. Известно, что он появился на свет в Англии в 1612 году, поскольку в 1645-м, когда он написал свою главную книгу, ему было не более тридцати трех лет; но мы не знаем, в каком городе и в каком графстве он родился. Весьма вероятно, что его совсем маленьким увезли в английскую Америку. Об этом упоминается в небольшом трактате «Опыты по изготовлению филоеофском ртути» («Experiences sur la preparation du mercure philosophique»), который был напечатан в 1668 году в типографии Даниеля Эльзевира, издателя из Амстердама. Считается, что подлинное его имя было Томас Воген».

Следует признать, что аббат Лангле дю Френуа изложил все, что было известно в его эпоху о происхождении адепта, прославившегося под именем Эйреней Филалет. Столетие спустя немецкий историк Шмидер ограничится следующим восклицанием: «Тогда свершилось чудесное явление на западе Европы!». Этот алхимик чрезвычайно похож на Космополита тем, что оба они внезапно ворвались в Историю, обладая в полной мере знанием своего искусства, а затем столь же неожиданно исчезли так что никто не может сказать, где и когда они умерли – если умерли вообще. Как мы увидим, то же самое произойдет с Ласкармсом, и вполне позволительно задать себе вопрос, не помешало ли Александру Сетону пленение и, назовем вещи своими именами, убийство исчезнуть по завершении просветительской миссии таким же образом?

Чтобы составить некоторое представление об этом загадочном человеке и научиться его понимать, прочитаем вместе первую главу трактата «Открытый вход в закрытый дворец Короля».

«Я философ адепт и буду называть себя не иначе как Филалетом, и сие анонимное имя означает Поклонник Истины; в 1645 году от Рождества Христова, в возрасте тридцати трех лет, познав тайны медицины, алхимии и физики, решил я написать сей маленький трактат, дабы исполнить долг свой перед чадами науки и протянуть руку помощи тем, кто потерялся в лабиринте заблуждений. Одновременно желаю оповестить философов-адептов, что я ровня и собрат их, а также открыть свет тем, кто был обманут самонадеянными софистами, но может выбраться на истинный путь, если сам того захочет. Ибо предвижу, что многих просветит книга моя.

Это не сказки, это доподлинные и успешные опыты, которые я произвел сам и знаю о них все, как легко поймет из сочинения сего любой человек, ставший философом. И поскольку делаю я сие ради блага ближнего, то могу смело сказать, а люди должны мне поверить, что из всех, кто писал что-либо на сей предмет, нет никого, кто изъяснялся бы более ясным образом, чем я, и много раз охватывало меня искушение все оставить, ибо казалось мне, что было бы куда лучше скрыть истину под маской зависти; но Господь, коему сопротивляться не могу и который один ведает сердцами, принудил меня. И потому верю я, что в сей последний срок мира некоторым людям будет даровано счастье обладания этим бесценным сокровищем, ибо я писал с полной откровенностью и разъяснил все, что могло бы ввести в сомнение тех, кто приступил к изучению сей науки.

Я даже знаю нескольких лиц, которым сей секрет известен так же хорошо, как и мне, и не сомневаюсь, что есть другие философы, с коими надеюсь свести знакомство в самое ближайшее время. Господь совершает Святой Волей Своей то, что Ему угодно. Признаю, что недостоин быть орудием Его в подобных вещах. Но в этих самых вещах исполняю я Его Святую Волю, перед которой должны склониться все твари земные, потому что Он создал их лишь для самого Себя и для самого Себя бережет, ибо являет Он для них центр Вселенной, от Него все происходит и к Нему все возвращается».

Именно по этой первой главе определяют дату рождения адепта: если в 1645 году ему было тридцать три года, следовательно, появился он на свет в 1612-м. Однако мы имели случай убедиться, что не нужно слишком доверять «откровенности» Филалета, поэтому я не вполне убежден, что в названном году ему действительно было тридцать три года. К тому же это уточнение никак не связано с текстом самого трактата, да и не было обычая в начале алхимического труда указывать свой возраст. Если же мы вспомним, что Филалет был христианским мистиком, а в тридцать три года умер или, точнее, вознесся на небо, достигнув полного просветления, Христос, то выглядит вполне возможным предположение, что названный адептом возраст следует толковать с точки зрения инициации: это символ обретения познания, а не указание на реальный факт биографии.

Но есть и еще одно обстоятельство. В первом издании трактата «Открытый вход в закрытый дворец Короля» на латинском языке был указан возраст – двадцать три, а не тридцать три года! Что касается оригинального английского текста, опубликованного два года спустя, то в нем также указан возраст в двадцать три года. Лишь в последующих переизданиях Филалет на десять лет постарел. Конечно, это могла быть типографская ошибка, которую автор впоследствии поправил, но представляется куда более вероятным[56], что изменение было внесено издателями, которые не могли допустить, чтобы столь молодой человек сумел создать философский камень.

В этом случае мне кажется разумным понимать «двадцать три года» не как возраст Филалета, а как продолжительность философского Деяния. Это вполне правдоподобный срок для реализации магистерии – именно столько времени потратили Фламель, Дени Зашер и многие другие.

В любом случае мы можем быть уверены в одном: точный возраст адепта в 1645 году неизвестен, но весьма вероятно, что он был гораздо старше, чем сам утверждал. Этот пункт заслуживает внимания: нам придется вернуться к нему, когда мы попытаемся выяснить, кто именно вручил порошок проекции ван Гельмонту и Гельвецию.

* * *

Но обратимся вновь к загадочному характеру Эйренея Филалета, который особенно ярко проявился в главе XIII вышеназванного трактата. Мы приведем из него несколько самых характерных отрывков:

«Никто не смеет обвинять меня в зависти, ибо пишу я смело и безо всякого страха; пишу о вещах необыкновенных, о коих никто и никогда не писал так, как это делаю я; и пишу я это во славу Божию, для блага ближнего моего, с презрением к миру сему и его богатствам. Ибо уже родился Илия-Философ, и начинают уже возносить хвалу Граду Божиему. О себе же воистину могу сказать, что обладаю большим богатством, чем стоит вся известная Земля, но не пользуюсь им из-за козней дурных людей.

С полным основанием проникся я презрением к золоту и серебру, каковые ужасают меня, тогда как весь мир страстно им поклоняется, оценивает с их помощью любую вещь и созидает из них орудие тщеславия и роскоши. О, гнусное преступление! О, бездна небытия более глубокая, чем само небытие! И вы верите, что я скрываю науку эту из ревности или зависти? Нет, нет! Ибо я готов признаться во всеуслышание и от всего сердца, сколь тяжко мне бродить и странствовать по сей земле, словно отторгнутому от лика Господня…

Надеюсь (и надеюсь прожить достаточно, чтобы увидеть сие), что через самое недолгое время утолено будет извечное скотское стремление к серебру и деньгам и тогда рухнет опора зверя антихриста (ибо враждебен и противен он духу христианства). Люди безрассудны, народы безумны, ибо почитают одного лишь Бога – бесполезную массу тяжелого металла.

Возможно ли, чтобы сие продолжалось до момента спасения нашего, коего ожидаем мы так давно и которое наступит, когда новый Иерусалим раскинет вымощенные золотом площади свои и откроет сделанные из единого драгоценного камня врата, а древо жизни в раю распустит листья во здравие народов земных?

Я знаю, да, я знаю, что изданный мной трактат поможет многим создать чистейшее золото, но благодаря этому же трактату золото и серебро станут для них столь же презренными, как навоз. Верьте словам моим, юные школяры и подмастерья науки сей, верьте и вы, старики и философы, верьте, что таковое непременно наступит время (и я пишу сие не по прихоти пустого воображения, но предвижу разумом своим и укрепляюсь данным мне откровением), когда мы, познавшие и сохранившие науку сию, соберемся со всех четырех концов земли и вознесем хвалу Господу Богу нашему. Сердце мое творит и повторяет в себе слова, дотоле неслыханные, дух мой, обращенный ввысь трепещет от великой радости во славу Господа всего Израиля.

И я возвещаю слова сии и обращаю их в мир, как предвестие и трубный глас, дабы не умереть мне прежде, чем окажу я миру эту услугу. Книга моя станет предтечей Илии, который подготовит Господу царскую дорогу. И пусть все просвещенные люди мира волею Бога познают это искусство. Тогда золото, серебро и жемчуг станут вещами столь обычными и повсюду появятся в таком изобилии, что не будут обращать на них никакого внимания и почитать будут лишь постольку, поскольку и в них содержится наука. И тогда наконец явится нагая добродетель, благая сама по себе, и придет время славы ее».

Видимо, это и побудило аббата Лангле дю Фре-нуа признать Филалета добрым христианином. Вот что он пишет по этому поводу: «Я намерен сообщить все, что мне известно, об этом адепте. Не подлежит сомнению, что был он человеком высоконравственным и, похоже, добрым христианином, хотя я не знаю, к какой конфессии он принадлежал. Судя по его книге, он был из числа фантазеров и энтузиастов».

Было выдвинуто несколько гипотез о личности этого адепта. Согласно самой распространенной из них, это был британский ученый Томас Воген, о чем написал, в меру своей довольно малой осведомленности, аббат Лангле дю Френуа. Предлагались и другие имена, но, скорее всего, это были псевдонимы: Филалету постоянно грозили преследования, поэтому он менял фамилии, называя себя то Чайлд, то доктор Цайль, то г-н Карноуб. Если же вернуться к Томасу Вогену, то он происходил из древней и знатной семьи в Уэльсе – глава этого рода носил титул лорда и входил в число пэров королевства. Сам Томас Воген был известным ученым и очень близким другом физика Роберта Бойля, с которым мы уже встречались. Оба принадлежали к небольшой группе ученых, составивших ядро будущего лондонского «Королевского общества». Поскольку Томас Воген много путешествовал и публично заявлял о своей вере в реальность алхимического искусства, высказывалось предположение, что лакуны в его биографии могут соответствовать внезапным появлениям адепта, известного под именем Филалет; кроме того, как я уже говорил, Томас Воген дружил с Робертом Бойлем, а нам известно, что Роберт Бойль и Филалет постоянно переписывались. И, наконец, последний довод, который выглядит решающим: до нашего времени дошла рукопись алхимического трактата Томаса Вогена, подписанная псевдонимом Филалет. Итак, дело представляется совершенно ясным, и в «Универсальном словаре Ларусса» статья, посвященная Томасу Вогену, содержит следующее безоговорочное утверждение: это алхимик, известный под именем Эйреней филалет, автор нескольких трактатов, в том числе знаменитого труда «Открытый вход в закрытый дворец Короля».

К несчастью, составители прославленной энциклопедии в данном случае доверились слухам, в чем убедился, проведя более детальное расследование. Совершенно справедливо, что Томас Воген интересовался алхимией и создал по меньшей мере один трактат об этом искусстве, но подписал его псевдонимом Евгений Филалет, а не Эйреней Филалет. Сверх того, по своему содержанию алхимический текст Томаса Вогена разительно отличается от учения, изложенного в трактате Филалета[57]. Остается заключить только одно: личность адепта – точно так же, как его возраст – идентификации не поддается.

До нас дошло очень мало сведений о молодых годах алхимика. Британский писатель Урбигер[58] сообщает, будто Карл I рассказывал одному из своих приближенных о проекции, совершенной Филалетом на его глазах в королевской лаборатории. Никаких деталей Урбигер не приводит, но добавляет, что порошок Филалета обладал поразительной силой. Обратимся к Луи Фигье, который пишет по этому поводу следующее: «Все историки сходятся в том, что тинктура Филалета превосходила силой своей те, что встречались прежде или имелись у других адептов XVII века. Один гран его порошка обращал в золото унцию ртути, а унция этого преображенного металла в свою очередь обладала способностью облагородить десятикратное количество ртути. Поскольку эта цифра почти соответствует результату, полученному ван Гельмонтом во время той знаменитой проекции, которая обратила его в алхимическую веру, было высказано предположение, что неизвестный адепт, вручивший голландскому ученому небольшое количества порошка, был не кто иной, как Филалет собственной персоной. Версия эта подкрепляется весомым свидетельством Старки, друга и ученика Филалета».

Готовность Луи Фигье принять эту гипотезу вызывает некоторое удивление, так как он разделял мнение о том, что Филалет родился в 1612 году. Однако произведенная ван Гельмонтом трансмутация имела место в 1618 году – весьма сомнительно, чтобы Филалет сумел реализовать магистерию в возрасте шести лет!

Напротив, если эта дата рождения является ошибочной, как склонен думать и я, и если Филалет стал известен уже в царствование Карла I, то весьма возможно и даже более чем вероятно, что именно он в 1618 году нанес визит ван Гельмонту, а затем, гораздо позже, явился – вернее, послал одного из своих слуг – к Гельвецию с целью обратить того в алхимическую веру.

Мы еще вернемся к этому вопросу и постараемся доказать наше утверждение, но сначала нужно. проследить за путешествиями адепта за пределами Европы. Из надежного источника мы узнаем, что Филалет какое-то время провел в Северной Америке. Это путешествие, которое он совершил в юности, является одним из самых достоверных с исторической точки зрения событий его жизни, поскольку сразу после прибытия на заокеанский континент он сблизился с аптекарем Старки, вписавшим свое имя в историю фармакологии благодаря изобретению скипидарного мыла, которое применяется и в наши дни. Филалет поселился у него, в доме и часто пользовался лабораторией, где создал в присутствии аптекаря и его сына Джорджа довольно много золота и серебра. Несколько раз он дарил им часть полученым таким образом герметического металла. Когда сын Старки перебрался на жительство в Англию, он издал книгу[59], в которой рассказал о знакомстве с Филалетом и о необыкновенных трансмутациях, совершенных на его глазах. Он не говорит, почему адепт покинул их семейную обитель; вероятно, Филалет опасался долго задерживаться на одном месте, поскольку слава создателя золота следовала за ним по пятам.

Помимо этого свидетельства в нашем распоряжении рассказ доктора Майкла Фаустиса, который издал «Открытый вход в закрытый дворец Короля». Он завязал знакомство с несколькими англичанами, которые либо встречались с Филалетом в Америке, либо состояли с ним в переписке, Среди последних оказался и Роберт Бойль. Он был отнюдь не исключением: многие ученые в течение почти сорока лет относились к Филалету чрезвычайно серьезно. Исаак Ньютон[60] не расставался с книгой «Открытый вход в закрытый Дворец Короля» и принадлежавший ему экземпляр (проданный за очень внушительную сумму на аукционе 1936 года) на каждой странице был испещрен его пометками. Он сам и Бойль были настолько убеждены в реальности алхимии, что внесли в парламент проект закона, запрещавшего распространение сведений о трансмутации, так как это могло привести к падению стоимости золота!

После поездки в английскую Америку следы Филалета на несколько лет теряются; если верить Георгу Морхофу, он будто бы отправился в Восточную Индию, где совершил несколько публичных проекций; но мне не удалось найти этому подтверждения. Зато дату его возвращения в Европу можно установить с почти полной достоверностью: в 1666 году в Амстердаме он поручил Иоганну Ланге перевести на латинский язык первоначальную английскую. версию своего трактата «Открытый вход в закрытый дворец Короля». Это сочинение было издано под названием «Itroitus apertum ad occlusum Regis palatium». В том же 1666 году неизвестный адепт посетил Гельвеция в Гааге – городе, который находится совсем недалеко от Амстердама. Как мы помним, по ходу беседы с врачом принца Оранского адепт сказал, что в шкатулке из слоновой кости у него имеется такое количество философского камня, которого достаточно, чтобы произвести трансмутацию в золото сорока тысяч фунтов свинца. Кстати говоря, такое же заявление сделал неизвестный гость ван Гельмонта, и это еще одно доказательство необыкновенной трансмутационной силы, присущей порошку Филалета. Поскольку, изучая жизнь различных алхимиков, мы уже убедились, как трудно создать философский камень и сколь немногим адептам это удалось, мне кажется совершенно невероятным, чтобы в тогдашней Европе могло оказаться три или четыре герметических философа, обладавших столь совершенным порош-ком. Мне представляется куда более правдоподобным, что был только один, единственный в своем роде адепт, достигший вершин познания, и это был Филалет – именно он в молодости нанес визит ван Гельмонту, затем, много позже, вернувшись из Америки, посетил Гельвеция, и, наконец, воспользовался случаем, чтобы обратить в алхимическую веру Беригарда Пизанского.

Можно удивляться тому, что он никогда не называл себя; кроме того, его настоящее имя при любых обстоятельствах оставалось под прикрытием псевдонима, взятого из предосторожности. Но не следует забывать, что угрожавшая адепту опасность возрастала по мере того, как увеличивалась его слава, поэтому Филалет в своих сочинениях несколько раз говорит о необходимости соблюдения полной тайны, Он утверждает даже, что продавать герметическое золото и серебро стало очень трудно: сразу следуют донос и преследования. Давайте послушаем его самого: «Торговцы отнюдь не простаки, и если они скажут тебе: «Мы словно дети, играющие в жмурки, глаза у нас закрыты, и мы ничего не видим», – а ты окажешься столь наивен, что поверишь им, с первого взгляда обнаружат они то, что принесет тебе страдания и горе». Далее он добавляет: «Я могу с уверенностью говорить об этом, потому что был однажды в чужой стране и хотел, переодевшись торговцем, продать слиток чрезвычайно чистого серебра ценой в шесть сот фунтов стерлингов (сплав я предложить не посмел, ибо в каждой стране имеется своя проба серебра и золота, хорошо известная монетчикам и ювелирам, которые сразу ее опознают; и если вы им скажете, что это золото или это серебро происходят из такой-то страны, они увидят, что это не так, и донесут на вас, чтобы вас арестовали); однако те, кому я предложил это серебро, тут же заявили мне, что оно создано искусственно, а когда я спросил, как они догадались об этом, ответили, что они в своем деле не новички и отлично знают серебро, которое приходит из Англии, из Испании и из других мест, а предложенное мною ни к одной из этих стран не относится. Услыхав это, я молча удалился, оставив им и серебро, и деньги, которые намеревался выручить за него, и более никогда о них не спрашивал».

В другом месте он уточняет: «Да сделает Господь так, чтобы золото и серебро, эти два величайших идола, коим поклоняется весь мир, стали бы столь же презренными, как грязь и навоз! Ибо тогда не придется мне, владеющему искусством создавать их, скрывать от людей умение свое. Порой кажется мне, будто обрушилось на меня Каиново проклятие (об этом я не могу думать без вздохов и слез), ибо я, как и он, отринут от лика Господня и лишен общества милых друзей моих, с коими некогда беседовал безо всякой опаски. А ныне – преследуемый фуриями, нигде не могу задержаться надолго; отчего нередко возношу я Господу, стеная, ту же жалобу, что и Каин: любой, кто встретится со мной, может убить меня.

Я не смею даже позаботиться о семье своей, ибо странствую, точно бродяга, из одного края в другой, и нет у меня постоянного надежного жилища. И хотя обладаю я всеми богатствами мира, пользоваться могу лишь ничтожной частью их».

Именно тут – объяснение наших трудностей с установлением исторических следов адепта, который постоянно переезжал из одной страны в другую и скрывался под разными именами. Впрочем, была, вероятно, еще одна причина этих бесконечных странствий. Весьма вероятно, что Филалет, подобно Парацельсу, являлся в братстве Розы и Креста эмиссаром высшего ранга. Если сравнить поучения, содержащиеся в различных его трактатах, с символом веры розенкрейцеров, легко обнаружить абсолютную идентичность взглядов, – даже в том, как возвещается о приходе Илии, о котором уже говорил в свое время Парацельс.

О конце Филалета известно, если можно так выразиться, еще меньше, чем о начале его жизненного пути. В один прекрасный день он просто-напросто исчез, и о нем больше никто ничего не слышал. Согласно туманной легенде, он будто бы уехал во Францию, но никаких доказательств этого не существует; во всяком случае, из Франции он испарился точно так же, как и из других мест. Он никогда не скрывал, что использует философский камень – не столько в целях создания золота, которое было бы трудно продать, сколько для изготовления снадобья. Поэтому многие убежденные сторонники герметического искусства свято верят, что он обрел бессмертие, предназначенное лишь для адептов высшего ранга. Предсказатель судьбы на картах Этейла утверждал даже, будто Эйреней Филалет и граф де Сен-Жермен – одно и то же лицо. Вот что он пишет: «Господин де Сен-Жермен обладает совершенными познаниями в трех гуманитарных науках и является подлинным и единственным автором написанного Филалетом «Входа в закрытый дворец Короля» («Семь нюансов философского герметического деяния»[61]).

Я не решусь поддержать столь смелое предположение предсказателя: ведь граф де Сен-Жермен вступил на историческую сцену во второй половине XVIII века, иными словами, через сто лет после Филалета. Но вполне возможно, что Фила-лет, как и Никола Фламель, обрел высшую мудрость и после многих странствий, удалился в какое-нибудь тайное место, где долго жил в безмятежной старости.

Лучшим заключением для главы, посвященной этому необыкновенному герметическому философу, будут последние строки его трактата «Открытый вход в закрытый дворец Короля»: «Труд сей я начал и закончил в 1545 году, я, кто проповедовал и проповедует тайное искусство, не нуждаясь в чьих бы то ни было похвалах; но цель труда моего – помочь тем, кто искренне стремится познать секретную эту науку, и пусть знают они, что я их друг и брат, взявший себе имя Эйреней Филалет, англичанин по рождению, обитатель Вселенной.

СЛАВА ОДНОМУ ЛИШЬ БОГУ».

Апостольская миссия Ласкариса

Ласкарис – имя, которое вряд ли вам знакомо. Имена Никола Фламеля или Парацельса известны самой широкой публике, имена Альберта Великого и Василия Валентина и сегодня упоминаются во всех трактатах по неорганической химии, наконец, псевдонимы Космополит и Эйреней Филалет окружены благоговейным почитанием «поклонников науки». Но никто и никогда не говорит о Ласкарисе, хотя его алхимические демонстрации были совершенно поразительны, а в личности этой, при всей ее таинственности, мы обнаруживаем нечто столь знакомое, что невольно начинают возникать очень странные вопросы.

Кем он был, откуда взялся, куда исчез? Ответов нет и. не будет. Само имя Ласкарис, которым я называю этого человека, представляет собой один из бесчисленных его псевдонимов: он выдавал себя за грека, а потому избрал фамилию, очень распространенную среди многочисленных греческих эмигрантов в Германии. Этот фантастический, будем называть вещи своими именами, персонаж появился в конце XVII века и в. течение первой трети следующего столетия исполнял апостольскую миссию, начатую Космополитом и продолженную затем Эйренеем Филалетом.

Похоже, у Ласкариса была одна цель: распространять и доказывать истинность герметической науки. Сам он почти никогда не показывался людям; но при внимательном исследовании большинства трансмутаций, совершенных в период до 1735 года, обнаруживается, что порошок, или тинктура, использованные тем или другим мнимым алхимиком, на самом деле были подарены одним и тем же человеком, чье описание всегда соответствует внешности Ласкариса. Каждый раз за спиной того, кто проводит опыт, но на деле является лишь статистом, возникает силуэт этого необычного адепта, который видел свою миссию в том, чтобы самые разные люди наглядным образом продемонстрировали истинность герметического искусства.

У нас есть несколько описаний Ласкариса, но особой пользы из них извлечь мы не можем. Будь то конец XVII века или период сорок лет спустя, перед нами всегда предстает человек средних лет, он не выглядит молодым при первых своих появлениях и не кажется старым при последних. Что же касается его лица, то здесь загадок еще больше, поскольку все описания не совпадают друг с другом: такое впечатление, что Ласкарис каждый раз меняет свои черты. Только южное краснобайство, веселый нрав, стремление поразить и ослепить аудиторию позволяют нам заключить, что мы имеем дело с одним и тем же человеком. Он выдавал себя за грека – это доказывает, что он им не был – и за архимандрита одного из монастырей на острове Митилена. Он бегло говорил на нескольких языках, с легким неопределенным акцентом, о котором из-за его разговорчивости вскоре забывали. По крайней мере, именно так опишет его в самом начале XVIII века советник Диппель, один из лучших химиков своего времени, и добавит, что на вид этому человеку можно дать от сорока до пятидесяти лет. Эти слова великолепно согласуются с более поздними описаниями, которые относятся к последним появлениям неизвестного адепта.

Вероятно, именно в силу своей южной экспансивности он старался производить опыты как можно реже, отдавая себе отчет, что рискует выболтать слишком много и тем самым привлечь к себе внимание властителей, всегда алчущих золота. Наверное, ему была известна несчастная судьба Сетона, Эдуарда Келли и ювелира Густенхофера, поэтому он стремился соблюдать крайнюю осторожность. Я думаю, именно по этой причине он почти всегда проводил опыты, используя подставных лиц, что было явлением необычным. Преследования, которым подвергся первый из его посланцев, лишь укрепили в нем желание оставаться в тени.

Речь вот о чем: в самом начале XVIII века к королю Фридриху I явился некий прусский дворянин, заявивший, что знает секрет трансмутации металлов и хочет убедить в этом государя. Тот с легкостью согласился и потребовал совершить проекцию незамедлительно. Дворянин использовал порошок, данный ему Ласкарисом, и на глазах восхищенного короля произвел трансмутацию одного фунта свинца в золото. К несчастью, этот легкий успех вскружил ему голову: повторив ошибку своих предшественников, он заверил монарха, что сам является адептом и вполне способен создать философский камень. Он надеялся сделать карьеру при дворе, совершив еще несколько проекций при помощи оставшегося порошка. Однако Фридриху I нужно было совершенно другое, и он приказал изготовить, «в интересах государства», большое количество порошка, дабы пополнить оскудевшую казну. Дворянин принялся за работу, но ничего не достиг, поскольку не был адептом. В свое время, желая произвести впечатление на короля, он «давал голову на отсечение», что действительно обладает знаменитой тайной, – Фридрих истолковал неудачную фразу своего подданного буквально, распорядившись обезглавить его. Чтобы придать этой слишком уж скорой казни видимость законности, раскопали старое дело о дуэли, в ходе которой дворянин убил своего противника, но подобные уловки никого не ввели в заблуждение: все знали истинную причину казни и лишний раз убедились в том, что алчность всегда присуща правителям королевства.

В 1701 году Ласкарис был в Берлине и нашел там человека, которому суждено было стать первым его учеником. Заболев или притворившись, что болен, адепт послал слугу к аптекарю за лекарствами. Аптекарь, мэтр Цорн, не счел нужным заниматься этим делом и поручил его одному из своих помощников – Иоганну Фридриху Беттгеру[62], которому было тогда девятнадцать лет.

Внимательный и усердный юноша очень понравился Ласкарису, чья мнимая болезнь мгновенно исчезла. Он стал беседовать с молодым Иоганном Фридрихом о столь дорогом его сердцу герметическом искусстве и с удивлением обнаружил, что помощник аптекаря страстно увлечен алхимией, помнит наизусть все труды Василия Валентина и пытался уже применить познания свои на практике. Беттгер признался, что никому об этом не рассказывает, поскольку в эту эпоху, как и во многие другие, люди считают безумцами всех, кто увлекается подобными исследованиями. Тогда Ласкарис открыл ему, что он сам является адептом, и дал несколько советов. А перед тем как покинуть город, вручил ему в знак дружбы две унции порошка проекции. Он разрешил использовать этот порошок при соблюдении трех условий: никому не говорить, каким образом порошок был получен; применять его только для демонстрации опыта, но не в целях наживы; осуществить первую трансмутацию лишь по прошествии значительного времени после отъезда адепта. На прощание Ласкарис сказал Беттгеру:

– Знайте, результат будет таков, что в Берлине никто больше не осмелится обзывать алхимиков сумасшедшими.

Молодой человек с большим нетерпением ждал, когда окончится назначенный Ласкарисом срок, чтобы испытать наконец свой философский камень. Опыт был произведен в присутствии таких же, как он сам, юных помощников аптекаря, которые прежде насмехались над ним за приверженность к чтению алхимических книг. Перед их ошеломленным взором свершилась трансмутация двух унций ртути в самое настоящее золото. Беттгер, не помня себя от радости, попросил у хозяина расчет и отправился в Галле изучать медицину.

* * *

Мы расстанемся на время с Ласкарисом, чтобы познакомить читателя с историей его ученика, который представляет интерес во многих отношениях. Итак, молодой Иоганн Фридрих Беттгер объявил мэтру Цорну о своем уходе, но тот предпринял попытку удержать способного помощника. Пригласив юношу на прощальный ужин, он позвал также двух священников в надежде, что совместными усилиями им удастся доказать ложность алхимических бредней. Пасторы Винклер и Борст по ходу трапезы стали поносить герметическое искусство и в заключение изрекли: «Никогда не сможете вы сделать невозможное возможным».

Молодой человек поднялся с места со словами: – Пойдемте в лабораторию и я на ваших глазах сделаю то, что вы считаете невозможным.

Последовав за Беттгером, все начали очень внимательно наблюдать за его действиями. Он взял тигель и хотел положить туда свинец, но мэтр Цорн, опасаясь, что этот металл подвергся предварительной обработке, предложил произвести опыт с серебром, за которым сходил сам. Юношу это нисколько не обескуражило, и он поместил данные ему три унции серебра в предварительно нагретый тигель. Когда металл расплавился, Беттгер вынул из кармана маленькую серебряную шкатулку и достал из нее крупицу философского камня. Прежде чем бросить в тигель, он смешал ее с небольшим количеством воска. Сотрапезники успели разглядеть порошок: по их словам, он походил на крохотные осколки стекла огненно-красного цвета. Как только тигель остыл, Беттгер вылил расплавленный металл: тогда мэтр Цорн и оба священника с изумлением увидели, что это самое настоящее золото. Как всегда, герметический металл отнесли к ближайшему ювелиру, который подверг его всем положенным испытаниям – золото оказалось безупречным.

Один из старых друзей Беттгера по имени Зиберт, руководивший тем, что мы назвали бы фармацевтической лабораторией, услышал о трансмутации, совершенной его бывшим однокашником, пришел к Беттгеру с просьбой показать и ему столь чудесное превращение. Юноша охотно согласился. Зиберт сам приобрел предназначенные для опыта тигель и ртуть, а затем собственноручно совершил всю операцию, тогда как роль Беттгера состояла лишь в том, что он бросил в металл восковой шарик с порошком. Зиберт тем временем подготовил восемь унций свинца, которые положил в другой тигель и довел до точки плавления. Когда ртуть под воздействием философского камня стала превращаться в коричневую массу, ее немедленно слили в другой тигель, со свинцом; через четверть часа оба металла образовали единую и цельную золотую массу.

В Берлине все теперь только и говорили о Беттгере. Жители разделились на два лагеря: свидетелей трансмутации, свято уверовавших в истинность алхимии, и прочих, судивших о ней лишь по рассказам, а потому убежденных, что все это – выдумки и обман. Последние дали бедному Иоганну Фридриху прозвище «Adeptus ineptus»[63]. И на сей раз рок судил так, чтобы слух об этих потрясающих опытах дошел до короля Фридриха-Вильгельма I. Подобно своим предшественникам, он тут же отдал приказ схватить молодого Беттгера. К счастью, мэтр Цорн был знаком с одним из придворных, тот предупредил о неизбежном аресте Беттгера, который успел покинуть Берлин и направился в Виттенберг, где жил его дядя. Отъезд быстро превратился в бегство, ибо молодой человек, переправившись через Эльбу, заметил погоню, и ему пришлось прятаться от прусских солдат в лесу. Поселившись у дяди, Беттгер почитал себя в безопасности, однако король прусский не желал выпускать добычу из рук и потребовал, чтобы город Виттенберг выдал ему его подданного. Но Беттгеру повезло: он родился не в Магдебурге, как полагал Фридрих-Вильгельм I, в Саксонии – вот почему, когда курфюрст Саксонский и король польский Август II, в свою очередь, предъявил на него права (между двумя, странами едва не вспыхнула война!), он добровольно устремился в Дрезден, чтобы оказаться как можно дальше от берлинского двора.

Едва Беттгер приехал в Дрезден, как его отвели к курфюрсту Саксонскому, который потребовал показать трансмутацию. Юноша охотно согласился и произвел успешный опыт. Очарованный Август II немедленно даровал ему титул барона. От такой удачи у бедного Иоганна Фридриха немного закружилась голова. Он совершенно забыл о своем намерении изучать медицину и предался разгульной жизни, помышляя лишь о выпивке и удовольствиях, ка которые тратил порошок, подаренный Лас-карисом. Он построил себе великолепный дом и стал задавать роскошные пиры; говорят, сотрапезники каждый раз находили под салфеткой золотую монету. Светские дамы были от него без ума и с легкостью отдавались ему в обмен на драгоценности, оплаченные герметическим золотом.

Так продолжалось два года. Разумеется, в каком-то смысле Беттгер успешно исполнял возложенную на него Ласкарисом апостольскую миссию, поскольку такой экстравагантный образ жизни не мог не подтверждать истинность алхимии: все убедились, что с помощью порошка можно получить столько золота, сколько пожелаешь. С другой стороны, философский камень, созданный подлинным адептом, таял на глазах. Вспомнив о прочитанных некогда трудах Василия Валентина и устных объяснениях Ласкариса, Беттгер попытался, подобно многим другим сбившимся с пути миссионерам, возобновить запасы порошка. Он был уверен, что сумеет это сделать, но, как и все прочие, потерпел полную неудачу. В один прекрасный день у него не осталось ни крупицы философского камня. Это была катастрофа.

Ему пришлось отказаться от пышных приемов и сократить расходы. Он полагал, что его, в свою очередь, будут приглашать все те люди, которые в течение двух лет беззаботно пировали за его счет; но это лишь доказывало, как плохо он знал продажную придворную знать. Все отвернулись от него, как только поняли, что больше тут поживиться нечем. Любовницы его бросили, слуги сговорились отомстить ему, потому что он не мог им платить, и распустили слух; будто он собирается бежать. По заведенному уже порядку курфюрст приказал арестовать его и держать под стражей в собственном доме.

Здесь мы возвращаемся к Ласкарису, который в это время путешествовал по Германии. Издали он следил за карьерой своего ученика и знал все о его стремительном бегстве из Берлина, о прибытии в Дрезден, о возведении в дворянское достоинство, равно как и о нынешних его злоключениях. Ласкарис чувствовал моральную ответственность за то, что молодой человек довел себя до столь плачевного состояния. Поэтому он решил выручить Беттгера и с этой целью в 1703 году приехал в Берлин. Поскольку Беттгер говорил, что среди его друзей и знакомых лишь один доктор Паш по-настоящему честен и достоин полного доверия философ пришел к этому врачу и подробно рассказал о несчастьях, свалившихся на бедного Иоганна Фридриха.

– Понимаете ли вы, – добавил Ласкарис под конец, – какой опасности он подвергается? Вам нужно поехать в Дрезден и объяснить Августу II, что Беттгер никогда не владел герметической тайной, а порошок получил в подарок от странствующего адепта. За его освобождение вы предложите королю выкуп в восемьсот тысяч дукатов.

– Восемьсот тысяч дукатов! – вскричал Паш. – Но где я найду такие деньги? Таких сокровищ нет ни у одного человека, и только король может ими обладать.

– Пойдемте ко мне, – ответил Ласкарис, – я покажу вам кое-что, и вы поймете, что ошиблись.

Когда они оказались в маленьком убогом жилище адепта, тот показал Пашу мешочек весом в шесть фунтов, внутри которого находился порошок рубинового цвета. И Ласкарис произнес:

– Вот мой запас порошка проекции. Благодаря своему искусству, я могу возобновлять его по собственной воле. Мне достаточно соединить его с обычным золотом, чтобы он умножился, и каждая из этих частей способна совершить трансмутацию обычного металла, превышающего его по весу в четыре тысячи раз.

Чтобы окончательно убедить врача, Ласкарис тут же произвел чрезвычайно успешную трансмутацию с фунтом ртути. Паш, пораженный этим «неопровержимым доводом», обещал завтра же отправиться в Дрезден.

– Когда вы вернетесь, – сказал адепт, – и если вам удастся освободить Беттгера, я сделаю вас богатым до конца ваших дней.

Через несколько дней доктор Паш прибыл в Дрезден, где у него имелись дальние родственники, которые, к счастью, принадлежали к знатному роду и были приняты при дворе, Он надеялся с их помощью получить аудиенцию у курфюрста и передать тому предложение Ласкариса, но кузены отговорили его от подобного намерения:

– Подумайте сами, – сказали они, – такой громадный выкуп окончательно убедит короля, что Беттгер владеет тайной и что вы создали восемьсот тысяч дукатов по его указаниям. Его не только не выпустят на свободу, но подвергнут пытке, чтобы заставить выдать секрет.

– Что же мне делать? – воскликнул доктор.

– Это золото лучше использовать для подкупа стражи, которая охраняет вашего друга. Он сможет убежать.

Совет был мудрым, и план почти удался. Паш снял квартиру напротив дома Иоганна Фридриха и через слуг известил пленника о своем плане. Но бегство сорвалось из-за предательства одного из стражников; курфюрст приказал арестовать Паша, который был заключен в крепость Зонненштайн. А самого Иоганна Фридриха Беттгера перевели в крепость Кенигштайн, где ему все же были предоставлены отдельные апартаменты и лаборатория, чтобы он мог продолжать свою работу. Бедный Паш провел в заточении два с половиной года, потом ему удалось бежать, но во время бегства он сломал грудную кость и умер через шесть месяцев после воз-вращения в Берлин. О своих злоключениях он поведал советнику Диппелю, который оставил нам подробный рассказ об этом.

А Иоганну Фридриху Беттгеру фортуна неожиданно улыбнулась. Зная, что не способен создать философский камень, он ожидал пыток и смерти, как вдруг в судьбе его произошел крутой поворот. Это случилось благодаря влиянию графа фон Чирнхауса, коменданта крепости, где он томился в заключении. Граф интересовался изготовлением фарфора– это китайское искусство было тогда почти неизвестно в Европе. Репутация алхимика Беттгера, невзирая на все его заключения, оставалась очень высокой, и граф решил привлечь его к своим собственным исследованиям.

В 1704 году мнимый адепт открыл способ изготовления красного фарфора, а в 1709 году ему удалось наконец создать белый фарфор – это был один из самых дорогих секретов эпохи. Курфюрст пришел в восторг: для него эта тайна почти равнялась тайне философского камня, поскольку он намеревался открыть мануфактуры на всей территории своего государства. Беттгер, воспользовавшись удачным стечением обстоятельств, признался, что никогда не владел секретом философского камня, и рассказал о своем знакомстве с Ласкарисом. Курфюрст простил его и вернул ему свободу вместе с титулом барона, а потом назначил его директором первой мануфактуры саксонского фарфора в Дрездене. Беттгер вновь обрел вкус к роскоши и стал вести разгульную беспорядочную жизнь. В тридцать семь лет он умер, подорвав здоровье неумеренным потреблением алкоголя.

* * *

Этот рассказ не удовлетворил бы требовательного читателя, если бы я не подкрепил его другим исследованием, чрезвычайно серьезным по характеру и обладающим всей весомостью немецкой эрудиции. Речь идет о биографии Беттгера, изданной в Лейпциге в 1837 году: «И.Ф.Веттгер, создатель саксонского фарфора» («J.F.Bottger, Erfinder des Sachsischen Porzellans»). Автором ее был Карл-Август Энгельхардт, заведующий архивом Военного министерства.

Как и следовало ожидать от писателя XIX века, современника Луи Фигье, Энгельхардт пытается доказать, что юный Беттгер не совершил ни единой трансмутации металла в золото. Вот как звучит эта история в его изложении: в квартале, где располагалась аптека мэтра Цорна, был хорошо всем известный нищий по имени Ласкарис, он-то, однажды и вручил молодому Беттгеру некий порошок. Тот сумел убедить своего хозяина, будто это философский камень, и на его глазах совершил подобие (?) трансмутации, а затем расстался с ним. Эыгелъхардт признает, что опыт этот наделал такого шуму, что Пруссия едва не объявила войну Саксонии, куда скрылся молодой помощник аптекаря, Там его сразу же приняли при дворе Августа II, короля Польши, которому он внушил (?), будто обладает философским камнем и может произвести трансмутацию металлов. Тогда курфюрст Саксонский возвел его в дворянское достоинство и предоставил лабораторию для алхимических исследований. Именно в ней и была открыта тайна фарфора, но гораздо позже, когда терпение Августа II истощилось до такой степени, что Беттгер из гостя превратился в пленника. Что до нищего Ласкариса, то вскоре после стремительного бегства Беттгера он якобы умер в богадельне города Данцига.

Чтобы принять версию г-на Энгельхардта, нужно согласиться с тем, что одно государство способно объявить войну другому из-за ничтожного помощника аптекаря, которому было всего девятнадцать лет; да и в дворянское достоинство его возвели непонятно по какой причине, без каких бы то ни было оснований. Что до Ласкариса, то я не сомневаюсь, что немецкий эрудит отыскал следы какого-то нищего, носившего эту фамилию, – как я уже говорил, очень распространенную среди греков, живших в Германии. Однако этот нищий ничего общего не имеет с нашим адептом, история которого все еще далека от завершения. Если же изучить внимательно жизнь Беттгера и подвергнуть ее рациональному объяснению, то вывод напрашивается один: лишь обладание порошком Ласкариса делает его приключения не только правдоподобными, но и возможными.

* * *

Вернемся теперь к истории подлинного Ласкариса, который продолжал свою просветительскую миссию по пропаганде герметического искусства. В качестве новых эмиссаров он избрал двух молодых провизоров. В тогдашней Германии – такое складывалось впечатление – все аптекарские работники в свободные часы баловались алхимией; пусть они и не умели делать золото, но все-таки казалось, что они ближе к разгадке тайны. Этим, несомненно, объясняется тот факт, что адепт щедро поделился философским камнем с двумя молодыми людьми, которые ничего из себя не представляли и ничем не прославились.

Первым из них был Герман Браун, работавший помощником владельца самой большой аптеки во Франкфурте-на-Майне. После встречи с Ласкарисом он стал рассказывать знакомым, что кто-то из родственников перед смертью подарил ему небольшое количество трансмутационной тинктуры. Чтобы отличить ее от других, не изменив при этом свойства, он смешал ее с копайским бальзамом, отчего она обрела необычный цвет. Хозяин аптеки, доктор Эберхард, попросил испытать пресловутую тинктуру в присутствии его самого и нескольких друзей. Браун охотно согласился и совершил трансмутацию в золото сначала ртути, потом свинца. Тогда Эберхард обратился к самому авторитетному ученому здешних мест – доктору Горлахеру из Мюнстера. Тот согласился принять участие в проверке тинктуры, но при условии, что опыт произведет собственноручно. Браун против этого не возражал, и доктор Горлахер принял все меры предосторожности, что бы исключить возможность мошенничества. Он купил новый тигель, запасся изрядным количеством ртути у одного из своих друзей и нашел у себя старую свинцовую трубку, которая пролежала в доме много лет. Эксперимент проводился в его собственной лаборатории: сначала в тигель поместили ртуть, и роль Брауна свелась к тому, что он бросил в металл восковый шарик, смоченный в тинктуре. Горлахер сам закрыл тигель и, разогрев его в течение десяти минут, обнаружил, что вся ртуть обратилась в золото. Точно такая же операция была произведена со старой свинцовой трубкой, которая, в свою очередь, превратилась в золото высокой пробы.

Эта двойная трансмутация наделала много шуму. Браун, ничего не понимавший в алхимии, заявил, что в основе тинктуры лежит фосфор. Действительно, это вещество было изучено совсем недавно, и помощник аптекаря считал его чрезвычайно загадочным! Как только подаренный Ласкарисом философский камень иссяк, Браун вернулся к прежней однообразной жизни, однако он по-своему выполнил пропагандистскую роль, отведенную ему адептом.

Второго аптекаря звали Мартин; эта личность еще менее интересна: он ухитрился потерять часть порошка, из дурацкого любопытства смешав его с каким-то другим веществом. Остальной запас он использовал, чтобы пустить пыль в глаза каким-то девицам в надежде добиться их благосклонности, тогда как трансмутации следовало производить в присутствии почтенных ученых мужей, и Ласкарис, несомненно, дал ему соответствующие указания.

Итак, вернемся к нашему адепту, который во время путешествия в Богемию познакомился с советником Либкнехом, уроженцем Вены. Последний описывает своего спутника как человека средних лет, очень образованного: по его свидетельству, Ласкарис бегло изъяснялся на греческом, латинском, французском, немецком и итальянском языках. Убедившись в том, что советник – человек достойный, адепт ловко перевел разговор на герметическое искусство. Либкнех заявил, что считает все это пустыми бреднями и даже слышать не желает никаких аргументов в пользу алхимии. Он добавил, что поверит в возможность трансмутации, лишь когда собственными глазами увидит превращение металла в золото. Ласкарис не стал настаивать и сменил тему.

В очередной раз они остановились на ночлег в городке Хаш. Утром, перед тем как сесть в дилижанс, Ласкарис предложил советнику зайти к жившему по соседству кузнецу, обещая показать интересный опыт. Либкнех, который совершенно забыл о разгоревшемся накануне споре, охотно согласился. Тогда Ласкарис, поместив в тигель ртуть, быстро совершил трансмутацию с небольшим количеством своего порошка. Советник онемел от изумления, а адепт сказал, что произведет еще одну операцию, дабы окончательно убедить его. Кузнец, взяв другой тигель, вновь положил туда ртуть и расплавил на сильном огне. Ласкарис произвел трансмутацию, но при виде золота воскликнул:

– На сей раз золото получилось не таким хорошим. Сейчас я его очищу.

Это золото было помещено в третий тигель и расплавлено; адепт бросил в него несколько крупиц другого порошка, и оно стало белым. Когда его слили, обнаружилось, что теперь это чистейшее серебро. Ласкарис, подарив золотой и серебряный слиток совершенно ошеломленному советнику, решил расстаться с ним, – несомненно, опасаясь докучных расспросов. Адепт отправился во Францию, а три тигля, в которых была произведена эта тройная трансмутация, по сию пору можно увидеть в университете Йены.

Во Франции следы Ласкариса теряются, и мы вновь встречаемся с ним лишь в – 1707 году – благодаря записям уже упомянутого химика Диппеля.

В Амстердаме Диппель познакомился с человеком, который утверждал, будто владеет порошком, позволяющим произвести трансмутацию металла в золото или серебро. По его словам, он получил философский камень от адепта, пожелавшего остаться инкогнито. Когда советник Диппель засыпал его вопросами, он согласился описать внешность человека, подарившего ему порошок проекции. Диппель, хорошо помнивший Ласкариса, по этим приметам тотчас опознал адепта. Незнакомец, увидев, что химик был знаком с его благодетелем, согласился произвести трансмутацию и сказал, что повторит недавний опыт своего учителя. Он привел Диппеля и еще нескольких человек в соседнюю мастерскую, где показал им медную пластинку примерно тридцати сантиметров диаметром, Поместив ее на печь таким образом, чтобы нагревался только центр, он бросил несколько крупинок белого порошка, и в середине пластинки произошла трансмутация меди в серебро. Тогда ученик Лаекариса перенес пластинку на печь меньшего размера продолжая нагревать только серебряный круг диаметром – примерно в четыре сантиметра, а затем бросил на него несколько крупинок красного порошка, произведя трансмутацию внутреннего круга в золото. Затем он вручил химику Диппелю пластинку, в которой расположились концентрическими кругами три металла – медь, серебро и золото. Диппель очень внимательно наблюдал за действиями своего нового знакомца и, желая показать, что никакого мошенничества быть не могло, сделал в записях своих специальное уточнение: «Мастер не просто продемонстрировал пластинку, но разрезал ее на куски, чтобы показать поклонникам алхимии, что порошок проник внутрь: он продал им эти куски по очень умеренной цене».

Без сомнения, анонимному мастеру не хватало великодушия истинных адептов – Сетона, Филалета или Ласкариса, которые всегда дарили присутствующим слитки, полученные в результате трансмутации. Тем не менее это был ловкий и умелый человек, вполне достойный доверия Ласкариса.

В течение еще нескольких лет, вплоть до 1715 года, наш загадочный адепт остается совершенно неуловимым. Мы вновь встречаем его в Гамбурге, в доме барона фон Крейца, который посвятил поискам философского камня тридцать лет жизни, но не достиг ничего, если не считать насмешек. У них с Ласкарисом произошел долгий разговор, и он признался, что отныне его единственное желание – совершить хотя бы одну трансмутацию в присутствии своих знакомых, чтобы покончить с бесконечными издевками и продолжить работу, обретя спокойствие духа и мужество. Ласкарис уклонился от прямого ответа и постарался лишь ободрить барона; но после его ухода тот с удивлением обнаружил на кресле, в котором сидел гость, маленькую коробочку с небольшим количеством красного порошка и дамским украшением. В приложенной записке было сказано, что это порошок проекции, и объяснялось, как им пользоваться. Что касается украшения, то это была серебряная брошка, одна из дужек которой подверглась трансмутации в золото. Видимо, адепт хотел показать, сколь велики его познания и мастерство, ибо он сумел произвести холодную трансмутацию, не расплавляя металл, так как в противном случае брошка потеряла бы свою форму. Барон ни на секунду не усомнился, что в его руках находится знаменитый порошок философов. Собрав всех своих знакомых и друзей, он, невзирая на их саркастические замечания, приступил к опыту, успех которого превзошел все его ожидания, присутствующие же были совершенно ошеломлены. У него хватило ума признаться, что не он создал этот чудесный порошок, и ему вполне хватило той триумфальной победы, которую он одержал над насмешниками. Потомки его до сих пор хранят ту самую брошь – наполовину золотую, наполовину серебряную.

Ласкарис прибыл в Вену в июле 1716 года, и ему удалось собрать наиболее выдающихся людей города, принадлежавших к местной научной элите. Он желал доказать им истинность герметического искусства посредством особо успешного опыта, с соблюдением всех необходимых гарантий. Советник Панцер фон Гессе составил чрезвычайно подробный протокол этого события, и я счел необходимым привести здесь его текст, хотя он несколько длинноват. Но в данном случае речь идет об одном из редких официальных документов, неопровержимо доказывающих реальность металлической трансмутации.

«Писано в Вене, 20 июля 1716 года, в седьмое воскресенье после Троицы, в квартире советника принца Шварцбургского сеньора Вольфа Филиппа Панцера, в доме, принадлежащем имперскому генералу, управляющему резиденцией императора и коменданту Венской крепости сеньору графу Карлу Эрнесту фон Раппаху. При сем присутствовали: вицеканцлер империи и Богемии, командующий германской экспедицией его превосходительство граф Йозеф фон Вюрбен и фон Фрейденталь, сеньор Эрнест, тайный советник короля Пруссии, и сеньор Вольф, тайный советник принца Бранденбургского фон Кульмбаха и фон Анспаха, братья граф и барон фон Меттерних, а также вышеназванный советник Шварцбургский и его сын Иоганн Христоф Филипп Панцер.

1. Около десяти утра вышеназванные лица собрались в указанном месте. Один из них принес в бумаге философский порошок: его было чрезвычайно мало, и походил он на морскую соль; взвесив его, обнаружили в нем пол-унции.

2. Присутствующие лица взвесили два медных пфеннига, из коих один был взят в богадельне для бедных города Вены; вес первого оказался сто драгм восемь с половиной гран, а второго, отчеканенного в Венгрии в 1607 году, семьдесят драгм шесть гран.

3. Первый пфенниг был раскален докрасна, и советник Шварцбургский извлек его железными щипцами; затем сеньор Вольф, барон фон Меттерних добавил к нему немного воска и прикрыл с одной стороны другим пфеннигом.

4. Вице-канцлер Богемии, опасаясь, как бы пфенниг не расплавился, раскалил его докрасна и бросил в воду, откуда извлек с такой поспешностью, что обжег себе пальцы.

5. Все увидели, что пфенниг, бывший красным при погружении в воду, стал белым, когда извлекли его, и были знаки, показывающие, что он уже начал плавиться.

6. Произвели ту же операцию со вторым пфеннигом, и результат оказался таким же, какого достиг прежде сеньор Вольф, барон фон Меттерних.

7. Но на этом дело не закончилось: раскалили еще несколько пфеннигов поменьше и подвергли той же операции, а когда извлекли, увидели, что цвет их изменился, но не стал совершенно белым. Оба брата фон Меттерних особо это отметили.

8. Был взят слиток меди в форме призмы и после нагревания брошен в ту же воду, и все увидели, что в некоторых своих частях он изменил цвет, но в меньшей степени, чем первые два пфеннига.

9. Отрубив кусок этого медного слитка, подвергли его той же операции, и он стал совершенно белым.

10. Затем была сделана попытка повторить это с другим куском меди, но когда вынули его из воды, увидели, что цвет не изменился.

11. Больший из пфеннигов, упомянутых в пункте № 2, был разрублен, и стало видно, что внутри он такой же белый, как снаружи; граф Эрнест фон Меттерних взял себе одну половину, а барон фон Меттерних – другую.

12. От этой второй половины отрубили маленький кусочек весом в два драгма, положили на весы и произвели подсчет: целый пфенниг обратился в серебро весом в сорок гран.

13. Положили на весы маленький кусочек из пункта № 9, и оказалось в нем двенадцать гран серебра.

14. То же самое сделали с куском из пункта № 8 и нашли, что это серебро; поскольку предварительно его не взвесили, нельзя было узнать точно, какова пропорция изменения.

15. Поскольку не оставалось уже сомнений, что медь преобразилась в серебро, стали подсчитывать вес серебра; взвесили пфенниги из пункта № 2: первый весил сто двадцать пять драгм восемь гран, то есть на двадцать пять драгм больше, чем прежде; второй весил семьдесят девять драгм шестнадцать гран, то есть на одиннадцать драгм больше прежде, что удивило присутствующих не меньше, чем сама трансмутация.

16. Не смогли точно высчитать: до какой степени облагородила металл оставшаяся тинктура, потому что не взвесили предварительно медь из пункта № 7 и пункта № 8. Но даже если учитывать только два первых пфеннига, то тинктура преобразила пять тысяч четыреста долей меди в шесть тысяч пятьсот пятьдесят две доли серебра, следовательно, можно допустить с небольшой погрешностью, что одна доля тинктуры произвела трансмутацию десяти тысяч долей металла.

Actum loco in die at supra, in memoriam fidem rei sic gestae factae qua verae transmutationis[64]

Йозеф, граф фон Вюрбен и фон Зоденталь.

Вольф, барон фон Меттерних.

Эрнест, граф фон Меттерних,

Вольф Филипп Панцер.

Вновь мы встречаемся с Ласкарисом гораздо позднее – благодаря свидетельству подполковника Шмольца фон Дирбаха, который находился тогда на службе у польского короля. Его отец был пылким поклонником герметического искусства и разорился из-за своей страсти, поэтому сыну пришлось избрать военную карьеру. Однажды он завел разговор о трудах своего отца с товарищами по полку, и офицеры подняли его на смех, объявив алхимию смехотворной химерой. Дирбах, свято оберегавший память отца, был смертельно оскорблен поведением однополчан. При споре присутствовал один иностранец, который слушал всех с большим интересом, но сам не сказал ни слова. Это был Ласкарис. Когда все разошлись, он попросил Дирбаха уделить ему несколько минут для беседы. Офицер согласился, и адепт, выразив возмущение речами военных, заявил, что у него есть средство переубедить их и внушить тем самым почтение к покойному отцу офицера. Он дал Шмольцу фон Дирбаху небольшое количество порошка, настоятельно попросив совершать проекцию лишь раз в неделю и каждый раз создавать золота не больше, чем на три дуката – тогда философского камня хватит на семь лет. Одновременно он призвал Дирбаха обращать в алхимическую веру всех, кого возможно. Офицер охотно согласился, поблагодарил своего благодетеля и вернулся в казарму с твердым намерением подать в отставку.

Шмольц фон Дирбах действительно расстался с армией и в скором времени привел в изумление всех своих друзей, вновь и вновь совершая удачные трансмутации. Весть об этом дошла до старого советника Диппеля – химика, с которым мы уже встречались в этой главе. Никогда не забывая о Ласкарисе, он отправился во Франкфурт-на-Майне, где отныне проживал Дирбах, и попросил разрешения взглянуть на порошок. Каждый из них обрисовал внешность загадочного человека, владевшего философским камнем, и Диппель с изумлением убедился, что описание Дирбаха полностью совпадает с тем обликом, который хранился в его памяти. Диппель получил возможность внимательно изучить порошок адепта под микроскопом и увидел, что это были маленькие кристаллы красно-оранжевого цвета, но состав их определить не сумел. Затем химик совершил несколько трансмутаций, чтобы вычислить истинную силу порошка, и пришел к заключению, что одна его доля производит трансмутацию в золото шестисот долей другого металла.

Шмольц фон Дирбах оказался ревностным проповедником герметического искусства. С необыкновенным великодушием он откликался на просьбу любого человека, пожелавшего увидеть трансмутацию, и никогда не оставлял полученное золото себе. Когда истек назначенный Ласкарисом срок в семь лет, он с удивлением обнаружил, что запасы порошка действительно иссякли. Тогда он стал депутатом и удалился в тень, поскольку миссия его была завершена.

Несмотря на свою чрезвычайную осторожность, Ласкарис в конечном счете привлек внимание курфюрста Пфальцского, который послал за ним вооруженных людей. Ему пришлось спасаться бегством, и однажды вечером он явился в замок графини Анны-Софии фон Эрбах с просьбой предоставить ему убежище. Сначала благородная дама отказала, думая, что перед нею злоумышленник или дезертир, но в конечном счете смягчилась и разрешила ему переночевать, приказав слугам проявлять повышенную бдительность. Ласкарис провел в замке несколько дней, и преследователи его решили, что он покинул пределы страны. Перед отъездом, желая отблагодарить свою благодетельницу, он предложил совершить трансмутацию с ее серебряной посудой. Графиня встревожилась, опасаясь за свое серебро, и все ее страхи вернулись. Но незнакомец так настаивал, что она согласилась пожертвовать старым серебряным тазиком, а слугам велела удвоить внимание. К великому ее облегчению и неменьшему изумлению, расплавленный тазик превратился в чистейшее золото. По просьбе Ласкариса, слиток был отдан на пробу ювелиру из соседнего города: тот произвел все обычные испытания, и слуга вернулся домой с составленным по всей форме подтверждением, что это подлинное и чрезвычайно хорошее золото. Полностью успокоившись, графиня фон Эрбах вручила всю свою серебряную посуду адепту, который, впрочем, обещал компенсировать ее стоимость в случае неудачи. Однако операция завершилась блестяще, и графиня получила внушительное число золотых слитков, равных по весу исчезнувшей посуде. Выждав еще несколько дней и убедившись, что опасность миновала, Ласкарис простился с графиней, которой пришла в голову глупейшая – будем называть вещи своими именами! – мысль заплатить ему за проведенный алхимический опыт 200 талеров. Адепт с улыбкой отклонил плату, но смеяться над бедной женщиной не стал.

Достоверность этой истории не вызывает сомнений, поскольку у нее оказались последствия юридического характера. Ибо у графини был муж Фридрих Карл, с которым она уже несколько лет жила раздельно. Когда весть о необыкновенной трансмутации посуды достигла ушей графа, он вдруг вспомнил, что по-прежнему является законным супругом графини, и потребовал себе половину герметического золота, так как увеличение семейного капитала подпадало под графу совместного владения имуществом. Когда жена отказалась от полюбовной сделки, граф обратился с иском в суд, но заседатели в Лейпциге отказались удовлетворить его, «если серебряная посуда принадлежала жене, то и золото должно ей принадлежатъ» («Putonei. Enunciata et consilia juris Leipsae 1733[65]).

На этом мы расстанемся с Ласкарисом, который исчез словно по волшебству где-то между 1730 и 1740 годом.

Я уже говорил в начале этой главы, что внешность Ласкариса, его живой характер и краснобайство весьма напоминают другого человека, гораздо более нам известного. Именно он и появится на сцене после 1740 года, как если бы Ласкарис ожил в нем. Больше я не скажу ни слова, так как мы еще вернемся к этому прославленному деятелю в одной из ближайших глав. Пока же нам лучше оставить загадку личности и судьбы Ласкариса нерешенной.

История Зефельда

Этот алхимик, живший в середине XVIII века, во Франции совершенно неизвестен. Судите сами: если Карл Шмидер уделяет ему значительное место в своем труде, не переведенном на французский язык, то Фигье не говорит о нем ни слова. Только в 1963 году Вернар Юссон извлек этого человека из забвения в своих «Алхимических исследованиях» (журнал «Initiation et Science», № 56 и 57), где представляет его следующим образом:

«Напрашивается мысль, что Фигье умалчивает о нем в силу выработавшейся у этого плодовитого популяризатора науки привычки считаться с мнением публики. В эпоху махрового позитивистского сциентизма для успешного распространения книги необходимо было давать убедительные объяснения всем химическим феноменам, пусть даже они и входили в полное противоречие с господствующими тогда идеями и теориями.

…В случае с Зефельдом любая попытка такого рода была обречена на провал. и в этом я вижу главную причину того, что Фигье обходит эту фигуру стороной, невзирая на всю ее романическую привлекательность.

Сверх того, «История Зефельда» была рассказана авторами, в чьей правдивости нельзя усомниться, и эти люди вполне могли получить информацию из первых рук, обратившись к свидетелям событий, о которых они повествуют».

Этих свидетелей было двое: Иоганн фон Юста, немецкий минералог, советник австрийского департамента рудников, член академии Геттингена, и Карл Христоф Шмидер, чья «История алхимии» всегда считалась одной из самых авторитетных. Сначала мы приведем в кратком изложении рассказ Юсти, великолепно переведенный Бернаром Юссоном.

Зефельд родился в Верхней Австрии в первой половине XVIII века. Он очень рано увлекся химическими исследованиями и поисками философского камня. Первая его попытка окончилась полной неудачей, и ему пришлось покинуть страну, поскольку он стал предметом насмешек и даже недовольства некоторых богатых соотечественников, которые финансировали его проекты. На родину он вернулся лишь спустя десятилетие и обосновался в маленьком курортном городке Родау недалеко от Вены, где надеялся обрести мир и спокойствие. Алхимик поселился в доме смотрителя источников Фридриха, в глубине очаровательной долины. Подружившись со своим хозяином, его женой и тремя взрослыми дочерьми, он решил в знак признательности продемонстрировать им трансмутацию фунта олова в золото. Кроме того, Фридрих был ему нужен, чтобы закупать разные инструменты и необходимые для опытов вещества, а также время от времени сбывать на монетном дворе полученные золотые слитки. Этот вполне доказанный факт свидетельствует, что Зефельд сумел реализовать магистерию или, по крайней мере, обзавелся достаточным количеством порошка проекции,

Фридрих, которому были обещаны приличные комиссионные, сразу принял предложение своего квартиросъемщика и заключил несколько успешных сделок с еврейскими ювелирами из Вены, равно как и со столичным монетным двором. К несчастью, в доме были четыре женщины, не умевшие держать язык за зубами, и вскоре весь городок узнал об алхимической деятельности Зефельда. Прошел слух, что его вот-вот арестуют, и это весьма встревожило алхимика. Он решил через посредство своего друга обратиться к императору за охранной грамотой, утверждая, будто занимается только искусственными красителями, что приносит ему солидный доход, но вместе с тем порождает глупейшие пересуды на его счет. Чтобы добиться покровительства властей, он даже соглашался отдавать определенный процент со своих заработков. Кажется, прошение это было удовлетворено, поскольку Зефельд показывал семье Фридриха охранную грамоту. Предоставим здесь слово фон Юсти:

«Как бы там ни было, в течение нескольких месяцев Зефельд спокойно жил в этом приятном местечке и создал там много золота. Он совершал трансмутации по меньшей мере два раза в неделю, и каждый раз при операции этой присутствовала жена, а ныне вдова Фридриха со своими дочерьми. Она сама мне об этом поведала. Как основу для опытов Зефельд всегда использовал олово. Эти женщины рассказали мне, что Зефельд бросал на расплавленный металл красный порошок. Тут же на поверхности появлялась радужная пена, поднимавшаяся на высоту руки. Так продолжалось примерно четверть часа, и все это время металл находился в состоянии интенсивной активности. Затем пена опадала, все стихало, и в тигле оставалось чистейшее золото.

Эти люди навыдумывали о Зефельде Бог весть что. Они вообразили, будто ему известно все, что происходит в его отсутствие, а трансмутацию он совершает усилием воли. Действительно, однажды он дал им немного порошка в качестве сильного снадобья при тяжелой болезни. Но их одолело такое любопытство, что они решили сами совершить трансмутацию. Когда он уехал в Вену, они принялись за работу: расплавили олово и бросили в тигель свой порошок; тот осел на поверхность металла, но пена так и не показалась. Несмотря на все их усилия скрыть следы операции, Зефельд по возвращении сразу заметил, что в лаборатории кто-то работал. Они во всем признались ему, и он, казалось, уступил их слезным мольбам дать им возможность совершить трансмутацию без него. Тогда они расплавили олово – Зефельд был в соседней комнате – и бросили порошок, но пена так и не появилась, и они пошли сказать ему об этом. Он улыбнулся и велел им вернуться в лабораторию, обещая, что трансмутация обязательно произойдет. Едва они переступили порог, как над тиглем возник гриб пены, и трансмутация совершилась. Именно поэтому они пришли к выводу о его необыкновенной силе, однако за колдуна никогда его не принимали. Несомненно, уезжая в Вену, он как-то помечал свои инструменты, чтобы точно знать, пользовались ли ими в его отсутствие. Что же касается порошка, который не проникал в металл, пока он отсутствовал или находился в соседней комнате, то это легко объяснить: наверняка он дал им какой-то другой порошок, а затем незаметно подменил его настоящим – этим же объясняется и замедленная трансмутация, совпавшая с его вторичным появлением в лаборатории».

Такая спокойная жизнь продолжалась недолго. Однажды ночью дом смотрителя источников был окружен отрядом жандармов, присланных из Вены. Зефельда арестовали и препроводили в столицу, где на него обратили внимание из-за большого количества золота, которое он предлагал монетному двору и еврейским торговцам. Времена абсолютной власти монархов уже миновали, но можно было прибегнуть к другому средству – поднять старые жалобы богачей, обвинявших молодого Зефельда в растрате одолженных ему на опыты денег. Итак, он был уличен в мошенничестве и обмане, в силу чего и был приговорен к пожизненному заключению в крепости Темешвар. Судебные заседатели заявили также, что нынешние его трансмутации и прочие алхимические операции являются шарлатанством с целью вымогательства.

Но положение Зефельда оказалось не таким уж скверным, как можно было подумать. Комендант крепости, генерал, барон фон Энгельсхофен проникся дружескими чувствами к новому заключенному после нескольких долгих бесед с ним. Он провел в Вене собственное расследование и обнаружил, что несчастный Зефельд стал жертвой заговора. Генерал фон Энгельсхофен попытался сделать пребывание Зефельда в Темешваре как можно более приятным, избавил его от тяжелых работ и предоставил полную свободу в тех рамках, которые дозволялись уставом. Сверх того, через год, когда ему нужно было побывать в Вене, он добился аудиенции у императора и рассказал ему о деле Зефельда во всех деталях. Предоставим вновь слово фон Юсти:

«Хотя Его императорскому величеству не угодно было сразу поверить в невиновность Зефельда, внимание его к этому человеку удалось привлечь, и когда вскоре в окружавших Родау лесах была устроена охота на кабана, император вспомнил рассказ фон Энгельсхофена и повелел доставить к себе смотрителя источников Фридриха. Когда последний явился, его попросили рассказать обо всех обстоятельствах, связанных с Зефельдом и производимыми им опытами. Фридрих отвечал с такой искренностью и жаром, которые всегда служат подтверждением истины. Он описал в мельчайших подробностях многочисленные трансмутации, совершенные в присутствии всех членов его семьи. По завершении этого рассказа император выразил сомнение в том, что Зефельд создавал золото, и уверенность, что Фридрих ошибся. Тогда смотритель источников? не сдержавшись, воскликнул: «Ваше величество, если сам добрый Господь спустится с неба и скажет мне: Ты ошибаешься, Зефельд не может делать золото, я отвечу: Боже, это истинная правда, в которой я столь же убежден, как в том, что создан Тобой». Эту историю рассказал один дворянин, который присутствовал при беседе от начала до конца. Слова Фридриха, его открытое и дышавшее искренностью лицо, равно как репутация безупречно честного человека, несомненно, способствовали тому, что у императора сложилось более благоприятное мнение о Зефельде.

Решив освободить алхимика, австрийский император Франц I потребовал, чтобы тот продолжал опыты для него. Ему будет предоставлена полная свобода действий, но при нем должны постоянно находиться два достойных доверия офицера. Зефельд с признательностью принял эти условия и совершил в обществе своих стражей несколько путешествий, а затем вернулся к императору и в его присутствии произвел некоторые химические опыты, о которых мы ничего не знаем; однако Франц I, по его собственному признанию, остался ими вполне доволен.

Гораздо меньшее удовольствие доставил ему факт исчезновения Зефельда вместе с двумя офицерами. Как совершенно справедливо пишет по этому поводу фон Юсти, «многие разумные люди сочли измену офицеров самым убедительным доказательством того, что Зефельд действительно мог делать золото, поскольку он наверняка сумел доказать это своим стражам и открыл им секрет». Как бы там нм было, алхимик никогда больше не появился в Австрии и впоследствии приложил все усилия, чтобы сохранить инкогнито. Карл Шмидель лишь с помощью дедукции обнаружил следы Зефельда, который, скрываясь под личиной странствующего адепта, побывал в Амстердаме, а потом в Галле, где подарил немного порошка проекции молодому помощнику аптекаря. Бернар Юссон, досконально изучивший жизнь Зефельда, признает гипотезу Шмидера чрезвычайно остроумной и соблазнительной: чувствуется, что он, не желая высказываться открыто, разделяет мнение немецкого эрудита.

Посмотрим же? что именно произошло в Галле: описание этих событий приводится в № б «Сообщений, призванных способствовать развитию естественных наук» («Comptes rendus pour l’avancement des sciences naturelles»), вышедшем в 1774 году. (Бернар Юссон анализирует этот текст в № 59 журнала «Инициация и наука».)

Анонимный автор сообщения рассказывает, что некий человек, имя которого осталось ему неизвестным, постоянно заглядывал в одну из городских аптек, где вступал в разговор только с одним провизором и часто бывал у того в гостях, хотя ему очевидным образом не нужны были купленные товары, многие даже видели, как он выбрасывал их, выйдя на улицу. Как-то раз в воскресенье наш незнакомец застал провизора за чтением алхимического трактата, и молодой человек был настолько увлечен, что не слышал, как вошел покупатель. Желая оправдаться, он заявил: «Что удивительного, если за чтением алхимических книг забываешь обо всем на свете, ведь их авторы пишут столь невнятно и темно, что ничего понять невозможно, не помогают ни вдумчивое отношение, ни самый острый разум».

Незнакомец стал защищать герметические труды, называя их в высшей степени истинными и достойными всяческого уважения. Он намекнул, что мог бы показать помощнику аптекаря кое-какие интересные химические опыты, если тот не откажется придти к нему домой. Разумеется, молодой провизор сразу согласился. Вечером он отправился к своему клиенту, который занимал комнату, практически лишенную какого бы то ни было комфорта, На бедной постели лежала маленькая шкатулка, и когда провизор взял ее в руки, то поразился, насколько она тяжела, – кусок свинца такого размера весил бы меньше. Тогда алхимик, которого мы должны именовать теперь именно так, позволил ему взять из шкатулки щепотку порошка, Молодой человек воскликнул, что. этого слишком мало, и алхимик тут же забрал часть: несомненно, он читал сообщение Гельвеция и повторил то, что было сделано посланцем Филалета. Впрочем, он не сказал, что это философский камень, и провизор спросил у него, как следует использовать порошок.

– Вам нужно расплавить серебро, – ответил адепт? – а затем бросить на его поверхность завернутые в бумажку крупицы. Оставьте серебро плавиться еще некоторое время и слейте в изложницу, а потом приходите ко мне еще раз, и мы поговорим об этом подробнее.

Обратимся теперь к анонимному рассказу: «Вернувшись к себе, провизор дождался, пока коллеги пойдут спать, и направился в лабораторию, где развел огонь под плавильной печью. Поскольку ничего другого у него под рукой не оказалось, он взял серебряную ложку (750 пробы) весом примерно в унцию с четвертью. Расплавив ее в гессенском тигле, он бросил бумажку в металл, который тут же начал вскипать, и появилась пена, состоявшая из красных пузырьков. Она поднималась так быстро и с таким резким шипением, что аптекарь схватил щипцы, дабы немедленно снять тигель с огня, если металл перехлестнет за край; однако красные шарики каждый раз лопались и опадали вниз. Окружавшее тигель пламя переливалось всеми цветами радуги. Это великолепное зрелище продолжалось около пятнадцати минут, затем все стихло, и поверхность металла вновь стала гладкой и блестящей. Тогда аптекарь слил его в изложницу, и даже при свете свечи было видно, что цвет изменился, из белого став желтым. Но время было уже позднее, поэтому молодой человек решил отложить все необходимые испытания на следующий день. Едва проснувшись, он устремился в лабораторию и увидел, что полученный в результате операции металл отличается большой плотностью, прекрасным цветом и необыкновенной ковкостью. Аптекарь поцарапал слиток пробным камнем, но оставшиеся следы не поддавались воздействию неочищенной азотной кислоты; зато они растворялись в царской водке. Проведя другие испытания, провизор убедился, что это чистейшее золото, которое выдержало все пробы. Оно весило полторы унции, тогда как в серебряной ложке была унция с четвертью. Нетрудно догадаться, с какой скоростью помчался молодой провизор к алхимику, желая сообщить тому об успехе операции. Он постучал в дверь комнаты, куда приходил накануне; но никто не отозвался». Достоверность этого анонимного рассказа вызывает некоторые сомнения, поскольку оба – и адепт, и аптекарь – остаются анонимными, а время и место действия никак не уточняются. Сверх того, имеются подробности, которые кажутся заимствованными у Гельвеция и Филалета: в той части, где алхимик забирает половину данного порошка и когда (опущенная мною деталь) провизор продает герметическое золото ювелиру. Но на самом деле это не так, поскольку Шмидер был лично знаком с автором «Сообщений, призванных способствовать развитию естественных наук» и внес в его рассказ следующие уточнения: «Анонимным автором этих сообщений был доктор фон Лейзен, советник министерства колоний и войн, управляющий рудниками и соляными копями округа Зааль, основатель Общества по развитию естественных наук города Галле, человек выдающихся познаний во всех областях естественных наук, к которому относился с почтением сам великий Линней[66], о чем свидетельствует их переписка. Благодаря своему труду «Флора Галле» («Flora halensis») он вошел в число выдающихся ботаников. Кроме этого, он был замечательным зоологом и минералогом. Однако предпочтение он отдавал химии и металлургии, читая в университете по этим предметам лекции; которые пользовались очень большим успехом,

Лейзен получил из первых рук сведения о трансмутации, совершенной провизором по имени Рейсинг. Через несколько лет последний открыл аптеку в Лебгуне, в округе Зааль, в четырех часах езды от Галле, и его дочь вышла замуж за Лейзена. Рейсинг был человеком очень сдержанным и нисколько не стремился привлечь к себе внимание рассказами о том, что он наблюдал. Но все это он в мельчайших деталях рассказал своему зятю, и они неоднократно возвращались к этому событию в своих беседах. Сам же я пользовался почти отцовским расположением Лейзена». Далее Шмидер добавляет: «Рейсинг отправился к ювелиру Лемриху на Люрихштрассе, поскольку тот выделялся среди своих коллег особым искусством и умением. Лемрих заявил, что это лучшее золото, которое он когда-либо видел. Вероятно, он особенно высоко оценил крохотные звездочки рубинового цвета, показывавшие знатоку, что металл сохраняет способность к дальнейшей трансмутации, Адепта в Галле больше никогда не встречали, и имя его осталось неизвестным. Но операция с тиглем показала отличительный его знак – пурпурные шарики, по которым можно признать порошок Зефельда».

Это последний реальный след, оставленный алхимиком, который, как многие из его собратьев, в один прекрасный момент словно бы растворился в воздухе. Внимательный читатель, возможно, заметил, что в этой длинной главе я предпочитал называть Зефельда «алхимиком», а не «адептом». Ибо его прошлое, равно как и характер обращения с порошком проекции, заставляют меня серьезно сомневаться, что он сам создал философский камень и, следовательно, являлся истинным адептом. Конечно, Зефельд не был дурным человеком, однако в юности он грешил шарлатанством, а позднее, когда овладел тайной, стремился делать золото только для себя. Поэтому я считаю вполне возможным, что Зефельд за десять лет, проведенных за пределами Австрии, мог встретиться с Ласкарисом, который путешествовал по Германии примерно в то же время, и получил в подарок значительное количество порошка. Особо отметим, что после освобождения из крепости он вновь занялся алхимическими опытами и (я цитирую фон Юсти) «произвел некоторые опыты, которые в высшей степени удовлетворили Его императорское величество». Поскольку у Зефельда была устойчивая репутация человека, умевшего делать золото, мне кажется невероятным, что император умолчал бы о произведенной в его присутствии трансмутации – он обязательно поделился бы увиденным с кем-нибудь из высших придворных сановников. Скорее всего, Зефельд продемонстрировал одну из фаз магистерии, чтобы показать, как успешно продвигается его работа. Но, по моему мнению, сам он был не способен возобновлять запас порошка. Нет сомнения, что он подкупил двух сопровождавших его офицеров с помощью золота, которое припрятал для такого случая, или же каким-нибудь способом избавился от них (поскольку император выбрал двух самых честных представителей своей гвардии), а затем стал странствовать по Европе в поисках Ласкариса. Нам известно доброе сердце адепта, который всегда старался выручить своих посланцев (примером чему может служить Беттгер), даже если те совершали необдуманные поступки. Поэтому можно предположить, что Зефельду удалось найти своего учителя и получить от него новый запас порошка в качестве компенсации за пережитое.

Бернар Юссон, со своей стороны, полагает, что Зефельд к концу жизни достиг положения философа-адепта, во многом повторив судьбу Михаэля Сендивога, который обладал философским камнем, хотя и не сумел его создать.

Граф де Сен-Жермен

В мои намерения не входит рассказывать историю этого загадочного человека, поскольку многие авторы исписали о нем целые тома[67]. Я остановлюсь только на вопросе, можно ли считать графа де Сен-Жермена алхимиком или, как полагают некоторые, даже адептом и, соответственно, нужно ли включать его в наш список.

Историческое существование графа началось в 1743 году в Лондоне. Ибо в 1745 году у него возникли неприятности с полицией, увидевшей в нем иностранного шпиона; по этому поводу Гораций Уолпол дал необходимые разъяснения: «Он живет здесь уже два года и не желает говорить, откуда прибыл, но признает, что носит чужое имя». В то время графа описывали как человека среднего роста, примерно сорока пяти лет, чрезвычайно любезного и очень словоохотливого.

Нет сомнений, что имя Сен-Жермен было псевдонимом, поскольку однажды он сказал своему покровителю ландграфу фон Гессе: «Меня, святой брат, зовут Санктус Германус. (Sanctus Germanus – латинская форма имени Сен-Жермен.)

Как известно, после нескольких лет, проведенных в Германии, он в 1758 году появился при дворе Людовика XV. Мадам де Помпадур оставила нам описание Сен-Жермена: «На вид графу было около пятидесяти; он был человеком очень тонким и остроумным, одевался просто, но с большим вкусом. На пальцах у него были перстни с прекрасными алмазами, такие же камни украшали его часы и табакерку». Этот иностранец с более чем сомнительным титулом и явно не своим именем сумел проникнуть в круг людей, самых близких Людовику XV, и король часто беседовал с ним наедине. Впрочем, именно приобретенное им над монархом влияние и вызвало ревность министра Шуазеля, ставшую причиной опалы и изгнания Сен-Жермена. Известно также, что граф провел последние годы жизни в замке ландграфа фон Гессе, где и скончался 27 февраля 1784 года. Следует, однако, отметить, что «смерть» его произошла во время одной из редких отлучек ландграфа, и рядом с Сен-Жерменом находилось лишь несколько женщин, которых было легко подкупить.

* * *

Изложив вкратце факты из известной нам биографии графа де Сен-Жермена, перейдем к изучению алхимической деятельности этого странного человека и посмотрим, можно ли считать его подлинным адептом.

Не подлежат сомнению следующие достоверные факты (к которым все же добавились и легенды): при дворе, в присутствии многих свидетелей граф хвалился, что умеет увеличивать размер бриллиантов; он дважды произвел трансмутацию серебряных предметов в золото; он очень прозрачно намекал, что обладает эликсиром долгой жизни и пользуется им; наконец, он был гораздо старше, чем выглядел. Сообщают, что граф утверждал, будто был знаком с Понтием Пилатом и Юлием Цезарем; на самом же деле он просто рассказывал об исторических событиях так, как мог бы говорить очевидец, то есть, уделяя внимание мелким деталям, неведомым даже самому искушенному историку.

Иногда он забывался или имитировал забывчивость и вместо того, чтобы произнести: «Такой-то деятель сказал тогда Генриху IV», – говорил: «Я сказал тогда Генриху IV», а затем уже исправлял свою оплошность. Похоже, это было какой-то игрой, и, в любом случае, он никогда не утверждал, будто ему тысяча лет от роду, как стали рассказывать потом.

Рассмотрим теперь эти пункты по отдельности. Во-первых, подкреплены ли серьезными доказательствами его заявления, будто он умеет увеличивать размеры алмазов? У нас имеется свидетельство мадам дю Оссе, камеристки мадам де Помпадур, свидетельство, вполне достойное доверия, в отличие от знаменитых мемуаров графини д’Адемар, которые являются апокрифом, потому что она родилась в 1760 году, а граф покинул Париж за несколько месяцев до этого. Итак, однажды в присутствии мадам дю Оссе граф де Сен-Жермен сказал королю, что умеет наращивать бриллианты и сводить с них пятна. Людовик XV тут же послал за камнем среднего размера, но с изъяном. Показав его графу он сказал:

– Бриллиант оценен в шесть тысяч ливров, но он стоил бы десять, не будь этого изъяна. Не соблаговолите ли вы раздобыть для меня четыре тысячи ливров?

Граф де Сен-Жермен, внимательно исследовав камень при помощи сильной лупы, ответил, что это вполне возможно, но ему понадобится примерно месяц. Король охотно согласился подождать.

Месяц спустя, продолжает мадам дю Оссе, он принес бриллиант, завернутый в асбестовое полотно. Пятно исчезло. Камень взвесили. Разница почти не ощущалась. Г-н де Гонто, тут же посланный к королевскому ювелиру, получил за камень девять тысяч шестьсот ливров. Король выкупил бриллиант и сохранил его как редкость. Однако был ли это тот же самый камень? За месяц Сен-Жермен успел бы послать в Амстердам за другим бриллиантом или же заказать похожий, но без пятна – благодаря его таинственному богатству разница в цене не имела большого значения. Король тем не менее крайне удивился и воскликнул, что Сен-Жермен, обладая таким секретом, может заработать миллионы – особенно, если он умеет, как говорят многие, сплавлять несколько маленьких бриллиантов в один. На заданный в такой форме вопрос граф не ответил ни да, ни нет, но сказал, что умеет увеличивать жемчужины и улучшать их цвет. Жемчуг является болезненным образованием раковины, и Сен-Жермен заявил, что знает способ вызвать такую болезнь».

Очевидно, сомнения мадам дю Оссе и короля выглядели вполне оправданными. Тем не менее в рассказе камеристки мадам де Помпадур нам следует обратить внимание на два слова – «таинственное богатство». Ибо совершенно точно установлено, что у Сен-Жермена не было постоянных источников дохода и ему никогда не приходили заемные письма, по которым придворная знать получала ренту со своих земель. Столь же хорошо известно, что граф отличался неслыханной щедростью, раздаривая золото и драгоценности. С другой стороны, у этого вечного странника не было ни недвижимости, ни земли, так что постоянно всплывающая гипотеза о герметическом происхождении его богатств ничуть не выглядит абсурдной.

Рассмотрим теперь сообщения о трансмутациях, произведенных графом, Нам известны два таких рассказа, из которых один можно считать достоверным, поскольку принадлежит он шевалье де Казанова, чрезвычайно враждебно настроенному к Сен-Жермену; второй, скорее всего, записан с чужих слов, поскольку мы находим его в мемуарах графини д’Адемар, где эта благородная дама уверяет, будто встречалась с графом де Сен-Жерменом при дворе Людовика XV, хотя она тогда еще не появилась на свет! Напротив, не подлежит сомнению правдивость Казановы, человека весьма неприятного и не расположенного к графу. Сен-Жермен жил в Турне как раз в то время, когда там находился шевалье де Казанова, занятый, несомненно, обольщением какой-нибудь местной красотки. Казанова уже встречался с графом при королевском дворе, поэтому счел необходимым нанести ему визит. Г-н де Сен-Жермен по ходу беседы показал ему бутылочку с каким-то раствором, и шевалье спросил, какими свойствами обладает эта тинктура. Дадим ему слово:

«Это была жидкость белого цвета в плотно закупоренном флаконе. Когда он сказал мне, что это универсальный дух природы, который мгновенно испарится из флакона, если проткнуть воск самой тонкой иглой, я попросил доказать это.

Он протянул мне флакон и иголку. Я осторожно проткнул воск, и флакон действительно мгновенно опустел.

– Это великолепно, – сказал я. – Но что это означает?

– Вот этого я вам открыть не могу. Это мой секрет.

Тщеславный по натуре, он желал еще больше поразить меня и потому спросил, есть ли у меня при себе мелкие деньги. Я вытащил из кармана несколько монет и положил на стол.

Он встал и, не объясняя, что собирается делать, взял горящий уголек и положил его на металлическую пластинку, а затем попросил у меня монету в двенадцать солей и положил на нее крохотное черное зернышко. Поместив монету на уголек, он раздул его при помощи стеклянной соломинки, и через две минуты монета раскалилась докрасна.

– Подождите, – сказал алхимик, – пусть она охладится.

Это заняло еще одну минуту.

– Возьмите ее, – промолвил он, – она принадлежит вам.

Я взял ее. Она стала золотой. Я ни на секунду не сомневался, что он подменил мою монету своей, подготовленной заранее, однако решил не упрекать его в мошенничестве, а только сказал, желая показать, что ему не удалось обмануть меня:

– Это изумительно, граф. Но впредь, если вы хотите удивить самого проницательного из людей, предупреждайте, что вы намерены совершить трансмутацию: тогда за вами будут наблюдать очень внимательно и не спустят глаз с серебряной монеты, положенной на горящий уголек.

– Те, кто сомневаются в моем искусстве, – ответил этот шарлатан, – не достойны говорить со мной.

Подобное высокомерие всегда было ему свойственно, так что я ничуть не был удивлен». Далее Казанова добавляет: «Монета его была из чистого золота, и два месяца спустя, во время пребывания моего в Берлине, я подарил ее фельдмаршалу Кейту, который очень интересовался такими вещами».

Сомнения, высказанные Казановой, представляются мне куда менее оправданными, чем скепсис мадам дю Оссе. В своей невероятной гордыне шевалье не мог допустить мысли, что кто-то может оказаться человеком более блестящим и ученым, чем он сам. С другой стороны, Казанова хорошо знал Сен-Жермена и его репутацию, поэтому я уверен, что он следил за всеми действиями графа чрезвычайно внимательно.

Итак, вполне можно предположить, что граф обладал философской тинктурой. Если это действительно так, то Сен-Жермен, несомненно, владел и эликсиром долгой жизни, что могло бы подтвердить легенды о его необыкновенном долголетии. Бросим беглый взгляд на реальные и достоверные факты, имеющие отношение к этому последнему пункту. Поскольку жизнь его между 1743 и 1784 году описана весьма подробно, следует искать свидетельства достойных доверия людей, которые виделись бы с ним до или после этих точно установленных дат. И подобные свидетельства существуют. Первое из них принадлежит графине де Жержи, супруге французского посла в Венецианской республике. Встретившись с Сен-Жерменом у мадам де Помпадур, она была крайне изумлена и заявила, что в 1700 году познакомилась в Венеции со знатным иностранцем, который удивительно походил на графа, хотя и носил другое имя. Она спросила, не был ли это его отец или кто-то из родственников.

– Нет, мадам, – ответил граф, сохраняя полное хладнокровие. – Я потерял своего отца гораздо раньше. Но я сам жил в Венеции в конце прошлого века и в начале нынешнего, я имел честь ухаживать за вами, а вы были так добры, что похвалили несколько баркарол моего сочинения, которые мы певали вместе.

– Простите меня за откровенность, но это невозможно. Тому графу де Сен-Жермену было сорок пять лет, а вам сейчас, когда мы с вами разговариваем, никак не больше.

– Мадам, – с улыбкой возразил граф, – я очень стар.

– Но в таком случае вам должно быть не меньше ста лет.

– В этом нет ничего невозможного!

Тут граф сообщил мадам де Жержи множество деталей, касающихся их совместного пребывания в Венеции. И предложил графине, если она все еще сомневается, напомнить другие обстоятельства и подробности…

– Нет, нет, – прервала его престарелая супруга посла, – вы меня вполне убедили, но вы не человек… вы просто дьявол! (Тушар Лафос приводит эту историю в «Хрониках слухового окна»).

За пределами же 1784 года мы находим по меньшей мере одно почти несомненное явление графа. Спустя несколько месяцев после своей кончины он присутствовал на собрании парижских масонов, которое состоялось 15 февраля 1785 года. В нем принимали участие розенкрейцеры, а также секты иллюминатов, каббалистов и гуманитариев. Архивы франкмасонов неопровержимо свидетельствуют, что граф де Сен-Жермен участвовал на заседании вместе с Месмером, Лафатером, Сен-Мартеном и прочими; более того, он оказался среди выступавших. Наконец, перед тем как перейти к выводам, нам нужно вспомнить об одном известном факте. Граф никогда ничего не ел. На всех обедах и ужинах, куда его приглашали, он совсем не притрагивался к пище, предпочитая любым яства беседу, в которой он ослеплял слушателей остроумием и историческими познаниями. Здесь вновь можно говорить о действии философского эликсира, позволяющего адепту высшего ранга обходиться без материальных источников жизненной энергии. Как я уже упоминал, достигший высшей ступени алхимик питался исключительно ради собственного удовольствия. И вполне возможно, что граф де

Сен-Жермен не испытывал никакого удовольствия при мысли о земной еде. Следует также отметить, что в этот развратный век граф не проявлял никакого интереса к женщинам (или к хорошеньким мальчикам) и отличался поразительным целомудрием.

К какому же выводу мы приходим? Весьма вероятно, – что граф де Сен-Жермен обладал философским камнем, используя его как для удовлетворения своих финансовых потребностей, так и с целью сохранить крепкое здоровье и продлить жизнь сверх нормального срока. Даже если мы отвергнем гипотезу о долголетии, не подлежит сомнению, что граф, которому в 1743 году было примерно сорок пять лет, скончался в 1784 году в возрасте восьмидесяти шести лет, что намного превышает среднюю продолжительность жизни в этом столетии. В самом деле, в Вене в 1687 году объявился некий сеньор Джеральди, который был поразительно похож на графа: в течение трех лет он приводил в изумление жителей австрийской столицы, затем внезапно исчез. Затем мы встречаемся с адептом Ласкарисом – да, да, именно с Ласкарисом, главным героем одной из предшествующих глав. Этот человек привлек внимание современников вскоре после исчезновения Джеральди. Но какое отношение, скажете вы, имеет он к графу де Сен-Жермену? Скажу честно, не знаю; однако кое-какие вопросы у меня возникают. Олисания внешности и свойств этих троих людей удивительно схожи: все они были среднего роста, среднего возраста, знали несколько языков, очень любили поговорить и, по всей видимости, владели философским камнем. Разумеется, Джеральди, Ласкарис и Сен-Жермен вращались в разных кругах общества, но за исчезновением каждого из них почти сразу следовало появление другого.

Следы Джеральди теряются в 1691 году, а Ласкарис выходит на сцену через два или три года; в свою очередь, Ласкарис исчезает между 1730 и 1740 годами – как раз перед приездом графа де Сен-Жермена в Англию…

С другой стороны, не вызывает никаких сомнений связь Сен-Жермена с обществом Розы и Креста. Некоторые утверждали даже, будто Сен-Жермен и есть Христиан Розенкрейц, основатель братства, который будто бы открыл герметическую тайну и обрел бессмертие, возникая затем в истории вновь и вновь, под разными обличьями – в том числе в образе Филалета. Так далеко я заходить не смею, но мне кажется весьма вероятным, что Сен-Жермен был посланцем общества Розы и Креста, миссионером высшего ранга, который прошел герметическую инициацию под руководством магистров этого тайного общества, сохраняющего свою загадочность по сию пору. Действительно ли он стал преемником Ласкариса, принявшего эстафету апостольской миссии (во имя пропаганды алхимии во всех слоях общества и в различных странах), скорее всего, у Джеральди? Вполне возможно, что это был один и тот же человек, менявший имена вплоть до смерти своей – или исчезновения – в возрасте более чем ста лет. Как бы то ни было, если граф де Сен-Жермен и не являлся адептом, он был, по крайней мере, проповедником герметического искусства, поскольку история его становится объяснимой лишь в свете философского камня.

Адепты XX века

Несмотря на блестящие демонстрации, с которыми мы только что познакомились, алхимия в конце XVIII – начале XIX века пришла в полное забвение. Роковую роль сыграл в этом французский химик Лавуазье, чьи теории, признанные быстро и повсеместно, принципиально исключали возможность трансмутации металлов. Укрепившая свои позиции официальная наука сначала объявила все сообщения о трансмутациях, произведенных в минувших столетиях, вздорной выдумкой, а затем решила их попросту игнорировать. Осознав тщетность своего апостольского служения, адепты отказались от попыток вербовать прозелитов и стали отныне трудиться мышь для самих себя.

Именно поэтому в XIX и XX веке нам известны лишь очень немногие представители герметического искусства. Более того, эти авторы делали и делают все возможное, чтобы сохранить анонимность и избежать внимания публики. Будь то Силиани в 1832 году или Фюльканелли в наши дни, мы не в состоянии обнаружить, кто скрывается за этими герметическими псевдонимами.

Силиани говорит только, что ему удалось осуществить трансмутацию в Страстную пятницу 1831 года в десять часов семь минут. Вот как начинается предисловие к его трактату «Разоблаченный Гермес» («Hermes devoile»):

«Если небо позволило мне создать философский камень после тридцати семи лет неустанных разысканий, полутора тысяч бессонных ночей, бесчисленных несчастий и невозвратимых потерь, то я счел нужным предложить молодежи, надежде своей страны, душераздирающее повествование о моей жизни, чтобы послужило оно им уроком и одновременно отвратило бы от искусства, которое, на первый взгляд, обещает тебе чудеснейшие белые и красные розы, усеянные, однако же, острыми шипами, а ведущая к ним дорога постоянно грозит стать западней.

Универсальное снадобье – вещь куда более ценная, нежели богатство; вот почему на поиски его устремляются люди прилежные и любознательные, и они считают себя более счастливыми, чем огромное множество прочих. По этой причине решился я передать потомству, во всех подробностях и ничего не опуская. описание опытов моих, дабы помочь честным людям избежать разорения и оказать услугу страждущему человечеству.

Читателю, который проникнется духом моих трудов, останется лишь одолеть материю, огонь и труды Геркулеса, Все философы почитали долгом своим держать это в тайне. Я поклялся Богу унести секрет в могилу и клятву свою не нарушу, и пусть я буду побит камнями, ибо скорее готов прогневать людей, нежели Вечного Творца».

Нельзя с уверенностью утверждать, что Силиани вполне искренен в своих заявлениях, будто ему удалось осуществить хрисопею; трактат его производит впечатление достаточно правдивого – за исключением того, что имеет отношение к первоначальной материи, которая метафорически обозначается как золото. Никому и никогда так и не удалось выяснить, что это такое, однако в наши «Разоблаченный Гермес» регулярно переиздается используется всеобщим признанием как классический труд по алхимии.

Другие алхимики XIX века предпочли остаться в тени, кроме Ж.-Ф. Камбрьеля, который, по его собственному признанию, тайну так и не смог открыть, и архимика Тифро. Напротив, наш XX век отмечен яркими герметическими свершениями.

Фюльканелли

В 1926 году в парижском издательстве Шеми вышла книга, подписанная псевдонимом Фюльканелли и получившая название «Тайна Храмов и эзотерическая интерпретация герметических символов Великого Деяния» («Mystere des Cathedrales et l’interpretation esoterique des symbols hermetiques du Grand(Euvre)» Сочинение это сначала прошло не-замеченным, но спустя четыре года появился второй, вдвое больший по объему труд «Философские приюты и герметический символизм в их соотношении со священным искусством и эзотеризмом Великого Деяния» (Demeures philosophales et le symbolisme et l’esoterisme du Grand Euvre). Сейчас к этим двум книгам неофиты герметического искусства относятся с таким же благоговением, как к «Новому химическому свету» Космополита или к «Открытому входу в закрытый дворец Короля» Филалета. Ибо две эти книги принадлежат к числу лучших, самых надежных и ясных трактатов о герметическом искусстве.

Кем же был этот современный адепт, которому удалось оградить себя от нынешнего механического мира, чтобы посвятить многие годы созданию философского камня? Так вот, невзирая на близость во времени, невзирая на существование нескольких живых свидетелей, лично знавших Фюльканелли, невзирая на современные методы расследования, мы по-прежнему имеем дело лишь с гипотезами, ни одна из которых не может считаться вполне доказанной.

К двум сочинениям неизвестного адепта написал предисловие г-н Эжен Канселье, тогда совсем еще молодой человек. Однако г-н Канселье весьма скуп на биографические детали, и в решении загадки Фюльканелли нам не стоит на него рассчитывать. Посмотрим, что говорит он в предисловии в первому изданию «Тайны Храмов»: «Неблагодарная и нелегкая задача для ученика – представить книгу, написанную собственным учителем.

…Автора этой книги уже давно нет среди нас. Человек исчез. Осталось только воспоминание о нем. Мне нелегко воссоздавать образ моего трудолюбивого и просвещенного учителя, которому я всем обязан и могу лишь, увы, оплакивать его столь ранний уход. Многочисленные друзья, неведомые братья, ожидающие от него разгадки таинственного verbum di missum[68], вы будете сожалеть об этом так же, как и я.

Мог ли он, достигший вершины познания, отказаться выполнить веления судьбы?

…Мой учитель знал это. Он исчез, когда пробил роковой час, когда знамение было ниспослано. Кто посмел бы не подчиниться закону? Ведь и я сам, невзирая на боль мучительной, но неизбежной разлуки, поступил бы, как он, если бы мне состоялось счастливое пришествие, заставившее адепта покинуть тщету бренного мира».

В предисловии ко второму изданию Эжен Канселье заявляет: «В 1922 году, когда была написана «Тайна Храмов», Фюльканелли еще не обрел Божий дар, но был столь близок к высшему озарению, что счел нужным подождать и сохранить анонимность, которую, впрочем, он соблюдал всегда как по склонности своего характера, так и заботясь о соблюдении строжайшего правила сохранения этой тайны». Из двух этих текстов мы можем извлечь самое большое два-три позитивных факта. Фюльканелли открыл философский камень между 1922 годом, датой написания, и 1926 годом, датой издания своего первого труда. Он удалился от мира, как и должен поступить любой истинный адепт, но это не означает, что он умер, как думали некоторые. Эти объяснения, герметические и в традиционном, и в обыденном смысле слова, не удовлетворили читателей анонимного мэтра. Многие писатели и журналисты пытались разгадать эту волнующую тайну. Было выдвинуто четыре гипотезы, согласно которым под псевдонимом Фюльканелли скрывался либо писатель Ж.А. Рони Старший[69], либо книготорговец-эрудит Пьер Дюжоль, либо художник Жан-Жюльен Шампань, иллюстрировавший книги адепта, либо, наконец, сам г-н Канселье. Только две из этих гипотез заслуживают внимания. Ибо нет ни малейших оснований полагать, что загадочным алхимиком был Рони Старший, который вел чрезвычайно активную общественную жизнь, или книготорговец Дюжоль, публиковавший свои алхимические труды под именем Магофон, – следовательно, ему не было нужды прятаться еще и под псевдонимом Фюльканелли.

Доводы в пользу идентичности Фюльканелли и Канселье сводятся к следующему: именно Канселье был владельцем рукописей «Философских приютов» и «Тайны Храмов», именно он издал их и стал владельцем авторских прав; наконец, он сам является алхимиком и исповедует взгляды, полностью совпадающие с воззрениями Фюльканелли. Самого себя Эжен Канселье именует всего лишь учеником Фюльканелли и исполнителем его духовного завещания.

Однако, мне кажется, есть убедительный довод, опровергающий и эту гипотезу. Г-н Канселье мог бы скрыть свое имя под псевдонимом только в том случае, если бы желал утаить свой статус алхимика. Между тем он этого отнюдь не скрывает – напротив, он опубликовал под собственным именем несколько сочинений о герметическом искусстве. Таким образом, делать вид, будто не он является автором трактатов Фюльканелли, для него не имело смысла.

Доказать это можно, сличив стиль учителя и ученика. Я процитирую два отрывка, чрезвычайно характерные для Фюльканелли и Канселье; сомневаться не приходится: эти тексты не могли быть написаны одной рукой.

Вот извлечение из книги «Философские приюты» (том I, с. 182) Фюльканелли: «Оставим же в стороне эти способы и эти тинктуры. Главное – в ясном понимании того, что философский камень предстает перед нами в виде прозрачного, светопроницаемого тела, красного в массе, желтою после измельчения; он обладает большой плотностью и чрезвычайном плавкостью, хотя при любой температуре сохраняет свой характер, при этом, благодаря своим качествам, становясь жгучим, ярким, всепроникающим, неудержимым и несгораемым. Добавим. что он растворяется в расплавленном стекле, но немедленно улетучивается при проекции на расплавленный металл. Таковы сведенные воедино физико-химические свойства, которые радикальным образом отличают его природу от природы металлов и делают его происхождение весьма туманным. Немного поразмыслив, мы сумеем разрешить это затруднение»,

А теперь посмотрим на отрывок одного из трех предисловий, написанных г-ном Канселье к этим самым «Философским приютам» (том I, с. 50): «Если бы пришлось исследовать причины расположения, каким пользуется алхимия у публики, настроенной к ней чрезвычайно благожелательно и постоянно возрастающей в числе, то, помимо неоспоримого авторитета блистательных ученых-универсалов, самой главной из этих причин является, вне всяких сомнений, крах системы образования, лишенного духовных устремлений и близко подошедшего к черте, за которой – полный отказ от словесности и гуманитарных наук, внушающих страх, сопоставимый только с презрением к ним. Эта система пресекает любые поползновения творческой интуиции к созданию, с помощью аппарата интеллектуальных понятий, эмоционально интерпретированного абсолюта, ничем не ограниченного ни в пространстве, ни во времени. Таким образом, все усилия и всякая решимость тут заранее обречены на поражение; даже самая робкая попытка приблизиться к неизбежно смутному пониманию того, как неуклонно расцветает душа человека в лоне универсальной души, вызывает подозрения».

Вычурный слог г-на Канселье. проникнутый духом классицизма прошедших столетий, не имеет ничего общего с гораздо более простой и точной манерой выражения, свойственной Фюльканелли. Именно поэтому я считаю, что данную гипотезу следует отвергнуть. Что же касается версии, связанной с именем Жана-Жюльена Шампаня, то она была предложена несколькими авторами. Я приведу здесь две страницы из книги Пьера Гейро «Оккультизм в Париже», («L’Occultisme a Paris»), поскольку в них превосходно резюмированы все имеющиеся аргументы:

«Шампань был человеком маленького роста, с длинными галльскими усами, страстным любителем жаргонных выражений, о которых говорил, что это язык, к которому надо подобрать ключ, а ключ есть не что иное, как арго былых времен или воровской жаргон. Еще до появления двух этих трудов он поддерживал содержащиеся в них идеи. В начале 1925 года он вместе с Канселье поселился на улице Рошшуар в доме № 59, где они сняли двухкомнатную мансарду на седьмом этаже. Шампань жил там да самой смерти и внешне вел нищенский образ жизни, хотя у него регулярно бывали периоды неслыханного расточительства. Кто выплачивал ему этот поистине королевский пенсион? Какими причинами была продиктована чья-то постоянная и великодушная забота о нем? На подобный вопрос Канселье ответил бы без всяких сомнений: Фюльканелли! Однако он не считал нужным объяснять, почему сам не пользовался этими щедротами. Как бы там ни было, в своем новом убежище они жили душа в душу, но при этом не было никаких признаков того, что они объединили усилия в реальном деле. Точно так же невозможно сказать, какую роль играл каждый из них в создании опубликованных ими трактатов.

Вместе с тем неоспорим факт, что за семь проведенных вместе лет – а именно к этому периоду относится появление двух загадочных книг – лишь один Канселье посещал Национальную библиотеку, тогда как Шампань никогда не покидал мансарду, где его, несомненно, удерживали куда более важные занятия. Канселье, поселившийся, как я уже говорил, в соседней комнате, относился к своему старому другу с величайшим почтением, Тот обладал даром целителя и, сверх того, ревностно занимался алхимическими исследованиями в лаборатории, просиживая целыми днями перед ретортами, которые разогревались на медленном огне. Ему удалось добиться потрясающего успеха: в конце концов он нашел первичную материю. Впрочем, судьба триумфатора была написана ему на роду: недавно один астролог, изучив картину звездного неба в момент его рождения, пришел к выводу, что новорожденный должен был стать «алхимиком, который сумеет найти камень». Он увлекался также тайными обществами и создал братство Гелиополиса, которое многие знатоки оккультных наук считают исключительно влиятельным и могущественным, хотя в реальности в нем было всего несколько членов, включая г-на Канселье. (Между тем книги Фюльканелли посвящены этому братству Гелиополиса, а имя Гелиос – солнце – вместе с именем Вулкана фонетически присутствует в псевдониме Фюльканелли.)

Он принимал участие в создании при церкви Сен-Мерри чрезвычайно закрытого общества Люцифера, для заседаний которого сам нарисовал бафомета, демона-гермафродита с козлиной головой и копытами. К этому символу тамплиеров с опущенной правой и поднятой в традиционном алхимическом жесте «coagula, solve»[70] левой рукой он добавил увенчанный митрой зад и не поддающуюся описанию эмблему. Однако позднее этот устрашающий, рисунок был изменен, в результате чего сатанинское изображение утеряло черты безбожия и грубой сексуальности.

Спустя некоторое время, в 1932 году, Шампань скончался в ужасных и долгих мучениях – очевидно, это было наказание за то, что он предал свою секту. Это произошло на улице Рошшуар. Его остывшее тело, истерзанное неравной борьбой с болезнью, было обезображено жуткими язвами напоминающими проказу. Он был погребен на кладбище Вильер-ле-Бель, и г-н Канселье до сих пор благоговейно ухаживает за его скромной могилой. Латинская надпись, подчеркнутая анонимность которой исключает всякую мысль о посмертном тщеславии, гласит, что здесь покоится апостол герметической науки: Apostolus hermeticae scientae. И разве не знаменательно то, как г-н Канселье заботится об этом надгробье? Впрочем, г-н Жан Шеми, издатель двух произведений, не знает никого, кто мог бы войти третьим в дружеский союз Канселье и Шампаня. И консьержка с улицы Рошшуар никогда не видела, чтобы кто-нибудь заходил в комнату Шампаня, кроме г-на Канселье, г-на Д. (книготорговец, проявляющий большой интерес к алхимическим наукам) и г-на С. (молодой человек, которому суждено было сыграть важную роль в обществе Люцифера). Итак, относительно идентификации личности Фюльканелли сомнений не остается».

К этим доводам следует добавить сообщения нескольких лиц, которым художник Жан-Жюльен Шампань будто бы признался, на словах или даже в письменном виде, что именно он и есть Фюльканелли. И тем не менее, к сожалению, эта гипотеза представляется столь же мало обоснованной, как и предыдущие. Таинственные занятия Шампаня и его ужасная смерть имеют одно простое объяснение – абсент. Ежемесячную пенсию ему, как теперь стало известно, действительно выплачивал Фюльканелли, который знал, что его несчастный друг долго не протянет. Зато Эжен Канселье получил рукописи мэтра и все права на них, адепт был уверен, что этот его ученик посвятит свою жизнь плодотворной деятельности в сфере герметической науки. Кстати говоря, Жан-Жюльен Шампань и не смог бы написать трактаты Фюльканелли, ибо для этого нужна была эрудиция, которая приобретается лишь в результате долгих лет упорных занятий в крупнейших библиотеках. У него не было ни времени, ни физических сил, чтобы осуществить громадную исследовательскую работу, необходимую для создания «Тайны Храмов» или «Философских приютов». Что же касается его «признаний», то я отнюдь не ставлю их под сомнение. Шампань уже в студенческие годы отличался склонностью к фарсам и розыгрышам – в соединении с темпераментом алкоголика это привело его к убеждению, будто он может выдать себя за Фюльканелли. Наконец, есть еще один превосходный и решающий аргумент, как в случае с Шампанем, так и в отношении Ж.А. Рони Старшего или книготорговца Дюжоля: никто из них не мог быть прославленным адептом уже по той простой причине, что все они несомненно и доподлинно мертвы.

Теперь мы можем задать себе вопрос: действительно ли Фюльканелли осуществил в нашем столетии трансмутацию металлов в книге г-на Канселье «Алхимия» я обнаружил следующую фразу: «Вскоре после удачного опыта на газовом заводе, а именно, великолепной операции, совершенной в присутствии трех свидетелей, из которых с тех пор скончался лишь один, Фюльканелли… и т. д.» И я написал Эжену Канселье, попросив сообщить мне некоторые подробности об этом «удачном» опыте. Вот его ответ: «Я упоминаю в «Алхимии» об опыте на газовом заводе. Это был завод фирмы Сарсель, сейчас его не существует. Операция же заключалась в том, что в моей небольшой лаборатории на этом заводе я произвел трансмутацию свинца в золото при помощи порошка Фюльканелли и следуя его инструкциям. Это было сделано в присутствии Жюльена Шампаня, скончавшегося в 1932 году, и химика Гастона Соважа, который, полагаю, пребывает в добром здравии».

Чтобы получить новые сведения об алхимической деятельности Фюльканелли, мы обратимся теперь к Жаку Бержье. В июне 1937 года ему нанес визит незнакомец, который не назвал своего имени, но дал понять, что является автором двух произведений – «Тайны Храмов» и «Философских приютов». В то время Бержье ничего об этих трактатах не знал. Описание беседы приведено Луи Пауэллом в книге «Заря магов» («Le Matin des Magiciens»)

«В 1937 году, в один из июньских дней, у Жака Бержье появились все основания думать, что он собственными глазами видел Фюльканелли.

Мой друг принял этого загадочного человека по просьбе Андре Эльброннера, и произошло это в самой обыкновенной лаборатории парижского газового общества. Вот точное воспроизведение беседы:

– Г-н Андре Эльброннер, помощником которого вы, как я полагаю, являетесь, занимается исследованием атомной энергии. Г-н Эльброннер любезно познакомил меня с некоторыми достигнутыми им результатами, в частности, с тем фактом, что при испарении нитки висмута при электрическом разряде в находящемся под высоким давлением дейтерии возникает радиоактивноеть, соответствующая радиоактивности полония. Вы очень близки к успеху, как, впрочем, и еще несколько современных ученых. Вы позволите мне предостеречь вас? Работа, которой занимаетесь вы и вам подобные, несет страшную угрозу. В опасности не только вы, но и все человечество. Высвободить ядерную энергию гораздо легче, чем вам кажется, а искусственно вызванная радиоактивность способна всего за несколько лет отравить атмосферу планеты. Более того, достаточно нескольких граммов металла, чтобы произвести атомные взрывы и стереть с лица земли целые города. Я говорю вам об этом с полной откровенностью. Алхимики знают это уже давно.

Тут Бержье вознегодовал и перебил гостя. Алхимики – и современная физика! Он готовил какой-нибудь саркастический ответ, однако незнакомец не дал ему говорить:

– Я знаю, что вы собираетесь сказать, но все это чепуха. Алхимики не знали ни о структуре ядра, ни об электричестве, у них не было детекторов. Выходит, что они не могли совершить трансмутацию, потому что не способны были высвободить ядерную энергию. Я не стану доказывать вам то, что вы сейчас услышите, я только прошу вас в точности передать мои слова г-ну Эльброннеру. Геометрическое расположение сверхчистых материалов способно высвободить внутриатомные силы без применения электричества или технологии вакуума. Я ограничусь тем, что зачитаю вам небольшой отрывок.

Взяв со стола книгу Фредерика Содди[71] «Интерпретация радия», незнакомец открыл ее и прочел: «Я думаю, что в прошлом существовали цивилизации, открывшие энергию атома и погибшие вследствие неразумного применения этой энергии»,

Закрыв книгу, он продолжил:

– Предположите на минуту, что эта древняя технология отчасти сохранилась. Прошу вас также задуматься над тем фактом, что алхимики в своих изысканиях руководствовались нравственными и религиозными принципами, тогда как современная физика родилась в XVIII веке ради забавы, как развлечение знатных вельмож и богатых развратников. Наука без совести… Я думал, будет полезно предупредить некоторых исследователей, но у меня нет никакой надежды, что это принесет плоды, Да я в конце концов и не нуждаюсь в надежде.

Бержье навсегда сохранил в памяти этот ясный? металлический, исполненный достоинства голос.

Он позволил себе задать вопрос:

– Если вы сами алхимик, сударь, я не могу поверить, что вы тратили свое время, пытаясь создать золото на манер Дуниковского или доктора Мите. Вот уже целый год я собираю материалы по алхимии – и совершенно утонул в шарлатанских рецептах или толкованиях, которые кажутся мне фантастическими. Можете ли вы сказать мне, сударь, в чем суть ваших изысканий?

– Вы просите меня изложить за четыре минуты четыре тысячелетия философии и труды всей моей жизни. Более того, вы просите перевести на внятный язык концепции, для которых внятного языка не существует. Но могу сказать вам следующее: вы знаете, что в нынешней официальной науке все более важной становится роль наблюдателя. Теория относительности, принцип неопределенности показывают, до какой степени наблюдатель сегодня влияет на ход явления. А в чем состоит тайна алхимии? Существует способ воздействовать на материю и энергию таким образом, что возникает некое, как назвали бы его современные ученые, силовое поле. Это силовое поле воздействует на наблюдателя, ставя его в более выгодное положение перед лицом вселенной. Благодаря этому своему положению он получает доступ к реальностям, обычно скрытым от нас пространством и временем, материей и энергией. Вот это и именуем мы Великим Деянием.

– А как же философский камень? Создание золота?

– Это всего лишь побочные эффекты, частные случаи. Главное – не трансмутация металлов, а трансмутация самого исследователя. Это древняя тайна, которая в каждом столетии открывается лишь немногим.

– И кем они тогда становятся?

– Возможно, в один прекрасный день я это узнаю.

Моему другу не довелось больше видеть этого человека, который оставил неизгладимый след под именем Фюльканелли. О нем нам известно, что он пережил мировую войну и исчез после освобождения. Все попытки найти его не привели ни к чему. Поиски же были вполне реальными: занималась этим комиссия «Альсос» («Alsos»), которая функционировала под патронажем американского ЦРУ, получившего строжайший приказ отыскать всех, кто имел отношение к атомным исследованиям в Европе после 1945 года. Бержье был вызван в качестве свидетеля, но ничем не смог помочь майору, ведущему расследование. Тот позволил ему взглянуть на первый документ об использовании атома в военных целях. Жак Бержье обнаружил, что атомный реактор описывается в нем как «геометрическое расположение сверхчистых материалов» а сам этот механизм – в точном соответствии со словами Фюльканелли – действовал без применения электричества или технологии вакуума. В конце доклада содержалось упоминание об опасности отравления атмосферы, способного погубить всю планету. Понятно, как хотелось и Бержье, и американским офицерам отыскать человека, который был живым доказательством того, что алхимик на несколько десятилетий опередила официальную науку. Но если Фюльканелли намного опередил прочих в познании атома, то он, разумеется, превосходил их и во всех других смыслах, в силу чего попытки найти его окончились безрезультатно».

Вот и все, что известно нам об анонимном мэтре, который отныне занимает место рядом с величайшими адептами всех времен и остается – в столетии, когда догма «всезнания» в науке терпит очевидный крах– маяком для исследователей, не приемлющих конформизм.

Арман Барбо

Этот современный алхимик представляет большой интерес во многих отношениях. Во-первых, совершенно замечательно то, что во второй половине XX века человеку, скрупулезно исполняющему наставления средневековых герметических трактатов, в частности «Безмолвной книги» (Mutus Liber) и «Изумрудной скрижали», удалось открыть физические вещества, которые не поддаются самому современному научному анализу. Во-вторых, Арман Барбо без колебаний объясняет свою методику, не утаивая ничего о сути первичной материи и жидкости, использованной для ее обжига.

Арман Барбо поставил перед собой цель: с помощью чисто алхимических средств и астрологии найти новое снадобье, сравнимое с жидким золотом Парацельса. Вот почему он, по собственному его признанию, избрал первичную материю, радикально отличающуюся от первичной материи на основе минералов, которую использовали традиционные герметические философы. Изначальная материя Барбо – это земля. Что же касается тайного огня для обжига и одновременно питания изначальной материи, то он избрал растительный сок и утреннюю росу. Вдохновившись гравюрой из «Безмолвной книги» с изображением двух алхимиков, которые выкручивают простыни, оставленные на ночь для сбора росы, Арман Барбо и его сын каждый день вставали на рассвете и расстилали по траве куски полотна, чтобы те пропитались росой. Эта работа с землей (которой было всего лишь тысяча восемьсот грамм) продолжалась почти двадцать два года – здесь мы легко узнаем срок, по традиции отмеряемый неофиту герметического искусства. Полученный им эликсир прошел испытания в ряде немецких фармацевтических лабораторий, и было установлено, что он оказывает эффективное воздействие при некоторых болезнях – в частности, при нарушениях сердечной деятельности и почечной недостаточности. Именно тогда случилось невероятное – невероятное с точки зрения нынешней науки, но вполне закономерное для тех, кто приобщился к герметическим знаниям. Я предоставляю слово Раймону Абельо, который написал изумительное предисловие к недавно опубликованному Арманом Барбо сообщению о своих опытах, названному им «Золото тысячного утра» («L’Or du millieme matin»): «Когда Арман Барбо в начале 60-х годов получил первые тинктуры, он передал их на исследование в фармацевтические лаборатории, снабженные самым современным оборудованием, и результаты проверки оказались столь блестящими, что поступил запрос, каким образом можно обеспечить производство этого продукта промышленным способом, то есть в больших количествах и дешево. Двенадцать долгих лет созревания «первичной материи», бесконечные манипуляции с ней, необходимость вставать на рассвете в течение многих месяцев, чтобы собирать росу с травы и с молодых, пропитанных соком растений, продвижение вперед на ощупь – в глазах лабораторных ученых вся эта громадная работа выглядела нерентабельной и бес полезной. Следовало ее упростить и ускорить: найти основные ингредиенты и синтезировать их. Тщетные потуги! Жидкость не поддавалась не только разложению, но и анализу; ничего, что походило бы на нее, вообще обнаружить не удалось. Между тем Арман Барбо ничего не скрывал». Далее Раймон Абельо уточняет: «Столкнувшись с этой жидкостью, соединившей все оттенки золотого цвета и ускользнувшей от привычных методов анализа, именно они (ученые из лабораторий фармацевтической промышленности), а не алхимик, заговорили о. новом состоянии материи, обладающей загадочными и, возможно, древними свойствами».

Именно это и является главным, ибо доказывает, что с помощью алхимических методов можно получить продукты, не поддающиеся самому современному лабораторному анализу и не позволяющие синтезировать себя средствами нынешней химии. Этот недавний и неоспоримый факт вновь опровергает всю вздорность официальной науки, убежденной в том, что герметическое искусство не в состоянии открыть тайну трансмутации металлов – потому что сама она сделать этого не может. Алхимия и химия вовсе не две составные части одной дисциплины – напротив, это совершенно различные и даже несовместимые науки.

Другая замечательная особенность Армана Барбо заключается в том, что он открыто говорит о своих методах и избранной им первичной материи. Кстати, он сам дает этому объяснение: «Так ли уж важно, так ли уж опасно открывать тайну несведущим? Ведь многие авторы по-прежнему утверждают, что первичная материя находится в природе повсюду, профаны топчут ее ногами, и нужно лишь наклониться, чтобы завладеть ею. В сущности, если первичная материя так ревниво скрывает себя от взора непосвященных, то это означает, что ее гораздо труднее распознать, чем обычно считается, адепты же по-разному используют ее элементы, поэтому пригодное для одного из них не всегда подходит другому. Что касается меня, то я собираюсь снять эту проблему: я твердо намерен рассказать вам все, что мне известно о первичной материи»

И вот наконец этот современный алхимик приступил к реализации философской магистерии, надеясь получить уже не только жидкое золото, но и философский камень. Земля, служившая ему первичной материей, после двадцатидвухлетних манипуляций понемногу преобразилась и, пользуясь выражением самого Барбо, достигла первой ступени совершенства. Уже два года Барбо работает, чтобы достичь второй ступени совершенства, которая приведет к созданию философского камня. Сколько времени это займет? Разумеется, ответить на такой вопрос невозможно. Сам он говорит нам в конце своего труда: «В нынешнем 1969 году сок пока еще недостаточно хорош и не вполне насыщен из-за двух затмений Овна и присоединения к Сатурну новой луны, что совпало с заморозками, погубившими избранные нами растения. Поэтому я не могу с уверенностью сказать, достигну ли в этом году второй ступени совершенства материи. Однако я с удивлением обнаружил, что часть восстановленного камня представляет собой черную массу с небольшими кристаллами на поверхности и крохотными звездочками внутри.

Согласно традиции это означает, что ртуть готовится покинуть свое ложе».

* * *

Для этого исследования, посвященного жизни наиболее выдающихся адептов, невозможно найти более удачный завершающий образ, чем фигуру алхимика, склонившегося над своей первичной материей, словно отец над люлькой новорожденного – в надежде увидеть первую его улыбку. Герметический философ не стремится расщеплять ядро, разделить атомы, как современные физики, и не стремится производить химические реакции, чтобы изучить свойства того или иного тела. У него другая цель: он стремится обрести духовное единение с природой, которая дает ему взаймы уникальную первичную материю, чтобы он распознал ее и с нежностью и смирением взрастил до высочайшей ступени совершенства. Можно ли назвать алхимика ученым? Нет, скорее, это крестьянин, который выращивает хлеб вплоть до вызревания золотых зерен. Именно поэтому герметическое искусство часто называют «небесным земледелием».

Что касается философского камня, в существовании его, как мне кажется, нельзя усомниться после того, как мы обнаружили множество доказательств, проведя совместное исследование жизни самых прославленных химических философов. И теперь нам остается предпринять совместную попытку проникнуть в тайну его создания, что мы и попробуем сделать в последней части этого труда.

Книга третья. Философский камень

Ревнивый или великодушный?

«Ревнивым» называют алхимика, который умышленно дает только ложные сведения о своем искусстве; напротив, «великодушным» является тот, кто сообщает о магистерии нечто достоверное. Таким образом; изучающий алхимию должен прежде всего определить, принадлежит ли то или иное сочинение автору «ревнивому» или «великодушному»; но с первого взгляда это сделать довольно трудно. Вообще говоря, существует два типа работ, посвященных алхимии. В одном случае писатель сразу декларирует, что все утверждения герметических философов ложны и, следовательно, создание философского камня представляет собой обычное мошенничество; в другом случае, именуя себя «поклонником науки» или «посвященным» и исходя из предписанных традицией запретов, писатель заявляет, что считает невозможным распространять какие бы то ни было сведения о Деянии, поскольку это и бесполезно, и опасно. Однако некоторые из числа последних авторов, желая несомненно показать себя «великодушными», прибегают к приему, который использовал Дом Пернети в своем «Мифо-герметическом словаре» («Dictionnaire mytho-hermetique»): они подбирают цитаты из лучших трактатов и объединяют их в рубрики, посвященные первичной материи, тайному огню, философской ртути, воде мудрецов и т. д. Очевидно, что подобные цитаты, вырванные из контекста и позаимствованные из сочинений очень разных авторов, в конечном счете приводят несчастного ученика в полное замешательство; сверх того, этот прием небезопасен, поскольку с помощью подобранных цитат читателя подталкивают к неверным выводам: я сам знаком с двумя книгами, в которых даются четкие определения первичной материи, – «к несчастью эти определения совершенно различны.

Я намерен двинуться дальше, поскольку мы достигли эпохи «откровения». Слово «revelation» происходит от латинского re-velare, что означает снимать покров (а не одевать покровом, как утверждают некоторые). Мне кажется, пресловутая необходимость хранить тайну – дело прошлых времен, и я полностью солидарен с мнением Райможа Абельо, который превосходно решает проблему в своем предисловии к трактату «Золото тысячного утра» («L’Or du millieme matin»): «В Книге Притчей Соломоновых говорится: «Слава Божия – облекать тайною дело, а слава царей – исследовать дело[72]. Что же сказать тогда по поводу знаменитой тайны, которую необходимо хранить, ибо во всех сочинениях постоянно звучат угрозы тому, кто осмелится ее раскрыть? Величайшее разочарование приносят эти пособия по эзотеризму, авторы которых дают нам понять что знают куда больше, чем говорят, но упорствуют в молчании, потому что мы их доверия не достойны, Возникает желание ответить им: «Зачем вы пишете книги? Занимайтесь втайне вашей тайной наукой и не тратьте красноречие свое на нас». И мы готовы даже произнести хорошо известное непочтительное изречение: «Кто умеет делать – делает, а кто не умеет – учит». В сущности, этот запрет, ставший обязательным в силу какого-то невразумительного закона, представляется нам недоразумением. Мы живем в фаустовскую эпоху, которая отвергает догматические запреты и приветствует риск во всех сферах. Да и что это за «мудрость», если высшим критерием для нее служит вульгарное понятие опасности? В конечном счете, наилучшей защитой всегда является сложность самого предмета».

Посмотрим теперь, какие доводы могут предъявить сторонники «закрытости» алхимических познаний. Здесь я уступаю слово Бернару Юссону – «поклоннику науки», с которым мы уже встречались. Его мнение имеет особый вес: ведь он сам целых два года работал в лаборатории. «Как мы убедились, великие адепты XV–XVI веков точным, ясным и внятным языком описывали изготовление и очистку небольшого числа субстанций, которые служили исходной базой для их дальнейших опытов, но не были, если называть вещи своим именами, объектом исследования. Начиная с XVII века авторы стали намеренно смешивать два понятия, поскольку труды предшественников и живущих в одно с ними время химиков избавили их от необходимости повторять уже сформулированные указания (которые, строго говорч, не обязательно относились к алхимическому Деянию и обычно приводились в качестве примера). Эти авторы использовали покров либо аллегорический (методом транспозиции) либо символический (путем: перевода: в другой план существования), что заставляло большинство людей думать, будто «алхимическая тайна» сводится к знанию определенных неорганических субстанций, подвергаемых манипуляциям, и к знанию этих манипуляций. На подобная «тайна», очевидно, раньше или позже неизбежно будет раскрыта. Зачем же сейчас с важным видом хранить молчание или даже проявлять сдержанность? Нет, для алхимиков, сохраняющих верность традиции, это отнюдь же ребячество, а дело чести. В какой-то мере это напоминает поведение древних, которые не выдавали «тайну» Элевсинских мистерий, хотя эта, так называемая «тайна», была известна едва ли не всем, ибо к числу посвященных относились все сколько-нибудь заметные люди. Другой пример подобной тайны – «долг» того или иного братства: если некоторые и выбалтывают его, то остальные свято «хранят» секрет из уважения к его безупречной чистоте» («Два алхимических трактата века» – «Deux traits alchimiques du XIX-e siecle»

Может ли удовлетворить нас такой ответ? Разумеется, нет, так как Бернар Юссон признает, что страшная тайна заключается вовсе не в том, какие вещества используются в алхимическом Деянии. И Раймон Абельо совершенно справедливо отмечает, что алхимия сама по себе защищена от профанации ввиду необыкновенной сложности магистерии. Как мы увидим, знание используемых в Деянии материалов – условие действительно необходимое, но отнюдь не достаточное для создания философского камня. В этом алхимия коренным образом отличается от химии и любой другой науки, где всегда возможно, при соблюдении нужных условий, повторение опыта. Ничего подобного в алхимии нет, скажем это прямо; искусство это родственно земледелию, ибо материя взращивается до более высокой ступени совершенства – если угодно, до определенной стадии созревания. С другой стороны, алхимия родственна – не побоимся этого слова – кулинарии: манипуляции алхимика не имеют ничего общего с «опытами» химика, но зато чрезвычайно похожи на «фокусы» булочника-кондитера, который знает, сколько нужно положить дрожжей, чтобы тесто поднялось, однако в неудачный для себя день может напрочь запороть выпечку или сжечь печь. Поэтому я не вижу никаких разумных оснований и дальше препятствовать публике, равно как и ученым, знакомиться с тайными материалами Деяния. Бернар Юссон, которому я изложил свою точку зрения, ответил мне примерно так: «Я получил устную информацию, не подлежащую распростр-нению. Для меня умолчание является образом жизни». Такой ответ был приемлем для него, но для меня не годился. И я намерен теперь изучить вместе с вами разнообразные субстанции, составляющие алхимическую магистерию, чтобы перейти затем к изучению способов практического создания камня. Разумеется, я должен сделать здесь ту же оговорку, что и Жак Бержье, которому принадлежит следующее уточнение: «Я высказываю лишь свое собственное мнение. Я не прошел инициацию и не вхожу ни в одно тайное общество, но алхимию я изучал почти сорок лет. У меня есть в этой сфере знакомые. Я принимал участие в некоторых опытах». Хотя продолжительность моих занятий герметическим искусством составляет всего около двенадцати лет, что относительно недолгий срок для столь сложного предмета, кое-какие выводы мне удалось сформулировать.

Во-первых, я прочел все, что было сказано о веществах, участвующих в Деянии, авторами, которые сами не были «поклонниками науки». Изложу вкратце их суждения. Луи Фигье: «Две субстанции играют роль семени: обыкновенное золото являет собой мужское начало, а ртуть философов, называемая также первым агентом – женское начало… Единственная трудность в изготовлении философского камня состоит в том, чтобы получить ртуть философов. Как только этот агент найден, все становится, как мы уже убедились, чрезвычайно простым… Однако изготовление этой ртути – задача совсем не легкая. Все алхимики признают, что найти ее – выше человеческих способностей, и достичь цели можно лишь с помощью божественного откровения или благодаря дружбе с адептом, получившим, в свою очередь, дар от Бога». Затем Фигье перечисляет ряд субстанций, в которых, как он говорит, алхимики искали свою ртуть. При чтении этого текста становится ясно, что автор наш путает ртуть философов и философскую ртуть; считает золото первичной материей Деяния; верит, что магистерию легко осуществить, если использовать нужные субстанции; наконец, смешивает суфлеров и адептов, тогда как первые не знали, какие субстанции следует использовать. Итак, мы можем сделать вывод, что Луи Фигье не слишком продвинулся в своих исследованиях практической реализации Деяния. Сверх того, алхимию он считал занятием пустым и обреченным на неудачу.

Обратимся теперь к точке зрения Альбера Пуассона: «Материя Великого Деяния состояла из золота и серебра, соединенных с ртутью и обработанных особым образом. Золото брали как богатое серой, серебро – как содержащее очень чистую ртуть, жидкая ртуть же играла роль соли, третьего члена союза. Эти три субстанции, приготовленные должным образом, помещались в стеклянную реторту – тщательно закупоренное философское яйцо, которое нагревалось затем в печи, получившей название атанор». Был ли искренен Пуассон, когда писал эти строки? Ведь он сам работал в лаборатории и погубил там свое здоровье, скончавшись совсем молодым от туберкулеза. Я склонен полагать, что он сознательно избрал роль «ревнивого», ибо не мог ошибаться до такой степени. Посмотрим теперь, что говорит современный автор Серж Ютен в книге «Алхимия»-вышедшей в серии «Que sais-je?»: «Золото и серебро (иногда к ним добавляли жидкую или обыкновенную, ртуть, которая считалась очень богатой солью, скрытым влиянием, призванным объединить «двух сестер-врагов», серу и ртуть) представляют собой удаленную материю камня. Но их нельзя было использовать сразу, такими, какие они есть: их следовало очистить так, чтобы они стали близкой материей магистерии, то есть смесью извлеченной из золота серы и извлеченной из серебра ртути (правда, некоторые авторы утверждают, что природное золото можно не подвергать очистке). Затем начиналась серия операций с целью добыть из золота и серебра, двух совершенных металлов, две противоположные субстанции. «Золото является самым совершенным из всех металлов: это отец нашего камня, но это еще не материя; материей камня является содержащееея в золоте семя» (Филалет, «Источник химической философии» – «Fontaine de la philosophie chymique»). Вполне понятно, что Серж Ютен, никогда не работавший в лаборатории, излишне доверился авторитету Пуассона и тенденциозным высказываниям Филалета. Последний совершенно правильно говорит, что семя золота является материей камня, но из этого отнюдь не следует, что семя нужно извлекать из самого золота.

Гийом Сальмон, эрудированный автор книги «Библиотека химических философов» (Bibliotheque des Philosophes Chimiques), сам был алхимиком. Но он излагал основные принципы магистерии не на основе своего опыта, а как историк герметической науки. Послушаем его: «Вот каким образом, по утверждению философов, это делается. Ртуть философов (которую они называют женским началом) соединяется и сплавляется с очень чистым золотом (мужское начало) в виде тонких листочков или стружки; затем все это помещается в философское яйцо (небольшую реторту овальной формы. которую следует герметически закупорить, чтобы материя не испарялась); яйцо ставится в наполненную золой миску, которую затем помещают в печь; ртуть, нагретая жаром своей внутренней серы, который усиливается благодаря огню, разведенному снаружи и постоянно поддерживаемому в нужной пропорции и температуре, так вот, повторяю, эта ртуть без усилия растворяет золото и разделяет его на атомы».

В этих нескольких строках выражена вся суть высказывания искреннего и одновременно «ревнивого». Ибо то, что говорит Сальмон, верно лишь для определенной фазы магистерии, а именно для его последней стадии, тогда как автор утверждает, будто речь идет о начальной стадии Деяния. Сверх того, он не уточняет, что следует понимать под «ртутью философов» и «золотом», – и., следовательно, обманывает читателя, ни в чем не солгав.

Рассмотрим теперь точку зрения Жака Бержье, Как мы видели, среди непосвященных авторов он обладает самыми обширными алхимическими познаниями. И действительно, описанный им modus operandi наиболее близок к истине – по крайней мере, в сравнении с известными мне трудами других наших современников. Я не хочу сказать, что он в самом деле дает «рецепт», но операции, которые он описывает и – вполне внятно – объясняет, в значительной степени приближают нас к реальной магистерии и, следовательно, могут послужить основой для критического анализа традиционных сочинений. «Сейчас мы попытаемся, – пишет он, – точно описать последовательность действий алхимика. Мы не претендуем на то, чтобы представить алхимический метод во всей его полноте, однако

полагаем, что наши наблюдения над этим методом представляют определенный интерес. Мы не забываем о том, что высшей целью алхимии является трансмутация самого алхимика, и все его манипуляции призваны осуществить «освобождение духа». Именно по поводу этих манипуляций мы и собираемся сообщить кое-что новое,

Сначала алхимик в течение многих лет занимается расшифровкой старых текстов, в которых «читатель вынужден блуждать, как в закоулках лабиринта, откуда не выберется никогда, ибо не обладает нитью Ариадны, которая могла бы вывести его на верную дорогу, а без этой нити обречен он погрузиться в небывалое умственное смятение». Благодаря терпению, смирению и вере алхимику удается отчасти понять смысл этих текстов. На этой ступени он может приступить к реальным алхимическим опытам. Мы сейчас опишем эти опыты, но нам не хватает одной детали. Мы знаем, что происходит в лаборатории алхимика. Мы не ведаем, что происходит в самом алхимике. Возможно, что это все взаимосвязано.

Наш алхимик начинает с того, что готовит в агатовой ступке однородную смесь из трех компонентов. Первый, составляющий девяносто пять процентов смеси, является минералом: это, например, мышьяковистый пирит, минерал железа с примесями мышьяка и сурьмы. Второй – металл: железо, свинец, серебро или ртуть. Третий – кислота органического происхождения, то есть винная или лимонная. Ему предстоит вручную растирать и соединять эти компоненты в течение пяти или шести месяцев. Затем он нагревает все в тигле. Постепенно увеличивая температуру, он завершает эту операцию примерно через десять лет. Ему следует быть очень осторожным. При нагревании выделяются токсичные газы: пары ртути и особенно мышьяковистый водород, который убил многих алхимиков в самом начале их трудов.

Затем он растворяет содержимое тигля в кислоте. Именно в поисках растворителя алхимики былых времен открыли уксусную, азотную и серную кисло ту. Растворение должно происходить при поляризованном свете: либо при слабых лучах солнца, отраженных зеркалом, либо при свете луны. Сегодня известно, что поляризованный свет вибрирует в одном направлении, тогда как обычный свет вибрирует вокруг оси во всех направлениях.

Затем он испаряет жидкость и вновь нагревает твердое тело. Эту операцию ему придется проделывать много тысяч раз в течение нескольких лет. Почему? Мы не знаем. Возможно, ему нужно дождаться момента, когда совпадут наилучшие условия: космические лучи, магнитное поле Земли и т. д. Возможно, нужно дождаться, чтобы в глубинных структурах материи накопилась «усталость», но об этом мы тоже ничего не знаем. Алхимик говорит о «святом терпении», о медленной концентрации «универсального духа». Наверняка, за этими почти религиозными терминами стоит нечто иное…

Продолжим наше описание: через несколько лет, посвященных однообразной работе, которая не прерывается ни днем, ни ночью, алхимик приходит к выводу, что первая фаза завершена. Тогда он добавляет к смеси окислитель: например, калиевую селитру (Отметим, что некоторые изотопы калия являются сами по себе слегка радиоактивными.) В тигле у него находятся сера, извлеченная из пирита, и уголь, извлеченный из органической кислоты; Сера, уголь и нитрат: именно в ходе подобных опытов древние алхимики открыли порох.

Он снова начинает растворять и нагревать, не делая никаких перерывов, и так продолжается несколько месяцев, а то и лет. Он ждет знака. Относительно природы этого знака в алхимических сочинениях высказываются разные точки зрения, хотя многие из описанных явлений вполне могли иметь место. Знак возникает в момент растворения. Для некоторых алхимиков – это появление на стенках сосуда кристаллов в форме звезды. Для других – слой окиси на поверхности раствора, который затем разрывается, открывая сверкающий металл, где словно бы отражаются, в уменьшенном изображении, Млечный Путь или созвездия.

Получив знак, алхимик извлекает смесь из тигля и «оставляет ее для созревания», без доступа воздуха и влаги, вплоть до первых дней ближайшей весны. Когда он приступит к следующим операциям целью их будет то, что в старых книгах называл «подготовкой сумерек».

Смесь помещается в прозрачный сосуд из чистейшего стекла, закупоренный особым образом. Имеется совсем немного указаний относительно этого закупоривания, которое называется Гермесовым, или герметическим, Теперь работа заключается в том, чтобы нагревать сосуд, с величайшей осторожностью повышая температуру. Смесь в закупоренном сосуде по-прежнему состоит из серы, угля и нитрата. Ее следует довести до раскаленного состояния, избегая взрыва. Множество алхимиков погибли в ходе этой операции или получили серьезные ожоги. Взрывы отличаются поразительной силой, а температура становится такой высокой, что с точки зрения логики это трудно объяснить.

Целью этой операции является создание в сосуде «Эссенции» или «флюида» – алхимики иногда, называют их «крылом ворона»…

Алхимик… нагревает сосуд, дает ему остыть, снова нагревает, так продолжается в течение нескольких месяцев или лет. Сквозь кварцевое стекло он наблюдает за вызреванием того, что именуется обычно «алхимическим яйцом» – это смесь, превратившаяся в сине-черную жидкость. Наконец он открывает свой сосуд в темноте, когда светится лишь эта мерцающая субстанция. При соприкосновении с воздухом мерцающая жидкость отвердевает и разделяется на элементы.

Алхимик получает совершенно новые вещества, которые не встречаются в природе и обладают всеми свойствами чистых химических элементов – иными словами, расчленить их при помощи химических способов невозможно.

Итак, наш алхимик открыл свой сосуд из кварцевого стекла и получил – при охлаждении мерцающей жидкости в контакте с воздухом – один или несколько новых элементов. У него остается еще шлак. Этот шлак он будет промывать в трижды дистиллированной воде на протяжении нескольких месяцев. Затем он поместит эту воду в такое место, куда не проникает свет и не меняется температура. Эта вода обладает необыкновенными химическими и целебными свойствами. Это – универсальный растворитель и легендарный эликсир долгой жизни – эликсир Фауста…

Итак, у нашего алхимика имеется теперь некото-рое количество не встречающихся в природе простых веществ и несколько флаконов с алхимической водой, обладающей свойством значительно продлевать жизнь, омолаживая ткани.

Вот тут он попытается создать из полученных элементов новые комбинации. Он смешает их в своей ступке и расплавит на медленном огне, используя катализаторы, о которых в текстах говорится очень туманно. Эта работа займет у него еще несколько лет.

Уверяют, будто тогда он получит субстанции, совершенно неотличимые от известных металлов, в частности, металлов – проводников тепла и электричества. Это будет алхимическая медь, алхимическое серебро, алхимическое золото… Другие же, порожденные алхимическими опытами субстанции будут еще более удивительными. Одна из них будет растворяться в стекле при низкой температуре и до момента плавления его. Субстанция эта при соприкосновении со слегка размягченным стеклом проникнет внутрь, придав ему рубиновый цвет с фиолетовым свечением в сумраке. Если же измельчить такое изменившееся стекло в агатовой ступке, то получится порошок, который в алхимических книгах и называется «порошком проекции» или «философским камнем» (Луи Пауэлл и Жак Бержье, «Заря магов»[73].

Написавший эти строки человек явно работал в лаборатории и достиг определенной стадии в осуществлении магистерии. Отдельные неточности в дета лях – например, о моменте введения калиевой селитры или о фазе создания универсального снадобья – показывают, что наш экспериментатор не сумел реализовать Великое Деяние полностью; впрочем, Бержье этого о себе никогда и не говорил. Однако, с учетом всех необходимых оговорок, я считаю этот текст главным руководством для тех, кто решил изучать алхимию: прочитав его, он сможет перейти к традиционным трактатам, поскольку обретет «нить Ариадны», которая не позволит ему сбиться с пути.

Теперь, когда у нас имеется прочная и вполне надежная исходная база, мы можем наконец подступиться к основополагающим понятиям и раскрыть реальное химическое содержание первичной материи, тайного огня и философской ртути.

Объект мудрецов

Первичная материя.

«Есть минерал, известный настоящим ученым, которые скрывают его в своих трудах под различными названиями. В нем содержится в изобилии элементы устойчивости и изменчивости».

Так говорит алхимик Ле Бретон в своей книге «Ключи к спагирической философии» («Les Cles de la philosophie spagirique»), тем самым присоединяясь к мнению всех прочих философов, которые в этом отношении проявляют полное единодушие: в природе существует некое единственное в своем роде вещество – это и есть объект мудрецов, иными словами, первичная материя магистерии. Обратимся за некоторыми разъяснениями к тем адептам, о которых точно известно, что им удалось создать философский камень. Так, Космополит в трактате «Новый свет химии» («La Nouvelle Lumiere chymyque») указывает: «Это камень и не камень; его называют камнем из-за сходства; во-первых, потому, что в руднике предстает он поначалу истинным камнем, когда его извлекают из недр земли, это субстанция, твердая и сухая, которую можно расколоть на куски и растереть в порошок, как и камень. Во-вторых, потому что после уничтожения формы его, а это не что иное, как зловонная сера, каковую необходимо прежде всего устранить, и после разрушения тех частей, что были составлены и соединены природой, необходимо обратить его в субстанцию единственную в своем роде, проварив на медленном огне согласно законам природы и сделав камнем несгораемым, не подвластным огню, плавким, словно воск: сие может произойти лишь тогда, когда обретет он универсальность свою». С другой стороны, поскольку все философы утверждают, что субстанцию эту нужно искать среди металлов, которые превосходят прочие вещества своим совершенством и одни лишь способны даровать философскому камню трансмутационную силу, вышеприведенному тексту вполне можно дать следующее толкование: объект мудрецов – это минерал какого-то металла.

В «Беседах короля Калида и философа Морьена» («Entretiens du roi Calid et du philosophie Morien») мы находим такое уточнение: «Это камень низменный, черный, зловонный; он почти не стоит ничего; довольно тяжел… он – откровение и открытие для того, кто его ищет». В книге «Свет, выходящий из тьмы» («La Lumiere sortant des tenebres») мы читаем: «Материя эта уникальна, и бедные повсюду владеют ею так же, как богатые. Всем она известна, но никто ее не знает. В невежестве своем профан смотрит на нее, словно это грязь, или же продает по низкой цене, тогда как бесценна она для истинных философов». Эжен Канселье в предисловии к «Философским приютам» проговаривается: «С нашей стороны не будет слишком большой неосторожностью рассказать, как Фюльканелли поведал нам, что более двадцати лет потратил на поиски этого золота мудрецов, хотя оно всегда было рядом с ним, под рукой и перед глазами. Услышав это искреннее признание, исполненное смирения и даже раскаяния, мы на какой-то момент смутились. Но, по правде говоря, пример Фюльканелли – вовсе не исключение».

Итак, речь идет о минерале и минерале самом обычном. Не будем обольщаться указанием на его малую коммерческую стоимость: с того времени, как были написаны некоторые из трактатов, цены значительно изменились. С другой стороны, это позволяет нам отвергнуть всякие поползновения отождествить материю с любым из настоящих металлов – будь то золото, серебро или ртуть.

Но какой минерал выбрать? Изучая самые «великодушные» тексты, легко заметить, что многие адепты давали первичной материи имена различных минералов или указывали, что их объект обладает природой того или иного минерала. Я избавлю читателя от обширного выбора цитат и сразу поделюсь выводом, который представляется мне весьма важным откровением, чуть ли не разглашением тайны, поскольку никогда прежде, полагаю, это не формулировалось столь ясно и четко: первичной материей является одна из разновидностей киновари.

Будьте внимательны, я не сказал «киноварь», иными словами, минерал сернистой ртути. Я сказал «одна из разновидностей киновари», а это означает, что объектом мудрецов является сернистое соединение какого-то из металлов. Кстати, именно в связи с этим Космополит упоминает о зловонной сере, которую следует удалить, (Не следует путать обычную серу с «серой философов», также содержащейся в этом минерале.)

Итак, круг поисков сужается, и здесь уместно будет напомнить, что и в средние века, и в эпоху античной древности было известно только семь металлов, к которым следует все же добавить цинк, мышьяк и сурьму. Итак, дано десять сернистых соединений. Мы рассмотрим их по порядку и постараемся определить, не было ли в трудах того или иного философа указаний относительно одного из них. Как мы увидим, подобное действительно случалось, и не раз; но, к сожалению, такой чести удостоилось несколько минералов, и делать выбор нам все равно придется.

Киноварь, или сернистая ртуть (HgS).

Название этого минерала – cinabre – происходит от индийского слова, обозначающего кровь дракона; кстати, кровь дракона – одно из самых распространенных наименований объекта мудрецов. Некоторые авторы намекали или даже прямо утверждали, будто сернистая ртуть – это и есть первичная материя, с которой должен работать алхимик. Это выглядит вполне правдоподобным: ведь речь идет о минерале, включающем в себя знаменитые и столь дорогие сердцу философов серу и ртуть. К сожалению, это слишком уж правдоподобно, чтобы быть правдой; стоит прислушаться к доводам Дома Пернети, изложенным в его «Мифо-герметическом словаре»: «Многие химики весьма опрометчиво приняли обыкновенную природную киноварь за материю Деяния философов, хотя из нее можно извлечь лишь обыкновенную ртуть, а киноварь мудрецов есть ртуть сублимированная, очищенная, обладающая устойчивым красным цветом, – такую ртуть называют они серой». А современный алхимик Камала-Джнана в своем «Словаре алхимической философии» (Dictionanaire de philosophie alchimique) указывает: «Киноварь – минерал сернистой ртути, из которого извлекают серу и ртуть для последующей продажи. Эта сера и эта ртуть суть мертвые тела, убитые огнем, что разделил их сплав. Некоторые философы (в частности, Гермес) говорили, что киноварь и есть materia prima[74], но это следует принимать лишь как «объект для сравнения», ибо к Руднику мудрецов напрямую подступиться нельзя: сходное не есть подобное, одинаковое не есть идентичное». Именно об этом и сказали мы в самом начале: объект мудрецов – это не киноварь, а одна из разновидностей киновари.

Аргентит, или сернистое серебро (Ag2S).

Этот редкий и дорогой минерал можно сразу же исключить. (То же самое относится к золоту.)

Галенит (свинцовый блеск), или сернистый свинец (PbS).

В «Философских приютах» Фюльканелли мы нашли фразу, которая могла бы указывать именно на этот минерал: «Этот символ имеет то же значение, что буква G[75], седьмая буква алфавита и начальная в обыденном названии объекта мудрецов, изображенного в середине лучистой звезды». Эжен Канселье в своем собственном сочинении «Алхимия» высказывается сходным образом: «Постижение литеры G означает способность добавить к ней недостающие буквы, чтобы получить название грубой материи, столь знакомой и одновременно столь непостижимой. Естественно, на ум сразу приходит галенит, или природный сернистый свинец, единственное достойное прибежище для низкого металла, в пользу которого высказался древнейший философ Артефий, чьи труды нам теперь доступны благодаря безупречному переводу П. Арно, принадлежащего к рыцарству Пуату: «Сурьма прилежит Сатурну, ибо во всем обладает его природой, но эта Сатурнианская Сурьма прилежит и Солнцу, ибо заключает в себе жидкую ртуть, в которую ни один металл, кроме золота, не погружается».

Эти уникальные в своем роде указания представляются мне крайне «ревнивыми», иными словами, нацеленными на то, чтобы увести неофита на ложный путь; ведь все другие философы в своих сочинениях единодушно утверждают, что свинец по природе своей слишком далек от совершенства золота и не может быть возведен на ту ступень, где проявляется совершенство философского камня[76].

Когелит, или сернистая медь (CuS).

На самом деле существует несколько сернистых соединений этого металла, причем некоторые из них включают в себя и железо. Однако алхимики прошлых веков их совершенно не использовали, в алхимических трактатах я не нашел ни единого упоминания о них.

Олово.

Этот металл не имеет природного сернистого соединения, и мне следовало бы исключить его, но, похоже, именно о нем рассуждает Роджер Бэкон в своей книге «Зеркало алхимии». Адепт уточняет, какова природа олова. «Тело это чистое, несовершенное, состоящее из чистой ртути, устойчивой и летучей, блестящей, белой снаружи, красной изнутри, Сера его обладает теми же свойствами. Олову не хватает лишь небольшого нагревания и варки». Далее он добавляет: «Итак, следует выбрать материю, в коей содержится ртуть чистая, светлая, белая и красная, не вполне совершенная соединенная в должных пропорциях, согласно правилам, с серою, во всем ей подобной». Неужели британский монах был более «великодушным», чем его коллеги? Боюсь, что нет, Напротив, он оказался «ревнивым»: ведь, кроме него никто и никогда не высказывался в пользу олова.

Аурипигмент, или трехсернистый мышьяк (As4S6).

Многие суфлеры были обмануты великолепным золотым цветом этого сернистого соединения. Кроме того, некоторым из них было известно, что мышьяк играет какую-то роль в магистерии, хотя они не ведали, что это всего лишь философский синоним соли. Именно поэтому аурипигмент часто принимали за объект мудрецов.

Сфалерит (цинковая обманка), или сернистый цинк (ZnS).

Фюльканелли намекал, что это вполне возможно… Однако, как и в случае с галенитом, мэтр стремился запутать следы.

Пирит (серный колчедан), или сернистое железо.

В тексте, процитированном в предыдущей главе, Жак Бержье прямо указывает на этот минерал, о котором философы либо ничего не знали, либо отзывались как о веществе, непригодном для Деяния. Может быть, из «ревности»? Бержье признал серный колчедан объектом мудрецов после того, как изучил множество книг и провел серию лабораторных опытов. Занявшись аналогичным исследованием, я тоже убедился по рассеянным там и сям намекам, что железо отнюдь не считалось совсем уж непригодным для Деяния. Например, Фюльканелли пишет в «Философских приютах»: «В силу близости, определяющей глубинное химическое родство этих тел, логично предположить. что одинаковый дух при одинаковых условиях проявится одинаковым образом. Именно так происходит с железом и золотом, очень близкими друг другу. Когда мексиканские рудокопы находят песчаную почву, ярко-красного цвета, которая состоит в основном из окисленного железа, они приходят к выводу, что где-то недалеко есть золото. Поэтому они считают красную землю рудником и матерью золота, лучшим признаком близости золотой жилы. Но факт этот выглядит довольно странным, если учитыватъ физические различия между двумя металлами. Среди известных металлов золото является самым редким, железо, напротив, самым распространенным: оно встречается повсюду, причем не только в глубине земли, где имеются богатые и многочисленные залежи, но и на поверхности… Из всех минералов самым обыденным и самым дешевым считается серный колчедан».

Эта цитата весьма примечательна, поскольку может служить объяснением намеков старых философов, которые писали в более или менее аллегорической, потаенной манере. В частности, мне сразу же вспомнилось одно высказывание Сендивога: «Если выразиться яснее, это наш магнит или, говоря по-другому, наша сталь… Называют ее магнезией, ибо тайной и магнетической силом своей притягивает она сына Солнца в тот самый момент, когда перестает существовать». Магнит, сталь – итак, мы опять-таки находимся в царстве железа. Но не будем торопиться с выводами, поскольку нам предстоит изучить последний минерал, у которого также имеются солидные основания претендовать на звание философской материм.

Стибин, или сернистая сурьма (Sb2S3).

(Еще одна разновидность стибина – кермезит – иногда указывается либо через слово kermes (хермесовый дуб), либо через аллегорическое изображение этого дерева.)

Следует прежде всего отметить, что в приведенной выше фразе Артефия прямо упоминается сурьма. Вспомним также, что Василий Валентин посвятил целый трактат – «Триумфальная колесница сурьмы» («Char de triomphe de l’antimoine») – именно этой субстанции, а Филалет назвал одно из своих сочинений так: «Опыты по изготовлению философской ртути посредством сплава из железистой звездчатой сурьмы и серебра» («Experiences sur la preparation du mercure philosophique par le regule d’antimoine martial etoile et l’argent»).

Фюльканелли, в свою очередь, изъясняется в «Философских приютах» следующим образом: «Те из наших, кто наиболее постиг традиционную каббалу, были несомненно поражены связью, существующей между словом путь, или дорога, которое изображается иероглифом в форме цифры 4, и минералом сурьмы, или стибином, на который ясно указывает эта топографическая вокабула. Ибо окись сернистого соединения природной сурьмы называлась у греков Στιμμι или Στιβι, а слово Στιβα означает дорогу, тропу, путь, который избирает исследователь (Στιβευζ) или паломник; именно его попирает он ногами (Στειβω). Как старые, так и современные философы не преминули отметить связь, основанную на точном значении этих слов, и силой своего авторитета способствовали распространению пагубной ошибки, а именно: будто бы обыкновенная сурьма и является тем самым загадочным объектом искусства. Досадное заблуждение, непреодолимое препятствие, преодолеть которое не смогли сотни и сотни исследователей». Не будем делать слишком поспешный вывод о том, что Фюльканелли решительно отвергает вариант с сернистым соединением сурьмы, и прочтем комментарий к этому отрывку, написанный Эженом Канселье в издании «Безмолвной книги» («Mutus Liber»): «Ученик должен проявить здесь крайнюю осмотрительность; хотя решительное предостережение Фюльканелли занимает почти пять страниц, за ним может скрываться намерение лишить недостойных столь прочной, надежной и легко достижимой опоры». А чуть дальше он добавляет: «Мы с полной справедливостью могли бы отнести на свой счет слова старика Дюжоля, который предупреждал, что откровенность часто ведет к предосудительному разглашению тайны».

Теперь нам нужно принять решение: железо или сурьма? Я почти убежден в том, что алхимики использовали оба этих минерала, поскольку каждый из них не чужд Деянию. Но не следует также упускать из виду, что, помимо однородности первичной материи, старые философы чаще всего называли и придавали самое большое значению другому ее качеству – универсальности. Она встречается везде, все ее видели или прикасались к ней, она существовала в трех царствах – растительном, животном и минеральном. Это не может относиться к сурьме, зато превосходно подходит к железу. С другой стороны, зачем нам так ставить вопрос – железо или сурьма. Почему бы не сказать – железо и сурьма, как это делает, кстати говоря, Бержье, предлагая избрать объектом пирит сурьмяного железа, иными словами, железо с примесью сурьмы. На мой взгляд, это и есть искомое решение. (Правильность такого выбора подкрепляется следующим фактом: в 1616 году некий анонимный адепт опубликовал герметическое сочинение «Химическая свадьба» («Les Noces chymiques»), в котором утверждал, что загадку алхимии можно разгадать при помощи каббалистического ключа. Он заменял буквы в слове alchimia их численными эквивалентами: A = 1, L = 12, C = 13, H = 8, I = 9, M = 13, I = 9, A = 1. В сумме это дает цифру 56. Между тем 56 – атомный вес железа, и самое замечательное состоит в том, что теория атомных весов была открыта гораздо позднее. Но, возможно, нам следует говорить, что она была вновь открыта?

Тайный огонь, или Первый агент

«Чтобы удовлетворить любопытство ваше, скажу, что есть единственная и главная субстанция, которая является материей магистерии; материя эта составляет одно, и это одно составлено с ней; и нельзя к ней ничего прибавить, как и что-либо от нее отнять», – отвечает философ Морьен на вопрос короля Калида.

Мы часто встречаем подобное заявление в трудах многочисленных адептов. Некоторые исследователи ошибочно принимали его на веру, полагая, что для Деяния можно использовать лишь те субстанции, в которых содержится первичная материя. Это одна из самых коварных ловушек, расставленных на пути неофита. Разумеется, к материи ничто не должно быть, в строгом смысле этого слова, добавлено, но столь же очевидно, что для извлечения из нее философской ртути необходимо приложить к ней тайный огонь, а этот огонь сам по себе является отчасти чужд камню. Я говорю «отчасти», ибо алхимики на вопрос, состоит ли тайный огонь из тех же компонентов, что и объект мудрецов, отвечают: «и да, и нет». И, как мы попытаемся доказать, алхимики правы.

Что же представляет из себя этот тайный огонь, эта сухая вода, не смачивающая рук, иными словами, субстанция, которая сжигает без пламени? Сразу же приходят на ум кислота, спирт и некоторые соли. Но почти все кислоты и спирт мы должны исключить, ибо это жидкости, так что остаются слабые органические кислоты и соли. На помощь нам немедленно приходит Василий Валентин: «Соль есть огонь, это вода, не смачивающая рук». Итак, мы вправе заключить, что тайный огонь – это действительно соль, которая предстает перед нами в форме кристаллов – она не смачивает рук, но обладает свойством обращаться в жидкость, так как это одновременно «вода». В другом месте Василий Валентин именует ее «двойным огненным человеком», и подобную двойную сущность соли подчеркивал не он один. Напрашивается очевидный вывод: речь идет о двойной соли некой металлической субстанции, входящей в первичную материю (ибо алхимики заявляют, что компоненты изначальной материи родственны тайному огню), несомненно, в качестве примеси.

Посмотрим теперь, называли; ли адепты такую соль, пытались ли ее найти. Попробуем вникнуть в двенадцатый ключ Василия Валентина. Здесь говорится об огне, который пылает отнюдь не в печи, а в чем-то напоминающем бочку; в другом месте адепт утверждает, что это «щелочной раствор, настоянный на дубовой золе или карбонате калия». Однако бочка вызывает в памяти и винный камень отложившийся на ее стенках, и не следует забывать, что в средние века карбонат калия называли солью винного камня. Это вновь возвращает к Жаку Бержье, который по ходу своих опытов применял в качестве первого агента винную кислоту, извлеченную из винного камня.

Равным образом Михаэль Майер в третьей речи об «Убегающей Аталанте» (Atalante fugitive) заявляет: «В сущности, тот, кто отмывает с помощью воды нечистую вещь, приходит к тому же результату, что может быть получен столькими иными способами. Ибо, как говорится в «Цветнике философов» («Jardinier des Philosophes») огнем следует промывать пропотевшее одеяние короля Дуйнеха; и должно сгореть это одеяние от воды». Заметим, что анаграмма имени короля Дуйнеха (Duenech) обозначает «дуб» («chene»), источник пылающей воды.

В «Философских приютах», где Фюльканелли на 171 странице первого тома рассказывает о ртути философов (которая, естественно, не имеет никакого отношения к нашему тайному огню), мы находим следующую фразу: «Некоторые адепты, желая запутать дело, называли его нитратом или селитрой (salpetre = sal petri = соль камня), скопировав знак одного на изображение другого». В другом месте (т. II, с. 231) он добавляет: «Познавшим свойства объекта известно, что универсальный растворитель – это настоящий минерал, сухой и волокнистый с виду, твердой консистенции, тяжелый по весу, с кристаллической структурой. Итак, речь идет о соли, а не о жидкости или текучей ртути. Это камень или каменная соль, отчего и появились такие герметические определения, как селитра или соль мудрости…»

Эжен Канселье тоже говорит о селитре, вернее, о калиевой селитре, и Жак Бержье уже цитировал его слова: «Среди солей, пригодных для изготовления тайного философского огня, особое место, видимо, занимает селитра – по крайней мере, к такому выводу нас приводит этимология. Ибо греческое слово нитрон, которым обозначается азотнокислое соединение калия, называемое в просторечии нитратом, происходит от глагола промывать, а мы знаем, что философы рекомендуют промывать огнем. Любая очистка и любая сублимация совершалась посредством огненных моющих средств – путем промывки, как писал Никола Фламель. С другой стороны, селитра при соприкосновении с расплавленным веществом «плавится» сама, превращаясь в карбонат калия; она алькализируется (ощелачивается)».

И тут мы вновь возвращаемся к соли винного камня, о которой упоминали прежде. Итак, наш тайный огонь вполне мог быть двойной солью калия, нитратом и тартратом, причем сам калий входит в состав первичной материи, то есть пирита сурьмяного железа, как примесь. В таком случае именно он является солью, связующим звеном между серой и ртутью, ибо калий – это единственный металл из числа устойчивых и распространенных, который по природе своей обладает слабой радио-активностью.

Но внимание: вещества эти нельзя брать как они есть – использовать нужно, согласно выражению алхимиков, философскую селитру и философскую соль винного камня. В очередной раз мы имеем дело с тайной магистерии, которую алхимики всегда упорно скрывали. Впрочем, один из них однажды снизошел до объяснения и сказал мне, что вещество становится философским посредством физики, а не химии. Перечитаем еще раз описание опытов, сделанное Жаком Бержье, обратив особое внимание на применение поляризованного света, и мы окажемся не так уж далеко от искомого решения.

Философская ртуть

«Суфлеры», да и многие алхимики, говоря о философской ртути, приписывали ей самый разный состав: варианты были и самые отвратительные – например, отстоявшаяся моча, кровь новорожденных младенцев и т. п. На самом же деле искать вещество под названием философская ртуть совершенно бесполезно: эта ртуть не существует вне первичной материи и извлекается из нее под воздействием тайного огня. Мы уже убедились, что к первичной материи нельзя ничего добавлять с того момента, как в реакцию вступил первый агент, – это правило, которое не допускает исключений. Следовательно, философская ртуть может происходить только из первичной материи; все опрошенные мною алхимики с этим согласились и признали, что в данном случае главная трудность состоит не в идентификации искомого вещества, а в особых манипуляциях, позволяющих извлечь его из Рудника мудрецов. Впрочем, мы увидим это сами в следующей главе, посвященной практической реализации магистерии

Магистерия

Следует прежде всего уточнить один чрезвычайно важный пункт: магистерия состоит не из одного Деяния, а из трех, совершенно различных. Однако в большинстве алхимических трактатов описываются одно или два из этих трех Деяний, причем так, словно речь идет о Деянии в целом, и авторы никогда даже не намекают, что ими пропущен чрезвычайно важный этап в создании камня. Этого факта уже достаточно, чтобы признать бесполезными все сочинения алхимиков: нет ни одного трактата, в котором все три Деяния излагались бы последовательно и с соблюдением хронологии! Более того, традиционные термины изначальной материи, ртути и серы, которые используются во всех трех Деяниях, в каждой из трех частей магистерии обозначают разные материм! Сообщая об этом, я не только трещу избытком «великодушия», но и очевидным образом вторгаюсь в запретную сферу. Однако если мы хотим убедить людей в реальности и актуальности этого искусства, с алхимии нужно снять покров оккультизма и произвести необходимые разъяснения.

Итак, в одном и том же трактате вы в лучшем случае найдете описание лишь двух Деяний из трех, причем сера Второго Деяния в Первом вполне может называться ртутью. Следовательно, в том, что касается реализации магистерии в целом, мы не должны доверяться одному автору, поскольку о некоторых фазах в его сочинении не будет сказано ни слова. Может быть, следует предпринять попытку воссоздать последовательность операций, подбирая мозаичные кусочки из разных книг? Никоим образом; ведь у каждого философа свои приемы, хитрости и даже пристрастия, далеко не всегда совместимые между собой. Не забудем, что это не научные опыты, которые можно повторять по желанию, а нечто вроде «кулинарных рецептов», теснейшим образом связанных с личностью исследователя.

Поскольку имеется три совершенно различных Деяния, вполне разумно избрать для каждой из частей магистерии в качестве проводника отдельный трактат. Можно, к примеру, начать с Никола Фламеля, продолжить под руководством Василия Валентина и завершить с помощью Бернардо из Тревизо. Нам достаточно установить точное соответствие между названиями тех или иных веществ в трудах каждого из трех философов: здесь требуется неослабное внимание, но ничего невозможного в этом нет. В самом крайнем случае, если какая-то деталь требует уточнения, а избранный нами проводник слишком туманно объясняет те или иные манипуляции, следует обратиться ко второму философу; но эта задача гораздо более сложная, и начинающему лучше от этого воздержаться.

Итак, мы изучим каждую из частей магистерии, используя каждый раз учение одного философа, который кажется наиболее сведущим именно в этой сфере и чьи высказывания отличаются наибольшей ясностью. И начну я с Фюльканелли, чтобы перейти затем к Силиани и, наконец, к Филалету.

Первое деяние

Прежде всего необходимо добыть первичную материю; этот пункт выглядит довольно простым и не требующим особых усилий, ибо мы установили, о каком минерале идет речь, – однако на практике все обстоит иначе. В настоящее все минералы подвергаются предварительной химической обработке с целью повысить содержание металла, а это делает их совершенно непригодными для Деяния[77]. Итак, минерал нужно добывать на месте, на руднике, и необходимо получить разрешение на осмотр жилы.

Арман Барбо в «Золоте тысячного утра» («L’Or du millieme matin») не случайно приравнивает «акт овладения материей» к некоему магическому действу со стороны алхимика. Исследователь, оказавшись в нужном месте, движется к избранному им минералу, который, я бы сказал, предназначен ему самой судьбой. Барбо уточняет, что на этой стадии необходимо прибегнуть к помощи астрологии; более того, при выборе жилы и «овладении материей» почти невозможно обойтись без помощи медиума-проводника. Всему этому я охотно верю. В любом случае, руководствуется ли алхимик собственным инстинктом, доверяется ли своему гороскопу или зовет на помощь медиума, первичная материя должна сама выбрать его – точно так же, как он выбирает ее.

Какое количество минерала брать? Что касается Армана Барбо, то ему хватило для работы одного килограмма восьмисот граммов земли, тогда как один из моих знакомых, тоже алхимик, для начала закупил два центнера минералов. Ведь первичную материю приходится освобождать от сернистой породы, и самого металла остается сравнительно мало. Поэтому, я думаю, что сотню килограммов раздобыть, начиная работу, необходимо.

Затем нужно построить печь. Согласно традиции, топить ее нужно древесным углем. Сегодня часто раздаются голоса, что использование газа или электричества в алхимии совершенно недопустимо, но мне кажется, запрет этот покоится на суеверии, на стремлении во всем подражать прошлому. Я же. напротив, думаю, что нагревание с помощью электричества является самым предпочтительным: его можно регулировать и оно не допускает перебоев. Затем следует приступить к созданию тайного огня – в соответствии с тем, как это описано в предыдущей главе; эта операция не алхимическая, а химическая, поэтому весьма желательно заглянуть в какой-нибудь учебник XVII или XVIII веков, где рассказывается об изготовлении соли винной кислоты (тартрата) и прочих субстанций. По этому вопросу Эжен Канселье в своем издании «Безмолвной книги» высказывается так: «Мы хотим дать совет, которым не стоит пренебрегать: не пытайтесь каким-нибудь способом ускорить приготовление тартрата. Двойной фактор времени и терпения играет в данном случае очень важную роль, и самым лучшим будет прочесть превосходное издание книги Никола Лемери с дополнениями Теодора Барона, также доктора медицинских наук («Курс химии»[78]).

Итак, мы можем теперь приступить к Деянию? Нет, поскольку в году существует лишь два, четко указанных в «Безмолвной книге» периода, которые являются особо благоприятными для реализации магистерии;, скажу больше: в другое время начинать дело нет никакото смысла, об этом говорят абсолютно все философы, впрочем, вот совершенно ясный комментарий Эжена Канселье к четвертой иллюстрации «Безмолвной книги»: «В четвертом эстампе содержится ключ к одной из величайших тайн физического Деяния». Космическое излучение изображается в виде громадного веера из прямых лучей, заштрихованных и помеченных точками. Исходит оно из того места на небе, которое располагается точно посредине между солнцем и луной.

Нет другого автора, который с такой же откровенностью указал бы главного агента движения и преобразований, происходящих как на поверхности так и в центре земли. Именно с учетом воздействия этого космического агента алхимия отличается от химии, которая надменно уповает на практику и на аналогии. Тайна эта настолько важна, что Магофон (книготорговец Пьер Дюжоль), хоть и приложил все усилия в попытке сохранить ее, тем не менее написал следующие многозначительные строки: «Без помощи неба труды человека бесполезны. Нельзя сажать дерево или сеять зерно на протяжении всего года. Для каждой вещи есть свое время, философское Деяние называют небесным земледелием; не случайно же один из величайших авторов подписывал свои сочинения псевдонимом Агрикола2, а два других замечательных адепта известны под гименами Большой Крестьянин и Маленький Крестьянин.

Итак, овен и телец на картине, которую мы столь прилежно изучаем, соответствуют двум знакам Зодиака, иными словами, тем весенним месяцам, когда операция по сбору небесных плодов успешно осуществляется – как здесь изображено…

Легко можно понять, что ученый Якоб Сулат предлагает нам собирать именно росу, а не что-либо иное, и напрасно искать утонченный аллегорический смысл в этом откровенном до наивности рисунке. Здесь без всяких экивоков показан тот простейший способ, каким мы сами пользовались всего полвека назад, разве что белье на колышках не развешивали. (См. четвертую иллюстрацию «Безмолвной книги»)

Арман Барбо, со своей стороны, рассказал о том, как в подражание чете алхимиков из «Безмолвной книги» он каждый день на рассвете собирал росу в течение месяцев овна и тельца (с 21 марта по 20 мая), чтобы пропитывать ею свою первичную материю. Таким образом, магистерию следует начинать лишь по завершении этих месяцев, то есть в мае и только в мае, ибо в этот момент земля и воздух насыщены космическим излучением, несущим обновление; это условие является обязательным, и незнание его приведет к краху всего предприятия.

Итак, у нас есть удаленная материя камня, тайный огонь, некоторое количество росы и печь; нам понадобятся еще кое-какие инструменты, ступа из агата или другого очень прочного вещества, тигель, несколько колб и реторта. Время года благоприятствует нашим замыслам – пора начинать.

Прежде всего нужно приготовить майскую росу, которая прямо может быть использована только в спагирическом растворе Армана Барбо. Послушаем, что говорит по этому поводу Космополит в книге «Новый химический свет» («Nouvelle lumiere chymyque»): «Ты должен брать то, что есть, но чего не видно до тех пор, пока не возьмется за дело знаток искусства; это вода нашей росы, из которой извлекается селитра философов, каковая всему дает рост и все питает». Это указание мы дополним словами Эжена Канселье: «Под воздействием умело поданного тепла и благодаря своему тонкому нитрату роса облагораживает любую из существующих солей, а в особенности те, что предназначены природой для Великого Деяния» (Не забудем, что нитратом в просторечии именуют селитру, то есть нитрат калия, о котором говорил Жак Бержье, когда описывал свой modus operandi. – Ж.С.)

Полученная таким образом субстанция называется молоком Богородицы.

Теперь наступает черед операций: первая из них состоит в том, чтобы растолочь в агатовой ступке куски первичной материи, смешанной с двойной солью, которая является тайным огнем, а затем пропитать все это солью, извлеченной из майской росы. Фюльканелли в первом томе «Философских приютов» дает пояснения в следующих терминах: «Если желаете вы овладеть грифоном, который является нашим астральным камнем (в данном случае «грифон» и «астральный камень» служат обозначением конечного продукта, то есть философского камня. – Ж.С.) освободив его от мышьяковой оболочки, возьмите две доли девственной земли. нашего чешуйчатого дракона («Девственная земля» и «чешуйчатый дракон» служат обозначением «удаленной материи» камня. – Ж.С.) и одну долю огненного агента, который является тем доблестным рыцарем, что вооружен копьем и щитом (То есть двойную соль, образующую тайный огонь. – Ж.С.) Арес сильнее Овна, поэтому он должен быть в меньших количествах. Измельчите и добавьте пятнадцатую долю той чистой, белой, изумительной, несколько раз промытой, кристаллической соли, о которой вы непременно должны знать, (Речь идет о соли, извлеченной из майской росы, или молоке Богородицы. – Ж.С.) Тщательно смешайте все; затем, помня о крестных муках Господа Нашего, распните тремя железными остриями (Тройное растворение (solve). – Ж.С.), дабы тело умерло и могло возродиться. Сделав это, удалите из трупа самые грубые шлаки; разотрите и размельчите кости; размягчите на слабом огне, помешивая стальной палочкой. Потом бросьте в эту смесь половину второй соли, извлеченной из росы, которая в мае месяце дарует земле плодородие, и вы получите тело более светлое, чем прежде. Повторите все операции три раза; вы доберетесь до рудника нашей ртути (Речь идет о философской ртути. – Ж.С.) и взойдете на первую ступень лестницы мудрецов. Когда Иисус возродился, на третий день после смерти своей, пустую гробницу его занял светлый, одетый в белое ангел…»

Для сравнения я приведу несколько фраз Филалета, в которых описывается та же операция: «Нужно взять от нашего огненного дракона, прячущего в утробе своей магическую сталь, четыре доли; от магнита нашего девять долей; смешай их вместе на огне, пылающем в обличье минеральной воды, над которой всплывет пена, и ее следует удалить. Отбрось скорлупу и возьми ядро; положи его отдельно, подвергни очистке и промой трижды огнем и солью; и свершится это легко, если Сатурн увидел и разглядел красавицу в зеркале Марса». Оба философа объясняют в разных словах одно и то же. Следует отметить, что после трех растворений все операции производятся в тигле; нужно соблюдать крайнюю осторожность, поскольку огненные выбросы могут причинить сильные, нередко смертельные ожоги. Обратимся вновь к Фюльканелли: «Когда услышите вы в сосуде звуки, подобные шипению кипящей воды и глухому ворчанию земли, внутренности которой раздирает огонь, будьте готовы к борьбе и сохраняйте хладнокровие. Вы увидите струйки дыма и сполохи синего, зеленого и фиолетового цвета, сопровождающие серию частых взрывов…» В другом месте прославленный адепт современности заявляет: «Первостепенная истина содержится в словах Лиможона де Сен-Дидье о том, что «камень философов рождается из разрушения двух тел». Мы добавим, что философский камень – или наша ртуть, его приближенная материя – также рождается в бою, в смертельной схватке и гибели двух противоположных по природе субстанций. Таким образом, мы видим, что во всех главнейших операциях искусства два принципа производят на свет третий, и это рождение невозможно без предварительного разрушения их компонентов». Обратите внимание на слово «ртуть», которое Фюльканелли использует, чтобы сбить с толку читателя. На самом деле те два вещества, что были извлечены из первичной материи, а затем подвергнуты разложению, это ртуть и сера философов, а третье вещество, которое мы должны получить в ходе Первого Деяния, это философская ртуть. Поговорим теперь о последней и посмотрим? как Фюльканелли описывает ее извлечение во втором томе «Философских приютов»:

«Эта операция чрезвычайна важна, поскольку ведет к обретению философской ртути – субстанции живой, одухотворенной, произошедшей из чистой серы, которая неразрывно соединилась с обычной небесной водой… Но есть два пути Деяния, определяющие два разных способа оживления первоначальной ртути. Первый способ – короткий и включает в себя лишь одну операцию, в ходе которой следует понемногу смачивать устойчивое вещество, – ибо всякая сухая материя жадно впитывает влагу, – пока повторное плавление летучего вещества не заставит состав разбухнуть, превратив его в массу, напоминающую тесто или густой сироп. Второй способ состоит в том, чтобы развести всю серу в трехкратном или четырехкратном количестве воды. Затем сцедите раствор, высушите осадок и повторно смешайте его с соответствующим количеством новой ртути. Завершив ра створение, следует отделить шлак, если таковой имеется, а жидкость подвергнуть медленной дистилляции в ванночке. Когда излишняя влага испарится, ртуть обретет должную консистенцию, не утеряв своих качеств, и будет готова к герметическому вывариванию».

Не нужно забывать, что философская ртуть появляется в виде соли, которую следует собрать после повторных сублимаций (возгонок).

Второе деяние

Итак, первичная материя перешла в стадию приближенной материи Деяния, и теперь необходимо – главным образом, под воздействием извлеченной из нее философской ртути и молока Богородицы – привести ее в стадию ребиса, двойной субстанции, которую впоследствии, по ходу Третьего Деяния, достаточно будет выварить до стадии совершенства. Операции Второго Деяния были описаны несколькими философами – с той оговоркой, что все они делали вид, будто рассказывают о начале магистерии. Среди этих трактатов я выбрал книгу «Разоблаченный Гермес»: мне кажется, Силиани изъясняется с большей ясностью и большей откровенностью, чем другие авторы.

«Первая операция: создание азота или ртути философов.

Я взял материю, в которой содержатся две металлические субстанции (Речь идет о приближенной материи. – Ж.С.); стал, постоянно растирая и медленно суша все это на солнце, понемногу пропитывать ее астральным духом (Синоним молока Богородицы. – Ж.С.), чтобы пробудить в ней два ее внутренних огня, которые к этому моменту словно бы угасли, я повторял это много раз, пропитывая сильнее, суша и растирая, пока материя не обрела вид слегка загустевшего бульона. Тогда влил я в нее новую порцию астрального духа, чтобы он затопил материю, и оставил все это на пять дней, а затем ловко сцедил жидкость или раствор (Это и есть великий принцип алхимических операций: solve et coagula (распускайся и затвердевай). – Ж.С.), который хранил в холодном месте; потом вновь высушил на солнце материю, которой осталось в стеклянном сосуде примерно на три пальца; пропитал, размельчил, высушил и распустил, как делал прежде, и повторял это до тех пор, пока не распустил все, что способно распуститься, старательно сливая раствор в один и тот же хорошо закупоренный сосуд, который я поставил на десять дней в самое холодное место, какое только мог найти. Когда десять дней истекли, я поместил сосуд в зажим на столе, где раствор в течение еще сорока дней подвергался брожению, пока не сформировалась в нем под воздействием внутреннего терла черная материя. Вот тогда произвел я со всем тщанием дистилляцию без огня и, получив бесценную жидкость, затопившую материю и вобравшую в себя внутренний огонь, слил ее в сосуд белого стекла, который хорошо закупорил и поместил в холодное и влажное место.

Взял я черную материю и сушил ее на солнце, как уже рассказывал, пропитывая ее астральным духом и прекращая это делать, как только замечал, что материя начинает подсыхать, и давая ей сохнуть самой, и повторял это столько раз, сколько было необходимо, чтобы превратилась материя в подобие черной блестящей смолы. Тогда разложение полностью завершилось, и я устранил действие внешнего огня, дабы не повредить материю и не выжечь нежную душу черной земли. Таким путем перешла материя в конский навоз: по словам философов, в подражание ему следует дать полную волю внутреннему теплу самой материи.

Здесь нужно возобновить действие внешнего огня, чтобы отвердела материя и дух ее. Дав ей высохнуть самой по себе, начинают пропитывать ее – сначала понемногу, потом все сильнее и сильнее – той сохраненной дистиллированной жидкостью, где содержится ее собственный огонь, размельчая, пропитывая и осушая на слабом солнце до тех пор, пока не выпьет она всю свою воду. Таким путем обратится вода целиком в землю? каковая посредством просушки перейдет в белый порошок, называемый также воздухом, ибо рассыпается он, словно пепел, и содержит в себе соль или ртуть философов.

Как мы видим, в этой первой операции раствор, или вода, обращается в землю, которая путем испарения, или сублимации, обращается в воздух благодаря искусству, и на этом первая работа завершается.

Нужно взять этот пепел и понемногу распустить его посредством нового астрального духа, оставив после растворения и просушки черную землю, в которой содержится устойчивая сера. Но при повторении операции с этим последним раствором, как уже было нами досконально описано, получаем мы более белую, чем в первый раз, землю, которая является первым орлом, и повторять это следует от семи до девяти раз. Таким путем получаем мы универсальную менструацию или ртуть философов (Будьте внимательны: эта вторая «ртуть философов» не является компонентом изначальной материи, который обозначается таким образом в процессе первого деяния. Здесь речь идет о новой соли, полученной в результате предшествующей операции. – Ж.С.), или азот, с помощью которого извлекается активная и особая сила каждого вещества… Вторая операция: изготовление серы. Извлеченная из обыкновенного золота (Это «золото» обозначает мужское начало смеси. – Ж.С.) тинктура получается путем изготовления его серы, появляющейся в результате философского прокаливания, которое вынуждает его расстаться со своей металлической природой и обращает в чистую землю; прокаливание же не может происходить посредством обыкновенного огня, и нужен здесь только тайный огонь, пребывающий в ртути мудрецов благодаря двойной сути своей; и небесный огонь, поддерживаемый растиранием, проникает в сердцевину обыкновенного золота, тогда как двойной центральный огонь золота, ртутный и сернистый, обретающийся там в бездействии, словно мертвец или пленник, высвобождается и оживает. Тот же самый небесный огонь, после того как он извлек из золота тинктуру, благодаря своим свойствам остужения и замораживания заставляет ее затвердевать, так что становится она совершенной и обретает способность приумножаться и в количестве, и в качестве.

Итак, начать следует с растворения обыкновенного золота в его семенной материи с помощью нашей ртутной воды или нашего азота. Чтобы добиться этого, нужно низвести золото в известь или окись чистейшего красно-коричневого цвета и, промыв его много раз дождевой водой, подвергшейся тщательной дистилляции на слабом огне, слегка обсушить на солнце – вот тогда наступает черед его прокаливания посредством нашего тайного огня, Именно по этому поводу философы говорят: химики обжигают огнем, а мы – водой.

Многократно пропитав и измельчив хорошо прокаленную окись золота, обладающую своей влажностью и смешав с нею соль, или сухую землю, которая не смачивает рук, соединяют их вместе и пропитывают с каждым разам все сильнее, пока не образуется подобие слегка загустевшей каши. Тогда вливают в нее такое количество ртутной воды, чтобы затопила она материю; все это ставят на пять дней в мягкое тепло водяной бани мудрецов, после чего сцеживают раствор в сосуд, который тщательно закупорив, помещают в место влажное и холодное.

Берут не растворившуюся материю и сушат ее в тепле, напоминающем солнечное; когда станет она достаточной сухой, вновь многократно пропитывают и растирают ее, как мы уже описывали выше, чтобы получить новый раствор, который соединяют с первым, затем повторяют все это до тех пор, пока не растворится все, что способно раствориться, и останется только мертвая земля. никакой ценности не представляющая. По завершении опер ации раствор помещают в хорошо закупоренный стеклянный сосуд, о котором мы уже говорили, и цвет жидкости станет подобен ляпис-лазури. Сосуд надо на десять дней поместить в самое холодное место, какое только можно найти, затем подвергнуть материю брожению, как мы делали в предыдущей операции, и под воздействием собственного внутреннего огня при брожении изливается черная материя; она подвергается тщательной дистилляции без огня, причем отделившуюся при дистилляции и поднявшуюся над черной материей жидкость нужно слить в сосуд, хорошо закупорить его и поставить в холодное место.

Черную землю, отделившуюся при дистилляции от своей жидкости, сушат, затем вновь начинают пропитывать внешним огнем, то есть посредством философской ртути…

Когда материя, по завершении коагуляции, станет белой, путем более сильной просушки с помощью внешнего огня ей придают устойчивость, во всем повторяя ход предыдущей коагуляции, до тех пор, пока белый цвет не обратится в красный, который философы называют элементом ОГНЯ…

Тогда приступают к отделению в материи чистого от нечистого; это последняя стадия возрождения, совершаемая в растворе. Чтобы достичь этого, материю тщательно растирают и помещают в возгонный сосуд на уже указанную высоту в три-четыре пальца, сосуд должен быть из хорошего белого стекла со стенками двойной толщины; туда наливают ртутную воду, которая является нашим азотом, разве-денном в необходимом количестве астрального духа? и нагревают на умеренном огне. добавляя в конце столько философской ртути, сколько нужно, чтобы расплавить материю. Таким способом вся духовная часть материи уходит в воду, а земная часть опускается на дно; раствор сцеживают и помещают на холод, чтобы маслянистая квинтэссенция поднялась над водой и растеклась по поверхности ее, словно масло; а выпавшую в осадок землю отбрасывают как бесполезную, поскольку она держит в заточении целебную суть золота, и отсюда ясно, что нет в ней никакой ценности Растекшееся по поверхности масло собирают с помощью белого голубиного пера, промытого и смоченного водой; это следует делать с крайней осторожностью, чтобы ни капли не потерять, ибо это есть истинная квинтэссенция возрожденного обыкновенного золота, в которой соединились три принципа, отныне ставшие нераздельными.

Полученное таким образом масло представляет собой тинктуру, или серу, или исконный огонь золота, или подлинную окраску; кроме того, это истинное питьевое золото, или универсальное снадобье от всех болезней, угрожающих человечеству (Здесь Силиани становится «ревнивым». На самом деле это снадобье куда более низшего порядка. – Ж.С.). Во время обоих равноденствий нужно взять масла в таком количестве, чтобы слегка окрасилась суповая ложка белого вина или дистиллированной росы: большее количество разрушит влажную основу тела и лишит человека жизни.

Масло это может принимать всевозможные формы: оно предстает в форме порошка, соли, камня, газа и т. д., поскольку легко просушивается благодаря своему собственному тайному огню. Масло это является также кровью красного льва. Древние изображали его в виде крылатого дракона, лежащего на земле.

Наконец, нетленное это масло является золотоносной ртутью. По завершении операции его разделяют на две равные части; одну сохраняют в сухом месте как масло в маленьком, тщательно закупоренном флаконе из белого стекла и используют для пропитки в периоды господства Марса и Солнца, о чем я расскажу в конце третьей операции; вторую часть высушивают, пока масло не, превратится в порошок. и здесь следует действовать в той же последовательности, которая уже была мной указана для сушки и коагуляции камня; затем порошок этот также разделяют на две равные доли, одну из них распускают в четырехкратном количестве философской ртути, чтобы впоследствии использовать для пропитывания оставшегося порошка».

Третье деяние

Итак, мы обладаем ребисом, который следует теперь довести до совершенства посредством вываривания или, говоря более простым языком, варки. Внешне это несложная операция, но на практике осуществить ее чрезвычайно трудно: нужно поддерживать последовательность температурных режимов; все пойдет прахом, если слишком усилить огонь или, напротив, чрезмерно охладить материю. Многие алхимики, достигшие этой стадии, не сумели продвинуться дальше, хотя и провели долгие годы, склонившись над своей печью.

«Ревнивые» философы обычно вообще умалчивали о первой фазе и поэтому Третье Деяние с самого начала было обречено на неудачу, причем экспериментатор даже не догадывался, почему. Так что мы сейчас расстанемся с Силиани, который заявляет: «Здесь начинается первая стадия, обозначенная именем Сатурна», – из чего со всей очевидностью вытекает, что с этого пункта его трактат становится лживым. Насколько мне известно, только один философ оказался достаточно «великодушным», чтобы указать реальную последовательность смены фаз: речь идет о Филалете, который выказал себя таким «ревнивым» на протяжении всей своей книги, что к концу решился отчасти приоткрыть истину. И теперь мы отправимся вслед за ним, начиная с главы 23 трактата «Открытый вход в закрытый дворец Короля».

«Знай же, во всей нашей работе есть только одна линейная фаза, в ходе которой все нужно варить и переваривать. Однако же в этой фазе имеется несколько других, и ревнивые это утаивали, давая им много разных имен и говоря о них так, будто это различные операции. Но поскольку я обещал быть правдивым и откровенным, то расскажу об этом открыто; и ты сам убедишься, что тут мне нет равных, хотя не в обычае у нас внятно изъяснять дело такой важности.

Глава 24. О первой фазе Деяния, каковая есть фаза философской ртути.

Я начну с фазы ртути; это тайна, о которой ни один философ никогда не говорил. Подумай сам, все они начинали со второй стадии, то есть с фазы Сатурна, и не желали открывать новичку в искусстве, что происходит до того, как появится чернота, каковая является одним из главнейших знаков Деяния. Даже Добряк Бернардо, граф Тревизский, об этом умолчал; ибо учит он в своей притче, что царь, оставив всех посторонних лиц и придя к источнику, входит в источник один, одеяние же свое из золота снимает и отдает Сатурну, который взамен облачает его в черный бархат. Но он не говорит, сколько времени нужно царю, чтобы снять и отбросить это одеяние из золотого сукна, отчего и остается сокрытой целая фаза, которая длится не меньше сорока дней, а часто и пятидесяти. И все это время бедные подмастерья занимаются опытами, не ведая, к чему приведут они. Как только покажется чернота, а потом и другие признаки, указывающие на близость конца Деяния, артист может возрадоваться; но должно признать, что тяжело пребывать в неведении целых пятьдесят дней, не имея проводника и не видя знаков, которые могли бы вселить уверенность в работающих.

Итак, я говорю, что с того момента, как смесь (Так Филалет обозначает ребис в соединении с философской ртутью. – Ж,С.) начинает испытывать воздействие огня в печи, и вплоть до появления черноты длится фаза ртути, то есть философской ртути, которая все это время трудится одна, а спутник ее (обыкновенное золото[79]), остается мертвым, и до меня об этом еще никто не рассказывал.

Когда же ты соединишь эти материи, а именно золото и нашу ртуть, не воображай, как это делают заурядные алхимики, будто Запад (или растворение) Золота произойдет тотчас же. Поверь мне, так быстро это не совершается. Я долго ждал, прежде чем мир и спокойствие воцарились между огнем и водой. И об этом ревнивые вымолвили одно лишь слово, когда в первой работе назвали материю свою ребисом, то есть вещью, составленной из двух вещей, как сказал поэт:

Ребис един, хоть составлен из двух,

Две вещи слиты в одно

Разлагается он, чтобы в Солнце или в Луне

Изменилось семя, в коем сущность их.

…Возьми вещество, которое я указал тебе то есть обыкновенное золото, и помести его в воды нашего моря, не теряющее теплоты своей, каковую приобрело прежде, в течение многих месяцев, пока трудились над ним и размещали; продолжительное время вываривай это золото на огне, который присущ ему, и ты увидишь, как поднимаются в сосуде твоем пар и роса, которые будут падать нескончаемыми каплями на протяжении дня и ночи. Знай, в этом круговом движении поднимается ртуть такая, как она есть в изначальной своей природе, а вещество остается внизу (на дне сосуда), также в изначальной природе своей, и длится это довольно долго, пока вещество не начнет потихоньку удерживать воду, и тогда сольются вещество и вода воедино, равно как свойства их и качества, существовавшие раздельно, и вещество передаст устойчивость свою воде, а вода поделится летучестью с веществом.

…Таким образом, благодаря посредничеству души, дух примиряется с телом и соединяются они в черном цвете, а происходит это самое большее через пятьдесят дней. Называется эта операция фазой ртути, ибо ртуть совершает круговорот, поднимаясь вверх и падая каплями, тогда как тело золота кипит на дне сосуда, плавая в той же самой ртути. И во время операции этой тело остается в бездействии до тех пор, пока не покажутся цвета, которые станут появляться примерно на двадцатый день, при условии, что кипение совершается дол жным образом и без какого бы то ни было перерыва. Затем цвета эти обретают глубину и умножаются, сменяются и разнообразятся, пока не завершится все это возникновением чрезвычайно черной черноты, а это произойдет на пятидесятый день, если судьба будет благоприятствовать таковому счастью.

Глава 25. О второй фазе Деяния, каковая есть фаза Сатурна, или свинца.

По завершении фазы ртути (каковая состоит в том, чтобы совлечь с царя, то есть с золота, золотые одеяния его, напасть на Льва и так утомить его битвами, что придет он в полное изнеможение) наступает следующая фаза, фаза Сатурна.

…Фазе этой свойственна прямота и линейность в отношении тепла, ибо здесь есть только один цвет – чрезвычайно черная чернота; и нет уже ни дыма, ни ветра, ни других символов и признаков несовершенства, разве что состав иногда покажется слишком сухим, а порой вскипает, вроде расплавленной смолы. О, какое жуткое зрелище! В нем – образ вечной смерти и скорбной физической неподвижности – однако именно это и должно радовать артиста, наблюдающего за ним. Ведь появляется здесь не обычная чернота, а чернота столь глубокая, что кажется, будто она блестит и сверкает.

И если увидишь ты, как материя взбухает, словно тесто, на дне сосуда, возрадуйся, ибо ты должен знать: это – знак для тебя, знак того, что внутри заключен животворящий дух, который в назначенный Всемогущим срок вернет эти мертвые тела к жизни.

Предупреждаю тебя, что здесь следует соблюдать особую осторожность в обращении с огнем и мудро руководить им; скажу тебе откровенно: если в этой фазе подвергнешь ты сублимации какую-то часть своей материи, не уследив за огнем. – работа твоя будет погублена безвозвратно. Так что следуй примеру Добряка из Тревизо и оставайся в заточении сорок дней и сорок ночей, а материя, все еще очень хрупкая, пусть пребывает в сосуде, который являет собой гнездо, где совершается зачатие…

Обыкновенное золото, возвысившись и облагородившись под воздействием нашей ртути, демонстрирует один за другим все заключенные в нем металлические уровни и становится философским золотом, одухотворенным и одухотворяющим.

Глава 26. О третьей фазе Деяния, каковая есть фаза Юпитера, или олова.

Вслед за черным Сатурном следует Юпитер, у которого цвет иной. Ведь когда материя должным образом разложится и сгниет, а в сосуде совершится зачатие, ты увидишь, по воле Господа, то и дело меняющиеся цвета и еще одну сублимацию. Эта фаза недолгая, длится она не больше трех недель. За это время возникнут такие цвета, какие и представить себе невозможно. Изольются тогда дожди, с каждым днем все более изобильные, и, наконец, после этих очень приятных взору вещей, стенки сосуда покроются словно бы белыми волокнами или волосками (Никола Фламель называет это седовласой белизной). Когда увидишь это, возрадуйся, ибо дан тебе знак, что ты счастливо завершил фазу Юпитера…

Глава 27. О четвертой фазе Деяния, каковая есть фаза Лупы, или философского серебра.

Когда, к концу четвертого месяца, фаза Юпитера завершится, явится тебе знак новолуния, и ты должен знать, что вся фаза Юпитера была для того, чтобы промыть Латон. (Другое наименование ребиса, достигшего этой стадии вываривания. – Ж.С.) Осуществлявший это омовение или промывание дух очень бел и чист по природе своей, однако подвергнутое промыванию тело является чрезвычайно черным из-за примесей: в переходе от черного к белому возникают промежуточные цвета, а когда исчезают они, все становится белым, но совершенно белым не с первого дня; белизна в чрезвычайную белизну переходит понемногу и постепенно.

Ты должен знать, что в этой фазе смесь походит на текучую жидкую ртуть; об этом говорят: мать находится в чреве ребенка, которого родила…

Но до завершения этой фазы смесь явится в тысячах разных обличий. Ибо реки выходят из берегов до любых видов коагуляции, так что смесь будет обращаться в жидкость и отвердевать по сто раз на дню. Лишь в конце получишь ты крохотные белоснежные зернышки, похожие на атомы солнца и такие прекрасные, каких человек никогда не видел.

Воздадим же хвалу бессмертному милосердию Господа, позволившего довести Деяние до совершенства. Ибо получил ты истинную, совершенную тинктуру для белого цвета, хотя высшей ступени она еще не достигла и, следовательно, имеет малую силу, не сравнимую. с той восхитительной мощью, которую обретет при вторичном создании, когда повторены будут все операции низшего порядка

Глава 28. О пятой фазе Деяния, каковая есть фаза Венеры, или меди.

Здесь внимательно следи за своим огнем, ибо неоспорима максима, что, для обретения совершенства камень должен быть плавким. Так что, если ты подвергнешь его воздействию слишком сильного огня, он обратится в стекло и, расплавившись, соединится со стенками твоего сосуда, и ты уже ничего не сумеешь сделать, и не станет он более совершенным… Такое случается с середины фазы Луны и вплоть. до седьмого или десятого дня фазы Венеры.

Итак, увеличивай пламя лишь понемногу, чтобы от жара не превратилась смесь в расплавленное стекло. Но нагрев не должен быть слишком сильным, чтобы материя плавилась и взбухала сама по себе. Тогда, с Божьей помощью, воспримет она летучий дух, устремленный ввысь, и дух этот вознесет с собою камень, и породит новые цвета. Первой появится зелень Венеры и задержится надолго, ибо полностью исчезнуть ей суждено лишь через двадцать дней. Затем настанет черед синего, потом синеватого или свинцового, а к концу фазы Венеры явится пурпурный оттенок, пока еще бледный и тусклый…

Увидев зелень, знай, что содержит она в себе силу оплодотворения. Потому будь крайне осторожен, чтобы не обратилась приятная зелень в мерзкую черноту от слишком большого жара, и управляй огнем своим осмотрительно, и тогда через сорок дней эта фаза завершится, и увидишь ты возлюбленную силу возрождения и произрастания.

Глава 29. О шестой фазе Деяния, каковая есть фаза Марса, или железа.

…Доминирующий цвет этой фазы – блики и оттенки оранжевого, смешанного с желтым и постепенно переходящего в грязно-коричневый. Сверх того, появляются здесь блики радужные и цветов павлиньего хвоста, и исчезают они быстро.

В этой фазе состав становится суше, и кажется, будто материя все время норовит скрыться под разными обличьями…

Знай, что наша девственная земля лишь в этой последней стадии способна к тому, чтобы плод Солнца, то есть золото, зародился в ней и созрел. Поэтому ты должен все время поддерживать сильный огонь, и нет сомнения, что на тридцатый день этой фазы увидишь ты оранжевый цвет, который через две недели после первого появления, окрасит всю материю.

Глава 30. О седьмой фазе Деяния, каковая есть фаза Солнца, или философского золота.

Теперь ты совсем близок к концу своего Деяния, ты его почти завершил. Все содержимое сосуда походит теперь на самое превосходное золото, а молоко Богородицы, которым пропитываешь и орошаешь ты эту материю, принимает ярко-оранжевый цвет…

Подумай о том, что ожидание твое длится почти семь месяцев, так что не годится все разрушить и потерять за какой-то час. Вот почему должно действовать с великой осторожностью, ведь ты совсем близко подошел к концу и совершенству своего Деяния…

Выждав двенадцать или четырнадцать дней, заметишь ты, что в этой фазе Солнца, или философского золота, большая часть материи станет влажной и отчасти даже тяжеловесной; однако не позволит она, чтобы всю ее унес в чреве своем ветер[80].

Наконец к двадцать шестому дню этой фазы материя начнет высыхать, потом обратится в жидкость, станет тягучей и загустеет, затем снова обратится в жидкость, и так будет повторять по сто раз на дню, пока она не отвердеет комочками, так что вся материя явится в виде крохотных зернышек; после этого соединится в единую массу и на протяжении дня принимать будет самые различные формы, и продлится это примерно две недели.

Наконец, по велению Господа, заблистает твоя материя такими яркими лучами, что ты и представить себе не можешь. Увидев этот свет, ожидай близкого конца своего Деяния, ибо этот желанный конец наступит через три дня, когда вся материя обратится в зернышки крохотные, словно атомы Солнца, и примет такой глубокий красный цвет, что от красноты этой покажется черной, какой бывает кровь здорового человека, если излилась она и свернулась. И ты никогда бы не поверил, что искусство способно придать эликсиру такую окраску, ибо творение это изумительно, и подобного ему нет во всей природе, и нельзя найти в мире что-либо сходное с ним.

Мультипликация (умножение)

Все эти операции описаны Эйренеем Филалетом с такой ясностью, что нет необходимости их комментировать. Итак, по завершении седьмой фазы, если Господу будет угодно или нам улыбнется удача, мы получим «красную несгораемую серу», которая является истинным, но не вполне еще законченным философским камнем. Его необходимо подвергнуть мультипликации, иными словами, совершить с ним полный цикл операций, произведенных с первичной материей.

Филалет, впрочем, делает в главе 31 следующее уточнение: «Но когда достигнешь ты этого, не обольщайся, будто труды твои закончились и более тебе делать нечего; ибо ты должен еще раз пройти весь путь, все повторить и второй раз совершить полный оборот колеса (иными словами, приступить вновь к тем операциям, которые произвел перед этим), дабы получить из этой несгораемой серы эликсир». Об этом говорят все философы, но они и здесь выказывают себя «ревнивыми», умалчивая о том, следует ли начинать повторный круг с Первого, Второго или Третьего Деяния. Поэтому я должен подчеркнуть, что речь идет о вторичном вывариванми камня в соответствии с фазами Филалета – иными словами, камень с того момента, когда его подвергнут совместному воздействию философской ртути и внешнего огня, начинает играть роль ребиса.

И по завершении этой новой варки счастливый алхимик становится счастливым обладателем истинного целебного снадобья, гомеопатический раствор которого будет служить ему эликсиром долгой жизни. Как мы уже видели в начале этой книги, новый адепт сможет также соединить свой камень с золотом – в пропорции один к четырем – и получить тем самым порошок проекции, необходимый для осуществления трансмутации.

Только что изученный нами способ изготовления философского камня называется влажным путем, и практически во всех алхимических трактатах говорится только о нем одном. Однако в некоторых сочинениях упоминается также сухой путь – гораздо более быстрый, но одновременно куда более сложный. Впрочем, Фюльканелли в «Тайне Храмов» (с. 140) пишет: «Немногие алхимики сознаются в том, что существует два пути; один – короткий и легкий – называется сухим, второй – более длинный и неблагодарный – именуется влажным. Это происходит в силу того, что авторы в большинстве своем описывают только более длинный способ – либо потому, что о втором не ведают, либо потому, что умалчивают о нем, не желая открывать его секрет». Дальше он добавляет: «Состоит он (сухой путь) в том, что нужно отваривать небесную соль, которая является ртутью философов, вместе с земным металлическим телом, в тигле и на голом огне в течение четырех дней».

Здесь мы вновь сталкиваемся с привычной запутанностью герметических текстов. Фюльканелли допускает существование двух путей, но объявляет сухой более легким тогда как все другие писавшие о нем философы, напротив, подчеркивают, что он гораздо труднее; сверх того, указанный срок в четыре дня ровным счетом ничего не означает, поскольку нет надежной основы для сравнения.

Я тщательно изучил все тексты, как древние, так и современные, в которых затрагивается данный вопрос, и обнаружил следующее: существует не один и не два, а три пути реализации магистерии Влажный путь был только что описан нами: для проведения необходимых операций требуется примерно три года – при условии, что все опыты завершаются удачно с первого же захода. Сухой путь отнимает всего лишь несколько недель, все операции совершаются в открытом тигле, и тайный огонь играет здесь гораздо более важную роль, чем в предыдущем способе. Для философа, полностью владеющего тайнами герметического искусства, этот путь является более легким, чем и можно объяснить утверждение Фюльканелли; неофиту, напротив, очень сложно и, скорее, даже невозможно использовать такой метод. Наконец имеется еще короткий путь, который продолжается всего три или четыре дня, причем операции совершаются в открытом тигле и с применением очень высоких температур. Этот последний способ выглядит чрезвычайно рискованным ввиду опасности взрывов поэтому доступен он только адептам высшего ранга. Считаю полезным еще раз подчеркнуть, что химические тела, обозначенные терминами «тайный огонь», «молоко Богородицы» и «философская ртуть», не являются одинаковыми для каждого из трех путей.

Итак, для реализации философской магистерии три года – минимальный срок; но не будем забывать, что Дени Зашер, Бернардо из Тревизо, Никола Фламель и многие другие потратили более двадцати лет на ошибки и заблуждения, прежде чем им удалось добиться успеха. Сейчас, во второй половине XX века, Арману Барбо понадобилось более двенадцати лет, чтобы создать свои первые растворы питьевого золота, затем еще шесть лет – чтобы получить снадобье низшего порядка. И никто не знает, сколько времени отнимет у него создание философского камня, если он вообще сумеет это сделать. Итак, нужно исходить из двадцати лет, причем пять из них будет посвящена учению, а остальные пятнадцать – практической работе в лаборатории. Как в былые времена, так и сегодня это – необходимый минимум для осуществления философского Деяния. С другой стороны, мы убедилисъ, какие постоянные усилия необходимы – особенно в ходе Третьего Деяния. Не следует также забывать, что лабораторное оборудование в наши дни обходится дорого, а минералы, из которых извлекается первичная материя, ныне совсем не так дешевы, как в средние века. Итак, к большому нашему сожалению, очевидно, что лишь очень богатый человек может поставить перед собой цель реализации магистерии, посвятив этому двадцать или тридцать лет жизни.

Великие адепты, которым удалось получить философский камень, были людьми богатыми – сейчас мы назвали бы их миллионерами. Раймунд Луллий, Дени Зашер, Бернардо из Тревизо обладали громадным семейным наследством. Альберт Великий имел крупное личное состояние и получил от своего ордена разрешение пользоваться своим богатством до конца жизни. Арнальдо де Виланова стал чрезвычайно модным врачом, и его услуги оплачивались очень щедро. Напротив, Никола Фламель, который жил в честном достатке, с большим трудом сумел реализовать магистерию, а Парацельс, будучи бедняком, так ничего и не достиг. Я сознательно заостряю на этом внимание, поскольку книга моя может пробудить у многих охоту к алхимической деятельности. Пусть знают те, кого соблазнит мечта о магистерии, что им понадобится по крайней мере двадцать лет полной финансовой независимости… (Я должен предупредить будущих алхимиков еще об одном обстоятельстве, о котором не упоминал прежде, так как большинству читателей это не слишком интересно: для работы в лаборатории необходимо досконально знать неорганическую химию. Разумеется, я имею в виду отнюдь не современную химию, утерявшую с алхимией всякую связь. Речь идет о науке, скажем так, XVIII века, которая непосредственно восходит к опытам суфлеров, пытавшихся подражать герметическому искусству. Тогда были прекрасно описаны все операции по сублимации (возгонке), кальцинации (прокаливанию), растворению и т. д., производимые по ходу трех Деяний.)

Наилучшей концовкой для этого практического руководства по осуществлению философского деяния представляются мне слова, которыми завершается трактат Василия Валентина «Раскрытие тайн тинктуры семи металлов» («Revelation des mysteres des teintures des sept metaux»): «Видел я это собственными глазами, прикасался к этому собственными руками, осмыслил это силой своего разума, а посему ничто не может помешать мне в это верить и использовать на протяжении жизни сей, пока не явится смерть, которая всему кладет предел.

…Помимо любви к Господу, подвигнула меня на это привязанность к ближнему моему[81], коему хотелось мне доказать, что желаю я ему таких же благ, как самому себе. Равно как недругам и злобным преследователям сед божественной науки доказал я, что могу осыпать главу их горящими угольями.

В-третьих же, пусть противники и хулители узнают о человеке, который изведал больше всех других заблуждений и открыл больше всех других тайн природы, дабы поняли они, кто достоин осуждения, а кто хвалы; и еще: да не будет сей великий секрет погребен во мраке или затоплен могучим потоком времени, но воссияет лучами истинного света, избегнув крушения и оказавшись вне досягаемости тупой толпы. Что до публикации сей правдивой и неложной исповеди моей, то много было знающих и безупречных людей, которые могли бы подтвердить истинность всего мною написанного».

Заключение. Королевское искусство

Полагаю, на предыдущих страницах мне удалось убедительно доказать реальность алхимии, так что согласиться с этим должен и самый недоверчивый человек. Однако я знаю, что псевдонаучное мышление, унаследованное от XIX века, никогда не согласится признать неприятную для себя истину. Это присуще многим ученым, не желающим отказаться от привычного образа мыслей, и еще в 1758 году таким людям дал великолепное определение Дом Жозеф Пернети в предисловии к своему «Мифо-герметическому словарю»: «Напрасно герметических философов почитают безумцами; поистине смехотворным выглядит другое: когда дерзко называют объект научного исследования химерой те, кто не сумел проникнуть в науку сию или же ничего о ней не ведает. Так слепой мог бы судить о цветах. Могут ли разумные люди относиться серьезно к подобным критическим замечаниям, если за холодными сарказмом хулителей скрывается обыкновенное невежество? Они вводят в заблуждение тупых читателей, всегда готовых аплодировать им. Следует ли отвечать на их нападки? Нет: их нужно попросту отправить в школу мудрецов. Соломон, не столь напыщенный и самодовольный, как эти су дьи, раздувающиеся от гордости и ослепленные предрассудками, считал достойными всяческого внимания иероглифы, поговорки, загадки и философские притчи, которые должны стать объектом изучения для человека мудрого и осмотрительного».

Впрочем, мне могут возразить, что представленные мной доказательства основаны на свидетельствах тех или иных людей, а на человеческое суждение полностью полагаться нельзя. Это верно, но здесь нам на помощь приходит статистика: если бы я представил два-три сообщения о трансмутации, их можно было бы не принимать в расчет; однако речь идет о множестве таких фактов и еще большем количестве очевидцев. Нужно ли добавлять, что в этой книге я, привел едва лишь половину случаев проекции, следы которых сохранились в истории? Полагаю, здесь уместно будет напомнить слова великого ученого современности Камиля Фламмариона[82]: «Количество подобных свидетельств – за вычетом тех, что были основаны на иллюзии, ошибке или даже розыгрыше – внушает тем большее почтение, что мы по справедливости должны учитывать, средний умственный уровень людей, их рабскую зависимость от чужого – мнения и трусливое; нежелание признавать даже очевидные факты «Дома с привидениями»[83].

Камиль Фламмарион, сам столкнувшийся с отсутствием подлинно научного духа у собственных коллег, великолепно обосновал правоту своего подхода на примере метеоритов – этих упавших с неба камней, существование которых наука долго отрицала, Его аргументация представляет для нас двойной интерес: во-первых, она вполне приложима к трансмутации металлов, во-вторых, она выводит на сцену французского химика Лавуазье[84] – главного виновника того, что алхимия была отторгнута официальной наукой.

Итак, Камиль Фламмарион рассказывает нам, что некий аббат Башле увидел камень, упавший с неба прямо к его ногам (явление хорошо известное и всеми признаваемое в наши дни), о чем и сообщил в Академию наук. Сообщение это было отдано Лавуазье на экспертизу. Вот отрывок из его доклада Академии: «Г-ну Фонжеру, г-ну Каде и мне было поручено изучить заявление г-на аббата Башле о камне, который якобы упал с неба во время грозы,

Вероятно, в истории нет другого камня, о котором было бы столько написано самыми различными авторами. Об этом можно судить и по тому, скольким веществам было присвоено наименование громового камня. Однако, невзирая убежденность древних в его реальности, настоящие физики всегда считали существование подобных камней более чем сомнительным. По этому поводу уже высказывался г-н Лемери, чей меморандум опубликован среди прочих докладов Академии в 1700 году.

Если существование громовых камней ставилось под сомнение в эпоху, когда физики почти ничего не знали о природе грома, с еще большим основанием об этом можно говорить сейчас, когда современные физики обнаружили идентичность этого явления с электрическим разрядом. Как бы там ни было, мы намерены со всем вниманием изучить сообщение г-жа Башле; затем мы остановимся на выводах, которые следуют из жего… (Я опускаю сообщение аббата Башле, чрезвычайно подробное и достоверное, но для нас в данном случае излишнее).

Итак, мы полагаем возможным заключить, основываясь исключительно на научном анализе и не приводя других доводов, которым здесь же место, что представленный г-жом Башле камень никоим образом же связан с громом, что он совсем не падал с неба, что он же был также сформирован из минералов, образовавших сплав вследствие удара молнии, как можно было бы предположить; камень этот являет собой одну из разновидностей пирита, в котором нет ничего особенного, кроме печеночного запаха, возникающего при растворении в морской кислоте; такое явление действительно не происходит при растворении обыкновенных пиритов. Самым правдоподобным объяснением, которое наилучшим образом согласуется с законами физики, с приведенными г-ном аббатом Башле фактами и с нашими собственными опытами, кажется нам следующее: в камень, вероятно, присыпанный слоем земли или травой, ударила молния, о которой стали упоминать именно в связи с этим обстоятельством; поверхность камня частично расплавилась под воздействием сильного тепла, но оно оказалось недостаточно продолжительным, чтобы проникнуть внутрь, и поэтому камень не подвергся деформации».

И Камиль Фламмарион заключает: «Этот доклад Лавуазье Академии наук вызывает вполне определенные ассоциации с теми исследованиями, о которых мы говорим. Очевидцы видели собственными глазами, как упал с неба камень; это произошло при свете дня, 13 сентября 1768 года, посреди ровного поля; они подобрали камень, и вот он здесь; его изучают и приходят к выводу… что он с неба не падал! Предубеждение мешает признать истину. Поскольку народные представления о связи этих камней с молнией являются ложными, не возникает даже мысли пересмотреть теорию и допустить хоть на миг, что объяснение может быть другим. Свидетельство отвергается напрочь, и в наши дни по-прежнему благоденствует школа любителей парадокса, по мнению которых, очевидцам доверять нельзя».

Сходная научная. бесчестность привела к тому. что некоторые современные популяризаторы объявили ван Гельмонта и Гельвеция алхимиками, поскольку свидетельства их невозможно опровергнуть. Впрочем, не стоит больше останавливаться на этих софистических уловках, отживших свое время: трансмутация металлов существует, и этот факт никакому сомнению не подлежит.

С другой стороны, весьма знаменательно, что в качестве яркого примера ненаучного мышления Камиль Фламмарион вывел именно Лавуазье, человека, который произвел революцию в химии и отбросил герметическое искусство в сферу средневековых предрассудков. Каким образом он это сделал? Да почти так же, как в случае с камнем, упавшим с неба. Он взял за основу гипотезу Лемери (да, да, того самого Лемери, на авторитет которого он ссылается в своем докладе Академии) о простых веществах и превратил ее в догму, в непреложный химический закон: «Простое тело нельзя разложить никакими известными на сегодняшний день способа-ми». Стало быть, как аббат Башле не мог увидеть упавший с неба камень, ибо небесных камней не существует, так и трансмутация металлов невозможна, поскольку металлы являются простыми не-разложимыми телами. Утверждение категорическое, но столь же категоричен был Арнальдо де Виланова, когда в трактате «Путь Пути» («Chemin du Chemin») писал следующее: «Каждая вещь составлена из элементов, на которые ее можно разложить. Приведем пример несомненный и легкий для понимания: под воздействием тепла лед превращается в воду, значит, это вода. Между тем все металлы превращаются в ртуть; значит, ртуть является исходной материей всех металлов. Далее я объясню, каким способом производится эта трансмутация, дабы опровергнуть мнение тех, кто утверждает, будто форма металлов изменению не подлежит. Они были бы правы, если бы нельзя было превратить металлы в их исходную материю, но я покажу, что такое превращение металлов в исходную материю совершить легко, а следовательно, трансмутацмя является возможной и достижимой». Современная наука признала ошибку Лавуазье, но не согласилась и с мнением мэтра Арнальдо, и прочих адептов. Подобно химику XVIII века, она не желает допустить существование параллельной науки с другими законами, которые поэтому остаются для нее непостижимыми. Современные химики радикально пересмотрели воззрения Лавуазье, но сохранили в неприкосновенности его догмат о невозможности трансмутации металлов алхимическими средствами; однако мы знаем, что подобная трансмутация происходила прежде и происходит сейчас. И я абсолютно уверен, что в один прекрасный и, вероятно, недалекий день реальность алхимии будет признана официальной наукой, как это случилось с небесными камнями, существование которых Лавуазье отрицал, хотя ныне это является общепризнанным фактом.

В своей книге я хотел, прежде всего, осветить практические и осязаемые стороны алхимии, чтобы доказать ее материальную реальность. Ибо многие писатели, которые изучали герметические тексты и пришли к справедливому заключению, что трансмутация металлов не была достойной адепта целью, сделали отсюда вывод, будто алхимик стремился только к духовному совершенству и через магистерию символических описывал этапы своих исканий на пути, где человеческое тело является одновременно и первичной материей, и атанором Деяния. Они придумали и соответствующее название – «духовная алхимия»; подобное искажение смысла стало возможным вследствие невнимательного изучения текстов. Достигнув первого уровня понимания и осознав, что герметический философ не был простым добытчиком золота, они не смогли подняться на второй уровень, где им открылся бы истинный смысл Великого Деяния.

Тем не менее мы не должны пренебрегать и символическим аспектом гермегических текстов и опытов. Эта проблема требует пристального внимания, но в рамки настоящего исследования она не укладывается. Отмечу только, что описание каждой стадии магистерии может быть осмыслено на нескольких уровнях: во-первых, это практическая реализация камня; во-вторых, взаимовлияние опыта и человека, производящего опыт; в-третьих, роль адепта в гармоническом развитии Великого Деяния. Например, в том отрывке, где Силиани описывает операции Второго Деяния, мы прочли, чью материю следует пропитывать астральным духом, а философским синонимом последнего служит молоко Богородицы. Из этого следует, что в плане материальном первичную материю действительно нужно пропитывать указанным солевым раствором; однако мы не должны забывать, что на другом уровне молоко Богородицы символизирует Деву Марию, мать Иисуса Христа[85] и, следовательно, адепт должен пребывать в состоянии благодати, наконец – и это уже третий уровень – в перспективе Великого Деяния это указывает на момент, когда божественное вмешательство становятся необходимым, чтобы перевести происходящие в философском яйце процессы из сферы химии в область алхимии.

Имеется и множество других проблем, которые могли бы стать сюжетом этой книги, причем некоторые из них являются столь таинственными, что о них обычно говорят лишь намеками – либо в силу недостаточной информированности, либо из опасения сделать достоянием публики факты, способные серьезно повлиять на экономику и политику. К примеру, в министерстве промышленности и торговли есть отдел, который изучает состояние мирового рынка золота. И один из его сотрудников как-то рассказал одному из моих друзей, что две страны продают необычно большое количество золото, значительно превосходящее по качеству металл, который они могли извлечь из своих недр или из банковских сейфов… С другой стороны, хоть мы и не собираемся возрождать легенду о Девяти правителях, втайне управляющих миром, следует считаться с постоянно возникающими слухами, а порой и утечкой информации о том, что существует некая небольшая группа бессмертных, которые будто бы живут среди нас и неприметно руководят обществом. Помимо прочих качеств эти люди, говорят, обладают способностью перемещаться во времени. Один мой знакомый однажды явился без предупреждения к своему другу-алхимику – из числа подлинных алхимиков, живущих и работающих скрытно от всех, – и застал его за разговором с человеком в одеянии XVII века. Чрезвычайно смущенный, алхимик выпроводил нежданного гостя, с которым был, однако, в самых тесных отношениях; поступил бы он так, если бы его собеседник вырядился в старомодный костюм лишь затем, чтобы пойти на бал-маскарад (впрочем, в полдень это все равно выглядело бы крайне странно)? Обо всем этом и многом другом я больше не скажу ни слова – по очень простой причине: у меня нет никаких надежных сведений на сей счет.

Зато у меня есть вполне надежные сведения об алхимии прошлого и настоящего, поэтому я могу утверждать ее неоспоримую реальность. Но возникает вопрос: откуда она появилась? На этой стадии нашего исследования легенда о Гермесе уже не способна нас удовлетворить. Каким образом возникли подобные знания, во многом опередившие нашу официальную науку, в рамках древней цивилизации, где техника находилась в зачаточном состоянии, а теория строения материи просто не существовала? Полагаю, ответ можно найти у физика-атомщика Фредерика Содди, получившего Нобелевскую премию за открытие изотопов. Вот что он пишет в своей книге «Интерпретация радия и учение о радиоактивности» (Le Radium interpretation et enseignement de la radioactivite): «Весьма любопытной представляется, в частности, замечательная легенда о философском камне. которая принадлежит к числу самых древних и универсальных верований, причем происхождение ее не может быть с уверенностью установлено, сколь бы далеко ни углублялись мы в прошлое. Философскому камню приписывали способность не только совершать трансмутацию металлов, но и воздействовать в качестве эликсира жизни. Между тем, каким бы ни был источник этой ассоциации идей, на первой взгляд, лишенной смысла, она в действительности служит чрезвычайно точным и лишь слегка аллегорическим выражением нашего нынешнего видения мира. Не нужно слишком напрягать воображение, чтобы увидеть в энергии жизненную суть физической вселенной; а сегодня мы знаем, что именно благодаря трансмутации выделяются первичные источники физической жизни вселенной. Значит, это древнее сближение трансмутационной силы и эликсира жизни не является простым совпадением? Я предпочитаю думать, что это реликты многочисленных доисторических цивилизаций, едва слышные голоса людей, задолго до нас вышедших на дорогу, по которой мы следуем теперь. Но прошлое это, вероятно, так удалено, что современные ему атомы в буквальном смысле слова успели полностью разложиться…

Предоставим же нашему воображению свободно витать в этих идеальных сферах: предположим, что созданная нами гипотеза верна, и мы можем довериться хрупкому сооружению из легенд и суеверий, оставшихся нам в наследство от доисторических времен. Не попытаться ли нам найти некоторые основания для этих верований в том, что какая-то угасшая и забытая цивилизация овладела не только приобретенными нами совсем недавно познаниями, но обрела еще не ведомые нам способности?»

Это, полагаю, и служит ответом на наш вопрос: алхимия – это память о людях, живших на нашей земле задолго до потопа. С возражением палеонтологов об отсутствии человеческих костей и иных следов такой цивилизации можно считаться лишь в ограниченных временных пределах. После ледникового периода никакие останки сохраниться не могли. Однако мы знаем, что до обледенения полюсов там царил тропический климат, а радикальные изменения произошли в результате какого-то гигантского катаклизма, захватившего всю Землю. Мы вполне можем предположить, что некая цивилизация прошла через все геологические периоды, сохранившись в крохотных этнических группах и, вероятно, в подводных городах. Их обитатели сберегли воспоминания о разрушительной катастрофе (быть может, атомной войне) и, равным образом, о научно-технических познаниях своей великой эпохи. Алхимия и ее родная сестра астрология оказались бы тогда реликтами, крохотными частицами забытой науки, которая погрузилась в глубины коллективного подсознания и всплывала на поверхность лишь благодаря отдельным индивидуумам, получившим божественное откровение.

В конце нынешнего, XX века мы вновь находимся в преддверии катаклизма всепланетного масштаба, и алхимическое Деяние приобретает первостепенную ценность, поскольку это одно из немногих средств спасения человечества, которому угрожает неслыханная опасность в тот момент, когда наша материалистическая, механическая и атеистическая цивилизация уже разрушила связи между людьми и готовится окончательно их уничтожить. Созданные ими машины постепенно поработили их, и мы движемся к цивилизации роботов, где реальная власть будет принадлежать громадным компьютерам, а человек перейдет в добровольное услужение к ним. Некоторые азиатские народы, особенно индусы, могут вырваться из этого ада благодаря йоге и прочим средствам умственной концентрации, но любая попытка внедрить эти средства на Западе – который обречен на гибель – окажется тщетной, ибо они противоречат нашему складу ума. Напротив, алхимический путь дает возможность подняться до состояния просветления, в котором мы перестанем быть игрушками или, называя вещи своими именами, марионетками в руках внешних сил и научимся сами управлять ими. Алхимия также дает нам средство освободиться от земных случайностей, избавиться от страха перед болезнями и продлить нашу жизнь далеко за пределы изначально отпущенного нам, смехотворно короткого срока,

Перед лицом угрожающих нам войн, перед лицом атомной опасности, перед лицом суетливой и шумной современной жизни, перед лицом механизированной цивилизации завтрашнего дня я вижу только два средства спасения: это – молитва или Великое Деяние.

Я уже купил агатовую ступку.

Приложение

Как бы ни относиться к эликсиру долгой жизни, следует признать, что философский камень обладал неоспоримыми медицинскими достоинствами. Взгляните на сводную таблицу продолжительности жизни алхимиков или суфлеров, ставших обладателями камня. Я исключил из нее тех, кто погиб (Зашер, Келли, Космополит), а также тех, чьи точные даты рождения и смерти нам не известны (Василий Валентин, Филалет, Ласкарис, Зефельд).

Альберт Великий (1193–1280), скончался в возрасте 87 лет.

Арнальдо де Виланова (1240–1313), скончался в возрасте 73 лет.

Роджер Бэкон (1214–1294), скончался в возрасте 80 лет.

Бернардо из Тревизо (1406–1490), скончался в возрасте 84 лет.

Джон Ди (1527–1608), скончался в возрасте 81 года.

Никола Фламель (1330–1418), скончался в возрасте 88 лет.

Граф де Сен-Жермен (конец XVII века – 1784), скончался в возрасте, по меньшей мере, 86 лет.

Раймунд Луллий (1235–1315), скончался в возрасте 80 лет.

Михаэль Сендивог (1566–1646), скончался в возрасте 80 лет.

Их возраст составляет в среднем 82 года, хотя в указанный период обычная средняя продолжительность жизни не превышала 38 лет.

Солнце

Кондратий Биркин

Людовик XIV

Мне было бы легче примирить всю Европу, чем нескольких женщин.

Людовик XIV

Олимпия, Мария и Лаура Манчини. – Генриэтта Английская. – Ла Вальер. – Маркиза де Монтеспан. – Маркиза де Тианж. – Мария-Магдалина Мортемар. – Фонтанж. – Маркиза Ментенон (1651–1715)

Приступая к жизнеописанию Людовика XIV, нам придется обратить свой взор на характер мужчины, воспитанного в кругу женщин. Внук флорентинки и сын испанки, Людовик был одарен пылкой, страстной, неукротимой натурой. На попечение воспитателя своего Перефикса, епископа родезского (впоследствии архиепископа парижского), он отдан был уже в отроческих летах, когда к сердцу его были привиты многие дурные качества – неискоренимые. Первым из них была непомерная гордость и ненасытное сластолюбие: гордость находила себе обильную пищу в раболепной лести придворных; что же касается до сластолюбия, то и оно было развито в отроке не по летам, благодаря, во-первых, постоянному его обращению в кругу фрейлин и статс-дам Анны Австрийской, во-вторых, вследствие прилежного чтения рыцарских романов, распалявшего и без того пылкое воображение короля-мальчика. Он вбил себе в голову, что ему суждено быть героем вроде Танкреда или Амадиса, но вместо того разыгрывал при дворе своей матери роль Дон Кихота, с тою единственною разницею, что ламанчский гидальго был в летах зрелых, а Людовику едва исполнилось четырнадцать; Дон Кихот был идеалистом, а у его юного двойника сквозь рыцарскую мечтательность прорывалась грубая чувственность. Он лазил в окна комнат, занимаемых фрейлинами, подглядывал в замочные скважины, когда они одевались; наконец, иногда забирался и прямо в их дортуары чрез тайные двери… Горничная Анны Австрийской госпожа де Бовэ (как мы уже говорили) первая посвятила юного рыцаря в таинства любви и толкнула его на поприще разврата, на котором он так успешно подвизался до того возраста, когда бессилие физическое заставило его опомниться и удариться в старческое ханжество.

В восемнадцать лет Людовик был стройный широкоплечий юноша, среднего роста, с высоким лбом, орлиным носом, пламенными выразительными глазами, несколько выдающейся вперед нижней губой и грациозно округленным подбородком: отличительные признаки бурбонской крови и вместе с тем, по наблюдениям Лафатера, склонности к наслаждениям чувственным. Улыбка его лица, слегка протронутого оспою, была не лишена приятности; говорил он протяжно, с расстановками, с легким недостатком в произношении, заменяя твердый р гортанным г… Походка у него была величавая, несколько театральная; впрочем, театральность проглядывала не только в движениях Людовика, но и в самых его речах и поступках; он вообще любил и – надобно отдать ему справедливость – умел ходульничать и позироваться. Отличный наездник и ловкий танцор, он удивлял своим искусством на каруселях и в придворных балетах. Избрав своею эмблемою солнце, он действительно ослеплял своими блестящими внешними качествами, но не обладал даром обогревать окружающих душевной теплотой: и северное сияние, и фосфор светят, но греют ли они? Душа Людовика была жестка и холодна, как лед, а от лучей его славы отдавала фосфористым смрадом могильного тления, или, лучше сказать, как фосфор – продукт гниения органического, так и лучистая ореола, которою окружал себя версальский полубог, была продуктом его непомерной гордости и душевной испорченности. Внешность и только внешность занимала Людовика, и ею он маскировал душевное свое ничтожество. Упоминая о его преобладающем пороке – сластолюбии, мы забыли сказать, что оно проявлялось во всех своих видах, т. е., кроме сладострастия, Людовик славился любовью к лакомствам, перешедшею с годами в обжорство; в зрелых летах он просыпался по ночам и ужинал вторично с таким аппетитом, как будто и не закусывал, отходя ко сну. Вследствие этой неумеренности король очень часто страдал расстройством желудка, отражавшимся и на его расположении духа. В эти минуты хандры жутко бывало придворным, невесело бывало народу и страшно бывало приговариваемым к наказаниям – лишние годы каторги, несколько лишних степеней пытки, даже смертная казнь, в тех случаях, когда она могла бы быть заменена пожизненным заточением, – таковы бывали последствия обременения королевского желудка лишним куском паштета… В чужом пиру похмелье!

Восемнадцатилетний Людовик в любовных своих похождениях сделался отважнее и предприимчивее, да и придворные девицы перестали смеяться над его влюбчивостью, так как тут кошке были игрушки, а мышкам слезки. Госпожа де Навайль, надзирательница за фрейлинами, зорко следила за ними, наушничала Анне Австрийской на ее сынка; приказала, наконец, замуровать потайную дверь, чрез которую Людовик прокрадывался к своим одалискам. Препятствия и выговоры только пуще разжигали страсти в молодом короле. Дочь метрдотеля Елизавета де Тернан была первою его любовью, по которой он вздыхал, плакал и томился… месяца два. Видя неприступность красавицы, он поверг свое нежное сердце к стопам фрейлины де ла Мотт д’Аржанкур (в январе 1658 года), но и тут ему отвечали совершенным равнодушием, да, кроме того, и строгая матушка задала влюбленному порядочную головомойку. Наш мотылек, согнанный с одного цветка, не замедлил перепорхнуть на другой, и цветком этим была племянница кардинала Олимпия Манчини. Будучи годами старше Людовика, она, однако же, отвечала ему вздохами на вздохи, взглядами на взгляды, но и только, а король домогался чего-нибудь посущественнее. Брак Олимпии с графом Суассоном, подобно мечу Александра Македонского, рассек гордиев узел этой платонической связи. Людовик, не унывая, обратился к сестре Олимпии, некрасивой, но умной и хитрой Марии. Кто-то из современников назвал ее обезьяной за хитрость, отчасти же и за наружность: очень смуглая, как арабка, толстогубая, небольшая ростом, Мария живостью движений и игривостью действительно напоминала гориллу или макаку, но и это сходство карикатуры человека с животным не только не охладило, но чуть ли не усилило страсти Людовика к Марии. Начали они перепискою; куда она их завела, об этом история стыдливо умалчивает, но весьма вероятно, что страсть короля вознаграждена не была. Мария Манчини увлекала его в надежде быть не фавориткою, но законной супругой, от чего и Людовик был бы не прочь, если бы в это дело не вмешались кардинал и Анна Австрийская. Как ни честолюбив был Мазарини, но он как человек умный понимал, что подобный брак был бы посмешищем всей Европы, да и его самого поставил бы в неприятное положение.

– Пора женить короля! – решил он сообща с Анной Австрийской, и решение это тем более было непреложно, что оно находилось в тесной связи с событиями политическими; этот брак Людовика XIV с инфантою испанскою Марией Тере-зией (9 июня 1660 года) был могущественною скрепою недавно заключенного Пиренейского мира. Объятья прелестной супруги отвлекли короля от Марии Манчини, впрочем, весьма ненадолго. Довольствоваться ласками жены, имея возможность обладать первейшими красавицами двора… подобное самоотвержение было не в характере Людовика XIV.

31 марта 1661 года Анна Генриэтта Английская, дочь короля Карла I, возросшая во Франции, выдана была за герцога Филиппа Орлеанского, брата Людовика. Брак этот, следствие политических комбинаций, был ей не по сердцу; втайне она любила Людовика XIV, но умела преодолевать себя и не выказывала ему своих чувств: страдала и ревновала молча. Если бы король менее увлекался страстями, не порхал от одной фрейлины к другой, а обратил бы свое внимание на Генриэтту, почему знать, не нашел ли бы он в ней верную, добрую жену, способную обуздать его пылкость и дать его страстям благородное направление? В политическом отношении родственный союз с Англиею мог принести Франции громадную пользу и устранить многие бедственные столкновения ее с Великобританиею в недалеком будущем… но ничего подобного не было, и Генриэтта покорилась своей безотрадной участи. Двор ее, по составу женского персонала, уподобляли гирлянде живых цветов; так прелестны были фрейлины Генриэтты, между которыми особенно отличались красотой и грацией девицы де Сурди, де Сойянкур, Сент-Эньян, де Вард, Монтозье, Бюсси, де Гиш, Тоннэ-Шарант и ла Вальер, о которой теперь нам предстоит рассказывать читателю.

Луиза Франциска де ла Бом ле Блан де ла Вальер родилась в 1644 году в Туренни и в детстве, потеряв отца, воспитывалась в замке Блуа, принадлежавшем Гастону Орлеанскому. Пятнадцати лет она поступила фрейлиною к Генриэтте Английской и обратила на себя внимание всего двора красотой, умом и грацией, несмотря на маленький физический недостаток: она прихрамывала. Вот что говорит о ней один из современников: «Девица эта роста посредственного, но очень худощава, походка у нее неровная, хромает. Она белокура, лицом бела, рябовата, глаза голубые, взгляд томный и по временам страстный, вообще же весьма выразительный. Рот довольно велик, уста румяные. Она умна, жива; имеет способность здраво судить о вещах, хорошо воспитана, знает историю и ко всем этим достоинствам одарена нежным, жалостливым сердцем».

Охладев к своей супруге, Людовик XIV в Сен-Жермене стал часто навещать свою невестку Генриэтту Английскую, чем подал ей повод думать, что он сочувствует ее безответной любви, но… «умысел другой тут был»: король в толпе фрейлин отыскивал себе предмет страсти, и пламенный его взгляд особенно часто останавливался на молоденькой ла Вальер. Однажды он заговорил с нею, и заметно было, что этот разговор доставил и ему, и ей большое удовольствие. Генриэтта, не подозревая возможности серьезной связи Людовика с молоденькой ла Вальер, не обращала внимания на предпочтение, оказанное ей королем перед другими фрейлинами, из которых многие были гораздо красивее ее. Однако Людовик в ухаживаньях своих за ла Вальер принялся действовать систематически, как и следовало опытному волоките. Он подарил красавице пару драгоценных серег и браслет, которые она надела и носила постоянно; вскоре связь короля с ла Вальер сделалась сказкою всего двора; фаворитка обратила наконец на себя внимание всей Европы. В Англии и Голландии появились во множестве памфлеты, посвященные более или менее правдивому описанию нежных отношений короля французского к фрейлине герцогини Орлеанской. Из подобных памфлетов особенно замечателен изданный под именем графа

Бюсси-Рабютен и будто бы заимствованный из дневника Генриэтты Английской. Подробности сближения Людовика с его первой фавориткой до того любопытны, что мы приводим их в двух редакциях: по рассказам Бюсси-Рабютена и Тушар-Лафосса – компилированным последним из современных мемуаров. Вот рассказ первого от имени Генриэтты Английской:

«Король, как вам известно, часто посещал меня, чтобы исповедовать мне сердечную свою тоску, мучившую его после отъезда принцессы Колонна[86], и сокращать время, тянувшееся для него слишком долго. Раз, когда король был скучнее обыкновенного, Роклор, желая вывести его из задумчивости, сказал шутя, что им очарована одна из моих фрейлин, и, передразнивая ее, прибавил, будто она ради сердечного своего покоя не желает более видеть короля. Шутка Роклора развеселила короля. Через несколько дней, выходя из моей комнаты, король увидел девицу де Тоннэ-Шарант[87] и сказал Роклору: «Желал бы, чтоб эта самая любила меня. Не она ли?» – «Нет, – отвечал Роклор, – а вот кто (указав на ла Вальер) и продолжал – подойдите же, сударыня, подойдите, коль скоро вы так обожаете великого государя!» Эта шутка переконфузила девицу ла Вальер, которая не оправилась от смущения даже и тогда, когда король почтительно поклонился ей и говорил с нею как нельзя учтивее. В этот день она, вероятно, ему еще не понравилась, но он хотел оградить ее от насмешек. Через шесть дней он, увидя ее, часа два разговаривал с нею, и эта беседа решила ее участь. Стыдясь приходить к этой фрейлине, не видаясь со мною[88], он вздумал разгласить по всему двору, будто влюблен в меня, и при ком-либо из посторонних нарочно ухаживал за мною, нашептывая мне всякие пустяки. В другое же время он заводил разговор о своей красавице, расспрашивая меня о малейших безделицах; видя, что это его тешит, я отвечала ему на все его расспросы. Помнится, как-то фрейлина де Тоннэ-Шарант заболела лихорадкою, а ла Вальер провела с нею целый день, что весьма раздосадовало короля».

Далее в памфлете находим следующие подробности: «Раз вечером король вместе с королевою-родительницею был у меня. На последней был надет прекрасный бриллиантовый браслет, украшенный миниатюрою, изображавшей Лукрецию. Все мы, дамы, бог знает чего бы не пожелали за эту драгоценность, а я, к чему скрывать, в полной уверенности, что король намерен подарить его мне, всячески подговаривалась к тому, давая ему понять, как бы я была довольна этим подарком! Король, взяв браслет из рук матери и показав его всем моим фрейлинам, сказал девице ла Вальер, что мы все умираем с зависти; она отвечала ему со своими томными ужимками… Тогда король попросил свою мать отдать ему браслет в обмен на другой, что королева и исполнила с удовольствием. По отъезде короля я сказала всем фрейлинам, что, вероятно, завтра же он подарит мне этот браслет; ла Вальер покраснела и вскоре удалилась с девицею де Тоннэ-Шарант, которая видела, как ла Вальер, тихонько вынув браслет из кармана, поцеловала его. Заметив это, она сказала своей подруге:

– Теперь вы знаете секрет короля; смотрите же, умейте быть скромны!

На другой день король, посетив меня, более часу разговаривал с ла Вальер; хотел увезти ее от меня в Версаль, но она не согласилась; выразил желание, чтобы она надела свои серьги, часы, все свои драгоценности и в этом виде показалась мне: она так и сделала. Я при короле спросила, откуда у нее все это, и король за нее довольно грубо отвечал: «Это мои подарки!» Потом он предложил мне приехать в Версаль вместе с этой тварью, и я поехала бы только затем, чтобы хорошенько ее отделать при королеве… Он, вероятно, догадался об этом и в самый этот день выказал нам крайнюю невежливость, оставив нас всех под дождем, а подав руку ла Вальер, прикрыл ее голову своею шляпою. Таким образом он, издеваясь над нами, выставил на позор то, что мы долгом считали хранить в тайне. Вскоре он надарил своей ла Вальер мебели и всяких убранств, в том числе канделябр ценою в две тысячи луидоров. В отплату фаворитка вышила ему нарядный кафтан, которого он не снимал целые две недели, и за него одарил возлюбленную шестью платьями, между ними одно было украшено бриллиантами и таковым же поясом; затем последовал камзол, такой же точно, как у королевы. Ла Вальер была в нем одета во время парада в Венсенне в честь английских посланников. Заметив карету ла Вальер, король подъехал к ней в галопе и полтора часа простоял у дверей без шляпы, несмотря на моросивший дождик. Отъехав, он шагах в двенадцати встретил кареты обеих королев, но им он только поклонился. Через неделю король и ла Вальер вдвоем поехали в Версаль, где пропировали дней восемь. Возвращаясь в Париж, она упала с лошади. Не будь она королевской любовницей – не ушиблась бы; но тут явилось необходимым кровопускание – по ее желанию из ноги. Врач два раза пробовал отворить жилу и не сумел; король, побледнев как рубаха, пустил ей кровь сам, и фаворитка на целый месяц слегла в постель. Вследствие этого король на два дня отложил свою поездку в Фонтенбло, по возвращении же весьма изволил радоваться; не радовалась только королева: ей было и так довольно горя, а тут еще каждую ночь король стал бредить своей потаскушкой[89]: так королева, плохо знакомая со значением некоторых французских слов, называла девицу ла Вальер»[90].

Таков рассказ Бюсси-Рабютена о первом сближении Людовика XIV с его первой фавориткой, – рассказ, будто бы записанный со слов Генриэтты Английской, герцогини Орлеанской. Переводя этот рассказ, мы нарочно придерживались чуть не площадной простоты слога, более приличного какой-нибудь судомойке, нежели дочери короля английского и невестке короля французского. Трудно поверить, чтобы так выражалась Генриэтта, влюбленная в Людовика XIV и скорбившая о явном предпочтении, им оказываемом девице ла Вальер. Ревность, конечно, могла ослеплять герцогиню; она могла резко выражаться о ла Вальер, но любовной ревности именно мы и не видим: из ее слов скорее видна жадность и зависть, да и завидует-то Генриэтта не любви короля, а его подаркам, которым ведет самый совестливый инвентарь…

Нет! женщина любящая, негодуя на счастливую соперницу, не только не станет оценивать делаемые ей подарки, но даже отвергнет их, если бы жестокосердый вздумал ее самое утешать ими. Этот фальш бросается в глаза, и потому к повествованию Бюсси-Рабютена мы относимся с недоверием. Факт налицо: Людовик пленился девицею ла Вальер и, обольстив ее, возвел в сан фаворитки; но едва ли этот факт сопровождался такими странными эпизодами, которые видим в вышеприведенном рассказе.

Тушар-Лафосс (Chronigues de L’OeiL de boeuf), компилируя свои рассказы из современных мемуаров несколько на романтический лад, едва ли не правдивее Бюсси-Рабютена.

По его словам, скромная, застенчивая ла Вальер при посещениях королем Генриэтты Английской первая пленилась им и засматривалась на красавца. Он и сам обратил на нее внимание, но по какой-то робости долго не отваживался высказать ей свои чувства… может быть, вследствие искренней симпатии, которая влекла его к ла Вальер, так как истинная любовь всегда робка и труслива. Как-то прогуливаясь в Венсенском парке, он в уединенной аллее подслушал разговор девицы ла Вальер с фрейлиною д’Артиньи. Красавица беседовала со своей подругою о короле и говорила с таким детским простодушием, что король не мог усомниться, что он любим первой, девственной любовью. Ему не стоило большого труда увлечь неопытную девушку, к которой он вскоре душевно привязался, хотя и далеко не до той степени, до которой дошла она в привязанности к нему.

Вначале король вел свою интригу с ла Вальер настолько осторожно, что о ней никто из придворных даже и не догадывался. Любовь свою к ла Вальер он маскировал ухаживаньем за Генриэттой Английской: заказывал Бенсераду или Данжо, своим придворным поэтам, нежные послания, которые передавал ей; она отплачивала ему тем же, в полной уверенности, что она единственная причина частых его посещений сен-жерменского замка… Прежняя любовь Людовика, Олимпия Манчини, графиня Суассон, была проницательнее и ревнивее Генриэтты. Не теряя времени, она открыла герцогине, что она служит королю ширмою – не более. Генриэтта вне себя от бешенства сообщила о связи короля с ла Вальер его супруге, инфанте Марии Терезии и Анне Австрийской и безжалостно поставила любовников между двух огней. Начала разыгрываться семейная драма вперемешку с придворными спектаклями, каруселями и блестящими пиршествами, которыми король тешил свою фаворитку. Любовь можно назвать гипокреною поэта или художника: вдохновляемые этим чувством, они создают произведения образцовые на удивление потомству; эти произведения можно назвать прекраснейшими плодами, созревшими под знойными лучами любви. Людовик XIV – прозаик в душе, – любя ла Вальер, воспевал ее чужими устами и собственной своей любовью к ней вдохновил Мансара, Ле-Нотра и ле-Брена – создателей Версаля. Этот волшебный замок – памятник любви короля французского к ла Вальер, любовная поэма, созданная из мрамора и вместо иллюстраций украшенная статуями, фонтанами, террасами, цветниками и рощами.

Можно положительно сказать, что, если бы Людовик не любил своей ла Вальер, не было бы и Версаля. Замок этот был эдемом, созданным владыкою Франции для своей возлюбленной.

Девятилетний период любви короля к ла Вальер (1661–1670 гг.) можно разделить, подобно периоду годовому, на четыре времени, т. е. весну, лето, осень и зиму. Весна этой любви началась в Сен-Жермене; знойное ее лето и плодоносная осень продолжались в Версале; зима наступила в стенах кармелитс-кого монастыря, в которых исчезала ла Вальер под белоснежным покрывалом сестры Луизы… Бурями и грозами, с которыми были неразлучны лето и осень этой любви, были гонения и обиды бедной ла Вальер со стороны завидовавшей ей Генриэтты Английской, ревнивой жены короля – Марии Терезии Испанской и сварливой ханжи Анны Австрийской… Целая коалиция! Эти три женщины были тремя фуриями, готовыми подвергнуть фаворитку вместе с истязаниями душевными и лютейшим физическим мукам. Как быть? Во всякой любви ад и рай помещаются стена об стену; недаром же древняя пословица гласит: «Нет розы без шипов, нет сладости без примеси желчи». Истины несомненные; но вознаграждать ли аромат розы за царапины, наносимые ее шипами, а ложка дегтя в бочке меда не уничтожает ли всю его сладость? Могли ли утешать ла Вальер бриллианты, которыми ее осыпал Людовик, за грязь и камни, которыми в нее кидали его мать, жена и невестка; могли ли ее тешить карусели и фейерверки в то самое время, когда те же высоконравственные особы вели против нее подкопы и метали в нее чуть не олимпийскими перунами?

Первый громовой удар грянул со стороны Генриэтты Английской. Она накинулась на ла Вальер, как барыня на крепостную горничную. Не довольствуясь градом насмешек и колкостей, Генриэтта сообщила о связи короля догадывавшимся о ней королевам – родительнице и супруге; последнюю могла бы и пощадить хоть ради ее интересного положения. Призвав к себе юную грешницу, Анна Австрийская принялась читать ей такие нотации и нравоучения, что довела ее до истерики; молодая королева была великодушнее; она хоть не желала допустить ла Вальер к себе на глаза. Доведенная до отчаяния, фаворитка, не сказав ни слова королю, уехала в монастырь Шальо[91], умоляя аббатису скрыть ее от позора и преследований как любящего короля, так и ненавидящих ее королев. Весть об этом нравственном самоубийстве его возлюбленной возбудила в короле жестокий гнев и негодование. Позабыв свое достоинство, он поскакал в монастырь, как волк в овчарню, и нежданно-негаданно вбежал в приемную.

– Вы не умеете владеть собою, – заметила ему супруга, когда он садился в карету.

– Зато сумею совладать с теми, которые осмеливаются оскорблять меня! – отвечал он в бешенстве и уехал. Когда ла Вальер вышла в приемную, сопровождаемая аббатисою, король заплакал. «Дешево же вы цените жизнь того, кто любит вас!» – сказал он фаворитке рыдая.

– Господи, умилосердись надо мною! – простонала ла Вальер, падая на колени.

– Господь не заточал вас в монастырь и этого от вас не требует, – сказал ей Людовик XIV. – Страх загнал вас в эту обитель, но я увезу вас отсюда.

– Не страх… раскаяние в моих прегрешениях!

– Раскаиваться вам не в чем. Едемте!

– Государь, – умоляла ла Вальер, – при дворе ожидает меня новый гнев вашей родительницы и супруги.

– Та и другая – мои подданные!

Прямо из монастыря король привез ла Вальер в Пале-Руайяль и ввел ее в комнату Генриэтты Английской.

– Сударыня, – сказал он ей тоном вежливым, но не допускавшим возражений. – Поручаю девицу ла Вальер вашему благосклонному вниманию.

– Буду заботиться о ней, как о родной дочери! – смиренно отвечала Генриэтта.

Другими словами, буду молчать и воле вашей прекословить не стану!

Труднее было примирить с фавориткой негодовавшую на нее молодую королеву Марию Терезию. Посредницею для примирения король избрал госпожу Монтозье и имел малодушие подслушивать ее разговор со своей обиженной супругой.

– Король желает, чтобы вы принимали девицу ла Вальер и ее уверение в чувствах покорности и благоговения.

– Я в них не нуждаюсь! – сухо отвечала королева.

– Осмелюсь сказать вашему величеству, – возразила госпожа Монтозье, – что эта внимательность к королю будет ему весьма приятна; отказ может огорчить его.

– Весьма сожалею, но девицы этой видеть не могу. Я люблю короля, но король только ее и любит.

В эту минуту вошел Людовик. Королева смутилась, покраснела до того, что у нее носом кровь пошла, и она быстро удалилась из комнаты.

Внутренно сознавая, что он перед супругою не совсем прав, Людовик тем не менее употреблял все зависевшие от него средства, чтобы сблизить ее с ла Вальер посредством принятия участия той и другою в придворных празднествах. Этот путь был неудачен; королева чаще всего отказывалась от выходов под предлогом беременности, и ла Вальер являлась на праздниках чем-то вроде наместницы. Ей льстили, перед нею раболепствовали не менее, как бы раболепствовали и перед настоящей королевою. В это самое время ярким метеором промелькнул при дворе знаменитый Фуке, осмелившийся роскошью своею затмить версальское солнце. Молодой, красивый собою, отлично образованный, Никола Фуке, суперинтендант финансов, вздумал из своего замка воссоздать другой Версаль – царство в царстве. Вокруг этого солнца группировались в виде планет-спутниц, заимствовавших от него свет, старые фрондеры, юные красавицы и многие из даровитейших поэтов того времени. Лафонтен – правдолюбивый в баснях, низкопоклонник на деле, за честь почитал посвящать имени Фуке свои произведения; Скаррон тешил его своими шуточками; чопорная госпожа де Севинье не гнушалась его лукуловскими обедами. Понятно, что Людовику XIV, деспоту до мозга костей, личность, подобная Фуке, была ненавистна. Со своей стороны французский меценат чуть не открыто бравировал короля, хвалясь своими победами над красавицами и даже дерзая домогаться благосклонности ла Вальер. Неведомо какими путями он добыл прекрасный портрет фаворитки в виде Дианы и украсил им стену своего великолепного кабинета; чрез содействие ее приятельницы фрейлины Дюплесси-Белльевр он предлагал ла Вальер двадцать тысяч пистолей за то, чтобы она хоть на один час забыла короля. Современники говорят, будто Фуке достиг своей цели; по крайней мере, Буало в своей XI сатире дерзнул прямо сказать о блестящем Фуке:

Он никогда ни в чем отказа не встречал И над жестокими всегда торжествовал[92].

Состязаясь с королем в роскоши, соперничая с ним на любовном поприще, Фуке, кроме Людовика XIV, имел еще заклятого врага в лице Кольбера, своего контролера, тайно под него подкапывавшегося. Когда Фуке подвергся опале, остряки, намекая на гербы его и Кольбера (на гербе которого был изображен уж), говорили: «Уж заел белку!»[93]

17 августа 1661 года Фуке давал в своем замке волшебный праздник, который можно было назвать последним, прощальным лучом закатывающегося солнца. Король, Анна Австрийская со всем двором удостоили праздник своим посещением; ла Вальер была царицею празднества, и король не отходил от нее ни на шаг в течение всего вечера. Лафонтен сохранил для потомства описание этого валтасаровского пира и, судя по его словам, подобного изящества, роскоши и великолепия не представлял до тех пор ни один из королевских праздников. Красавицы, наряженные нимфами и вакханками, танцевали целые балеты на воздушном театре; в сумерки великолепная иллюминация озарила цветники и рощи; фонтаны и каскады, казалось, струились алмазами и жемчугами; звезды ракет и бураков фейерверка соперничали со звездами небесными. Труппа сестер Бежар, приглашенная Фуке, разыграла аллегорический пролог, нарочно сочиненный Пелиссоном; затем играли новую комедию Мольера Сварливые (Les Facheux), рассмешившую короля и всех присутствовавших, так как многие лица, в ней выведенные, были скопированы прямо с натуры и зрителям были очень хорошо знакомы оригиналы. Здесь, к слову сказать, Мольер началом своей артистической славы был обязан благородному Фуке, сумевшему его оценить и извлечь из того грязного омута, в котором он вращался, скитаясь с труппою сестер Бежар по ярмаркам. Праздник Фуке окончился великолепным ужином, за которым каждому гостю при десерте подан был кошелек, набитый золотом… И в самый этот вечер Людовик XIV решил гибель радушного хозяина. К этому решению побудила короля не столько безумная роскошь, та золотая пыль, которую Фуке пускал ему в глаза, сколько ревность: обладатель Франции имел средства заживо схоронить расточителя в глубочайшей могиле, до краев засыпанной червонцами, но любовь ла Вальер он тогда ценил выше всех сокровищ в мире, и эту самую любовь дерзкий Фуке намеревался похитить у короля. Этого Людовик простить ему не мог и не простил. Прохаживаясь вместе со своей матерью по пышным чертогам замка Во, король заметил в кабинете хозяина портрет ла Вальер и остановился перед ним как вкопанный, ежеминутно меняясь в лице; рука его, на которую опиралась Анна Австрийская, заметно задрожала.

– Какая дерзость! – прошептал он невольно.

– Что так гневит вас, государь? – спросила Анна Австрийская.

– Что? – переспросил вне себя Людовик XIV, думая одно и говоря другое. – Разве вы сами не видите и не понимаете, что весь этот праздник не что иное, как наглая насмешка надо мной; оскорбление величества с аккомпанементом музыки, сопровождаемое фейерверком и иллюминацией? А герб и девиз этого хвастуна? «До чего не достигну?» Что это, вызов? Перчатка, которую подданный осмеливается бросать своему королю? «До чего не достигну!» – продолжал Людовик, скрежеща зубами. – Ни до чего не достигнешь, потому что я обрублю прыткие лапы твоей геральдической белке… Сию же минуту прикажу арестовать Фуке!

– Государь, у него в доме?

– Дом – не его, он мой! Все, что здесь, все это золото, сокровища, редкости – все куплено на деньги, у меня же накраденные.

– Государь, подобный поступок может затмить вашу славу.

– Мою славу? – повторил король в раздумье. – Хорошо, будь по-вашему, но будьте свидетельницей даваемого мною слова: недолго чваниться Фуке и падение его недалеко!

Король уехал в десятом часу вечера, отвечая на поклоны провожавших его хозяина и хозяйки брюзгливой гримасой и оскорбительным молчанием. Многие гости остались ночевать в замке; пир продолжался до утра, но утро это сопровождалось зарею гибели тороватого хозяина. Через две недели король со всем двором отплыл в Нант, отдав перед своим отъездом приказание арестовать Фуке. Исполнение этого королевского повеления было возложено на д’Артаньяна, поручика мушкетеров. Посланный со стражею прибыл в замок в то самое время, когда Фуке со своими друзьями тешился балетом, составленным из молодых поселянок. Он удержал за руку Фуке, вышедшего на подъезд, и указал ему на портшез с решетчатыми окнами.

– По королевскому повелению! – заметил при этом д’Артаньян.

– На это его воля, – отвечал смущенный Фуке, – но для его славы я желал бы, чтобы он действовал не с такой скрытностью!

В течение дня той же участи подверглись все приближенные опального и его родственники: де Бетюнь, его зять, архиепископ нарбонский, епископ агдский, братья Фуке – аббат и шталмейстер – были отправлены в ссылку. Повальный обыск в доме арестанта не мог способствовать его оправданию. По счетным книгам обнаружено было, что Фуке ежегодно расходовал до 4 млн. франков на подарки и на взятки вельможам, чтобы тем безопаснее пользоваться хищениями казны. Кроме счетных книг и разных документов, бросавших на него неблаговидную тень, у Фуке были найдены: алфавитная роспись всем красавицам, над которыми он одержал победу, и богатые коллекции любовных писем и женских локонов всевозможных цветов. Имя девицы ла Валь-ер было также найдено в позорном реестре побед счастливого Фуке… Для суда над ним и его сообщниками-казнокрадами назначена была особенная следственная комиссия: преследуя Фуке, подвергая его и сообщников более или менее заслуженной каре законов, Людовик XIV в то же время желал нанести решительный удар партии недовольных, состоявшей из прежних корифеев Фронды. Дело Фуке выдвинуло на первый план Кольбера и Летелье – судей предубежденных, недобросовестных, но вместе с тем прославило имена благородных защитников подсудимого: Пелиссона и д’Ормессона, особенно последнего, который спас голову Фуке от угрожавшей ей плахи. Даже знаменитый Ламуаньон – первый президент парламента, узнавший себя в мольеровском Тартюфе[94], – даже он отступился от участия в следственной комиссии, сказав во всеуслышание: «Lavavi manus meas (умываю руки)». Вообще говоря, сочувствие к бедному бастильскому узнику выражалось весьма многими. Так, Лафонтен, пользовавшийся щедротами суперинтенданта в счастливейшие дни его жизни, писал ему хвалебные стихотворения даже во время продолжительного ареста Фуке и его процесса. Баснописца предостерегали его друзья, говоря, что он может навлечь на себя гнев короля, но добряк отвечал им:

– Благодарность не порок. Если же за то, что я говорю и пишу о моем благодетеле, я буду привлечен к ответу – не беда! Напишу по этому случаю басню с самым дельным нравоучением!

Если бы великий король имел в своей душе хотя наполовину благородства Лафонтена, он, без сомнения, не отдал бы Фуке под уголовный суд, маскируя обвинением в преступлении государственном соперничество Фуке со своей олимпийской особою и делая из закона орудие личной мести.

Что Фуке обкрадывал казну – этот факт не подлежит сомнению, но почему же Людовик XIV до обретения портрета ла Вальер в замке Во молчал и глядел сквозь пальцы на все хищения Фуке и его сообщников? Не явствует ли из этого, что король всегда и во всем личные свои интересы ставил выше государственных? Три года и три месяца тянулся процесс Фуке, окончившийся приговором к пожизненному заточению в крепости Пиньероль. Как мы уже говорили выше, пристрастные судьи подводили его под статью закона, определявшую ему смертную казнь. «Не пожалел бы, – сказал Людовик XIV, – если бы его повесили!» Из мемуаров современников видим, что улики против Фуке были весьма слабы, и надобно предполагать, что суперинтендант, запуская руки в казенные сундуки, умел хоронить концы в воду… Но суть дела была не в казне: единственною причиною гибели Фуке была его любовь к неприкосновенной ла Вальер. Приговор, произнесенный над соперником Людовика XIV, возмутил общественное мнение и послужил какому-то стихоплету темою для следующего водевиля:

Фуке помилован! Веревка продается,

Которую ему враги его сплели…

Теперь веревкой той других вязать придется,

И семерых уж мы сочли:

Кольбер и Сент-Элен; прибавим к ним: Пассора

И канцлера Понсе, Беррье[95] нельзя забыть,

Затем – Геро, Ноге… как раз – четыре вора

И трое бешеных… Вязать же их, крутить,

Повесить для позора![96]

Рассказ о падении Фуке отвлек нас от настоящего предмета нашего повествования, и мы возвратимся к событиям, следовавшим вскоре после ареста суперинтенданта[97].

Королева Мария Терезия разрешилась от бремени сыном. Людовик XIV порадовался рождению дофина именно настолько, насколько требовал этикет; душа его и сердце по-прежнему неизменно принадлежали ла Вальер. Он купил для фаворитки и великолепно отделал дворец Бирон и здесь посещал ее ежедневно, весьма часто проводя время до утра. Независимо от наслаждений любовью, его величество тешился карточной игрой, проигрывая партнерам громадные суммы. Это явное сожительство было соблазном для всего двора, однако же, кроме обеих королев, все молчали и раболепствовали пред фавориткою. Людовик вторично попытался уговорить свою супругу принять девицу ла Вальер в свой штат, и Мария Терезия согласилась с условием, чтобы фаворитка была выдана замуж. Король и сам видел в этом неотлагательную надобность, так как ла Вальер была беременна. Выбор короля остановился было на графе де Варде, но, однако, Людовик раздумал, приняв в соображение, что де Вард в связи с его бывшей пассией, супругой коннетабля Колонна (Мариею Манчини). Эта женщина, со своей стороны, мстя ла Вальер, старалась всячески, чтобы один из ее чичисбеев де Вард или граф де Гиш отбили у короля его фаворитку… Мария Манчини воображала, что король, разлюбив ла Вальер, опять вспомнит былое и возвратится по старой памяти в объятия ее, т. е. Марии. Как бы издеваясь над ее замыслами, но в то же время и над чувствами своими к ла Вальер, король мимоходом завел интрижку с фрейлиной де ла Мотт Гуданкур, девицею очень вольного обхождения. Впрочем, этой мимолетной любовью Людовик XIV тешился несколько дней. Многочисленные враги ла Вальер изощряли все средства к ее низвержению, и в этих кознях, кроме графини Суассон и Генриэтты Английской, принимала деятельное участие Анна Австрийская. На первый случай поручили начать атаку герцогу Мазарини. В одно прекрасное утро, испросив у короля особой аудиенции, этот шут объявил, будто он имел «видение», в котором свыше было открыто ему: «королевство погибнет, если король не отпустит от себя блудницу…*

– А я, с моей стороны, открою вам, – отвечал Людовик XIV, – что у вас голова не в порядке. Советую вам полечиться, а по выздоровлении возвратить в казну все, что из нее было покрадено кардиналом, покойным вашим дядюшкой.

Миссионер со стыда едва нашел двери, за которыми и скрылся, едва держась на ногах; но заговорщики этим не ограничились. Дня через два к Людовику явился иезуит, отец д’Анна, придворный священник. Сетуя на развращенность нравов, последователь учения Лойолы объявил, что если королю не угодно отпустить ла Вальер, то он, д’Анна, удалится от двора.

– Сделайте одолжение, не удерживаю! – отвечал Людовик, смеясь.

За иезуитом следовала госпожа Гамелен, бывшая кормилица его величества, пользовавшаяся за прежние заслуги правом невозбранного входа в его кабинет и опочивальню во всякое время. Подученная королевой-родительницей и молодой королевой Марией Терезией, эта выжившая из ума, дряхлая Амальтея версальского Юпитера воображала, что двадцатичетырехлетний Людовик все тот же малютка, которого она нянчила во времена оны, придя к нему ранним утром, пустилась в нравоучения, выслушанные королем с ироническим вниманием.

– Бабушка, – спросил он ее по окончании проповеди, – это вам кто же все внушил?

– Небо, государь, само небо!

– Удивительно, право, что в этом деле оно вдохновляет такое множество народу. Советую вам, бабушка, оставить эти сказки и не умножать собою число вдохновенных… Без вас довольно!

– Однако, государь, смею заметить…

– Если вы не желаете, чтобы я приказал не впускать вас…

– Этим вы меня убьете.

– Так живите, но не давайте лишней воли вашему языку.

– Но, государь, загляните хоть на один миг в вашу собственную совесть…

– Госпожа Гамелен, извольте выйти вон.

– И вы решитесь выгнать ту, которая питала вас своей чистейшей кровью? – взмолилась старуха.

– За прошедшее благодарю, но раз навсегда возьмите себе за правило в мои дела не вмешиваться и отвечать только тогда, когда вас спрашивают!

И бедная Амальтея ушла с тем же, с чем и пришла. Вместо чуемого врагами фаворитки охлаждения к ней Людовика любовь его только усиливалась вследствие всех этих каверз… Впрочем, оно всегда так. Любовь как молодое деревцо: чем более его подстригают и подрезывают, тем только более оно разрастается. За разговором с кормилицей не замедлило объяснение короля с его престарелой родительницей. Анна Австрийская принялась читать формальную проповедь, пропитанную елеем иезуитизма и приправленную афоризмами ханжества – разными цитатами; Людовик прервал ее:

– Довольно, матушка, не выводите меня из терпения и не заставьте забыться… Упрекая меня за мое настоящее, не мешало бы вам самим вспомнить свое прошедшее!

Анна Австрийская прикусила язычок, но в тот же вечер в присутствии многих придворных дам и кавалеров она вздумала продолжать свои наставления сыну, на этот раз Людовик XIV действительно забыл всякое уважение к матери и вышел из себя; отповедь его была довольно удачна.

– Не могу понять, – сказал он Анне Австрийской, – почему люди, в молодости жившие далеко не безукоризненно, смеют осуждать других за те удовольствия, которыми они по праву молодости пользуются? Вероятно, из зависти… Так, впрочем, заведено на свете, не нами началось, не нами и кончится! Когда нас утомит любовь, когда мы пресытимся ею и состаримся, тогда и мы, в свой черед, ударимся в ханжество и пустимся в нравоучения!

Сам того не подозревая, король пророчил о собственной своей жизни.

– За примерами ходить недалеко. Графиня де Шеврез, она ли не нападает на вольность других женщин, а за самой мало ли грешков? Герцогиня д’Эгийон, принцессы Кариньян, Монако… да им счет потеряешь! Волокитство всегда было и будет; те дамы, о которых не говорят, умеют только хитрее и секретнее вести свои интриги либо связываются с ничтожными любовниками. Госпожа Шатийон и Конде, госпожа де Люинь и президент Тамбонно, принцесса Монакои Пегилльян и т. д. и т. д., – заключил король, смеясь от всего сердца.

И ла Вальер осталась на месте титулованной фаворитки, к досаде матери и супруги короля и к пущей злобе многочисленных завистниц.

5 июля 1662 года на дворцовой площади дано было Людовиком XIV конное ристалище, или карусель, на котором присутствовали обе королевы, и ла Вальер, разумеется. Наездники были разделены на пять кадрилей: римлян, персов, турок, индусов и американцев; первою предводительствовал сам король, второю – герцог Орлеанский, остальными принц Конде и герцоги Ангиенский и Гюиз. Наездники ловили кольца копьями, сбивали сарбаканами (духовыми ружьями) картонные головы; призы победителям раздавали королевы, но за призами Людовик XIV не гнался: выше всякой награды, дороже рыцарского шарфа, даже лаврового венка он ценил нежные взгляды бесценной своей зрительницы – ла Вальер. Враги фаворитки, на время приутихнувшие, опять принялись за свою подземную работу. Вскоре после каруселя королеве Марии Терезии подброшено было безымянное письмо, извещавшее ее о связи короля с ла Вальер… Этой выходки мы решительно не понимаем! Зачем, с какой целью извещали королеву о том, что уже почти два года было ей известно? Оказалось по справкам, что эта бумажная бомба была брошена графом де Гиш по научению Генриэтты Английской: дочь Карла I не постыдилась действовать против королевской фаворитки гнусным оружием, которое пускать в ход решится не всякая потерянная женщина. Король отомстил Генриэтте, послав графа де Гиш в Польшу с дипломатическим поручением, и лучшего мщения своей невестке он, конечно, не мог придумать, по крайней мере, на месяц, на два… Там она утешилась, взяв себе другого возлюбленного. Дочь своего века, Генриэтта Английская, герцогиня Орлеанская не могла похвалиться строгостью правил, и скандалезные летописи двора Людовика

XIV сохранили немало сказаний о ее любовных похождениях. Беспристрастное потомство должно, однако же, отнестись к памяти этой женщины не без снисхождения. Она шла замуж за герцога Орлеанского, любя всей душой его брата, короля Людовика XIV. Внимательность и ласки последнего к невестке заронили в ее скорбящую душу луч надежды на взаимность, и вдруг – с небес на землю – оказалось, что она, Генриэтта, служит королю только ширмою, загораживающею его ухаживания за ла Вальер. Подобных обид женщина не прощает. Глубоко уязвленная, Генриэтта для мщения не задумывалась ни перед чем: наушничала, сплетничала, интриговала; даже, как мы говорили выше, унизилась до сочинения безымянных писем… Видя безуспешность всех этих маневров, она очертя голову бросилась в омут распутства, т. е. сделалась в смысле нравственном – самоубийцею.

Мы сравнивали фазисы любви Людовика XIV к ла Вальер со временами года. Прошла весна, и наступило знойное лето. Страсть короля достигла, подобно солнцу, своего поворотного круга: пыл ее служил признаком недалекого охлаждения. Во время вторичной беременности фаворитки (в 1663 году) король почти ни на минуту не расставался с нею, в критическую же минуту родов растерялся, расплакался так, как только может в подобных обстоятельствах растеряться нежнейший супруг. Свидетели и свидетельницы этой сцены не преминули, разумеется, довести о ней до сведения королевы Марии Терезии, матери законного дофина. Припомнила она обстановку своих родин два года тому назад, живо воскресли в ее памяти спокойно-величавые черты супруга в те минуты, когда она, давая жизнь наследнику его престола, сама была близка к смерти… Ни слова сострадания, ни единой одобрительной ласки! Много тайных слез пролила Мария Терезия в своей уединенной молельне и, терзаемая ревностью, часто жаловалась приближенным на ненавистную ей фаворитку, не стесняясь выражениями.

– Чем эта чахоточная, мерзкая, развратная девчонка, – говорила она, – могла приворожить к себе моего мужа? Между ею и мною разница в возрасте только один год… Или я так безобразна?

На последний вопрос могло дать утешительный ответ – зеркало; что же касается до предпочтения, которое Людовик оказывал своей фаворитке перед супругою, оно могло быть если не объяснено, то оправдано нашей русской пословицей: «Не по хорошу мил, а по милу хорош».

Самой привлекательной и похвальной чертой в характере ла Вальер было ее бескорыстие; никогда ничего она не домогалась и не выпрашивала у короля; подарки его принимала с непритворным неудовольствием; посещая праздники, даваемые в ее честь, душевно скорбила за их роскошь, тяжким гнетом падавшую на бедный народ. Истая идеалистка, ла Вальер была бы вполне счастлива, если бы по примеру пастушек в идиллиях госпожи Дезульер могла жить в хижине со своим ненаглядным, пасти овечек и плести ему венки из роз с куста, насажденного перед дверьми убогого жилища. Таковы были ее желания, конечно, неисполнимые; но король смотрел на любовь иными глазами: роскошь и великолепие были его насущными потребностями. Вместо желанной хижинки он воздвигал дворцы и увеселительные замки; вместо кустика розанов разводил огромные сады, рощи и парки, населенные беломраморными статуями, вместо овечек, беспечно прыгающих на травке, созывал тысячи гостей на балы и праздники. В мае 1664 года в версальских садах он давал восьмидневный праздник в честь ла Вальер на так называемом очарованном острове. Программа была составлена по сюжету, заимствованному из Ариоста. Итальянцу Торрелли поручено было приготовить пиротехнические декорации и аранжировать иллюминацию; ле Нотру заняться убранством садов; Мольеру с труппой сестер Бежар сочинить интермедию; Люлли и д’Ассуси написать музыку для балетов и пантомим. В первый день был карусель, на котором призы были раздаваемы королевою Мариею Терезиею; после того: балет, мифологическое шествие Аполлона, Флоры, дриад, сатиров и вакханок. За обедом, сервированным на открытом воздухе, гостям прислуживали актеры и актрисы труппы Бежар, наряженные Горами, временами года и нимфами. Вечером на воздушном театре представляли комедию Мольера Принцесса Элидская (La princesse d’ELide), наполненную непрозрачными намеками на красоту ла Вальер и на нежные к ней отношения Людовика XIV. На другой день в сумерки представляли волшебную пантомиму из влюбленного Орланда, оканчивавшуюся фейерверком, изображавшим пожар и разрушение замка Альсины. Так что ни день, то карусель, турнир, бал или придворный спектакль. Играли комедию Сварливые (les Facheux), игранную два года тому назад в замке Фуке. Наконец Мольер читал три первые действия бессмертной своей комедии Тартюф. Что представление этой комедии встретило страшную оппозицию со стороны Анны Австрийской и иезуитов двести лет тому назад, это дело понятное, но вот что непостижимо: как в 1859 году известный компилятор Капфиг мог дать о Тартюфе нижеследующий отзыв, который мы ради курьеза выписываем с дипломатической точностью[98]:

«Король переживал тогда эпоху молодости, страстей и забвения своих обязанностей. Французский двор был тогда в разладе с римским первосвященником по случаю ссоры между слугами герцога де Креки, французского посланника в Риме, с корсиканскими гвардейцами его святейшества; Людовик XIV несправедливо занял Авиньонское графство, пользуясь правом сильного над слабым. Действительно невелика была доблесть для дворянства вытеснить из графства охранявшую его горсть швейцарцев. Папа грозил королю великим отлучением, и при этих-то обстоятельствах, благоприятствовавших войне с церковью, Мольер написал первый акт своего Тартюфа. Главный режиссер труппы, актер Бежар, вскормленный учением эпикуреизма, принятый у Гассанди[99] со своими друзьями Шапеллем и д’Ассуси, в глубине души таил ненависть к церкви под личиною человека, притворяющегося набожным. Мольер клеветал на благочестие вообще. И директору ли труппы скоморохов подобало определять и класть разницу между благочестием истинным и ложным? Эти сцены грязного блуда Тартюфа были, без сомнения, задуманы в кабаке, под вывескою Лотарингского креста бок о бок с Лафонтеном, писавшим свои неблагопристойные подражания Боккаччо тем же самым пером, которым Мольер изобразил впоследствии Мнимого рогоносца (Le Cocu Imaginaire).

Сначала Людовик XIV противился представлению Тартюфа на сцене. Благочестивая Анна Австрийская еще сохраняла настолько нравственного влияния на своего сына, чтобы внушить ему, что под этими однообразными разглагольствованиями против притворной набожности скрывается коварный замысел против религии. Из-под личины Тартюфа проглядывал человек благочестивый, строго соблюдающий свои обязанности, а под складками его плаща глумились над истинно благочестивыми монахами святой капеллы и обителей Богоматери, святого Стефана-на-Горе и Валь-де-Грас. У ученика Гассанди, поклонника Лукреция, была своя мысль, которую он весьма умно проводил сквозь все свои сцены и срамные выходки бесстыдной служанки, говорившей только в таком роде: «Если б я увидела вас голым с головы до пят, я бы всей вашей кожей не пленилась»:

Et je vous verrais nu du haut jusques en bas,

Toute vorte peau ne me tenterait pas!

Все характеры, выведенные в Тартюфе, были или неверны, или смешны: и этот отец, который думает головой Тартюфа; и эта сцена, когда этот простак только и расспрашивает, что о Тартюфе, когда дочь и жена его страдают, а в доме неурядицы; и гнусный характер Тартюфа, готовящего позор и умышляющего преступную связь с хладнокровием изверга, и эта развязка под столом во вкусе Скапена[100]. Стихи, скучные сентенции, нет действия, нет интриги. Пьесу эту спасла ее политическая цель – служить страстям Людовика XIV. Король повел образ жизни соблазнительный, который мог навлечь на него осуждение со стороны церкви; Мольер напал на церковь под маскою ханжества; король рукоплескал ему, ибо нуждался, чтобы менее строгие нравственные убеждения набросили покров на его соблазны и беспутства!»

Так громит Капфиг великого Мольера за его Тартюфа… Бедный зоил! В оправдание ему можем сказать, что годами он чуть не Мафусаил, так что едва ли не помнит первого представления Тартюфа.

Кроме Мольера, действительно потакавшего слабостям великого короля, его поэтами были Буало и Расин; тот, другой и третий частенько писали по заказу в угоду державному Аполлону. Король неблагосклонно смотрел на бедное дворянство Прованса, видя в нем опасный реактив своему деспотизму; Мольер написал Господина Пурсаньяка; короля тревожили сборища фрондеров в отеле Рамбуллье: Мольер осмеял их в Смешных жеманницах (Precieuses ridicules)… Буало был едва ли не ра-болепнейшим из всех льстецов стихотворцев, воспевавших Людовика. Громя его врагов сатирами и эпиграммами, он воскурял ему фимиам, способный довести до угара:

Перестань, о государь великий, побеждать.

Иль перестану я победы воспевать!..

Так пел Буало, доходя в своих одах до крайних пределов, до которых только может дойти поэт, ожидающий от милостивца щедрой подачки. Расин почти во всех своих трагедиях под тогами героев древности выводил того же Людовика XIV… Высокий пьедестал, на который был провознесен этот король, сложен из произведений стихотворцев его века; величие этого, в сущности, очень маленького человека создано поэтами; они, гиганты по своим дарованиям, подняли этого пигмея на своих плечах. Единственным человеком, говорившим королю горькую правду в глаза во время его припадков безумной расточительности, был Кольбер. На все праздники и пиры он смотрел со стесненным сердцем и каждый раз писал вместо хвалебной оды сухой, неумолимый счет, изображавший в итогах сотни тысяч франков. Король сердился, ворчал, обещал сократить расходы, ассигновывая бросаемые на ветер суммы на более полезные предприятия. К сожалению, он всего чаще только обещаниями и ограничивался. Ла Вальер и только одна ла Вальер занимала все его помыслы. Безжалостный к ее врагам и недоброжелателям, король, удалив от двора Марию Манчини, назначил ей ежегодную пенсию в 20 тыс. ливров, с тем чтобы она не показывалась при дворе, а тем более ему на глаза. Повинуясь королевскому повелению, племянница Мазарини сказала посланному:

– Другим женщинам платят, чтобы видеть их, мне же наоборот – лишь бы с глаз долой!

В 1667 году король принял личное участие в походе во Фландрию, и эта первая разлука была первым осенним днем его любви к ла Вальер. Именно с этого времени в ее нежное, любящее сердце закралось смутное предчувствие иной разлуки с любовью короля без надежды на ее возврат. Вследствие родов фаворитка заметно подурнела и утратила ту девственную прелесть, которая в первые годы сближения ее с королем так обаятельно на него действовала. Пышный цвет красоты поблек и осыпался, чтобы уступить свое место более или менее горькому плоду, а плодов, т. е. детей, было у ла Вальер трое[101]. Из них один сын и дочь были узаконены под именами графа Верман-дуа и девицы де Блуа. По возвращении из Фландрии Людовик XIV пожаловал девице ла Вальер герцогский титул; указ об этой милости был написан тем же самым слогом, каким в подобных случаях выражался покойный дед короля Генрих IV. «Для вящего и всенародного изъявления нашей благосклонности к нашей возлюбленной и любезно верной Луизе Франциске де ла Вальер жалуем ей высшее почетное звание в знак уважения и особенной любви, возжженной в сердце нашем редкими совершенствами сей особы…»

Это герцогство было, так сказать, нравственной пенсией, которою король вознаграждал свою фаворитку за ее любовь и тот позор, который она вытерпела в первые два, три года своей связи с Людовиком… Так инвалидов при увольнении в отставку от службы награждают чинами и пенсиями. Ла Вальер поняла любящим своим сердцем, что король награждает ее и обеспечивает ее детей для очистки совести, дает ей все блага земные в замену утрачиваемого ею сердца, бывшего для нее единственным сокровищем в мире… Увы! сокровище это король, отняв у ла Вальер, готовился отдать другой избраннице, и избранница эта была не кто иная, как маркиза де Монтеспан, подруга ла Вальер, поверенная задушевных ее тайн, посредница между ею и королем в первый год их любви и блаженства. Более жестокого удара судьба, конечно, не могла нанести бедной фаворитке: в одно и то же время она испытывала неверность любви и коварство дружбы.

Франциска Атенаиса, маркиза де Монтеспан (в девицах де Тоннэ-Шарант) была тремя годами старше ла Вальер и как по наружности, так и по душевным качествам составляла с нею совершенно противоположный полюс. Белокурая, томная, нежная ла Вальер напоминала стыдливую дочь туманного Альбиона или Германии; Монтеспан – пламенная, страстная, с огненным взглядом, могла служить типом чистокровной южанки; одну можно было назвать ясным весенним утром, другую жаркою летнею ночью, приносящею не успокоение, но навевающею страстные сновидения или сопровождаемою томительной бессонницей. В любви ла Вальер Людовик в течение нескольких лет находил покой, отдыхал душою в ее объятиях. Но этот покой его утомил, безмятежность прискучила, в маркизе де Монтеспан он нашел именно ту женщину, которая могла вместо рая дать ему желанный ад любви со всем его пылом и муками.

В 1663 году девица де Тоннэ-Шарант самим Людовиком XIV была выдана за камергера двора герцога Орлеанского Генриха Людовика де Пардайян де Гондрен, маркиза де Монтеспан и в то же время пожалована в статс-дамы королевы Марии Терезии. Замужество нимало не изменило дружественных отношений маркизы с ла Вальер; подруги видались ежедневно; маркиза забавляла фаворитку своими рассказами о придворных интригах, причем, будучи злоязычною от природы, не скупилась на насмешки и колкости. Король иногда любил послушать маркизу Монтеспан и, от души смеясь ее остротам, говаривал, что не желал бы когда-нибудь попасться на язычок колкой рассказчицы, которая, как говорится, не давала спуску никому, кроме разве своей подруги да его величества. Случалось, что маркиза посещала дом ла Вальер в сопровождении обеих своих сестер и брата[102], составляя с ними весьма забавный квартет, на котором всему двору доставалась порядочная порция сатир, эпиграмм, нередко весьма ядовитого свойства. Вообще семейство Мортемар принадлежало к категории тех опасных людей, которым ровно ничего не значит ради красного словца оклеветать честного человека, очернить порядочную женщину, опозорить честную девушку. Языков сестер Мортемар боялись при дворе не менее, как в царствование Карла IX страшились кинжалов наемных убийц или тайной отравы. Добрая ла Вальер нередко спорила с маркизою, защищая и выгораживая бедных жертв ее злословия, но маркиза и ее добрые сестрицы, оставаясь глухими на возражения, в подобных случаях давали только пущую волю своим беспощадным языкам, особенно если им случалось говорить в присутствии короля.

Начало его интриг с маркизою де Монтеспан отчасти напоминало его любовные маневры в первый год его знакомства с ла Вальер: ради последней он посещал дворец Генриэтты Английской, ради встреч с маркизою он чаще начал посещать дом своей фаворитки.

Чуткое, любящее сердце герцогини ла Вальер в смутном предчувствии измены Людовика побудило ее наблюдать за королем во время его бесед с маркизою Монтеспан. Людовик говорил с нею мало, он больше ее слушал, причем не спускал с рассказчицы своих страстных взоров, на которые она отвечала таковыми же. Заманивая короля в свои сети, Монтеспан действовала как опытная кокетка, по всем правилам своего рода тактики. Всего прежде ей необходимо было уронить ла Вальер во мнении Людовика, и она очень ловко разрешила эту задачу. Злословя, по своему обыкновению, всех придворных, осмеивая дам и девиц, Монтеспан изредка отпускала какую-нибудь шуточку или насмешку насчет ла Вальер, и король, не вступаясь за свою фаворитку, смеялся точно так же от души, будто речь шла о женщине, ему совершенно чуждой. Ободренная первым опытом, маркиза Монтеспан пошла далее. Подруга детства и юности бедной ла Вальер, она сообщила королю несколько анекдотов из жизни его фаворитки, набрасывавших на нее невыгодную тень. Будто неумышленно она пробудила в памяти Людовика неприятные воспоминания о соперничестве Фуке, соперничестве, по ее словам, весьма успешном. Наконец, всеми правдами и неправдами маркизе Монтеспан удалось унизить ла Вальер в глазах короля, и это унижение было верным залогом близкого падения фаворитки.

Не одаренная качествами или, вернее сказать, пороками, необходимыми для ведения борьбы с коварной интриганкой, кроткая ла Вальер обратилась к Людовику и без упреков, но заливаясь слезами, выразила ему свои опасения касательно возраставшей его благосклонности к маркизе Монтеспан. Король (как оно всегда бывает в любовных изменах) отвечал ла Вальер уверениями в неизменной своей любви и в совершенном равнодушии к маркизе. «Если бы, – говорил он, – я когда-нибудь и решился изменить вам, то уж, конечно, не выбрал бы в ваши наместницы эту злоязычную женщину. Я люблю слушать ее сплетни, она умеет смешить меня, но далее этого мои отношения к ней не простираются!» Все эти фразы нимало не успокаивали бедную ла Вальер, а поступки Людовика служили им живейшим опровержением. К довершению горя обхождение маркизы Монтеспан с прежнею своею подругою заметно изменилось к худшему; вместо ласк, более или менее искренних, она начала на каждом шагу делать неприятности ла Вальер и говорить ей всевозможные колкости… Вместо того чтобы защищать свою фаворитку от дерзких нападок маркизы, король малодушно молчал или отвечал новой своей возлюбленной одобрительными улыбками. Тогда-то для ла Вальер началась та нравственная пытка, в которой она видела впоследствии наказание небесное за свои проступки. Терзаемая ревностью, в сознании своего бессилия вырвать короля из сетей соперницы, фаворитка в то же время припоминала о тех страданиях, которые переносила королева в те дни, когда Людовик, покинув жену, глухой к ее мольбам и к убеждениям матери, лежал у ног ее самой, ла Вальер. «Вправе ли я требовать постоянства от человека, для меня изменившего своей доброй и любящей жене?» Эта фраза, неумолимая по своей логике, преследовала бедную ла Вальер, с каждым днем усиливая ее душевные муки. Припоминала она то блаженное время, когда Людовик, упоенный страстью, клялся ей в вечной, неизменной любви до гроба; даже далее – за пределами вечности. Она верила этим клятвам, в простоте души забывая принять в соображение непостоянство человеческого сердца вообще, а сердца Людовика XIV в особенности. Он по-своему любил ее, покуда она была молода, свежа, покуда, пресытясь любовью, не нашел нового предмета страсти. Стало быть, все его уверения в любви душевной были ему внушены грубой чувственностью; не за ум, не за доброе сердце он любил ла Вальер, а единственно за ее привлекательную наружность. Вдумываясь в эти безотрадные выводы из фактов минувшего и настоящего времени, ла Вальер остановилась на будущем, и оно показалось ей мрачным и грозным, как безбрежное море в бурю. Что оставалось ей в грядущем? Три дороги, на одну из которых неизбежно вступает женщина, разочарованная в жизни, обманутая и покинутая. Первая из этих дорог вела к той бездне распутства, в которую бросилась Генриэтта Английская; вторая – к самоубийству; третья же – к прощению, покаянию… к Богу; и эту последнюю дорогу избрала ла Вальер, повинуясь голосу своего доброго, незлобивого сердца. Но прежде нежели мы приступим к повествованию об обращении несчастной, не лишним считаем рассказать о событии, ознаменовавшем год сближения Людовика XIV с маркизою Монтеспан (1670). Говорим о смерти герцогини Орлеанской Генриэтты Английской. Несмотря ни на прежние обиды от Людовика, ни на равнодушие, которым он отвечал на ее любовь, несмотря, наконец, на свои частые любовные интриги с другими, Генриэтта не переставала любить неблагодарного. Дружба, которую он питал к ней, отдавая должную справедливость ее уму и доброму сердцу, была – хотя и слабым, но все же – вознаграждением за минувшие огорчения. Как добрый друг, Генриэтта для Людовика была готова на всевозможные услуги, даже на самопожертвование. Получив от Помпонна, своего посланника в Голландии, известие о тайном союзе, заключенном этой республикой с Испанией и Австрией, Людовик, опасаясь, чтобы и Англия не присоединилась к ним, обратился с просьбою к Генриэтте секретно повидаться с ее братом Карлом II, королем английским, и употребить все от нее зависящие средства и родственное свое влияние для отклонения короля от союза, столь опасного для Франции. Генриэтта с восторгом согласилась взяться за это важное дипломатическое поручение и успешно его исполнила. В этом деле ей много содействовала сопровождавшая ее в Англию девица Керуаль, будущая фаворитка Карла, под именем герцогини Портсмут игравшая важную роль в истории его жалкого царствования[103]. По возвращении своем из Англии Генриэтта решилась напомнить Людовику прежнее, счастливое для нее время, когда он оказывал ей благосклонность, хотя и притворную (как впоследствии оказалось), но которая все же доставила ей несколько отрадных дней. Сравнивая себя с Береникой, царицей иудейской, а Людовика с Титом-Цезарем, она поручила написать на эту тему трагедию, сперва Корнелю, а потом счастливому его сопернику Расину. Весь сюжет этой пьесы состоит в том, что Тит, влюбленный в Беренику, колеблется между чувствами долга и страстной любви к своей пленнице. Первые велят ему отпустить ее в Иудею, вторые – оставить красавицу в Риме и самому сделаться ее пленником. И Корнель, и Расин, каждый по-своему, не могли ничего выработать из такого ничтожного сюжета: первый, вместо двух живых людей, вывел в своей трагедии двух античных статуй; второй-двух миниатюрных куколок из севрского фарфора… Тем легче было признать в лицах расиновской трагедии Людовика и Генриэтту. Берени-ку представляли в театре в присутствии короля: он был тронут, Генриэтта плакала; в некоторых монологах многие видели намеки на прежние отношения Людовика к своей невестке. «Ave Caesar, morituri te saLutant»[104], – могла бы сказать королю бедная герцогиня, присутствуя на представлении Береники, если бы предвидела недалекую свою кончину. Она умерла 30 июня 1670 года, скоропостижно, умерла – отравленная! По предписанию докторов она ежедневно пила цикорную воду, сохранявшуюся у нее в комнате в особом шкафу, ключ от которого был постоянно при ней. Накануне ее смерти один из пажей ее видел, как маркиз д’Эффиа замыкал шкаф, робко озираясь. Утром 30 июня Генриэтта выпила свое лекарство и тотчас же почувствовала невыносимую боль в груди и в желудке; несмотря на оказанную ей помощь, она скончалась к полудню, а к вечеру тело ее уже разложилось до крайней степени. В ту же ночь Людовик, призвав к себе метрдотеля покойной герцогини Мореля, сам учинил ему допрос, дав обещание пощадить ему жизнь, если только он чистосердечно сознается во всем. Морель признался, что Генриэтта отравлена им в сообществе с маркизом д’Эффиа и его другом Бевроном. Яд был прислан из Рима высланным туда кавалером де Лоррень, фаворитом… нет, вернее, любовницею герцога Орлеанского. Гнусный этот гермафродит не заслуживает имени мужчины.

Верный своему слову, Людовик XIV помиловал Мореля; сообщники его бежали, герцог Орлеанский скоро утешился, и все пошло обычным чередом, как будто Генриэтты Английской никогда и не существовало на земле… Память о ней сохраняется, впрочем, в потомстве благодаря надгробному слову, произнесенному над ее прахом славным Боссюэтом. Бессмертный вития словом своим обессмертил Генриэтту Английскую.

Итак, бывшая соперница и ненавистница ла Вальер сошла в могилу; вскоре за нею последовала и фаворитка, похоронившая себя заживо в стенах монастыря Шальо… Маркиза Монтеспан могла беспрепятственно шествовать к своей цели и достигла ее: связь Людовика с нею перестала быть тайною, двор и весь город знали, что муж ее удален, вознагражденный за великодушную уступку супруги королю очень выгодным губернаторством; что маркиза уже беременна; что две новые комедии Мольера: Жорж Данден и Мнимый рогоносец (Le Cocu Imaginaire) написаны им глумления ради над обманываемыми мужьями вообще, а маркизом Монтеспан в особенности. Достойный внук своего деда Генриха IV, король, позабыв всякое приличие, занял при своей новой фаворитке бессменный пост ординарца… скажем более – превратился в ее лакея. Маркиза переехала в Лувр, и, когда пришло ей время разрешиться от бремени, ее камеристка отправилась в карете за знаменитым акушером Клеманом, которого и привезла во дворец с завязанными глазами. Клема-на ввели в спальню, в которой у постели роженицы находился сам король. Не узнав Людовика, акушер попросил у него чего-нибудь поесть и выпить. За отсутствием прислуги Людовик XIV своеручно достал из буфета хлеб, банку варенья и бутылку вина; потчевал Клемана и по его настоянию сам осушил рюмку за благополучное разрешение от бремени своей возлюбленной… Роды были трудные; король во все время не отходил от маркизы, скрываясь за драпировкой постели. Когда акушер, исполнив свою обязанность, поздравил родильницу с сыном, ему опять завязали глаза, вручили кошелек с сотней луидоров и с прежними предосторожностями отвезли домой. Его величество ликовал, торжествовала маркиза… Плакали только две женщины, отыскивая в молитве утешения в их скорби: королева Мария Терезия и она, отставная фаворитка – ла Вальер.

Избегая в нашем труде по мере возможности скандалезных подробностей, мы рассмотрим отношения Людовика XIV к маркизе Монтеспан с точки зрения влияния этой фаворитки на дела государственные, на быт придворный и на изящные искусства. Ла Вальер любила в Людовике человека; маркиза Монтеспан – короля; первую ослепляли праздники, блеск и роскошь; вторая, напротив, подобно мифологической Семеле, требовала от своего Юпитера величия олимпийского; ла Валь-ер любила бескорыстно, маркиза Монтеспан эксплуатировала любовь короля. Братцу своему герцогу де Вивонь она выхлопотала титул маршала и главного начальника морских и сухопутных сил королевства. Маркиза сумела охладить короля к Кольберу и к Помпонну и вывела в люди Лувуа. Голландские памфлетисты, смеясь над Людовиком XIV, сетовали на его покорность «потерянной женщине»… За это прозвище маркиза Монтеспан отомстила республике голландской, поддерживая в короле воинственное настроение духа, которое едва не довело Голландию до конечной погибели. На украшения Версаля и на тамошние праздники Людовик XIV при ла Вальер тратил сотни тысяч; в угоду Монтеспан он сорил миллионами. Раззолоченные чертоги версальского дворца, украшенные картинами ле Брена, Миньяра, Жувенеля, Гуасса и Одрана, статуями, изваянными Жирардоном, Марси и Пюже, были обмеблированы произведениями Буля, гениального мозаиста, давшего свое имя мебели высокой наборной работы, ценимой знатоками чуть не на вес золота. Всем этим художникам покровительствовала маркиза Монтеспан; ее покровительство – надобно отдать ей справедливость – много способствовало успехам изящных искусств во Франции, но не дешево обходились эти успехи государству. Как проводили время в Версале? На этот вопрос находим ответ в письмах госпожи де Севинье, и вот что говорит она об одной из суббот, бывших jours-fixes при дворе Людовика XIV:

«В субботу вместе с семейством Виллар я была в Версале. К семи часам в эти чудные чертоги прибыли: король, королева, герцог, герцогиня[105], принцесса Орлеанская (Mademoiselle), вся знать, госпожа де Монтеспан со своей свитою, наконец, весь двор. Меблировка – божественная (!!), и все здесь чудесно… Карточная игра в реверси оживляет общество; король садится подле Монтеспан, которая держит игру; тысячи луидоров рассыпаны по столам; иных жетонов здесь нет. Красота маркизы, говоря без шуток, поразительна. Она одета вся в кружева; прическа ее состоит из мелких букель, ниспадающих по вискам, на голове черные ленты, на шее жемчуги, на руках бриллиантовые браслеты… словом – красота торжествующая, которою восхищаются все посланники. Эти собрания самого блестящего общества продолжаются с трех до шести часов пополудни; в случае прибытия депеш король на минуту удаляется для их чтения, потом возвращается к гостям; слушает музыку; удостоивает разговором некоторых дам; в шесть часов прекращает игру. Наименьшие ставки 700 – наибольшие от 1000 до 1200 луидоров; говорят без умолку, и предмет говора постоянно один и тот же: «сколько в червях? Десять… три!» Данжо особенно нравится этот говор, он подтасовывает карты и нагревает руки. В шесть часов катанье в колясках, в котором участвуют король, госпожа де Монтеспан, госпожа де Тианж и г. Гедикур. Коляски эти устроены так, что едущие не видят друг друга, будучи обращены лицами в одну сторону. Затем весь двор расходится кому куда вздумается: кто катается в гондолах на прудах; занимаются музыкой; в десять часов спектакль. В полночь полунощничают (on fait la media noche)[106]. Так проводят в Версале субботы».

Маркиза Монтеспан, как женщина умная и высокообразованная, покровительствовала всем писателям, прославившим царствование Людовика XIV, в особенности же Мольеру и Лафонтену. За это, но единственно за это одно, женщина эта заслуживает признательность потомства. Опять приходится выводить параллель между нею и ла Вальер. Последняя на апогее своего могущества, окруженная льстецами, неизменно оставалась фавориткою; маркиза Монтеспан попала прямо в королевы – правда, не венчанная, но превосходившая могуществом настоящую королеву, забытую, презренную королем Марию Терезию. Людовика она обирала без зазрения совести. По ее настоянию он выдал семейству Мортемар для уплаты долгов 800 000 ливров да сверх того 600 000 ливров герцогу Вивонь при его женитьбе на дочери Кольбера. Итого 1 400 000 ливров – сумма, равняющаяся нашим 350 000 руб. серебром. Одновременно только…

Ла Вальер, томимая душевной скорбью в своем добровольном заточении, опасно занемогла. Людовик не столько по чувству любви или жалости, сколько для очистки совести навестил страдалицу и выразил ей свое участие. Мертвящим холодом веяло от этого участия; не слышно было в нем ни единого задушевного слова. Точно с тем же бесстрастием король преклонился бы пред бывшей своей фавориткой, если бы она лежала в гробу. Не утешение принес он страдалице, только окончательно разбил ее сердце и погасил в нем последнюю искру надежды на сближение! Да и какое оно могло быть, когда король был с головы до ног опутан сетями милого семейства Мортемар? Страдая недугом телесным, ла Вальер выздоравливала душою: в огне горячки истлели ее житейские попечения, перегорали земные страсти. Просветленная, чистая душою, встала она с одра болезни, с твердой решимостью посвятить себя Богу и постричься в монахини строгого ордена кармелиток. Плодом этой решимости была книга, написанная герцогинею под заглавием Размышления о милосердии Божием (Reflexions sur La misericorde de Dieu). О намерении своем она сообщила старому маршалу де Белль-фону, который вполне его одобрил. Детей своих, сына и дочь, герцогиня решила отдать на попечение их отца, короля, а кроме детей – что же могло привязывать несчастную к жизни?

Чтобы достойно оценить самопожертвование, на которое отваживалась ла Вальер, надобно иметь понятие о неумолимом уставе, которому был подчинен орден кармелиток. Пост строжайший, а три дня в неделю совершенное воздержание от пищи; отдых не свыше четырех часов времени; облачение из грубой материи; отсутствие обуви; хождение за больными; погребение усопших – хотя бы от моровой язвы – и постоянные молитвы, бдения и стояния ради умерщвления плоти и просвещения духа… Таковы были обязанности кармелиток! Следующее письмо герцогини ла Вальер к маршалу Белльфону всего лучше может ознакомить читателя с тем настроением духа, с которым она решалась отречься от мира, со всеми его заботами и тревогами, в сущности, пустыми и суетными.

«Сен-Жермен-ан-Лэ 6 декабря 1673 года.

Вы удивитесь, узнав от других о случаях касательно удаления моего в кармелитский монастырь. Десять или двенадцать дней говорят об этом, но я еще ничего решительного не предпринимала. Затруднений тьма на каждом шагу; время тянется неимоверно долго, а я жду не дождусь роковой минуты. Клянусь вам, что я поступаю по твердому убеждению и, с милостию Бо-жиею, чувствую себя тверже и решительнее, чем когда-либо».

В следующих письмах находим самые задушевные признания:

«Увлекаемая гибельной привычкой грешить, не имея ни единой добродетели, я имею все слабости ума и сердца. Приходится просить государя, а вы знаете, как это мне тяжело; свет против моего намерения, но я на это не жалуюсь: свету ли щадить меня, когда я пред его лицом не побоялась гневить Бога?»

Два месяца колебалась ла Вальер и наконец положила решение неизменное. Она просила Людовика XIV дать ей свое согласие на поступление ее в монастырь. Если бы Расин, вместо своих древних героев, взглянул на ла Вальер и на короля – вот где он мог бы найти богатый сюжет для трагедии не классической, правда, но зато выхваченной живьем из действительности. Бедная, отставная фаворитка шла к бывшему своему возлюбленному и властелину за своим собственным смертным приговором, долженствовавшим навсегда отделить ее от мира, похороненную заживо в стенах монастыря. Она шла с надеждою, что Людовик скажет хоть одно слово против предпринятого ею намерения; она ждала этого слова, которое должно было помирить ее с жизнию – и не дождалась. Король очень равнодушно отвечал герцогине, что мысль идти в монастырь – мысль благая, отклоняться от которой было бы даже грешно… Так последняя нить была порвана! Кающаяся грешница ла Вальер от короля отправилась к его супруге и в присутствии всего двора на коленях просила у нее прощения за свои минувшие грехи, за свое прошедшее счастие… каялась в своем блаженстве!

Истая дочь Испании, королева Мария Терезия была глубоко тронута и вполне удовлетворена благородным поступком и истинно христианским смирением своей бывшей соперницы; она ее простила и в знак совершенного забвения былых неприятностей лично присутствовала при пострижении ла Вальер (1675), с этой минуты смиренной сестры Луизы… Аббат Фро-мантье говорил проповедь; десница Боссюэта осенила Луизу благословением на великий подвиг «вольной страсти», которая отныне должна была поглотить все страсти и житейские попечения развенчанной фаворитки. Пал с ее головы венок, сплетенный из роз и мирт, пряди волнистых кудрей пали под ножницами, и белое покрывало осенило голову, в которой утихли грешные мысли, угасли желания и надежды…

А Людовик XIV этим временем блаженствовал в объятиях госпожи Монтеспан и тешился забавными россказнями ее остроумных и злоязычных сестриц. Прежде нежели мы поговорим о его препровождении времени в этом приятном собеседничес-тве, скажем последнее слово о ла Вальер. Сестра милосердия Луиза подчинилась безропотно строгому уставу ордена кармелиток и, отрешась от света, посвятила всю свою жизнь до последней минуты добрым делам, хождению за больными и молитве. Ее жизнь в монастыре могла назваться примерною. Она не скрывала ни от кого заблуждений молодости и припоминала минувшее с полным сознанием ничтожества жизни. Вольтер, неумолимый бич ханжества и лицемерия, отдал должную справедливость сестре Луизе. «Обращение ее к Богу, – говорит он, – прославило ее так же, как и ее нежность. Она была монахинею в Париже и пребыла ею неизменно: одевалась в власяницу, ходила босая, строго постилась, проводила ночи в пении молитв, нимало не сетуя о былой роскоши и той неге, в которой она проводила свою молодость. Тридцать пять лет прожила она таким образом (1675–1710). Если бы король наказал подобным заточением виноватую, его назвали бы тираном, а между тем так наказывала себя сама ла Вальер за то, что любила его.» Она скончалась 7 июня 1710 года, за пять лет до кончины Людовика XIV, примирившись со своими врагами и в самой искренней дружбе с госпожою Монтеспан, своею бывшею соперницею, в свою очередь, свергнутою госпожою Ментенон.

Госпожа де Монтеспан, как мы говорили, достигла апогея могущества, пользуясь благосклонностью короля вместе со своими сестрами: маркизою де Тианж и Мариею, аббатисою монастыря Фонтевро. Людовик XIV не стеснялся и, любя одну грацию, не хотел обижать остальных двух. Султанша-валиде, т. е. госпожа де Монтеспан, в течение пяти лет подарила ему четырех детей, воспитательницею которых была вдова поэта Скаррона Франциска д’Обинье. Старший сын герцог Мэн (род. 10 марта 1670) был узаконен королевским указом 29 декабря 1673 года, невзирая на возражения парламента.

Франциске д’Обинье, вдове Скаррон, было тогда около 35 лет, и она до того времени была известна королю с весьма ему частыми просьбами о пенсии и пособии. Ее отец, Агриппа д’Обинье, прославился во время войн кальвинистов как самый рьяный их защитник, человек честнейший и редких правил. По повелению Ришелье он вместе с женою своей был заточен в крепость Ниор, в которой 27 ноября 1635 года родилась у них дочь Франциска. По повелению кардинала она была крещена по обряду католическому. Восприемниками ее были герцог Ла Рошфуко, губернатор Пуату, и графиня де Нейльян, супруга коменданта крепости Ниор. Тетка Франциски маркиза де Вильет, кальвинистка, взяв ее к себе, хотела воспитать в правилах кальвинизма, но девочка была у нее отнята и возвращена отцу, переведенному в новую тюрьму Шато-Тромнетт. Отсюда все семейство д’Обинье было отправлено в ссылку на остров Мартинику. Воспитание семилетней Франциски было строгое, отчасти педантическое; мать читала ей постоянно Библию и жизнеописание великих людей Плутарха, в переводе Амиота. Отец вскоре умер, оставив жену и дочь в крайней нищете. С великим трудом они возвратились на родину во Францию, где их приютила маркиза де Вильет, возобновившая попытки обратить свою племянницу в кальвинизм. В это дело вмешалась Анна Австрийская и, отдав Франциску другой ее тетке, госпоже де Нейльян, приказала поместить ее в женский монастырь улицы Сен-Жак. Потеряв мать, пятнадцатилетняя Франциска возвратилась к госпоже де Нейльян, которая начала вывозить ее в свет, именно в собрание кальвинистов в квартале Марэ. Здесь Франциска встретила кавалера Мере, о котором сохраняла воспоминание всю свою жизнь. Мере, ловкий, остроумный, превосходно образованный, приятель Нинон Ланкло, Скаррона и один из корифеев кружка фрондеров, ввел молодую индианку[107] в гостиную Нинон, вскоре тесно сблизившуюся с будущей маркизой Ментенон. В гостиной барского дома д’Альбре она встретила поэта Скаррона, бедного, расслабленного, предложившего ей свою руку, пораженную параличом и, несмотря на это, принятую Францискою. Расслабленный телом, но бодрый духом, здоровый умом, Скаррон был солнцем той сферы, в которой, как звезды первой величины, блистали многие поэты и остроумцы того времени. Неистощимо-веселый, даже среди невыносимых физических страданий, Скаррон щедрою рукою сыпал шутки, остроты, экспромты; собеседники ловили каждое его слово и наслаждались чтением этой живой книги в ветхом, исковерканном переплете. Злые языки поговаривали, будто молодая Франциска была нечувствительна к нежным заискиваниям Вилларсо, с которым будто бы имела свидания у Нинон Ланкло… Мудреного ничего нет, но Скаррон, как человек рассудительный, и не требовал от своей жены безукоризненной верности; ему была нужна не жена, а сестра милосердия, и Франциска исполняла ее тяжкие обязанности с терпением и истинно родственной заботливостью. Десять лет прожила она со своим мужем, скончавшимся в 1660 году и не оставившим ей в наследство ничего, кроме известного доныне своего имени[108]. Друзьями вдова Скаррона не была забыта: Нинон любила ее по-прежнему и помогала ей, девица Скюдери, семейство д’Альбре не изменили к ней своего расположения. В доме д’Альбре она встретила маркизу де Тианж, одну из трех граций Мортемар. Супруги д’Альбре просили эту сестру могущественной Монтеспан попросить короля о выдаче пенсии вдове Скаррона, существовавшей покуда чуть не доброхотными даяниями своих друзей и между прочими суперинтенданта Фуке. Ей представлялись выгодные партии, но она, по совету Нинон Ланкло, предпочитала бедную независимость богатой неволе. Не надеясь на протекцию сестер Мортемар, вдова Скаррон решилась искать места компаньонки на отъезд и имела виды на поступление в эту должность к герцогине Немурской, которая уезжала в Португалию. «Сердце мое свободно, – писала она к одной из своих приятельниц, – и всегда останется свободным. На людей особенно рассчитывать нечего: когда я ни в чем не нуждалась, я могла бы добиться всего, а теперь, когда терплю нужду, встречаю одни отказы». Королю она до того надоедала частыми прошениями, что он однажды сказал в приемной:

– На меня падает целый дождь просьб вдовы Скаррон!

Несмотря, однако же, на свою любовь к независимости, вдова Скаррон умела ловко льстить и низкопоклонничать; мастерица говорить красно, она, подобно лисице, льстящей вороне в басне, обладала искусством находить «уголок в сердце», обучившись этому искусству в школе нищеты. «Бедность не порок» – говорит пословица; но опыт веков прибавляет к этому: не порок, но проводник ко всевозможным порокам; из них же первые: лесть и низкопоклонничество. Вдова Скаррон раболепствовала пред семействами д’Альбре и Фуке, льстила маркизе Тианж и косвенно ее сестрице, говоря, что не уедет до тех пор из Франции, покуда не увидит «дива». Под этим именем она разумела маркизу де Монтеспан. Фаворитка допустила ее до своего лицезрения; попросила за нее у короля, и Людовик XIV пожаловал горемычной вдовице пенсию в 200 пистолей. При появлении вдовы Скаррон в дворцовой приемной, пришедшей благодарить короля за его милость, Людовик сказал ей несколько любезных слов, причисляя себя к ее друзьям. Пенсия сама по себе, но король, награждая вдову Скаррон, имел в виду дать ей должность, которая, по его мнению, была самая подходящая к ее способностям; именно он хотел поручить ей воспитание сына и дочери, побочных своих детей от госпожи Монтеспан[109]. Самая главная задача воспитательницы заключалась в том, чтобы она сохраняла в строжайшей тайне истинное происхождение своих питомцев, даже от прислуги. Предложение вдове Скаррон сделано было через герцога Вивонь, и отказа, конечно, не воспоследовало.

Воспитательный дом побочных детей короля, находившийся на улице Вожирар, был для вдовы Скаррон преддверием ко дворцу королевскому; но прежде нежели она более или менее нечистыми путями достигла цели своих властолюбивых желаний, она в течение пяти-шести лет играла весьма жалкую роль, нянчась с королевскими деточками. Вот подлинные ее признания о том образе жизни, который она вела в уединенном доме на улице Вожирар:

«Я лазила по лестницам, исправляя должность обойщиков, потому что вход в детские был им воспрещен. Кормилицы из опасения, чтобы у них не портилось молоко, ни к чему не прикладывали рук. Весьма часто я переходила от одной к другой, подавая им белье, кушанье; ночи проводила при больных детях, а к утру возвращалась в свою городскую квартиру и, переодевшись в другое платье, посещала знакомых моих, д’Альбре и Ришелье, именно затем, чтобы отклонить от себя всякие подозрения насчет вверенной мне тайны. Чтобы не краснеть при нескромных расспросах, я часто отворяла себе кровь».

Вот оно, геройское усердие; вдова Скаррон служила верой и правдой, проливая кровь если не за отечество, то за королевских детей.

Однажды король пожелал их видеть у себя в Версале, куда они прибыли со своими кормилицами и воспитательницею, которая осталась в приемной, даже в прихожей.

– Чьи это дети? – спросил король у кормилицы.

– Вероятно, той дамы, – отвечали они, – которая живет у нас. По крайней мере, судя по ее заботливости о них и попечениях, она, вероятно, их мать.

– А кто же отец? – продолжал допрашивать король.

– Должно быть, какой-нибудь знатный господин или президент парламента.

Этот последний наивный ответ рассмешил короля до слез.

Дети подрастали и с рук кормилиц перешли на попечение вдовы Скаррон, которая и в этом случае отличилась своим усердием, за что выдаваемая ей пенсия была увеличена до 600 пистолей. Госпожа Монтеспан осыпала ее своими милостями; король покуда особенной ласки не оказывал, смотря на нее как на охотницу поумничать и на педантку. По совету докторов маленький герцог Мэн для излечения от сведенной ноги должен был ехать в Антверпен в сопровождении вдовы Скаррон; на следующий год он пользовался водами в Баньере. Во время обоих путешествий вдова Скаррон вела переписку с госпожою Монтеспан. Из писем гувернантки явствует, что она добивалась подняться во мнении короля, о чем и умоляла свою высокую покровительницу. Фаворитка, не допуская мысли, чтобы ничтожество, подобное вдове Скаррон, могло когда-нибудь встать ей поперек дороги, просила за нее Людовика XIV, аттестуя ее с самой выгодной стороны. Следствием этого ходатайства было расположение короля, которое он не замедлил доказать вдове Скаррон по ее возвращении из чужих краев. Беседуя с герцогом Мэн, весьма довольный умными его ответами, король выразил любезному своему сыну совершенное свое удовольствие.

– Государь, – отвечал герцог, – не удивляйтесь моим разумным словам: меня воспитывает дама, которую можно назвать воплощенным разумом.

– Прекрасно! Скажите же ей, что я ей жалую десять тысяч пистолей, вам на конфеты.

Эти десять тысяч были основой будущих успехов вдовы Скаррон. Вскоре после того госпожа Монтеспан поместила ее в своем отеле, дав хорошее жалованье, но обращаясь с нею с самым оскорбительным пренебрежением. У фаворитки появилась какая-то антипатия к гувернантке сына; психолог назвал бы эту антипатию – предчувствием. Несколько раз госпожа Монтеспан жаловалась королю на вдову Скаррон, на что он равнодушно отвечал:

– Так прогоните ее; ваша воля!

Но по какому-то роковому предопределению фаворитка не прогоняла будущую свою наместницу. Владычество маркизы Монтеспан длилось шестнадцать лет (1670–1686), и этот период небезынтересно проследить погодно, взвесить, сколько добра и зла эта женщина принесла Франции.

Война с Голландией вооружила против Людовика XIV Германию, Испанию и Лотарингию; Великобритания колебалась между выбором к сохранению союза с Францией или приступлением к коалиции против нее.

Во время этой борьбы с Европою маркиза Монтеспан, пользуясь влиянием своим на короля, убеждала его принимать личное участие во всех военных действиях, и его пример увлекал все дворянство и всю знать. По возвращении на зиму с театра войны король потешался праздниками в Версале. Фаворитке удалось охладить расположение Людовика к Кольберу и поставить во главе государственного управления Лувуа и ле Теллье; на украшения версальского дворца и его садов расходовались баснословные суммы. На одном из спектаклей дворцового театра был представлен Амфитрион, комедия Мольера, в которой под маскою Юпитера нетрудно было узнать короля, а под маскою Алкмены его фаворитку.

Людовик XIV тогда вел действительно образ жизни, напоминавший веселое житье олимпийского царя богов. Маркиза Монтеспан была Юноною; ее сестры и многие из придворных дам и девиц были нимфами и полубогинями, которых удостаивал ласками своими версальский Юпитер.

Супруга принца Субиз гордилась тем, что новорожденный сын ее (1674) похож на Людовика XIV; за нею ласками короля пользовалась госпожа деЛюдр, немножко косноязычная, но очень приятная особа. На придворном балу какой-то наушник намекнул королеве Марии Терезии о благосклонности короля к этой красавице.

– Это не мое дело, – отвечала королева, – скажите об этом госпоже Монтеспан.

Следовавшая затем связь короля с графинею Граммон была расстроена фавориткою, убедившею Людовика, что графиня отчаянная янсенистка. Бросив ее, король утешился девицею Гедами, побочной дочерью герцога Ангиенского, молоденькою красавицею, едва вышедшею из лет отрочества… Наконец, в 1679 году Людовик сблизился с девицею де Фонтанж.

Подобно ла Вальер, фрейлина герцогини Орлеанской, Ангелика де Скорайлль де Рувилль-Фонтанж, родившаяся в 1661 году, была дочерью небогатого руэргского дворянина. Безукоризненная красавица, белокурая, с прелестными голубыми глазами, девица Фонтанж пленила короля молодостью, свежестью, но уж никак не умом, весьма ограниченным. При первой встрече с нею Людовика маркиза Монтеспан сама обратила на нее его внимание, назвав девицу Фонтанж прекрасной статуей. Триста тысяч ливров покорили ее сердце обладателю Франции. Как бы в вознаграждение маркизы Монтеспан, окончательно уволенной от звания фаворитки, король предложил ей титул герцогини, пожалованный и девице Фонтанж вместе с 1 200 000 ливров ежегодного содержания.

– Нет, государь, – отвечала гордая фаворитка, – предоставляю эти титла каким-нибудь ла Вальер и Фонтанж. Герцогская корона им нужна, чтобы приблизиться к вам… Я, по моим родовым правам, выше их и не утратила бы моей знатности, даже если бы не имела счастия вам нравиться.

Двор, недавно раболепствовавший пред маркизою Монтеспан, теперь склонился в прах пред герцогинею Фонтанж; воля ее, малейшая прихоть – была законом для всех, начиная с короля. Она ввела в моду прическу, сохранившую ее имя от забвения в позднейшем потомстве. Как-то на охоте в лесах Фонтенбло красавица, носясь на коне, растрепала свою прическу и, чтобы поправить ее, обвязала голову лентой. Эта незатейливая куафюра очаровала короля, и он просил свою возлюбленную, чтобы она другой не носила. Примеру ее последовали все придворные дамы и девицы, и прическа a La Fontanges еще была в моде лет сорок тому назад.

Неизбежное последствие любви короля – беременность обезобразила прелестное личико красавицы: худоба и отвратительные хлоазмы на лице не могли быть привлекательны для короля, так же точно, как пятна на нежном плоде для лакомки. Прием короля, оказанный герцогине при ее появлении при дворе в интересном положении, дал ей понять, что прошло ее время.

– Дитя мое, – сказала ей маркиза Ментенон (бывшая вдова Скаррона), – таков у нас обычай: обожаемая сегодня позабывается завтра. Всего благоразумнее с вашей стороны было бы, не дожидаясь удаления, удалиться самой, добровольно. В первом случае вы сбережете к себе некоторое уважение от людей, во втором – навлечете на себя только стыд.

– По вашим словам, – отвечала герцогиня, – оставить короля так же легко, как переодеть платье!

Однако же она удалилась в аббатство Шелль, где находилась аббатисою ее сестра; отсюда она переехала в аббатство Пор-Руайяль. Трижды в неделю король присылал к ней герцога ла Фельяд справляться о ее здоровье, которое ухудшалось день ото дня. Чувствуя приближение кончины, бедная фаворитка пожелала увидеть короля, и он исполнил ее желание – пришел, чтобы окончательно разочароваться. Перед ним вместо недавней красавицы лежал еле дышащий остов, обтянутый кожею…

– Государь, – сказала умирающая, – вот что осталось от той женщины, которая доставила вам несколько дней счастия, к ногам которой еще полгода тому назад вы были готовы сложить вашу корону… Неужели в вас нет жалости?

Людовик залился слезами, покрывая ими иссохшую руку герцогини.

– Теперь я умру спокойно, – прошептала она, – меня оплакал мой возлюбленный, мой король!

На другой день, 28 июня 1681 года, она скончалась. Ребенок, ею рожденный, прожил несколько дней.

Нескромная – скажем более, зверская радость маркизы Монтеспан при вести о кончине соперницы была причиною разрыва между королем и ею, чему, впрочем, немало способствовали происки и подпольные интриги маркизы Ментенон. Возвышение этой женщины могло служить самым ясным доказательством, насколько ум выше красоты, насколько искусство ловко интриговать выше самого увлекательного кокетства. Если бы красота маркизы соответствовала ее уму, она была бы первой красавицей в мире, но, превосходя всех прежних фавориток умом, она далеко уступала им в красоте. Пресыщенному наслаждениями чувственными, одряхлевшему от распутств, Людовику XIV, в эпоху его сближения с маркизою Ментенон, было уже под пятьдесят лет. Неумолимая старость, предтеча смерти, избороздила лицо его морщинами, посребрила сединой его кудри, лишила прежнего блеска его глаза, когда-то имевшие такую обаятельную силу на самых непреклонных красавиц. Сердце, никогда не отличавшееся особенною мягкостью, совсем очерствело; в слабеющей памяти сохранялись кое-какие воспоминания о былом, но воспоминания эти были безотрадны. Келья ла Вальер, гроб Фонтанж, миллионы, рассоренные на прихоти маркизы Монтеспан и ее родни, – вот те картины, которые воскресали в воображении короля при воспоминании о минувшем. Именно теперь он чувствовал потребность в верной и заботливой подруге остатка своих дней, и подругою этого нравственного инвалида была маркиза Ментенон – в молодости своей заботливая сиделка бедного калеки – Скаррона.

Начало ее жизненного поприща нам известно: жалкая, полунищая паразитка, богатая умом и образованием, она ради куска насущного хлеба определилась в гувернантки к побочным детям маркизы Монтеспан. Последняя, третируя ее, имела, однако же, настолько великодушия или самоуверенности, что расположила предубежденного короля в пользу вдовы Скарро-на. Людовик в начале своего знакомства с гувернанткою своих детей неоднократно высказывался против ее педантизма и неуместного умничанья; снисходя на просьбу маркизы Монтеспан, он в 1674 году пожаловал вдове Скаррона поместье Ментенон с правом носить это имя. Смиренная в бедности, ловкая пройдоха приосанилась и сделалась посмелее, благодаря обеспеченному своему состоянию. При столкновениях с маркизою Монтеспан она отвечала колкостями на ее грубости и, будучи несравненно ее умнее, нередко заставляла молчать неотразимыми логическими доводами. Пострижение ла Вальер произвело глубокое, потрясающее впечатление на весь двор: пожилые грешницы ставили ее в пример молодым, внушая и проповедуя им всеми забытые правила нравственности; знаменитые вития: Боссюэт, Бурдалу, Массильон громили разврат с высоты церковной кафедры, напоминая сильным мира сего о бренности и ничтожестве жизни человеческой. В великом посту 1675 года маркиза Монтеспан под обаянием проповедей Боссюэта вздумала отказаться от света и, удалясь в уединение, оплакивать там свои прегрешения, вольные и невольные. Об этом намерении она сообщила маркизе Ментенон, которая, разумеется, не только не отговаривала фаворитку, но, заключив тайный союз с Боссюэтом и Флешье, просила их укрепить маркизу Монтеспан в благом ее намерении всею силою их красноречия… Боссюэт убедил фаворитку, что ее удаление будет великим подвигом, за который Бог, конечно, простит ей все ее грехи; к голосу Боссюэта присоединил свой голос друг и приятель маркизы Ментенон – аббат Гобелен. Лукавая Ментенон в этом случае перехитрила почтенных отцов иезуитов, уверив их, что единственная ее забота – с удалением фаворитки сблизить короля с его супругою.

Маркиза Монтеспан удалилась наконец в замок Кланьи, с тем чтобы… весьма скоро оттуда возвратиться, жалея о своем недавнем раскаянии. После двухнедельной разлуки с фавориткою Людовик XIV стосковался по ней и весьма нежным письмом, посланным чрез Боссюэта, умолял маркизу Монтеспан возвратиться опять ко двору и в его объятия. С этого времени вражда между обеими маркизами, Монтеспан и Ментенон, сделалась явною; они боролись из-за короля, как два вора из-за дорогой добычи. Маркиза Ментенон со своими иезуитами старалась обратить Людовика на путь истинный с тем, чтобы быть его спутницею… Фаворитка, напротив того, всячески вовлекала его в разврат, обольщая не только своими блеклыми прелестями, но еще, кроме того, сватая ему из толпы придворных молоденьких и хорошеньких девушек. Одна заботилась о его душе, другая о грешном теле. Не желая обижать ни той ни другой, король жил какой-то странной, двойственной жизнью, совмещая в ее образе черты и христианина, кающегося грешника, и поклонника Корана, погрязнувшего в грехах. Утомленный негою в стенах своего версальского гарема, Людовик удалялся в часовню для молитвы или проводил несколько часов в собеседничестве своего духовника иезуита, отца ла Шеза, наоборот, утомленный проповедями, он опять обращался к своим одалискам, между которыми маркиза Монтеспан по-прежнему разыгрывала роль султанши-валиде.

Именно в это время случилось приключение, по которому можно судить о тех отношениях, в которых находились друг к другу маркизы Монтеспан и Ментенон. Людовику XIV вздумалось посетить кармелитский монастырь, в котором находилась ла Вальер. Стены смиренной обители едва могли вместить в себе огромную свиту, сопровождавшую французского падишаха. Герцогиня Ришелье, чтобы чем-нибудь занять Людовика, предложила тут же в монастыре разыграть лотерею, состоявшую из четок, крестиков, образков и тому подобных предметов, которые, в сущности, не игрушки, но в тот век, при шаткости религиозных понятий, подобный взгляд на священные символы был почти извинителен. Ла Вальер, или, правильнее, сестра милосердия Луиза, выиграла статуэтку кающейся Магдалины. Этот выигрыш заставил призадуматься маркизу Монтеспан.

– Сестра моя, – сказала она Луизе, – неужели в стенах здешней обители вы нашли свое счастие?

– Спокойствие? Да… А вы нашли ли свое счастие в мире?

– Нет, я не нашла ни спокойствия, ни счастия…

– В этом самом, – заметила маркиза Ментенон, – именно и есть существенная разница между Магдалиною покаявшеюся и Магдалиною грешницею…

Маркиза Монтеспан взглянула на соперницу глазами разгневанной Юноны и ядовито возражала:

– Во всяком случае, Магдалина грешница или покаявшаяся гораздо лучше Магдалины, готовящейся быть грешницею!

Маркиза Ментенон имела над маркизою Монтеспан то великое преимущество, что у королевы Марии Терезии сумела снискать к себе самое искреннее расположение. Бедная, покинутая супруга Людовика XIV смотрела на маркизу Ментенон как на доброго гения, чуть не ангела-хранителя распутного короля.

В 1680 году Людовик XIV пожаловал маркизу Монтеспан в гоф-мейстерины к королеве Марии Терезии, купив эту должность у графини Суассон за 200 000 талеров.

– Видно, такова судьба моя, – сказала при этом королева, – чтобы супруг мой брал себе любовниц из толпы моих служанок или заставлял любовниц быть моими служанками.

Маркиза Ментенон была назначена в камер-фрау к супруге дофина баварской принцессе, в том же 1680 году прибывшей в Париж. Это назначение более прежнего сблизило маркизу с королем и, кроме того, с семейством дофина – будущего короля и всеми его приближенными. «Я уверен, – говорил Людовик XIV, – что беседы маркизы с моей невесткой будут иметь на последнюю самое благодетельное влияние». Таким великим почетом пользовалась тогда вдова Скаррона!

Дочь герцога Орлеанского, так называемая Мадемуазель, престарелая пятидесятилетняя дева, одержимая эротоманией, докучала королю просьбами об освобождении своего возлюбленного, герцога Лозен, засаженного в крепость Пиньероль и содержавшегося в ней десять лет. Она просила маркизу Мен-тенон ходатайствовать перед королем о прощении Лозена, и маркиза обещала ей это прощение, если Лозен уступит все подаренные ему дочерью герцога Орлеанского поместья побочному сыну короля герцогу Мэн. Мадемуазель согласилась на это, но маркиза Монтеспан к этим уступкам присоединила еще одну: чтобы дочь герцога Орлеанского уступила герцогу Мэн все свое недвижимое имущество, ценимое в семнадцать миллионов франков… Торги на освобождение герцога Лозен не состоялись. Это позорное дело на время сблизило обеих маркиз, но, разумеется, не примирило их между собою. После смерти герцогини Фонтанж Людовик XIV, по советам маркизы Ментенон, отказался от прежнего мусульманского образа жизни и решился распустить свой гарем, оставив одну только маркизу Монтеспан или, вернее, оставив ей титул фаворитки с отстранением от всякого вмешательства не только в государственные дела, но даже от частых посещений его величества. С этого времени маркиза Ментенон окончательно прибрала его к своим рукам, из которых уже и не выпускала великого короля до самой его смерти. Судьба, благоволившая маркизе Ментенон, оказала ей громадную услугу, прервав нить жизни королевы Марии Терезии. Несчастная эта женщина скончалась в 1683 году, и смерть ее исторгла из каменного сердца Людовика XIV вместе со слезами следующие слова – лучше всякого панегирика:

– Вот первое горе, которое бедняжка причиняет мне!

Склеп королевской усыпальницы Сен-Дени принял под свои своды бренные останки державной страдалицы, испившей горькую чашу жизни до последней капли. Каждой жене, какого бы сословия ни была она, больно и обидно видеть предпочтение, оказываемое ее мужем другой женщине, но каково было королеве Марии Терезии всю свою жизнь видеть распутства мужа, быть свидетельницей его связей с ла Вальер, Монтеспан, Фон-танж, с целым легионом любовниц, терпеть от них оскорбления и обиды, выслушивать грубости от мужа – и безмолвствовать?

Грустно соединить с именем Марии Терезии рассказ о скандалезном приключении, бросившем пятно на жизнь ее, в течение долгих лет безукоризненную. После ее кончины открылось, что в монастыре Море воспитывалась под строжайшим надзором маленькая негритянка, побочная дочь покойной королевы. Отцом этой девочки злые языки называли араба Набо, придворного фокусника, забавлявшего Марию Терезию разными штуками своего искусства, игрой на гитаре и пением. Говорили, будто при рождении этой девочки короля уведомили, что супруга его во время беременности часто смотрела на араба и следствием этого было рождение ею негритянки. Поверил ли Людовик XIV подобной сказке, нет ли, об этом история умалчивает, но как бы то ни было, а фокусник Набо вскоре умер скоропостижно, а девочка отвезена была в монастырь, откуда впоследствии исчезла неведомо куда. Впрочем, исчезновения людей без вести были не редкостью во Франции в царствование великого короля, завещавшего потомству доныне неразрешенную загадку в образе человека в железной маске[110].

Болезнь и кончина Марии Терезии дали возможность иезу-итке Ментенон отличиться в глазах короля уходом, попечениями о больной до ее последней минуты… Странная судьба маркизы Ментенон! Перечитывая ее биографию, можно подумать, что ей было на роду написано всю свою жизнь ухаживать за увечными и больными: она десять лет нянчилась со своим мужем, калекою Скарроном, потом с хромоногим герцогом Мэн, затем услуживала больной королеве Марии Терезии и, наконец, остаток дней провела, ухаживая за одряхлевшим и выжившим из ума Людовиком XIV… Не герцогине ла Вальер, но, конечно, маркизе Ментенон приличнее было бы именоваться сестрою милосердия.

Прежде нежели мы приступим к обзору государственной деятельности маркизы Ментенон, мы считаем необходимым сравнить ее с тремя ее предшественницами: ла Вальер, Мон-теспан и Фонтанж. Ла Вальер, первая и единственная любовь Людовика XIV, всей душою ему преданная, оставила по себе в памяти народа французского доброе воспоминание, как женщина бескорыстная, нежная, достойная сожаления, когда была грешницею, и героиня, когда, одумавшись, принесла покаяние в своих грехах.

Монтеспан – воплощенное корыстолюбие – в шестнадцать лет своего владычества поглотила миллионы и этим нанесла бессознательно первый удар престолу королевскому, удар, за которым началось быстрое его разрушение. Нам возразят, что сила королевская не в деньгах – так! Но деньги каждого государства – его кровь, необходимая его организму, точно так же, как кровь настоящая необходима нашему организму. К чему, если не к смертельному недугу, ведет человека бесполезное кровопускание? Маркиза Монтеспан (вечно позорной памяти) была той ненасытной пиявицей, которая, высосав из Франции много крови, заронила в организме этого королевства зародыш смертельного недуга, от которого оно доныне не может поправиться. Имя этому недугу – безначалие, горячка анархии, бешеный бред со светлыми промежутками в виде мимолетной королевской или императорской власти.

Герцогиня Фонтанж – жертва старческого сластолюбия Людовика XIV – промелькнула как метеор и скрылась в могилу, оставив по себе в сердце этого деспота грустное воспоминание и бесплодное раскаяние. Фонтанж была глупенькая овца, попавшаяся на зубы голодному волку. Ее любовь (если только она была) можно назвать прощальным лучом юности, покидавшей короля, или улыбкой счастья, за которой следовали долгие годы скуки, разочарования – и, может быть, раскаяния.

С именем маркизы Ментенон соединено воспоминание о подвиге тупоумия, навеки обесславившем царствование Людовика XIV. Подвигом этим была отмена Нантского эдикта, которую можно назвать, в нравственном смысле, тем же, чем была Варфоломеевская ночь в смысле физическом. Чтобы решиться на последнюю, надобно было быть зверем, подобным Карлу IX, но отменить Нантский эдикт дрожащей старческой рукой мог только выживший из ума идиот, подобный Людовику XIV.

С 1680 года в характере европейской политики произошла важная перемена. Недавние войны Людовика XIV, его виды на Испанию и непомерное властолюбие, расширение пределов Франции тревожили европейские кабинеты, и следствием этого была коалиция, имевшая целью ослабить королевство, вознесенное не Людовиком XIV, но гениальными его министрами и полководцами на высоту державы первостатейной. Англия и Голландия, заключив Аугсбургский союз, к вопросу политическому присоединили вопрос религиозный, именно: защиту прав французских гугенотов, терпевших при Людовике XIV всевозможные притеснения; сторону их приняли и государи Северной Германии. Гугеноты Лангдока, Сентоважа, Пуату, Дофинэ и Севенн имели постоянные сношения с иностранными своими единоверцами, получая от них богослужебные книги, вклады на церкви и т. д. Иезуиты, окружавшие Людовика XIV, втолковали ему, что сношения его подданных с враждебными ему державами ведут прямо к бунтам и кровавым распрям и что только единство вероисповедания во Франции – неколебимая основа ее могущества. Убежденный доводами иезуитов, король по их совету начал с добровольного[111] обращения гугенотов в католицизм, и маркиза Ментенон, сама бывшая кальвинистка, предложила королю содействовать этим мероприятиям. Несмотря на это, дело добровольного обращения не двигалось вперед; проповеди иезуитов были гласом вопиющих в пустыне, а ограничения прав иноверцев, предоставленных им Нантским эдиктом Генриха IV, возбуждали негодования в самых терпеливых. Ле Теллье, отец ла Шез, духовник короля и маркизы Ментенон, видя спасение Франции в отмене Нантского эдикта, убедили Людовика XIV прибегнуть к этой мере, и 22 октября 1685 года эдикт был отменен: протестантам и кальвинистам, не желавшим перейти в католицизм, было предоставлено в двухнедельный срок оставить пределы Франции. Переселение многих тысяч протестантских семейств в Германию, Швейцарию и Голландию напомнило исход Израиля из Египта… Все эти переселенцы были мирные, трудолюбивые граждане, честные торговцы, искусные фабриканты. На своих любовниц, маркизу Монтеспан и герцогиню Фонтанж, Людовик XIV потратил миллионы; Нантским эдиктом, подписанным в угоду маркизе Ментенон, король разорил Францию, нанес смертельный удар ее торговле и промышленности.

Был ли Людовик XIV женат на маркизе Ментенон? Вопрос спорный, на который доныне история еще не дала прямого ответа. Вот что мы видим о нем в любопытной книге Капфига, несмотря на многие промахи, послужившей нам в некоторых случаях материалом для нашего очерка.

В поведении маркизы Ментенон при дворе Людовика XIV одною из самых похвальных черт было ее неизменное уважение к королеве Марии Терезии, невзирая на щекотливое свое положение воспитательницы побочных детей ее супруга. Госпожа Монтеспан и девица Фонтанж не умели держать себя в отношении королевы и весьма часто забывались, особенно последняя, которая, проходя мимо Марии Терезии, даже не кланялась ей. Королева скончалась на руках маркизы Ментенон; ее заботливость о больной и умирающей дала ей право на особенное расположение короля. Кроме того, она отличалась набожностью: вставая постоянно в семь часов, она отправлялась к обедне, потом читала душеспасительные книги, надзирая за детьми короля как заботливая и рассудительная мать. Следствием последнего обстоятельства было то могучее влияние, которое она приобрела над ними, в особенности над герцогом Мэн, характер которого был точным снимком с серьезного, деятельного и педантического характера маркизы. Наставница знала бесконечную нежность короля к его побочным детям, и потому, когда они стали подрастать, она всеми мерами способствовала возвышению их общественного положения путем брачных союзов с особами знатных фамилий. Мадемуазель Блуа, дочь герцогини ла Вальер, была выдана за принца Конти; герцог Мэн женился на принцессе Конде; сестре его мадемуазель де Нант прочили в мужья герцога Шартрского.

Это слияние незаконных детей короля с его родственниками отклоняло в будущем всякие распри и столкновения между ними. Маркиза Ментенон тем усерднее способствовала этим видам Людовика XIV, что дофин и дофина были против них. Король по целым часам беседовал с маркизою о будущности детей и вскоре был с нею почти неразлучен; когда она была нездорова, навещал ее. Скромная Ментенон приписывала причину этой внимательности любви короля к детям… Для устранения от нее всяких двусмысленных слухов Людовик XIV пожаловал ей должность при дофине, своей невестке, которую она в 1686 году сопровождала в Фонтенбло, где, как полагают некоторые историки, совершен был тайно обряд бракосочетания Людовика XIV с маркизою Ментенон. Письменных документов этого брака не существует; брачное свидетельство не было нигде отыскано ни во Франции, ни в архивах Ватикана. Писатели, утверждающие, что брак был совершен, ссылаются

1) на строгость нравственных правил состарившегося короля, которая, конечно, не дозволила бы ему сожительствовать с маркизою Ментенон без союза брачного. На этот довод ответим, что маркизе было тогда 51 год (в этом возрасте, по уставам католической церкви, женщина может поступать в услужение к священнику и жить с ним под одною кровлею); в этом возрасте едва ли она могла возбуждать в короле какие-нибудь чувственные желания, тем больше, что именно в это время он был в связи с молодой протестанткой, девицею Фонтанж.

2) Король (по словам тех же историков) оказывал маркизе уважение, будто королеве; она жила в его покоях, сиживала рядом с ним во время службы в дворцовой церкви и за парадными обедами. Всеми этими почестями пользовались и фаворитки Людовика XIV. Она не вставала с места и не кланялась ни принцам крови, ни дофину при их входе в покои короля. Довод этот тоже не выдерживает критики, когда дофин и принцы крови посещали короля, когда с ним беседовала маркиза Ментенон, она, по правилам придворного этикета, не имела права никого приветствовать в присутствии короля[112]. Безграничное влияние маркизы Ментенон на Людовика XIV и на последние годы его царствования не подлежит сомнению. Одобряя все его распоряжения, она при случае давала ему советы и руководила им; он питал к ней глубочайшее уважение. Кто желал угодить Людовику XIV, обязан был угождать маркизе Ментенон. Когда герцогиня Бургундская прибыла ко двору, она, обходясь с маркизою Ментенон с почтительной кротостью, называла ее тетенькой… Почему же не бабушкой, если Ментенон была тайной супругою деда герцогини? Но если Людовик XIV действительно был женат на ней, почему же, повторяем, нет тому никаких письменных доказательств? Почитатели памяти маркизы Ментенон говорят, будто все документы, касательно ее брака с королем, были ею уничтожены после его смерти. Капфиг в своей книге не допускает возможности подобного геройского самопожертвования[113]. Для маркизы Ментенон такой подвиг был бы действительно не под силу, но в нашей отечественной истории есть одна личность, подобным подвигом прославившая свое имя гораздо более, нежели титулом морганатического супруга русской императрицы… Этот герой – Разумовский, в присутствии графа Орлова сожегший брачное свое свидетельство и все письма своей державной супруги. Трудно решить, чей подвиг был славнее: Орлова ли, который сжег турецкий флот при Чесме, или Разумовского, принесшего памяти императрицы Елизаветы Петровны такую огромную жертву?

Но возвратимся к предмету нашего очерка.

На основании всех вышеприведенных данных, Капфиг в своей монографии приходит к тому заключению, что Людовик XIV не был женат на маркизе Ментенон. Это подтверждают: 1) преклонные лета маркизы и отсутствие всякого намека на брак в ее письмах и сочинениях; 2) отсутствие какой-нибудь статьи в ее пользу в духовном завещании Людовика XIV; 3) ее поселение в Сен-Сире после его смерти. Приязненные отношения их не были скреплены ни любовью, ни браком. Для любви оба были слишком стары; в браке, который предоставлял бы какие-нибудь права более тех, которыми пользовалась маркиза, она не имела надобности. Жизнь маркизы началась должностью сиделки, той же должностью и окончилась… только больной, бывший на ее попечении, был познатнее Скаррона.

Существует предание, будто какой-то каменщик Барбе, знакомый Скаррона, однажды предсказал его жене, что она будет королевою, хотя и никогда не будет ни особенно счастлива, ни особенно богата. Это одна из тех сказочек, которыми романисты любят прикрашивать правду, забывая, что она всего менее нуждается в прикрасах. Предсказание Барбе подлежит сильному сомнению, но если даже оно и было – может ли оно служить доказательством тому, что вдова Скаррона была супругою Людовика XIV? При этом короле каждая его фаворитка могла назваться королевою – кроме его законной жены, Марии Терезии. Карикатуристы его времени изображали его четырех фавориток: ла Вальер, Монтеспан, Фонтанж и Ментенон в виде карточных дам: бубновой, трефовой, червонной и пиковой. К этому можно было бы прибавить, что счастье и могущество трех первых напоминали карточные домики, рушившиеся при первом дуновении переменчивого ветра, который благоприятствует до поры до времени и временщикам, и фавориткам.

Снискав расположение короля, перешедшее со временем в неограниченную привязанность, маркиза Ментенон старалась, и весьма успешно, отучить его от привычек, усвоенных им смолоду и особенно развившихся в нем в эпоху его сожительства с маркизою Монтеспан. К числу таковых принадлежала страсть Людовика XIV строиться. Версальский дворец с его садами и фонтанами можно было назвать пышным памятником лет бурной юности и мужества Людовика XIV. При ла Вальер король обращал особенное внимание на сады, цветники, крытые беседки и тому подобные украшения, в которых искусство, прикрашивая природу, идет с нею дружно рука об руку. В царствование маркизы Монтеспан внимание Людовика было особенно обращено на увеличение версальского дворца новыми пристройками, на украшение чертогов позолотою, живописью, резьбою и драгоценными мраморами. Тут природа, отдаленная на второй план, уступила все место искусству; исчезла буколическая простота, которую так любила скромная ла Вальер, и воцарилась сумасбродная роскошь, бывшая для маркизы Монтеспан насущной потребностью. Померкла счастливая планета маркизы Монтес-пан, и версальский дворец постигли новые преобразования. Суровая педантка Ментенон была не охотница ни до садов, ни до раззолоченных чертогов; она называла версальский дворец «храмом гордыни человеческой», и в угоду ей Людовик XIV построил скромный дворец Марли, состоявший из замка, окруженного двенадцатью павильонами, напоминавшими отшельнические кельи; вместо шумливых фонтанов Марли был украшен зеркальными прудами, в которых плавали карпы и караси с золотыми сережками, продетыми в их жабры чуть ли еще не руками Людовика XIV; вместо цветников явились фруктовые сады и огороды… Одним словом, в обстановке нового жилья состарившегося короля проза заменила поэзию, существенное вытеснило все фантастическое. Прекратились шумные сборища, праздники, спектакли; вместо всего этого образ жизни принял характер чуть не монастырский: проповеди, чтение нравственных книг и душеспасительные беседы с иезуитами. К довершению всего маркиза Ментенон убедила Людовика XIV – в видах спасения его души и сбережения его желудка – соблюдать посты, и бедный лакомка смиренно покорился велениям своей полудержавной сиделки. Таков непреложный закон судьбы, человек на старости лет почти всегда является врагом всего, что в юности было ему особенно мило и сердцу близко… Безбожник делается ханжой, развратник ударяется в нравоучения, обжора проповедует воздержание. Из одной крайности человек бросается в другую.

Маркиза Монтеспан и ее креатура – Лувуа много способствовали основанию Людовиком XIV знаменитого инвалидного дома (Hotel des Invalides); маркиза Ментенон – женщина вовсе не воинственная, основала Сенсирский институт для воспитания благородных девиц – кальвинисток, перешедших в католицизм. Устав этого училища, утвержденный епископом шартр-ским (в 1686 году), был составлен самою маркизою и во всех своих статьях являл странную смесь простоты протестантской с католическим ханжеством, – одним словом, маркиза Ментенон была сама олицетворением устава института Сен-Сир… И еще несколько десятков лет тому назад это заведение почиталось образцовым во многих европейских государствах! В первые годы своего основания Сен-Сир был чем-то вроде монастыря и вместе с тем рабочего дома. Невинных девочек заставляли каяться в их будущих грехах, изнуряли учением, работою и чуть не морили голодом под предлогом поста.

Некоторые историки, основываясь на собственных мемуарах маркизы Ментенон и на льстивых отзывах о ней современников, хвалят ее за бескорыстие… Правда, в течение тридцатипятилетнего сожительства своего с Людовиком XIV она сама нажила немного, но зато, по примеру Монтеспан, вывела в люди свою роденьку, которую Людовик награждал по-королевски. Брат ее Жан д’Обинье, отчаянный рубака и кутила, по ее милости получил губернаторства Бофора, Коньяка, Эг, Морта и орден Святого Духа. Маркиза, выговаривая ему за расточительность, в то же время платила за него долги, выпрашивая у короля пособия; поместила дочь его в Сен-Сир, дала ей прекрасное образование и выдала за молодого графа д’Айен. Маркиза дала ей от себя в приданое 600 000 ливров, но эта сумма была ничтожною в сравнении с щедротами короля: 800 000 ливров наличными деньгами, на 100 000 ливров бриллиантами; графу – губернаторства Руссильон и Перпиньян, приносившие свыше 40 000 ливров ежегодного дохода, – таковы были подарки Людовика XIV новобрачным.

Тесное сближение короля с маркизою, прибравшею его к рукам, не могло нравиться дофину, а неуважение последнего к Ментенон, этому Тартюфу в женском платье, было источником семейных неудовольствий между королем и его сыном. Негодуя на старческую слабость отца, дофин отдалился от него, а Людовик не имел настолько воли, чтобы пожертвовать ему своею полудержавною сиделкою. Слабость короля к ней возрастала по мере ее усиления, или, вернее, могущество маркизы усиливалось по мере одряхления Людовика XIV. 28 марта 1687 года маршал ла Фельяд воздвиг в честь короля бронзовую статую на Вандомской площади. Глубокое, символическое значение имел этот кумир версальского Юпитера: он, во-первых, напоминал тех оракулов древности, бронзовыми устами которых говорили жрецы (жрецом Людовика XIV была тогда маркиза Ментенон), во-вторых, этот памятник гордыни человеческой и деспотизма королевского, заняв то самое место, на котором через сто двадцать лет воздвигся другой – бронзовая колонна со стату-ею другого деспота на вершине… Ныне колонна эта разбита вдребезги, и кумир Наполеона рухнул точно так же, как во время первой революции рухнул кумир Людовика XIV. Любопытно знать, какому идолу будет теперь поклоняться Франция и чье изображение займет опустелое место колонны на Вандомской площади?

Лувуа, как мы уже говорили, был креатурою герцогини Мон-теспан; одной этой причины достаточно было, чтобы маркиза Ментенон его ненавидела. При всех своих недостатках министр был человеком полезным и не лишенным способностей мужа государственного, но мог ли принять это во внимание Людовик XIV, глядевший глазами маркизы, ее ушами слушавший? И Лу-вуа впал в немилость. Король придирался к малейшему поводу, чтобы спорить с министром и язвить его; Лувуа, в свою очередь, не оставался в долгу, и, таким образом, они стали друг к другу в самые натянутые и неприязненные отношения. В 1688 году весною, прогуливаясь вместе с Лувуа в Трианоне, король заспорил с ним о том, будто одно из окон дворца меньше других, Лувуа не уступал, и когда архитектор ле Нот решил вопрос в пользу короля, Людовик осыпал Лувуа ядовитыми упреками. В тот же день министр, обедая в кругу друзей, отвечал им на все расспросы о причинах его дурного расположения духа:

– Все вздор! Но по обхождению короля со мною я вижу, что пропал в его мнении. Исход один: надобно затеять войну, и война будет!

Эта война была та самая, во время которой Людовик XIV вооружил против себя всю Европу, затронув соединенные штаты Голландии.

По словам некоторых историков, заслуживающих веры, поводом к войне с Голландиею было высокомерие Вильгельма Оранского и оскорбительный его отказ на предложение Людовика XIV жениться на его побочной дочери мадемуазель де Блуа. «Принцы Оранские, – отвечал Вильгельм, – имеют обыкновение жениться на законных дочерях государей, а не на их батардках!»

Если это было истинною причиною разрыва Франции с Гол-ландиею, тем не менее Лувуа много способствовал решению распри достичь путем вооруженного столкновения. Мы не намерены следить за ходом войны, в которой принимали участие знаменитые полководцы Людовика XIV и дофин, наследник его престола; скажем только, что король французский дал у себя приют Якову II, королю английскому, с его семейством, свергнутому с престола Вильгельмом Оранским. Герцог Лозен в декабре 1688 года помог бежать из Англии супруге короля Марии и его сыну, принцу Уэльскому. В Кале они были встречены г. Шара, откуда письменно уведомили короля французского о своем прибытии в его владения; Людовик назначил им местопребыванием замок Сен-Жермен и с свойственной ему любезностью отправился навстречу к своим гостям. Свидание это произошло в Шату. Король сам отворил дверцу подъехавшей кареты и, взяв на руки маленького принца, несколько раз поцеловал его. Отличный фразер, умевший всегда кстати отпустить блестящее и звонкое словцо, Людовик отвечал королеве на изъявление ею живейшей признательности:

– Печальную услугу оказываю я вам ныне, но вскоре надеюсь оказать иную, более достойную вас, короля, – брата моего и меня самого!

Он намекал на возведение Якова Стюарта на родительский престол.

Супруга короля английского была помещена в покоях покойной королевы Марии Терезии, сын ее на половине внука королевского герцога Бургундского. В пятом часу вечера 7 января 1689 года сюда прибыл и король английский Яков II, преклонивший колено перед встретившим его Людовиком. В сравнении с подобным самоуничижением Якова II поступок его жены с маркизою Ментенон можно было назвать геройским подвигом.

Маркиза, не принимавшая участия в церемониальной встрече высоких гостей, явилась к королеве Марии с визитом, как равная к равной. Желая напомнить этой женщине, сожительствовавшей с Людовиком под псевдонимом жены, что между нею и супругою Якова Стюарта есть значительное расстояние, она продержала ее несколько минут в приемной. Правда, королева позолотила эту пилюлю, сказав маркизе, что в этом промедлении вся потеря на ее стороне… но эта медовая фраза не усладила горечи самой пилюли, раскушенной маркизою. Оскорбленная фаворитка жаловалась Людовику и отомстила державным гостям многими затруднениями при регламентации правил этикета в отношении короля и королевы английских. Постановлен был вопрос о том, следует ли Якову Стюарту воздавать одинаковые почести с Людовиком XIV и обходиться ли последнему со своим гостем как равному с равным? Оба вопроса были решены в пользу Стюартов, однако же не без препятствий со стороны маркизы Ментенон.

Замечательно, что каждая фаворитка Людовика XIV делала театр и литературу орудиями своих происков. В угоду ла Вальер Мольер написал Принцессу Элидскую, для Монтеспан – Амфитриона, Расин по заказу Генриэтты Английской написал Беренику, и его же избрала Ментенон для обработки сюжета Эсфири, ею заимствованного из сказаний библейских: Артаксеркс… разумеется, король; Астинь (Vasthi) – герцогиня Монтеспан; Аман – Лувуа; Эсфирь – маркиза Ментенон. Этой трагедией, разыгранной воспитанницами Сен-Сира, маркиза – будто одним камнем двух птиц – поразила и соперницу, и своего ненавистника. Оба они были приглашены на спектакль и при монологе Эсфири:

Peut-etre on t’a conte la fameuse disgrace.

De l’altiere Vasthi, dont j’occupe la place?[114] —

взоры всех зрителей обратились на герцогиню Монтеспан; когда же царь персидский, превращенный Расином во французского селадона, ворковал Эсфири:

Je ne trouve qu’en vous je ne sais quelle grace

Qui me charme toujours et jamais ne me lasse![115] —

те же зрители выразительно посматривали на маркизу Мен-тенон, скромно потуплявшую глазки. К сожалению, на ее собственную долю досталась не совсем приятная аппликация. На сцене бранили Эсфирь за ее покровительство единоверцам – и в этом почти все заметили намек на кальвинистов. Вслед за тем досталось и королю. Вся зала разразилась аплодисментами, когда были произнесены стихи по поводу указа Артаксеркса о преследовании иудеев:

Et le roi trop credule a signe cet edit![116]

Нантский эдикт и подвиг Лувуа в областях кальвинистов еще у всех были свежи в памяти. Лицо Людовика XIV наморщилось, он нахмурил брови и по окончании пьесы не удостоил бедного Расина ни единым ласковым словом. Всыпая лесть в своей трагедии пригоршнями, по ошибке захватил крупинку правды, а она и испортила все дело. Вообще Расин, возросший при дворе Людовика XIV, был неловок на слова и в выражениях непозволительно опрометчив. Еще незадолго до представления Эсфири король говорил с ним о театре и спросил, что дают хорошего?

– Очень мало, ваше величество, – отвечал Расин. – Хорошего наша публика не ценит; она довольствуется и пошлостями какого-нибудь Скаррона!

А вдова этого самого какого-нибудь была тут и не в силах была скрыть неудовольствие. С этого самого дня Расин впал в немилость. Эсфирью он надеялся заслужить прощение маркизы, но и тут не угодил ни ей, ни королю. Всех горше и обиднее при представлении Эсфири было бедному Лувуа. Когда на сцене персидский царь приговорил Амана к позорной казни через повешение, Лувуа, бледный, дрожащий всем телом, встал с места и, расталкивая зрителей, стремительно вышел из залы. Проходя мимо короля, он довольно громко сказал:

– Подобное обхождение с человеком государственным позволительно только тогда, когда в нем не имеют надобности.

Вслед за представлением Эсфири Расин (опять по заказу маркизы Ментенон) написал Гофолию (Athalie). Эта трагедия была приноровлена к политическому перевороту в Англии и гонениям тамошних католиков королевою Мариею. На сцене ее олицетворяла Гофолия; гонимый ею наследник престола иудейского – Иоад был не кто иной, как сын Якова II – принц Уэльский. На этот раз Расин не промахнулся и по ходатайству маркизы Ментенон был пожалован в камер-юнкеры двора его величества. Людовик XIV умел поощрять таланты, и лучшей награды для поэта, изготовлявшего трагедии по заказу, нельзя было и придумать, как произведя его в ливрейные льстецы. Исчез поэт, как было мало, и на его месте явился лакей, каких при дворе было слишком много.

Гофолия Расина была прологом иной – страшной, кровавой трагедии, в которой Франция была одним из главных действующих лиц. Людовик XIV снарядил огромную эскадру, которая с соответствующим количеством десантных войск, предводимых Иаковом II, должна была отправиться в Ирландию. Кроме громадных затрат на вооружение, обмундирование и продовольствие войск, король французский отсчитал сверженному королю английскому до двух миллионов франков золотом. В сподвижники ему были назначены графы д’Аво и Лозен; пехоту и конницу можно было назвать отборными, а между тем, глядя на все эти приготовления, можно было вспомнить нашу пословицу: «не в коня корм». Развенчанный изгнанник перед отбытием в экспедицию дни и ночи проводил с парижскими иезуитами и производил опыты исцеления опухолей шейных желез (свинки) посредством прикосновения в женском монастыре англичанок (Нот’ soit qui mal у pense!). Когда все было готово к отправлению в поход, произошло прощание обоих монархов в замке сен-жерменском. Людовик XIV подарил Якову II латы и оружие, служившие ему самому во всех походах.

– Желаю, чтобы они принесли вам удачу, – сказал при этом король французский. – Как ни грустно мне расставаться с вами, но дай Бог, чтобы вам не пришлось возвратиться. Если же случилось бы подобное несчастье, вы всегда найдете меня таковым, как теперь!

28 февраля 1689 года Яков II уехал в Брест; его супруга с сыном отправилась в монастырь Пуассель.

Морская победа графа Шато-Рено над английским флотом, которым командовал вице-адмирал Герберт, могла бы способствовать успехам короля Иакова, если бы он имел хоть каплю воинских способностей. К сожалению, все его подвиги ограничились занятием нескольких городов и бесполезною осадою Лондондерри, защищаемого пресвитерианским пастырем Уокером. Обсервационный корпус Вильгельма III под предводительством маршала Шомберга не трогался с места; Яков со своими войсками благоразумно уклонялся от боя. Но если он не проливал крови, то супруга его заливалась слезами, досадуя на его медленность и возмутительную апатию. Чтобы утешить и развлечь печальную супругу Якова II, Людовик XIV убедил ее переехать из Пуасси опять в Сен-Жермен и стал забавлять праздниками и балами, которые давал в Версале, каждый раз лично заезжая за королевою в Сен-Жермен. Эта нежная внимательность встревожила маркизу Ментенон не на шутку; при сем удобном случае она могла бы заказать Расину новую трагедию, заимствованную из библейского сказания о Вирсавии, жене Урия, отправленного на войну царем Давидом, но маркиза вместо театра прибегнула к совершенно противоположному средству образумить Людовика XIV: она обратилась к посредничеству отца ла Шеза, Боссюэта и Бурдалу, прося их хорошенько пугнуть короля ораторскими громами с вершины церковной кафедры. Бурдалу своими беседами об адском пламени охладил вспышку нежности в старческом сердце Людовика XIV; король присмирел и стал менее любезен с супругою Якова II.

Война день ото дня принимала все более угрожающие размеры; против Франции восстали Австрия и Германия. Лувуа в государственном совете предложил выжечь и опустошить Палатинат, Людовик отверг это предложение, но, несмотря на то, Лувуа решился быть ослушником в видах блага отечества. Шпионы маркизы Ментенон довели до ее сведения, что министр на другой же день отправил курьера в Палатинат к тамошнему начальнику французских войск с каннибальским приказанием сжечь эту область.

– Верите ли вы снам? – спросила маркиза у Лувуа, когда он вечером того дня явился к королю. – Сегодня мне снилось, будто весь Палатинат охвачен огнем.

– Сны иногда сбываются, – отвечал Лувуа, – и я умею служить его величеству, даже не повинуясь ему.

– Вы говорите в шутку? – крикнул Людовик XIV.

– Нет, государь, совершенно серьезно. Утром я отправил в Палатинат курьера именно с этим приказанием.

– Дерзкий! – закричал Людовик XIV, схватывая каминные щипцы.

– Государь, что вы делаете? – вмешалась маркиза.

– Оставьте, сударыня! Я хочу наказать лакея-грубияна!

– Ваше величество, – вскрикнул, в свою очередь, Лу-вуа, – уважайте сами себя, если вам угодно, чтобы другие вас уважали. Если вы дозволили женщине властолюбивой оскорбить меня на театральных подмостках, меня – прослужившего вам двадцать пять лет, довольствуйтесь этим, но не унижайте себя, поднимая на меня руку.

– Сию же минуту послать курьера с отменою приказа! – горячился король. – Ты мне отвечаешь головой за все последствия. Если в Палатинате сгорел хоть один дом, тут тебе и смертный приговор!

Отмена приказа Лувуа прибыла поздно: Палатинат, выжженный дотла, представлял груды пепла и развалин. После этого Лувуа пал окончательно, к совершенному удовольствию маркизы Ментенон.

1690 и 1691 годы были ознаменованы многими достопамятными событиями. 20 апреля скончалась дофина Виктория Баварская после изнурительной грудной болезни, оставив по себе память благотворительницы бедных и убогих и подозрение в сношениях с германскими государями, врагами Людовика XIV. Умалчиваем о некоторых подробностях ее домашней и будуарной жизни, так как она была не без пятен; но в тот век при дворе французском не было ни одной женщины с незапятнанной репутацией. Маркиза Ментенон не удостоила погребения дофины своим присутствием; она ненавидела и покойную и ее мужа. Может быть, именно вследствие этой ненависти могущественной фаворитки к дофину была искренне расположена фаворитка опальная – герцогиня Монтеспан. Вскоре после смерти жены дофин вздумал возобновить связь с одною из своих многочисленных любовниц – госпожою де Рут. На это понадобились деньги, которые не водились у расточительного дофина; он был принужден через доверенное лицо продать свои бриллианты одному богатому ювелиру. Узнав об этом, герцогиня Монтеспан выкупила бриллианты за двойную цену и на другой же день привезла их к дофину.

– Ваше высочество, – сказала она при этом, – позвольте мне оказать вам эту ничтожную услугу. Я богата щедротами вашего родителя и, делясь с вами, возвращаю то, что мне было пожаловано.

Черта благородная, делающая честь женщине довольно сомнительной честности. Ровно через сто лет (как увидим) точно так же поступила и графиня Дюбарри с внуком своего державного обожателя – Людовиком XVI и этим погубила себя.

Благородный поступок герцогини Монтеспан с дофином взбесил маркизу Ментенон; желая со своей стороны чем-нибудь досадить дофину, она уговорила короля выслать госпожу де Рут из пределов Франции. Дофин по королевскому повелению обязан был отправиться в действующую армию. Герцогиня Монтеспан объявила Людовику XIV, что она окончательно покидает двор, избирая своими местопребываниями женские монастыри Фонтевро и св. Иосифа.

Подвиги великих полководцев и адмиралов Людовика XIV прекратили на время интриги и происки маркизы Ментенон. В войне принял участие сам король, осаждая Монс, под стенами которого у него произошло неприятное столкновение с Лувуа. Считая себя великим стратегом, Людовик XIV расположил отряд, которым он командовал, самым невыгодным образом. Эта диспозиция, по соображениям Лувуа, могла повредить успеху дела, и он переместил войска на другой пункт. Это своевольничанье возбудило в короле страшный гнев, хотя оно и способствовало взятию Монса. По возвращении в Версаль король был встречен восторженно и если воздержался от официального триумфа, то единственно по настояниям смиренной маркизы Ментенон.

Вот подробности об образе ее жизни в эпоху апогея ее могущества. Она не терпела при себе многочисленной прислуги, но и немногие лакеи и служанки, находившиеся при ней, с трудом уживались: им было запрещено ходить со двора и принимать у себя гостей. Нинон Бальбиен, бывшая горничная маркизы, когда она была еще вдовою Скаррон, была ее любимицей. Воспитанницы Сен-Сира и племянницы маркизы побаивались этой Нинон и обходились с нею с глубочайшим уважением. Из посетителей Ментенон можно назвать королеву английскую, герцога Ришелье и г. Моншеврейль; только первой маркиза отдавала визиты; кроме королевы она не ездила ни к кому. С самого раннего утра до поздней ночи она просиживала в кабинете Людовика XIV, и не было дела – от важнейшего государственного до самого ничтожного домашнего, о котором с нею не совещался бы король. Дочерей его она распекала и журила, как злая мачеха падчериц, и нередко доводила их до слез. Военные высшие чины перед отбытием на войну являлись к ней на поклон, как к законной супруге короля. Однажды маркизе вздумалось посетить монастырь Великих кармелиток, в стены которого, по уставу, не допускалось никого, кроме королев французских. Об этом маркизе напомнила аббатиса монастыря и получила в ответ:

– Знаю, знаю… И все-таки вы должны принять меня.

Вскоре после фландрской кампании в заседании государственного совета произошла бурная сцена (последняя) между королем и Лувуа. Министр, выведенный из терпения колкостями и воркотней старого брюзги, бросил на стол бумаги и, сказав: «На вас не угодишь!» – вышел из залы совета, хлопнув дверью. Вечером того же дня он получил письмо от маркизы Ментенон, в котором она извещала его, что король не сердится и не выключает его из совета… Действительно, на другой же день, когда Лувуа явился к королю, последний обошелся с ним довольно ласково, но министр понял, что под этою ласкою скрывается нечто для него опасное. Возвратясь домой, он сжег многие бумаги, долго ходил взад и вперед по комнате, потом выпил залпом стакан воды из кувшинчика, стоявшего на камине, и мгновенно упал в кресла, будто пораженный громом, без малейших признаков жизни. По вскрытии трупа доктора нашли признаки отравы.

Весть о смерти Лувуа сильно подействовала на Людовика XIV; он не мог не пожалеть о верном и полезном слуге, бывшем когда-то одним из ярких лучей версальского солнца, т. е. его величества, что же касается до маркизы Ментенон, она замаскировала свою радость о смерти врага самым ледяным равнодушием.

– Помолитесь ли вы об усопшем? – спросила ее какая-то из бойких придворных дам.

– Мне слишком много приходится молиться и о собственных грехах! – отвечала ханжа, воздевая руки к небу.

Временщиков при Людовике XIV не бывало и быть не могло, так как в царствование деспотов (это историческая аксиома) возможно только владычество фавориток. Лувуа не был временщиком, хотя его роль при Людовике XIV напоминает ту, которую играл граф Аракчеев при Александре I у нас в России. Неограниченно честолюбивый, дьявольски злой, мстительный, Лувуа не был лишен ни ума, ни способностей. Он во Франции радикально преобразовал военную администрацию, введя в войсках дисциплину, правильную строевую службу, систему выслуги, повышений и наград по заслугам. Инвалидный дом (Hotel des Invalides) – создание Лувуа.

При известии о его смерти Катина (Catinat), впоследствии маршал, сказал кому-то из придворных:

– Царствование Людовика великого кончилось и началось царствование Франциски д’Обинье!

Действительно, в следующем же году (1692) маркиза Мен-тенон присутствовала на всех заседаниях государственного совета, подавая свой голос, которому повиновались все – от короля до последнего камер-лакея.

Семейство герцога Орлеанского находилось постоянно во враждебных отношениях к семейству старших Бурбонов; иначе не могло быть: зависть искони веков – со времен Каина и Авеля – была и будет причиною единокровных братьев. Желая по возможности приблизить к себе семейство своего младшего брата, Людовик XIV по совету маркизы Ментенон задумал женить герцога Шартрского на своей побочной дочери (от ла Вальер) – мадемуазель Блуа. Способ к сближению весьма неловкий, возбудивший в матери герцога Шартрского, герцогине Орлеанской, живейшее негодование. Маркиза Ментенон при-бегнула в этом случае к посредничеству наставника герцога, аббата Дюбуа, бессменного спутника своего воспитанника в его кутежах и распутствах. Наградою за успешное сватовство аббату Дюбуа было обещано весьма доходное аббатство. Дело уладилось: племянник короля, герцог Филипп Шартрский, подписал свадебный контракт с мадемуазель Блуа. В приданое за нею король дал два миллиона наличными, ежегодную пенсию в 200 000 и свыше чем на 200 000 ливров бриллиантов; сверх того, герцогу подарен был в потомственное владение Пале-Руайяль. Вслед за тем герцог Мэн, побочный сын короля, женился на мадемуазель Шаролэ, сестре герцога Шартрского. Набожная Ментенон в этих брачных союзах не видела даже и кровосмешения. Когда аббат Дюбуа подал прошение духовнику короля отцу ла Шезу о награждении его обещанным аббатством, иезуит, наотрез отказав, доложил королю, что Дюбуа волокита, пьяница и картежник.

– Волокита, но не привязан ни к какой женщине, – отвечал Людовик XIV, – пьяница, но не напивается допьяна, картежник, но никогда не проигрывается!.. Дайте ему аббатство.

В 1696 году мир Франции с Савойею был закреплен выдачею его дочери Марии Аделаиды за внука Людовика XIV герцога Бургундского. Попечительницею принцессы и ее наставницею в правилах придворного этикета была назначена маркиза Менте-нон. На первых порах она озаботилась окружить молодую герцогиню иезуитами и возить ее по женским монастырям. Одна из племянниц маркизы попала в любимицы к Марии Аделаиде, соединяя с лестным именем ее подруги совсем нелестное ремесло шпионки своей тетушки. Свадьбу герцога Бургундского отпраздновали по заключении славного Рисвикского мира в декабре 1697 года: мужу было пятнадцать лет, жене его исполнилось двенадцать. Этот мальчик – надежда Франции, – горбатый и некрасивый собою, выкупал недостатки телесные прекраснейшими душевными качествами. Невзирая на вражду дофина с маркизою Ментенон, сын его и невестка оказывали ей глубочайшее уважение; впрочем, могло ли быть иначе, когда сам патриарх французского королевского семейства Людовик XIV раболепствовал перед нею?

Перебирая придворные хроники того времени, находим под 1698 годом любопытный эпизод, дающий ясное понятие о расположении короля к своей последней фаворитке. Летом 1698 года она присутствовала на маневрах, сопровождавшихся примерным штурмом крепости. Маркиза явилась в портшезе с поднятыми стеклами. Когда его опустили на землю, по четырем углам разместились на поручнях: герцогиня Бургундская, принцесса Конти, герцогини Орлеанская и Шартрская. Король, разговаривая с маркизою, снимал шляпу и ежеминутно на нее оглядывался, как молодой супруг на возлюбленную супругу. Когда портшез тронулся с места, все принцессы крови следовали за ним пешком. Большего почета, конечно, не могла иметь и законная супруга короля.

Семнадцатое столетие кануло в вечность; первые годы столетия восемнадцатого можно было назвать бедственными для всей Европы, так как они проведены были в непрерывных войнах, свирепствовавших почти повсеместно. На Севере происходила борьба двух исполинов – Петра Великого и Карла XII; государства Средней и Южной Европы вооружились против Франции по поводу вопроса о наследстве испанского престола. По какому-то роковому предопределению свыше Франции суждено было играть главную роль во всех великих событиях XVII века, от его начала до конца. Сравнивая одно с другим, нельзя не призадуматься. В начале века видим Францию в апогее ее могущества; не ведая преград, деспотизм Людовика XIV расширял пределы его королевства вопреки всем требованиям европейского политического равновесия; принц Конти был избран в короли польские; внук Людовика XIV, герцог Анжуйский, готовился увенчать себя короною испанскою. «Пиренеев более не существует!» – сказал французский деспот, не останавливаясь ни перед политическими, ни естественными границами европейских государств. Король испанский Карл II, будучи бездетным, по происхождению был родственно близок Австрии и Франции; супруга его, принцесса Баварская, отстаивала интересы первой, и по ее настояниям незадолго до Рисвикского мира Карл II уничтожил духовное завещание, передававшее его престол брату ее Леопольду, обещая назначить своим преемником сына императора австрийского. Рисвикский мир, водворяя в Европе тишину и доброе согласие, обратил внимание всех держав на королевство испанское, престолонаследие которого ежеминутно могло нарушить политическое равновесие, усиливая власть одного государя в ущерб другим. На кого должен был пасть выбор умирающего Карла II, – этого в Европе никто не знал и знать не мог, но по многим причинам догадывались, что наследником его будет эрцгерцог Австрийский. Особенно тревожились Англия и Голландия, для которых подобный исход мог быть крайне невыгоден в политическом и в торговом отношениях. Людовик XIV негодовал ввиду личных интересов, так как считал себя вправе, основываясь на связях родственных, присоединить к Франции нить владений испанских. Ввиду этих недоразумений маркиз Торси составил программу конвенции между Францией, Англией и Голландией, заключенной в Гааге (еще в 1696 году), в силу которой эти три державы обязывались наблюдать за миролюбивым разрешением испанского вопроса, предполагая разделить королевство следующим образом: Франции предоставлялись Неаполь и Сицилия; эрцгерцогу Карлу Австрийскому – Милан; от всяких притязаний на престол испанский Людовик XIV отступался.

Весть о конвенции, заключенной в Гааге, едва не убила Карла II, и он немедленно написал духовную в пользу принца Баварского, вскоре умершего в Брюсселе, вероятно, от яда. Эта смерть подала повод к некоторым изменениям в конвенции трех держав: Франция заявила притязания, кроме Неаполя и Сицилии, еще и на Милан. Эти распоряжения над чужою собственностью, это размежевание владений испанского короля и назначение ему преемников и наследников еще при его догорающей жизни были последними каплями, переполнившими меру терпения и душевных страданий Карла II. Назло Людовику XIV он назначил своим преемником эрцгерцога Карла Австрийского, которого и приглашал немедленно прибыть в Испанию с 10 тыс. войска для поддержки своих прав. Отец эрцгерцога император Леопольд отказал Карлу II в его желании, ссылаясь на распри и неурядицы, волновавшие тогда испанский двор и, по его мнению, угрожавшие эрцгерцогу великими опасностями. Следствием этого отказа был разрыв между Испанией и Австрией и обоюдное отозвание посланников той и другой державы. Пользуясь этим, французский полномочный министр маркиз д’Аркур щедрыми подарками и происками успел составить при мадридском дворе сильную партию в пользу герцога Анжуйского и расположить в его пользу больного Карла II. В это время мавры осадили Се-уту, и д’Аркур великодушно предложил французские корабли для содействия испанскому флоту. Император Леопольд, желая расстроить это доброе согласие, возобновил сношения с мадридским двором, и малодушный король испанский опять сблизился с Австрией. Эта шаткость действий Карла II побудила Людовика XIV отозвать д’Аркура из Мадрида. Он отбыл во Францию, но партия, им организованная, действовала с неослабной энергией, и принадлежавшие к ней чины государственного совета убедили наконец Карла II остановить свой выбор на внуке короля французского, герцоге Анжуйском.

– Первый долг вашего величества спасти отечество от ужасов безначалия, – говорили они королю. – Вспомните, что владения императора Леопольда отделены от ваших королевством французским. Только принц французской крови может быть вашим достойным преемником и в то же время уничтожить гнусный договор, заключенный в Гааге!

Карл II обратился за советом к папе Иннокентию XII, и тот сказал ему то же самое. 2 октября 1700 года король испанский написал третье духовное завещание, передававшее его престол герцогу Анжуйскому, а через месяц он скончался.

Государственный совет, созванный Людовиком XIV, предложил королю не нарушать договора 1696 года; особенно настойчивы были канцлер Поншартрен и герцог де Бовийллье, но честолюбие Людовика XIV и его самовластие были превыше требований политики и здравого смысла: король утвердил своего внука в правах наследника Карла II, а 3 февраля 1701 года представил королям испанским Бурбонской династии наследовать и французский престол в случае пресечения тамошней королевской фамилии. По духовной Карла II в случае кончины Филиппа Анжуйского испанская корона переходила к герцогу Беррийскому (третьему сыну дофина), за смертию же и этого принца к эрцгерцогу Карлу Австрийскому, который обязывался отречься от всяких наследственных прав на корону императорскую; за смертию же эрцгерцога королем Испании мог быть герцог Савойский. 24 ноября 1701 года Филипп, герцог Анжуйский, внук Людовика XIV, был провозглашен королем Испании и обеих Индий; соединенные королевства слились в монархию, размерами превосходившую монархию Филиппа II. В крайнем негодовании вся Европа восстала против Франции.

Новый король испанский принял известие о своем избрании весьма неприлично: он в кабинете своего деда стал хлопать в ладоши и скакать как школьник по выходе из класса. «Я король испанский, – сказал он, – и брат мой герцог Бургундский будет королем Франции, один только ты, Беррийский герцог, ничем не будешь!»

– Я буду охотиться, – отвечал тот, – буду рыскать с собаками и егерями от стен Парижа до Мадрида.

Таковы были представители молодого поколения Бурбонов, будущие обладатели Франции и Испании. Какого благополучия могли ожидать эти государства от жалких выродков фамилии Генриха IV? Плохи были его внуки, его правнуки, а потомки оказались и того хуже. В самый год восшествия герцога Анжуйского на испанский престол скончался брат Людовика XIV – Гастон Орлеанский. В каких отношениях находились братья друг к другу, можно судить по тому, что на другой день король очень весело напевал арию из какой-то оперы и очень наивно спросил у герцогини Бургундской, почему она грустна. Правда, покойный герцог Орлеанский славился только пороками и беспутствами, но и король никогда не бывал героем добродетели, и его чувство родства могло бы уделить хоть каплю сожаления памяти умершего брата. Наследник его Филипп немедленно образовал собственный двор (или дворню, правильнее) из людей, прославившихся безнравственностью и гнусностью правил. То были корифеи будущего регентства. Между ними особенно заметны были: капитан гвардии ла Фар, циник, способный заставить покраснеть самого Диогена; духовник герцога аббат Гранса – певец неблагопристойных песен; маркиз д’Эффиа, потомок Сен-Марса; граф Грасимон, Нэль, Кондолан, Полиньяк и десятки других негодяев, и во главе их аббат Дюбуа. Этой шайке ясновельможных бездельников всякие шалости, даже преступления сходили с рук, благодаря дружбе с ними д’Аржансона, министра полиции.

Одновременно с началом военных действий – неминуемого следствия самовластия Людовика XIV, он, как бы глумясь над врагами, ради упрочения новой Бурбонской династии на испанском престоле женил своего внука на Марии Луизе Савойс-кой, младшей сестре герцогини Бургундской. Опасаясь, чтобы отец ее, герцог, чрез посредство Марии Луизы не имел влияния на политику Испании, Людовик, сообща с маркизой Ментенон, придумал средство для противодействия, вполне достойное человека, одряхлевшего в разврате, и женщины, прикрывавшей маскою ханжества гнуснейшие пороки. Филиппа V, короля испанского, и супругу его необходимо было разладить; необходимо было поставить между ними третье лицо, которое сумело бы подчинить Филиппа своему влиянию и руководить его поступками согласно видам версальского кабинета. Подобную креатуру маркиза Ментенон нашла в Марии Анне де ла Тремуйлль де Нуармутье, по первому мужу принцессе Игалэ, по второму – герцогине Браччиано, княгине дез’Юрсен. Мы подробно поговорим о ней при обзоре царствования Филиппа V, здесь же заметим только, что она была креатура маркизы Ментенон, с которою она немедленно по прибытии в Мадрид затеяла самую прилежную переписку. Десять лет длилась война Людовика XIV с европейскими державами, и распространяться о ней было бы неуместно. В эту эпоху судьбы трех первостепенных держав находились в руках трех своенравных женщин: Англи-ею, именем королевы Анны, управляла ее любимица герцогиня Мерльборо; во Франции владычествовала маркиза Ментенон; в Испании принцесса дез’Юрсен. Англо-австрийские войска, предводимые герцогом Мерльборо и принцем Евгением, одержали над войсками Людовика XIV ряд блистательнейших побед, ознаменовавших пятилетний период с 1701 по 1706 год. 7 сентября 1706 года Филипп Орлеанский был разбит наголову под стенами Турина и со стыдом отступил за Альпы, потеряв весь свой обоз; супруга его тотчас же заложила свои бриллианты и вырученные за них 2 000 000 франков отправила в действующую армию; примеру ее последовала и маркиза Ментенон, пожертвовавшая на парижский монетный двор всю свою серебряную посуду. Франция находилась тогда в самом бедственном положении, на ее остывавшее солнце, т. е. на Людовика XIV, нашло плачевное затмение. Безвозвратно миновали для него счастливые, ясные дни, и последние годы его жизни, говоря без всякого преувеличения, были годами тяжкого искупления минувшей славы и минувшего блеска.

14 мая 1707 года Людовик XIV праздновал шестидесятипятилетний юбилей своего царствования и мог сказать при этом, что последние двадцать лет разрушили все то, что было делано для славы Франции в первые сорок пять. Ровно через две недели после этого печального праздника на бурбонских водах скончалась герцогиня Монтеспан. Когда она находилась уже в безнадежном положении, приближенные уведомили ее сына (от мужа) маркиза д’Антен. Он подъехал к дому, в котором кончалась его мать, и, не выходя из кареты, спросил у слуги:

– Где ларчик с деньгами и бриллиантами?

– Маркиз, – отвечала, заливаясь слезами, одна из служанок, – герцогиня находится при последнем издыхании…

– Я тебя спрашиваю не об этом, а о ларчике! – перебил нежный сынок. – Подай сюда ларчик.

Служанка вынесла ему объемистый ларец черного дерева и подала в окно кареты.

– Где ключ?

– Надет на шее у герцогини. Я не смею его снять…

– Так я и сам сниму, – сказал маркиз, выходя из экипажа. Поднялся по лестнице в спальню матери, в горле которой переливалась предсмертная хрипота, сорвал с ее шеи шнурок, на котором висел ключ, и уехал.

Вот нравственный вывод, основанный на факте, подобных которому встречались тысячи в тот век, начиная от королевского двора и кончая лачугой последнего свинопаса: чем сильнее укореняется разврат в государстве, тем равнодушнее становятся люди к жизни и к смерти и к самым узам родства, тогда люди буквально нисходят на степень бессмысленных животных.

Герцогиня Монтеспан завещала, чтобы сердце ее в металлической урне было поставлено в часовне дома св. Иосифа для трудящихся, ею основанного. «Да разве у герцогини было сердце?» – подшутил какой-то придворный остряк, узнав об этом. Маркиз д’Антен, который в этом случае мог бы потягаться с покойной своей матерью, счел, однако же, долгом почтить память ее трауром. Из прочих, побочных детей герцогини это не сделали ни герцог Мэн, ни граф Тулузский, ни герцогиня Конти, ни герцогиня Шартрская. Людовику XIV доложили о кончине бывшей его фаворитки в ту самую минуту, когда он собирался на охоту.

– А-а, – произнес он, осматривая свой костюм, – герцогиня умерла? А какая еще была бодрая и свежая… Странно! Хорошо, что был дождик, – произнес он вслед за этим, – пыль улеглась, и наши собаки побегут бодро!

Маркиза Ментенон изволила присутствовать при заупокойной литургии по герцогине, исказив свою постную физиономию сообразно печальному обряду.

– Ваши сожаления по усопшей, – сказала ей герцогиня Орлеанская, – были бы искреннее, если бы она умерла, когда вы нянчили ее детей… Тогда и Франция, может быть, не проклинала бы ее памяти за то, что она сблизила короля с людьми, омрачающими его славу!

20 января 1709 года скончался духовник короля, знаменитый отец ла Шез, на восемьдесят шестом году от рождения. Место его занял отец ле Теллье, друг и приятель маркизы Ментенон. На первый случай он отрекомендовал себя королю и народу с самой выгодной стороны для первого, а для последнего весьма невыгодной. Намереваясь подписать указ о новых налогах с народа, и без того разоренного войной и неурожаями, король спросил у отца ле Теллье, не будет ли это противно совести?

– Все, что принадлежит подданным вашим, – отвечал иезуит, – все то принадлежит вам. Получая подати с народа, вы получаете свое!

Вступив в должность королевского духовника, ле Теллье начал жестокое гонение на янсенистов и на питомник этой секты – монастырь Пор-Руайяль. Деятельною сподвижницею отца ле Теллье в этом преследовании была, разумеется, маркиза Мен-тенон. Иезуиты и янсенисты – фарисеи и саддукеи Франции XVII столетия – не могли не враждовать, и исход этой вражды нетрудно было предвидеть, коль скоро сам Людовик XIV был покорнейшим слугою иезуитов. Пор-Руайяль находился в шести милях от Парижа, между Версалем и Шеврезом. Это был упраздненный женский монастырь, построенный Филиппом Августом. Арно, Сен-Сиран и другие последователи учения янсенизма возобновили обветшалые здания, расчистили сады и вместе со многими сектаторами поселились в этой пустыне, которую можно назвать подобием наших раскольничьих скитов. От отшельника требовалась, во-первых, набожность, чуждая ханжества, во-вторых, он должен был быть милосерд, бескорыстен, целомудрен и исполнен непритворного смирения. Правилом отшельников было изречение св. Августина: «Говори более Богу о людях, нежели людям о Боге» – и правила этого они строго придерживались. В Порт-Руайяль при Людовике XIV стекались люди ученейшие, прославившие свои имена в истории, философии и в литературе. Тут был Демаре – превосходный вития; Дюфосс – автор мемуаров о царствовании Людовика XII, Арно – историк, одинаково искусно владевший пером автора и заступом садовода; Николль,

Тилльемон, Клавдий Лансело и, наконец, великий Паскаль. Точные и умозрительные науки процветали в стенах Пор-Руайяля, и этот раскольничий скит во всех отношениях, нравственном и научном, мог смело соперничать с любой иезуитской коллегией. Общественное мнение приняло сторону янсенистов, и хотя Пор-Руайяль еще в 1679 году повелено было закрыть, он снова превратился в приют янсенистов в последние годы XVII столетия и первые годы восемнадцатого. Отец ла Шез особенно их не преследовал, но ле Теллье решился истребить «гнездо нечестия». Ему не стоило большого труда уверить Людовика XIV, что отшельники Пор-Руайяля, помимо распространения вредной ереси, могут быть опасны отечеству как изменники, клевреты принца Евгения и Мерльборо. Король, запуганный иезуитом, немедленно приказал д’Аржансону разрушить Пор-Руайяль, соседние женские монастыри и даже разорить тамошние кладбища. Королевское повеление было исполнено, и скит янсенистов с его тенистыми рощами и садами исчез с лица земли. Здесь, к слову, заметим, что к числу основных пунктов учения янсенизма принадлежал один, в недавнее время возбудивший живейший спор в католическом мире: пункт о непогрешимости папы. Янсе-нисты отрицали эту нелепость, принять которую за истину может только тупоумное изуверство.

Королевское семейство, в эту эпоху довольно многочисленное, состояло из дряхлых старцев и шаловливых детей, т. е. из людей, выживших из ума, и людей, еще не развившихся умственно. Невестка дофина герцогиня Бургундская особенно отличалась ребяческой шаловливостью и дурачествами, нередко смешившими короля, несмотря на то что они переходили границы приличия. Принцесса в присутствии придворных теребила короля за нос, за уши; срывала с него парик, заставляла его бегать, прыгать; распечатывала вручаемые ему депеши и, читая их, умышленно перевирала их содержание. Король смеялся, маркиза Ментенон хмурилась. Радея о душевном спасении его величества, она в этих невинных играх не видела ничего доброго. Постоянное обращение старика в кругу молодежи могло, по ее мнению, пробудить в нем греховные помыслы; от помысла недалеко до слова; от слова до дела. Эти опасения старой ханжи отчасти оправдались: Людовик что-то особенно стал любезен с ее племянницею, герцогинею Ноайлль. Ухаживание это, едва ли увенчавшееся успехом, было прибыльно ее супругу, ни за что ни про что произведенному в маршалы. В то самое время, когда Людовик полупотухшими взорами и дрожащим от старости голосом выражал свою нежность герцогине Ноайлль, первая его любовь сестра милосердия Луиза (герцогиня ла Вальер) тихо отошла в вечность. Трижды она умирала для Людовика: в день его охлаждения к ней, в день ее пострижения в кармелитки и – окончательно – в день кончины. Она умерла, заочно благословляя дочь свою принцессу Конти, умерла с молитвою на устах, как праведница, утешая себя словами Спасителя: простится ей многое за то, что любила много. В современных мемуарах находим, что смерть ла Вальер произвела на Людовика XIV тяжелое впечатление: дня два он был грустен, молчалив и задумчив. Смущало его, вероятно, не воспоминание о счастливых днях юности, а, скорее всего, страх смерти, которая невидимкою носилась над ним, выхватывая из среды окружавших его, даже из членов его семейства, многочисленные жертвы.

14 апреля 1711 года в Медоне умер на пятидесятом году от рождения сын короля великий дофин от злокачественной оспы. В первых числах месяца он охотился в окрестностях замка и, отстав от свиты, зашел в крестьянскую хижинку выпить стакан воды. Приближаясь уже к выходу, он заметил в углу на постели больную девочку и спросил, что с ней. Ему отвечали: «Оспа», а крестьянка, бывшая при больной, прибавила: «А нынешний год она зла!» Возвратясь в замок, дофин слег и на четвертый день скончался. При дворе и в народе разнесся слух об отраве, который мог бы подтвердиться при вскрытии, но тело не вскрывали. Тело наследника французского престола предали земле в склепе Сен-Дени, как труп зачумленный. Дофин Людовик, – красивый, стройный, величавый, – отличался леностью, апатией и равнодушием к жизни. Благодаря этой складке характера он при дворе своего родителя был одним из немногих нравственных людей. Потеряв жену, он тайно обвенчался со своей фавориткой мадемуазель Шуен (Choin), удаленной из Медона в самый день его кончины. Наследником престола был объявлен старший сын покойного герцог Бургундский. Король выдал повеление, чтобы новый дофин принимал участие в заседаниях государственного совета и подавал свой голос – по предварительном совещании с маркизою Ментенон. Взяв в руки дофина, маркиза не могла выпустить из рук и его супруги, в это время бывшей сказкой всего двора вследствие ее связи с молодым герцогом Фронсак. После скандалезной сцены, когда любовник герцогини был найден у нее в будуаре под кушеткою, король, маркиза и герцог Ришелье (отец Фронсака) на домашнем, семейном совещании решили засадить шалуна в Бастилию ради исправления. Будущий герой распутных историй регентства нимало не исправился, а вернее сказать, только развил свои дарования, сидя в тюрьме. Когда он находился в Бастилии, мимо его каземата ежедневно проезжали длинные ряды экипажей, наполненных придворными дамами и девицами, которые этим желали доказать свое сочувствие милому узнику.

1712 год, предшествовавший заключению Утрехтского мира, невыгодного для Франции, был годом тяжких утрат в королевской фамилии: дофина, муж ее и герцог Бретанский сделались добычею смерти. Подробности кончины их сопряжены с таинственными обстоятельствами, еще и доныне вполне не разъясненными.

Года за два перед тем герцог Орлеанский подарил дофине небольшую золотую табакерку, которая в январе 1712 года пропала или была украдена, неизвестно; только она исчезла. Дофина пожалела о потере вещицы, довольно ценной, к которой она привыкла. Ровно через месяц табакерка явилась на ее туалет, наполненная прекрасным испанским табаком, ее любимым. Это было 5 февраля. Взяв щепотку, дофина через несколько часов почувствовала лихорадочную дрожь и слабость во всем теле. Нимало не приписывая этого болезненного состояния действию табака, она захотела понюхать его еще и послала свою придворную даму госпожу Леви в соседнюю комнату за табакеркой, оставленной там на столе. После долгих поисков оказалось, что табакерка вторично пропала, и на этот раз безвозвратно! На другой день после кровопускания дофине было полегче, но на третий (7 февраля) невыносимая головная боль заставила ее слечь в постель. После двух новых страданий больная погрузилась в мрачную задумчивость, и предчувствие смерти не покидало ее до последней минуты.

– Чувствую, что угасаю, – говорила приближенным эта прелестная двадцатишестилетняя женщина. – Скоро, скоро будет траур при дворе… Я вас всех так и вижу в черных платьях… Пройдет срок, вы их забросите куда-нибудь в шкаф, забросите вместе с воспоминанием обо мне… Удел умирающих забвение; вечной памяти нет на земле… только воспоминание более или менее продолжительное. Муж мой забудет меня прежде всех и женится на какой-нибудь монахине!

К вечеру дофина потребовала духовника, и исповедь ее продолжалась около двух часов; потом с ним вместе она сожгла в камине многие бумаги. Скончалась на другой день к вечеру в полной памяти на руках мужа и короля Людовика XIV. На этот раз этот мраморный истукан почувствовал в себе пробуждение чувств человеческих: скорбь его по умершей внучке была глубока и неподдельна. Последний вздох дофины был сигналом к неумолкаемой молве о том, что она была отравлена; подозрение это выразили лейб-медики Фагон и Буден; Ширак утверждал, что Мария Аделаида скончалась от скарлатины[117]. Слухи, однако же, не только не умолкали, но день ото дня усиливались. Убийцами называли или герцога Мэн, или Филиппа Орлеанского, племянника короля. Последний, которому был прямой расчет истреблять наследников престола, занимался алхимическими опытами и имел превосходную лабораторию. При дворе и в народе еще не исчезла память об отравителе ле Саже и злодейках ла Вуазен и Бренвиллье. Со смертию последней секрет состава порошка наследников (poudre de succession) мог быть и не утрачен[118]. За два дня перед своей кончиною дофина писала длинное письмо к гвардейскому полковнику Нанжи (Nangis), фавориту мужа и своему возлюбленному. Чтобы замаскировать свою интригу, она приказала ему явно ухаживать за госпожою ла Вальер, невесткою брата знаменитой фаворитки. Ла Вальер перехватила одно из писем, писанных дофиною к Нанжи, и передала это письмо мужу, не сказав, однако, к кому оно писано. Дофин, глубоко обиженный, поверил свое горе тому же Нанжи, который на другой же день, со страху, бежал из Парижа и пробрался за границу… К этому человеку дофина на смертном одре писала свое прощальное письмо. Эта семейная драма набросила мрачный покров на память покойницы в глазах ее мужа; еще того более негодование навлекла она на себя после смерти со стороны Людовика XIV. Духовник ее, монах реколлект, отец Юлиан при сожжении ею секретных бумаг утаил несколько писем и представил их королю. Из их содержания Людовик XIV увидел, что покойная супруга его внука вела переписку с кабинетами держав, которые вели войну с Францией, и передавала им все государственные тайны. После смерти жены старшего дофина то же самое подозрение отяготело над ее памятью, хотя оно было менее основательно; тут же улики были на лице, и обличителем явился духовник, не постыдившийся украсть документы.

На другой день смерти дофины муж ее, герцог Бургундский, заболел лихорадкою, и на этот раз признаки отравления были почти несомненны. Тело больного покрылось сыпью и синеватыми пятнами; он жаловался на жестокий внутренний жар, будто огнем паливший ему грудь и желудок. «Я горю, – говорил он, – но тот огонь, в котором очищаются души наши, еще ужаснее!»

17 февраля над спальнею больного раздались глухие удары молотков: в верхнем этаже заколачивали гроб дофины. Больной, подняв руки вверх, с невыразимой грустью прошептал:

– Погодите немного, я за нею не замедлю!

Действительно, на другой день он скончался, напутствуемый чтением молитв и пением псалмов. Оплакивая внука и наследника своего, дряхлый Людовик XIV был вне себя от отчаяния. Панегиристы герцога Бургундского, щедрые на похвалы, говорят в его биографиях, что он имел все задатки, чтобы быть великим государем и составить счастие Франции. De mortuo nil nisi bonum – о мертвых, кроме хорошего, ни слова – говорили римляне, но если бы люди следовали этому завету, то не было бы и истории. Герцог Бургундский с самых юных лет любил выпить, вкусно поесть, покутить, поволочиться; ко всему человечеству чувствовал глубокую безотчетную ненависть. Воспитатель его Фенелон набальзамировал сухой моралью это испорченное сердце и, думая внушить питомцу правила истинного благочестия, развил в нем то ханжество, которое измеряет любовь свою к Богу количеством молитв, излишней строгостью постов, а любовь к ближнему – осуждением и глупыми сетованиями на развращенность нравов. На престоле герцог Бургундский был бы повторением Людовика XIV, т. е. жалкой бездарностью без гениальных сподвижников и сотрудников в великом деле правления.

Едва дофин испустил дух, как маркиза Ментенон, подобно глашатаю общественного мнения, объявила королю, что герцог Бургундский отравлен, и не кем иным, как Филиппом Орлеанским. Эта весть, переходя из уст в уста, разнеслась в народе, и озлобление последнего на отравителя (настоящего или мнимого) выразилось вечером 22 февраля, когда герцог Орлеанский ехал в Версаль на поклонение телу дофина. В улице Сент-Оноре его карету окружила толпа черни, называвшая его отравителем, и грозила ему костром на Гревской площади. Какой-то оборвыш, протеснясь до каретной дверцы, закричал ему: «Берегись, Филипп! Из огня костра прямая дорога в адское пламя!» Офицер почетного караула, сопровождавшего герцога, ударил оборвыша шпагою и рассек ему руку. Вид крови и крик раненого разъярили толпу, и герцогу угрожала нешуточная опасность, от которой он избавился благодаря присутствию духа.

– За что вы его ударили? – сказал герцог офицеру и продолжал, бросив кошелек с золотом раненому оборвышу: – Вот тебе на лечение. Побывай у меня в Пале-Руайяле.

Эта взятка, данная представителю черни, угомонила толпу; недавние крики угроз перешли в радостные восклицания; многие вслух хвалили Орлеанского, некоторые даже позавидовали раненому. Пользуясь этим усмирением недовольных, герцог ускакал.

По закону преемником дофина следовало быть старшему сыну, герцогу Бретанскому, но и этот ребенок умер от скарлатины 8 марта; младший его брат герцог Анжуйский был также при смерти… Королевский дворец был тогда похож на чумной госпиталь. Если современники не выразили подозрения на отравление королевского правнука, то мы, потомки, можем предполагать, что злодейская рука, систематически истреблявшая наследников престола, одним ядом не довольствовалась: отравив дофину посредством примеси яда в табаке, мужа ее в питье или кушанье, она могла привить скарлатинную заразу их детям, а этот яд для судебной медицины неуловим. Ребенок умирает скарлатиною, но заразился ли он нечаянно и сам, или зараза передана ему умышленно – этого вопроса не разрешит ни один доктор в мире. Четвертый дофин герцог Анжуйский (будущий король Людовик XV) – грудной младенец – заболел тоже какой-то злокачественной сыпью, соединенной с худосочием и признаками сухотки: врачи, отчаиваясь в его выздоровлении, хотя и не решались произнести над ребенком смертного приговора, но ожидали смерти его с часу на час. Герцогиня Ван-тадур, попечительница Анжуйского, вспомнила о венецианском противоядии, о котором ей рассказывала чудеса госпожа Вор-рю, любовница герцога Савойского. По словам последней, это лекарство неоднократно спасало ему жизнь. Но откуда было достать этого чудесного снадобья? Знать о его существовании и не иметь лекарства под рукою значило только увеличивать собственную душевную тревогу и нимало не облегчать страданий больного. Герцогиня Орлеанская, мать Филиппа, услыхав от Вантадур о заботе, сказала ей, что венецианское противоядие есть у него и он с удовольствием доставит его во дворец. С первого приема больному, видимо, стало лучше, а за последующими он был уже совершенно вне опасности. Это спасение маленького герцога Филиппом Орлеанским не только не сняло с него подозрения в отраве семейства дофина, но еще того более подтвердило его основательность. Вместо всякой благодарности этому немольеровскому «лекарю поневоле» (medecin malgre lui) Людовик XIV, подстрекаемый маркизою Ментенон, сказал своему племяннику:

– Если бы вам было угодно, сударь, то у меня в семействе не было бы четырех покойников!

Филипп Орлеанский побледнел, смутился; однако же, собравшись с духом, отвечал:

– Если бы мои обвинители, вместо того чтобы тратить время на клеветы, обратились ко мне с просьбою о помощи больным, я подал бы эту помощь. Пора наконец, ваше величество, разъяснить эти темные дела: я требую над собою формального суда. Гумбер, с которым вместе я занимался химическими опытами, уже отправился в Бастилию по моему совету. Я последую его примеру.

– Я об этом подумаю! – отвечал Людовик XIV, уходя из комнаты.

В тот же день король созвал тайный совет для обсуждения обстоятельств скоропостижной смерти дофина и его семейства и степени подсудности в этом случае герцога Орлеанского. Бо-вийллье и Поншартрен подали голос против обвинения принца крови и предложили дело это замять, по недостатку прямых улик и во избежание скандала. Прав или виноват был Филипп Орлеанский, но он решился вступить в открытую борьбу с партией маркизы Ментенон, распространявшей о нем самые дурные слухи. Главными коноводами были герцог Мэн и отец ле Теллье. За них первых принялся Филипп. Герцога, приехав к нему в замок Ссо, он в присутствии многочисленного общества вызвал на дуэль, а когда тот уклонился от нее, то Орлеанский потребовал торжественного отречения от всякого участия герцога Мэн в распространении клевет и всяких небылиц на его, герцога Орлеанского, счет. Получив такого рода удовлетворение, герцог Орлеанский отправился к отцу ле Теллье и, сдерживая себя по возможности, начал просить у него содействие к открытию источника клеветы, довольно ясно намекая, что иезуит в этом деле не без греха.

Бесстыдство и маска смирения – надежнейшие орудия многих ксендзов вообще, но иезуитов в особенности, не помогли отцу ле Теллье. Сначала он «клялся и божился», что он никогда ни слова не говорил о герцоге; потом начал грубить и защищаться неприкосновенностью своего сана.

– А я моей тростью докажу вам, – крикнул герцог, – что принц крови имеет право защищать свое доброе имя от всякого наглеца, какого бы он ни был сана или звания.

– Я служитель церкви… Вы забываете это?

– Нет, вы забываете, что служение церкви и наушничество, злоречие и злоба несовместны! В одно и то же время нельзя быть пастырем и волком…

– Но чего же вы желаете от меня, ваше высочество? – смиренно спросил ле Теллье.

– Желаю и требую, чтобы отныне вы употребили все ваше влияние на короля, весь двор и на общественные мнения, чтобы истребить все клеветы на мой счет, истребить до корня. Если вы их распространяли – это недостойно не иезуита, но лица, облеченного духовным саном; если же вы не принимали в этих гнусностях ни прямого, ни косвенного участия, вы опять виноваты: зачем не опровергали клеветы? Во всяком случае, если клеветы не умолкнут, тогда мы с вами объяснимся опять, но уже далеко не так миролюбиво… Понимаете?

И герцог пояснил иезуиту раза два, свистнув своей тростью по воздуху. Свист этот утишил недавнюю бурю, грозившую герцогу Орлеанскому: двор и народ единогласно сознались, что покойные внуки короля скончались волею Божиею не от яду, а от болезней неизлечимых.

Напоминаем читателю, что последние годы царствования Людовика XIV можно назвать годами смерти, а хроники скорбными летописями. В 1714 году 4 мая скоропостижно скончался младший сын покойного старого дофина, внук короля герцог Беррийский. Незадолго перед тем он имел довольно крупное объяснение со своей супругою и в запальчивости поднял на нее… не руку, а ногу, ударив ее пинком. За эту обиду она отомстила мужу на средневековый итальянский лад. Герцог, сопровождаемый супругою, охотился в окрестностях Марли и, гоняясь за волком, сильно разгорячился и попросил пить. Герцогиня подала ему охотничью фляжку с ратафией… Он сделал несколько глотков и часа через полтора почувствовал страшную боль в желудке, которую приписывал сотрясению от того, что конь его споткнулся и он ударился желудком об седельную луку. Это повреждение (если только оно было) свело его в могилу… Таким образом, к последнему году жизни Людовика XIV из многочисленного его потомства (законного) прямым наследником престола остался младенец герцог Анжуйский; правителем королевства по закону мог быть только герцог Филипп Орлеанский – знаменитый регент, превративший дворец королевский в лупанар из гарема, которым он был при Людовике XIV.

Именно этого законного правителя маркиза Ментенон ненавидела и заодно с отцом ле Теллье решилась всеми силами устранить Орлеанского от регентства назначением в правители узаконенного герцога Мэн. Дело это было нелегкое, но чего бы не смогла умная, хитрая женщина заодно с иезуитом? Наша русская пословица говорит: «где бес не сможет, туда бабу пошлет», а тут работали заодно иезуит – умный как бес, и баба, уму которой мог позавидовать любой мужчина. Двор разделился на две партии: герцога Орлеанского и герцога Мэн; первая группировалась в Пале-Руайяле, вторая в замке Ссо, с той и с другой стороны не скупились на сатиры, эпиграммы, памфлеты и пасквили. Эта мелкая перестрелка была заглушена указом 11 июля 1714 года, который громовым ударом оглушил приверженцев герцога Орлеанского: король предоставлял побочным своим детям права принцев крови и наследников престола в случае пресечения династии законной. Этот указ назвали «последним скандалом, достойным образом закончившим скандалезную жизнь деспота». Действительно, бесстыднее надсмеяться над Францией едва ли было возможно! «Провознесенные на эту недосягаемую высоту, – говорит Сен-Симон в своих записках, – побочные дети короля явились к нему в Марли на несколько минут. Герцог Мэн счел необходимым принять вид скромника, избегающего огласки, и был совершенно прав. Двор негодовал и роптал, Париж был взволнован; парламент и начальники провинций королевства не скрывали своего негодования. Госпожа Ментенон, в восторге от улаженного ею дела, принимала поздравление от своих приближенных. Хотя наследников прямых, законной крови, опасаться было нечего, однако же они были на стороне, следили за королем, которого уверяли во всеобщей радости по случаю издания указа, всеми одобряемого. Не очень лестно герцогу Мэн было поздравление от двора унылого, огорченного, смущенного; супруга его ликовала в замке Ссо, проводя время в пирах и забавах».

Около этого времени умерла герцогиня Вернейль, вдова побочного сына Генриха IV, и Людовик XIV облекся на две недели в траур. Выживший из ума старик не только не равнял побочных с законными – он первых ставил выше. Партия герцога Мэн, желая упрочить его права на регентство, намеревалась предложить королю созвать генеральные штаты (государственную думу) для обсуждения этого важного вопроса, но Людовик XIV в этом случае был верен программе своего царствования: его испугали эти штаты, как подобие учреждения республиканского. Совещаться с народом и спрашивать его мнение о своих делах домашних казалось королю унижением его достоинства. Он отказал наотрез. Пришлось избрать другой способ к устранению герцога Орлеанского от регентства: это могло сделать духовное завещание короля, написанное именно в этом смысле. Но как предложить писать духовную королю, которого называли бессмертным? Пришлось исподволь подготовить его к приступле-нию сочинения этого великого акта. Начали с того, что стали тешить короля всякими забавами, пирами, маскарадами, причем маркиза Ментенон, пользуясь хорошим расположением духа Людовика XIV, весьма тонко, с свойственным ей тактом наводила разговор на права, предоставленные герцогу Мэн на его будущность, и ввертывала слово о ее обеспечении актом законной силы, т. е. духовным завещанием. 2 августа 1714 года король приказал канцлеру Даниилу Франциску Вуазену составить проект духовной; канцлер повиновался скрепя сердце, ибо сам принадлежал к партии Орлеанского. В воскресенье 27 августа Людовик XIV призвал к себе в кабинет первого президента Мема (de Mesme) и генерал-прокурора Дагессо, вручил им конверт, запечатанный семью печатями, сказав при этом:

– Вот моя духовная, господа; кроме меня, содержание ее никому не известно. Вверяю ее вам для сдачи на хранение в парламенте, которому не могу лучше выразить мое уважение и доверие. Мне памятна участь духовной покойного моего родителя; моя может подвергнуться ей же, но так хотели другие; меня мучили, мне надоедали. Возьмите; будь с нею что будет. По крайней мере, теперь меня оставят в покое.

В этом завещании король, не отнимая регентства у герцога Орлеанского, назначил его председателем небывалого государственного совета. Опекуном малолетнего короля (Людовика XV) и генерал-фельдмаршалом назначался герцог Мэн. В понедельник (28 августа) в Версаль приехала королева английская и поздравила короля с подвигом обеспечения блага государства в будущем. Он отвечал ей:

– Да, я диктовал мое завещание, но боюсь, чтоб с ним не случилось того же, что было с духовною моего отца.

Дней восемь после того король был в весьма мрачном настроении духа. Партия Ментенон торжествовала, но канцлер Вуазен чрез маршала Вилльруа предложил Филиппу Орлеанскому передать содержание духовной из слова в слово с условием получить за это 400 000 ливров и сохранить место государственного канцлера. Благодаря нескромности Вуазена протестанты и янсенисты узнали, что в завещании есть статья, обрекавшая их на новые преследования. Этого было достаточно, чтобы они присоединились к партии Орлеанского; вскоре она усилилась и многими вельможами феодального закала, которым деспотизм Людовика XIV был невыносим. Завещание было замуровано в стену одной из башен палаты Правосудия (Palais de Justice), в комнате, помещавшейся рядом с кабинетом первого президента. Ниша была защищена железною решеткою и таковою же дверью с тремя разными замками. Первый ключ был отдан президенту; второй генерал-прокурору; третий генеральному повытчику парламента. Весь Париж, зная, что духовное завещание написано, терялся в догадках и предположениях. Большинство угадывали инстинктивно, что регентом назначен герцог Мэн.

С сентября 1714 по июнь 1715 года здоровье Людовика XIV, видимо, ослабевало, и слухи о близкой его кончине носились по городу. Лорд Стэр (граф Дельрихипль) бился об заклад, что Людовик не доживет до сентября месяца. Вообще в Англии состоялось тогда множество громадных пари на жизнь короля французского; о них было даже напечатано в газетах, к несчастью, и в голландских, которые обыкновенно читал королю Торси. Напав на эту статью, чтец остановился и пропустил ее, перейдя к следующей. Король заметил его смущение и настоятельно требовал, чтобы он читал без пропусков; приказал прочитать пропущенное и выслушал с притворным равнодушием. Это было в предобеденную пору. За столом Людовик XIV накладывал себе на тарелку вдвое более кушаньев, говоря присутствовавшим, что аппетит у него еще не пропал, что он прекрасно себя чувствует. Однако же кусок останавливался у него в горле, и по временам на него нападала не то задумчивость, не то рассеянность.

Первые признаки старческой изнурительной и неизлечимой болезни обнаружились у короля в начале августа 1715 года. Он как-то весь опустился, сгорбился и ослабел, несмотря на все усилия преодолевать слабость и бодриться. В пятницу 9-го числа он ездил на охоту в коляске, которою сам правил; 11 августа заседал в совете и гулял по саду Трианона. Это был последний его выход. До 23-го числа он еще занимался государственными делами и принимал министров; в этот день он написал добавочную статью к духовному завещанию, назначая Флери наставником, а ле Теллье духовником малолетнего своего наследника. Приверженцы герцога Мэн окружали старика и толпились около него, как рой мух над куском меду. 24 августа у больного на левой ноге показались пятна антонова огня. 25-го он назначил смотр кавалерии, но принужден был поручить сделать его за себя герцогу Мэн. Это было в самый день именин умирающего; к вечеру ему стало, видимо, хуже; созвали консилиум. Лейб-медики Фагон и Марешаль предложили прибегнуть, вместо помощи врачебной, к помощи небесной. Явились ле Теллье, кардинал де Роган и священник церкви Версальской Богоматери; больного причастили и соборовали. После того он с четверть часа очень ласково разговаривал с герцогом Орлеанским наедине; потом точно так же беседовал с своими побочными сыновьями: герцогом Мэн и графом Тулузским. Посеяв между ними раздор, бедный старик надеялся примирить их. На другой день король прощался со всеми придворными и благословил своего правнука и наследника:

«Дитя мое, – говорил он ему, – вы скоро будете повелителем великого королевства. Никогда не забывайте Бога, которому вы обязаны всеми вашими благами. Старайтесь сохранять мир с соседями. Я слишком любил войну, в этом, а равно и в расточительности не подражайте мне; не избегайте добрых советов. Тягости подданных облегчайте неотлагательно и исправьте все, что я не имел счастия исправить».

Эти слова были записаны на мраморной доске, которую вделали в стену у изголовья постели будущего короля… Ни одно из этих слов не врезалось ему в память, и все его царствование было им живейшим противоречием.

Во вторник 27 августа, призвав к себе маркизу Ментенон и канцлера Вуазена, умирающий сжег многие секретные бумаги; потом поручил бывшему канцлеру Поншартрену исполнить его предсмертную волю: отдать его сердце в церковь иезуитов. Им оно должно было, конечно, принадлежать после смерти короля, так как они наперекор словам Писания: «сердце царево в руце Божией!» владели им и при жизни Людовика XIV. Впрочем, это желание умирающего было осмеяно каким-то шутником, пустившим в ход следующее четверостишие:

C’est done vous troupe sacree

Qui demandez le coeur du roi?…

Ainsi d’un vieux cerf aux abois

On donne aux chines la curee![119]

Окончив предсмертные свои распоряжения, Людовик XIV сказал маркизе Ментенон:

– Мне всегда говорили, что умирать очень тяжело… Я приближаюсь к последней минуте, но не могу сказать, чтобы это было трудно…

– Тяжело умирать тому, – отвечала ханжа, – кто слишком привязан к земному, в чьем сердце есть ненависть, на чьей совести есть какие-нибудь обязательства…

– Их у меня нет как у человека, как король я уповаю на милосердие Божие.

Ночь больной провел тревожно и часто молился. Под утро он успокоился и говорил о предстоящей кончине с твердостью стоика. Припоминая минувшее, он выражался о себе уже в прошедшем наклонении… Когда я был королем. Маркиза не отходила от него ни на шаг; бывшие в комнате камер-лакеи плакали.

– Зачем вы плачете? – сказал король. – Когда же и умирать, если не в мои годы… Или вы думаете, что я бессмертен?

Потом, обращаясь к маркизе Ментенон, он продолжал:

– При предстоящей нашей разлуке меня утешает мысль, что она не будет продолжительна… Мы скоро свидимся!

Старуха переменилась в лице и, встав с места, отошла от постели больного, пробормотав: «Очень любезное утешение! Эгоистом жил, эгоистом и умирает!» Обиделась ли она на короля или не желала долее расстраивать свои нервы, присутствуя при его агонии, но она немедленно уехала в Сен-Сир… Роль ее была отыграна.

Герцог Мэн делал распоряжения к созванию государственного совета тотчас по кончине короля. Ее ожидали с минуты на минуту. В этот самый день (28 августа) во дворец явился некто Лебрен, доктор-эмпирик из Марселя, предлагая королю эликсир собственного изобретения, излечивающий все болезни. Придворные врачи дозволили испытать это новое средство; лейб-медик Фагон, вступивший было в спор с Лебреном, принужден был умолкнуть пред шарлатаном… Прием нескольких капель эликсира в малаге придал бодрости Людовику XIV и оживил его, точно так же, как оживляет умирающего прием мускуса или сумбула… 30 августа началась агония, а в воскресенье 1 сентября 1715 года в восемь часов с четвертью утра Людовик XIV испустил последний вздох. Закатилось версальское солнышко!

Маркиза Ментенон пережила Людовика тремя годами (она скончалась в 1718 году), проводя свои дни в молитвах, в слушании чтения душеспасительных книг и в чтении нравоучений воспитанницам Сен-Сира. Петр Великий в бытность свою в Париже в 1717 году посетил маркизу Ментенон и, невзирая на ее отказ принять высокого гостя, без церемонии прошел к ней в спальню и, отвернув занавеси постели, несколько минут смотрел на эту полуживую развалину женщины, игравшей такую великую роль в течение тридцати пяти последних лет долговременного царствования Людовика XIV.

«Я ухожу, но государство будет жить всегда…»

(Людовик XIV де Бурбон)

Термины и понятия

АВРААМ ЕВРЕЙ – автор книги, которую увидел во сне Никола Фламель.

АГРИКОЛА ГЕОРГ – алхимик XVI века.

АГРИППА ГЕНРИХ КОРНЕЛИЙ – чародей и суфлер XVI века.

АДЕПТ – алхимик, которому предположительно удалось создать философский камень.

АЛХИМИК – человек, работающий в лаборатории над созданием философского камня, но еще не достигший этой цели.

АЛЬБЕРТ ВЕЛИКИЙ (СВЯТОЙ) – адепт, ученый и философ XIII века.

АЛЬКАЭСТ – название, данное Парацельсом универсальному растворителю.

АЛЬТУС – псевдоним Якоба Сулата, автора «Безмолвной книги» («Mutus Liberr»).

АНДРОГИН – наименование первичной материи, которая включает в себя мужское и женское начало (серу и ртуть философов). Ее герметическим синонимом является гермафродит.

АРНАЛЬДО ДЕ ВИЛАНОВА – адепт и врач XIII века.

АРТЕФИЙ – адепт XII века.

АРХИМИК – химик, который стремится осуществить трансмутацию прямыми или «особенными» способами.

АСТРАЛЬНЫЙ ДУХ – см. молоко Богородицы.

АТАНОР – печь, в которую помещают философское яйцо во время вываривания философской материи.

АУРИПИГМЕНТ – природный минерал сернистого мышьяка. Его часто и ошибочно принимали за первичную материю Деяния.

БАРБО АРМАН – современный адепт и спагирист.

БЕРЖЬЕ ЖАК – современный популяризатор науки.

БЕРИГАРД ПИЗАНСКИЙ – итальянский философ XVII века.

БЕРНАРДО ИЗ ТРЕВИЗО – адепт XV века. Его называют также Добряк из Тревизо или Бернардо, граф Тревизской марки.

БЕТТГЕР ИОГАНН ФРИДРИХ – алхимик XVII века, который вместо тайны создания золота открыл секрет изготовления саксонского фарфора.

БОЙЛЬ РОБЕРТ – британский физик и химик XVII века.

БЭКОН РОДЖЕР – британский адепт XIII века, монах-францисканец

ВАН ГЕЛЬМОНТ ИОГАНН БАПТИСТ – врач и химик XVII века.

ВАРКА – вываривание философской материи в атаноре.

ВАСИЛИИ ВАЛЕНТИН – адепт XV века, монах-бенедиктинец.

ВЕЛИКОДУШНЫЙ – эпитет алхимика, который сообщает подлинные сведения.

ВЕЛИКОЕ ДЕЯНИЕ – это выражение обозначает конечную цель всех алхимических операций, первым подступом к которой является создание философского камня.

ВЕНЕРА – синоним меди.

ВИННЫЙ КАМЕНЬ – тартрат или соль винной кислоты, которую получают из винного камня, снятого со стенок бочки.

ГАРМОНИКА – соль или кислота, пребывающие в «гармонии» с другими элементами магистерии.

ГЕБЕР – арабский адепт VIII века.

ГЕЛЬВЕЦИЙ ИОГАНН ФРИДРИХ – голландский врач XVII века.

ГЕРБЕРТ – французский алхимик X века, родом из Орийяка; был избран папой под именем Сильвестра II.

ГЕРМАФРОДИТ – см. андрогин.

ГЕРМЕС ТРИСМЕГИСТ – легендарный египетский фараон, которому легенда приписывает создание алхимии и авторство нескольких герметических. трактатов.

ГЕРМЕТИЧЕСКИЙ ФИЛОСОФ – так называют человека, познавшего теорию магистерии.

ГЕРМЕТИЧЕСКИЙ – опирающийся на учение Гермеса.

ГЛАУБЕР РУДОЛЬФ – немецкий алхимик XVII века.

ГОРТУЛЕН – алхимик, прославившийся своими комментариями к «Изумрудной скрижали», которые ему удалось сделать столь же непонятными, как и основной текст!

ДВОЙНОЙ ОГНЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК – выражение Василия Валентина, обозначающее двойную соль, которая образует тайный огонь.

ДЕЯНИЕ – эти словом обозначается либо магистерия в целом, либо одна из ее частей. Различают также Первое Деяние, в ходе которого удаленная материя камня переходит в состояние приближенной; Второе Деяние, которое приводит к появлению ребиса; Третье Деяние, которое завершается созданием философского камня.

ДИ ДЖОН – британский ученый, маг и суфлер XVI века.

ДИГБИ (ШЕВАЛЬЕ) – химик XVII века.

ДРАКОН – обычно этим словом называется сера философов, но в соединениях оно может иметь самые разные значения. Например, чешуйчатый дракон есть не что ргаое, как удаленная материя.

ДУБ – речь идет об обыкновенном дереве. Один из компонентов тайного огня приготовляется из его золы.

ДЮЖОЛЬ ПЬЕР – книготорговец начала нынешнего века, который специализировался на продаже герметических изданий. Он написал несколько алхимических трактатов под псевдонимом Магофон (Magophon).

ЖИДКОЕ СЕРЕБРО – как правило, это обыкновенная ртутъ, но иногда речь идет о преображенной ртути, полученной в процессе магистерии.

ЖОЛИВЕ-КАСТЕЛО – архимик начала века.

ЗАШЕР ДЕНИ – адепт XVI века, уроженец Юго-западной Франции.

ЗЕМЛЯ – выражение «наша земля» служит, как правило, для обозначения первичной материи.

ЗЕФЕЛЬД – алхимик XVIII века.

ЗОЛОТО АЛХИМИЧЕСКОЕ – речь идет о металле, преображенном в золото путем трансмутации, который, впрочем, ничем не отличается от природного золота, ибо имеет только один устойчивый изотоп.

ЗОЛОТО ПИТЬЕВОЕ – медицинское снадобье, открытое Парацельсом.

ЗОЛОТО МУДРЕЦОВ – обычно так называется сера первичной материи; иногда речь идет об удаленной материи,

ЗОЛОТО ОБЫКНОВЕННОЕ – речь идет о металле, который обращается в торговле.

ЗОЛОТО ФИЛОСОФСКОЕ – обычно так называется первичная материя или одна из ее составляющих. Иногда служит синонимом золота философов,

ЗОСИМА ПАНАПОЛИТАНСКИЙ – адепт, который жил в Александрии в III или IV веке н. э.

ИОАНН XXII – Папа Римский (XIV век), который издал буллу против алхимиков, хотя сам написал трактат о трансмутации металлов, а оставленные им баснословные богатства были, скорее всего, алхимического происхождения.

КАМЕНЬ ФИЛОСОФОВ – синоним первичной материи Деяния.

КАРО РОЖЕ – современный алхимик.

КВИНТЭССЕНЦИЯ – у этого слова есть несколько значений. Оно может указывать на металлическую основу, полученную после растворения. Его используют в качестве синонима Красного Деяния. Иногда так называют кроваво-красную субстанцию, которая возникает в процессе вываривания.

КЕЛЛИ ЭДУАРД – британский суфлер XVI века.

КЕРМЕС – в буквальном значении речь идет об одной разновидности дуба (хермесовый дуб). В философском смысле этим словом обозначается кермезит – минерал, близкий к стибину (серная сурьмяная руда).

КИНОВАРЪ – минерал сернистого соединения ртути, который часто и ошибочно принимали за первичную материю.

КОГОБАЦИЯ – последовательные дистилляции, концентрирующие продукт.

КОЛБА – стеклянный сосуд с длинным горлом.

КОМПОТ – речь идет о содержимом философского яйца; часто пишется компост.

КОРАБЛЬ – синоним сосуда. Этим словом обозначается, как правило, некая емкость из стекла или глины, куда помещается философская материя. Это может быть реторта, колба, склянка и т. д.

КОРОЛЕВСКАЯ ВАННА – жидкость, приготовленная из раствора молока Богородицы и философской ртути; в ней омывается первичная материя, достигшая стадии ребиса (см.).

КОРОЛЪ КАЛИД – халиф или султан примерно XI века, который будто бы увлекался алхимией.

КОСМОПОЛИТ – адепт конца XVI века, которого в действительности звали Александр Сетон.

КУНРАТ АНРИ – герметический философ конца XVI века.

КУПОРОС – не имеет никакого отношения к соли, носящей это имя. Речь идет о философском растворителе, названном.

ЛАВУАЗЪЕ АНТУАН ЛОРАН ДЕ – французский химик XVIII века.

ЛАНГЛЕ ДЮ ФРЕНУА НИКОЛА – священник и историк XVIII века.

ЛАСКАРИС – адепт XVIII века.

ЛЕЙБНИЦ ГОТФРИД ВИЛЬГЕЛЬМ – немецкий философ и математик XVII века, скончавшийся в 1716 году.

ЛИМОЖОН ДЕ СЕН-ДИДЬЕ – французский алхимик XVII века.

ЛУЛЛИЙ РАЙМУНД – адепт XIII века, родившийся на Пальма де Мальорке.

ЛУНА – синоним серебра. Может также воплощать одно из двух начал, составляющих изначальную материю; в этом случае употребляется вместе слова «Солнце».

ЛУНАТИЧЕСКИЙ ВУЛКАН – синоним тайного огня.

МАГИСТЕРИЯ – совокупность операций, которые приводят к реальному созданию философского камня.

МАГНЕЗИЯ РАСТИТЕЛЪНАЯ – синоним изначальной материи.

МАГОФОН – см. Дюжоль.

МАЙЕР МИХАЭЛЪ – врач и алхимик начала XVII века.

МАЙСКАЯ РОСА – речь идет о полевой росе, которую следует собирать в марте и апреле, а использовать в мае.

МАНЖЕ ЖАН ЖАК – генуэзский врач XVII века, поклонник науки, издавший книгу «Собрание химических редкостей» («Bibliotheca chemical curiosa»).

МАРИЯ ЕВРЕЙКА – супруга александрийского алхимика, который жил в IV веке н. э.

МАРС – синоним железа.

МАТЕРИЯ ПРИБЛИЖЕННАЯ – это выражение обозначает изначальную материю, с которой были произведены все операции первой фазы Деяния.

МАТЕРИЯ ПЕРВИЧНАЯ – естественный минерал, содержащий серу, ртуть и соль философов. Минерал этот покрыт «зловонной серой» (выражение Космополита), которую не следует путать с серой философов.

МАТЕРИЯ УДАЛЕННАЯ – речь идет о необработанном минерале, извлеченном из рудника.

МЕНСТРУАЦИЯ – синоним растворителя.

МОЛОКО БОГОРОДИЦЫ – соль, полученная при помощи майской росы.

МОРХОФ ГЕОРГ – врач и писатель XVII века, поклонник науки.

МОРЪЕН ФИЛОСОФ – римский алхимик из Александрии, который будто бы жил в X или XI веке. Его беседы с королем Калидом (см.) пользуются большим авторитетом, что никак не подтверждает подлинность существования как одного, так и другого.

МЫШЬЯК – в старнинных трактатах, написанных до XVI века, этим словом обозначалась соль философов.

НЕБЕСНОЕ ЗЕМЛЕДЕЛИЕ – синоним алхимического искусства.

НИТРАТ – синоним селитры.

НИТЬ АРИАДНЫ – указания, позволяющие ученику найти верный путь в лабиринте философских рассуждений. Данную книгу следует считать не трактатом, а своеобразной нитью Ариадны для будущих учеников.

НОСТОК – название водоросли, которая не имеет ничего общего с философским Деянием, хотя некоторые алхимики использовали его для сравнений и тем самым ввели в заблуждение множество суфлеров.

ОБЪЕКТ МУДРЕЦОВ – еще одно обозначение первичной материи.

ОГОНЬ ПРИРОДНЫЙ – свойство, присущее любой материи.

ОГОНЬ ПРОТИВОПРИРОДНЫЙ – огонь, получаемый при помощи угля, газа или электричества.

ОГОНЬ ТАЙНЫЙ – двойная соль, приготовленная знатоком искусства. В качестве, синонима используется выражение первый агент.

ОРЕЛ – синоним сублимации (возгонки) у Филалета.

ОСОБЫЙ – этим словом обозначается «особый способ», посредством которого совершается прямая трансмутация металла в золото без применения Универсального снадобья – отсюда и возникло название. Василий Валентин в своих трудах указывает по меньшей мере один из таких способов..

ПАВЛИНИЙ ХВОСТ – этим выражением обозначается последовательностъ цветов, сменяющих друг друга в ходу одной из стадий вываривания.

ПАРАЦЕЛЬС ТЕОФРАСТ – швейцарский врач и алхимик XVI века.

ПЕРВЫЙ АГЕНТ – синоним тайного огня.

ПЕРЕНЕЛЛА – жена Никола Фламеля.

ПЕРНЕТИ ДОМ АНТУАН ЖОЗЕФ – французский монах, эрудит и историк XVIII века.

ПЕЧАТЬ ГЕРМЕСА – иначе – герметическая затычка; маслянистая жидкость, покрывающая компот (см.) и не пропускающая воздух.

ПИРИТ (СЕРНЫЙ КОЛЧЕДАН) – природный минерал сернистого соединения железа.

ПЛЕВОК ЛУНЫ – синоним тайного огня.

ПОКЛОННИК НАУКИ – человек, познавший тайны алхимии, но не работавший в лаборатории

ПОРОШОК ПРОЕКЦИИ – эта субстанция создается путем сплава философского камня с тем металлом, который хотят получить; обычно это золото.

ПРОЕКЦИЯ – синоним трансмутации металлов.

ПУАССОН АЛЬБЕР – алхимик и писатель конца XIX века.

ПУТЬ – есть три пути, ведущие к реализации философского магистерства; один называется коротким, второй – влажным, третий – сухим. Они различаются по длительности, сложности и характеру составляющих его операций.

РАБЛЕ ФРАНСУА – французский писатель XVI века, который был монахом-бенедиктинцем, врачом, профессором анатомии и кюре в Медоне, а также, о чем известно гораздо меньше, герметическим философом:

РАЗЕС (РАЗИ) – арабский алхимик и врач, живший примерно в X веке.

РЕБИС – двойная субстанция, которую получают в процессе двух первых Деяний, а в третъем подвергают вывариванию в философском яйце.

РЕВНИВЫЙ – эпитет алхимика, который дает ложные сведения.

РЕТОРТА – алхимическая колба.

РИПЛИ ДЖОРДЖ – британский адепт XV века.

РОЗА И КРЕСТ – тайное общество, основанное алхимиком Христианом Розенкрейцером, фигурой более или менее легендарной.

РОЗЕНКРЕЙЦ ХРИСТИАН – этот алхимик, согласно легенде, жил в XIV веке, достиг ступени адепта и обрел бессмертие. Утверждают, что впоследствии он появлялся в облике Филалета и графа де Сен-Жермена.

РТУТЬ ФИЛОСОФОВ – женское начало, заключенное в первичной материи.

РТУТЪ ФИЛОСОФСКАЯ – соль, извлеченная из первичной материи под воздействием тайного огня.

РТУТЬ – жидкое серебро, которое обращается в торговле. Выражение «наша ртутъ» может обозначать что угодно от первичной материи до философской ртути и т. п.

РУДНИК МУДРЕЦОВ – синоним первичной материи, находящейся в состоянии удаленной.

САЛЬМОН ГИЙОМ – алхимик и писатель XVII – начала XVIII века.

САТУРН – синоним свинца.

СЕЛИТРА – нитрат калия, формула KNO3.

СЕНДИВОГ МИХАЭЛЬ – моравский алхимик XVII века, который собрал труды Космополита, женился на его вдове и стал выдавать себя за него.

СЕН-ЖЕРМЕН ГРАФ ДЕ – алхимик и, возможно, адепт XVIII века. Этот человек представляет собой одну из самых интригующих исторических загадок. Говорят, в настоящее время он живет в Венеции!

СЕРА – мужское начало, заключенное в первичной материи.

СЕРЕБРО ЖИДКОЕ – старинное название ртути.

СИЛИАНИ – алхимик XIX века.

СЕТОН АЛЕКСАНДР – см. Космополит.

СНАДОБЬЕ УНИВЕРСАЛЬНОВ – разведенный философский камень. По завершении операций Белого Деяния получаются снадобья низшего порядка.

СОЛНЦЕ – синоним золота.

СОЛЬ – субстанция, посредством которой сера соединяется с ртутью философов. До Василия Валентина и Парацельса соль часто называли мышьяком или же не упоминали о ней вовсе.

СОЛЬВЕ Э КОАГУЛА – в этих двух латинских словах суммируется большая часть операций магистерии, поскольку в процессе двух первых Деяний твердые тела распускаются, а летучие вещества затвердевают.

СПАГИРИЯ – придуманный Парацельсом термин, которым обозначается искусство создания медицинских или химических препаратов алхимическими способами.

СПИНОЗА БАРУХ – голландский философ XVII века.

СТАРИК – выражения «наш старик» или «отец металлов» служат для обозначения Рудника мудрецов.

СТАРКИ ДЖОРДЖ – британский врач XVII века, который познакомился с Филалетом в английской Америке.

СТИБИН – природный минерал сернистого соединения сурьмы.

СУБЛИМАЦИЯ (ВОЗГОНКА) – превращение твердого тела в пар, минуя стадию жидкости.

СУФЛЕР – ложный алхимик, который пытается произвести трансмутацию металлов в золото любыми способами и только с целью наживы. Наша химия родилась из их беспорядочных опытов, по ходу которых были открыты многие новые элементы,

СУХАЯ ВОДА, КОТОРАЯ НЕ СМАЧИВАЕТ РУК– синоним тайного огня. Однако у некоторых авторов это выражение обозначает философскую ртуть

ТИФРО – алхимик начала XIX века.

ТРАНСМУТАЦИЯ.(ПРЕОБРАЗОВАНИЕ) – алхимическая операция по превращению одного металла в другой; в современной науке осуществляется только физическим путем.

УМНОЖЕНИЕ (МУЛЬТИПЛИКАЦИЯ) – последняя стадия магистерии, которая усиливает мощь камня. Фактически речь идет об очередном вываривании.

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ РАСТВОРИТЕЛЬ – эта жидкость, называемая также алькаэст, служит растворителем в трех стадиях магистерии; эпитет «универсальный» не означает, что с его помощью можно растворить любую материю.

ФАЗЫ ФИЛАЛЕТА – семь стадий с последовательной сменой температурного режима в процессе вываривания философского яйца.

ФИГЬЕ ЛУИ – писатель XIX века, автор книг по истории науки.

ФИЛАЛЕТ ЭЙРЕНЕЙ – британский адепт XVII века.

ФИЛОСОФСКИЙ КАМЕНЬ – конечный продукт алхимического Деяния.

ФИЛОСОФСКОЕ ЯЙЦО – этим выражением обозначается стеклянный сосуд, в котором находится философская материя на стадии последнего вываривания.

ФЛАМЕЛЬ НИКОЛА – адепт и общественный писарь XIV века, умерший в начале XV века.

ФЛАММАРИОН КАМИЛЬ – французский астроном и ученый, скончавшийся в 1925 году.

ФОМА АКВИНСКИЙ (СВЯТОЙ) – поклонник науки, теолог и философ XIII века.

ФЮЛЬКАНЕЛЛИ – современный адепт.

ХАОС – название первичной материи на дтадии уда-ленной. У некоторых авторов обозначает любую фазу Дея-ния в любом временном промежутке.

ХИМИЧЕСКАЯ СВАДЬБА – соединение серы и ртути философов в философском яйце.

ХРИСОПЕЯ – технический термин для обозначения трансмутации металла в золото.

ШАМПАНЬ ЖАН-ЖЮЛЬЕН – иллюстратор трудов Фюльканелли. Скончался в 1932 году.

ШМИДЕР КАРЛ ХРИСТОФ – немецкий профессор-историк XIX века. Его «История алхимии» остается луч-шей книгой из всех опубликованных на эту тему.

ЭЛИКСИР ДОЛГОЙ ЖИЗНИ – философский камень, разведенный в гомеопатических дозах.

ЭСПАНЬЕ ЖАН Д’ (ПРЕЗИДЕНТ) – бордосский адепт начала XVII века.

ЮПИТЕР – синоним олова.

ЮССОН БЕРНАР – современный поклонник науки.

Примечания

1

Сведения об алхимиках, героях этой книги, а также объяснения многих понятий содержатся в конце книги, см. Приложение и Указатель. Дополнения, уточнения, а также сведения об исторических лицах, не вошедших в Указатель, приводятся в постраничных примечаниях. – Прим. ред.

2

Источником этого рассказа служит сочинение Эйренея Филопона Филалета «Сущность алхимии» («The Marrow of Alchemy»), которое было издано в Англии в 1655 году и хранится ныне в Британском музее. Джордж Старки написал к нему предисловие под псевдонимом Эгрегий Кристо (Egregius Christo). – Прим. авт.

3

Слово «спагирический» объясняется в Указателе. Но, по-видимому, его нужно понимать как синоним понятия «алхимический». – Прим. ред.

4

Возможно, имеется в виду циркуль. – Прим. Ред.

5

Бэкон Роджер (ок.1214-ок1292) – английский философ, естествоиспытатель; преподавал в университете в Оксфорде. В Приложении дается другая дата смерти -1294 г. Мы ориентируемся в данном случае на БСЭ. Прим. ред

6

Жиль де Ре(1404–1440) – историческое лицо, офицер армии Жанны д’Арк; был казнен за занятия черной магией и убийства детей. Его личность легла в основу легенды о Синей Бороде. Прим. ред.

7

Золота слава святая (лат.)

8

Парацельс (Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхейм) (1493–1541) – ученый и врач эпохи Возрождения; работал и преподавал в различных городах Европы, особенно долго в Базеле. – Прим. ред.

9

Обратите внимание, в частности, на сведения о трансмутации железа в золото, приводимые в книге: Мос1е1, Recreations chimiques. – Прим. Бюффона.

10

Скажу больше: я познакомился со многими господами адептами, причем некоторые приезжали ко мне из очень дальних краев, чтобы помочь мне советом, как они говорили, и рассказать о своих опытах; но все были разочарованы тем, как мало я проявил энтузиазма. – Прим Бюффона

11

Гебер – латинизированное имя арабского ученого Джабир Ибн Хайяна (ок. 721 – ок. 815).

12

Современный популяризатор

13

Более или менее канонический перевод, взятый из книш Н.А.Морозова «В поисках философского камня».

14

«Чжуан-цзы» относится кр второй половине III в. до н. э. – Прим. ред.

15

«Даодэцзин»(чаще упоминается как «Лао-цзы») относится к IV в. до н. э. Название переводится как «Книга о Пути и свойствах природы человека». – Прим. ред.

16

Виланова де Арнальдо (иногда его называют, в соответствии с европейской традицией, Арно де Вильнев) (1250 – ок. 1313) – врач и алхимик. Годы жизни даны по БСЭ; в «Приложении» год рождения – 1240.

17

Все в одном (лат.).

18

Пропорции между количеством порошка и металла сильно колебались: они зависели от силы камня, изготовленного алхимиком

19

Иначе пары расплавленного металла воздействовали на порошок, лишая его способности производить трансмутацию.

20

Они забывают, что Декарт весьма интересовался учением Розы и Креста, а следовательно, и алхимией.

21

Марс символизирует железо

22

Видимо, имеется в виду немецкий математик и логик Эрнст Шредер (1841–1902). – Прим, ред.

23

Способ действия (лат.).

24

Глаубер Иоганн Рудольф (1604–1670) – немецкий химик и врач. – Прим. ред.

25

Брандт Х. – немецкий химик. Датой открытия им фосфора считается 1669 г. – Прим. ред.

26

Ли Цзундао (р. 1926) – физик-теоретик; с 1946 г. живет в США. Открытие, за которое он получил Нобелевскую премию (совместно с Ян Чжэньнином), называется гипотезой о несохранении четности в слабых взаимодействиях. – Прим. ред 2Марракеш – город на юго-западе Марокко.

27

Французский врач и астролог (1503–1566). – Прим. ред.

28

Рабле Франсуа (1494–1553) – французский писатель. – Прим. ред.

29

Эразм Роттердамский, Дезидерий (1469–1536) – гуманист эпохи Возрождения, философ, писатель. Прим. ред.

30

Сумма теологии.

31

Эту историю часто связывают с алхимиком Гербертом, который стал папой под именем Сильвестра II.

32

Мертвая голова (лат.).

33

Еще одно доказательство того, что Альберту Великому действительно удалось убедить Фому Аквинского в реальности алхимии, можно найти в недавно опубликованном трактате великого теолога «Занимающаяся заря» («Aurora Consurgens»). Немецкое и английское издания с комментариями Марии-Луизы фон Франц вышли в 1965 году. В этом сочинении Фома Аквинский анализирует проблему противоположностей в алхимии и приходит к крайне неутешительному выводу относительно своих теологических трудов. Он признает, что избрал неверную дорогу, поскольку истинным путем славы Господней является алхимическое искусство.

34

Когда первое издание этой книги уже вышло в свет. я обнаружил упоминание о трансмутации, которую Арнальдо де Виланова будто бы осуществил перед римской курией. Вот что говорится об этом в книге Михаэля Майера «Символы золотого стола» («Symbola aureae mensae»): «Каноник Джованни Андреа, когда зашла речь о мэтре Арнальдо, сказал следующее: «При жизни нашей принимали мы в римской курии мэтра Арнальдо де Виланова, величайшего лекаря и теолога, с коим обсуждал я предписания поста. Он сверх того был великим алхимиком и сотворил бруски золота, каковые без труда выдержали – все испытания». Другие, ссылаясь на того же Андреа, добавляют, что золотые бруски, отлитые Арнальдо, не уступали по качеству золоту из рудников Аруццо, о чем говорит, кстати, и Джованни Франческо Мирандоле в первой главе третьей книги своего трактата «О золоте» («De auro»).

35

Церковь святого Иакова у скотобоен. – Прим. пер.

36

Возможно, он оставил более подробные указания в небольшом трактате “Химический псалтырь”(“Psautier chymique”), который завещал своему племяннику Перье. Текст этот, размещнный на полях молитвенника, написан зашифрованным языком. Сейчас он хранится в одной из парижских библиотек.

37

«Клянутся равным образом»

38

Лейбниц Готфрид Вильгельм (1646–1716) – немецкий философ, физик, математик. – Прим. ред.

39

По-французски «сурьма» – antimoine

40

Рази (в Европе принята латинизированная форма – Разес) Абу Бакр Мухаммед бен Закария (865–925 или 934) – персидский врач и философ.

41

Старинная мера веса, равная 8 унциям (244.75 г). Применялась при взвешивании драгоценных металлов – Прим. пер

42

Тритемий – псевдоним алхимика Иоганна Гейденберга (1462–1516). – Прим. ред.

43

Это наводит меня на мысль, что Зашер был уроженцем Ажана, поскольку именно студенты этого города имели обыкновение учиться на факультетах Бордо и Тулузы попеременно.

44

Мы уже говорили о том, какое воздействие производит камень на тело и душу человека, – принявшего гомеопатическую дозу внутрь; совершенно очевидно, что поначалу резко возрастают и сексуальные возможности – именно этим объясняется внезапный брак нового адепта. Нечто подобное произойдет в следующем столетии с Космополитом: он похитит молодую жительницу Мюнхена и женится на ней, что станет причиной его гибели

45

В момент заливки свинца в реторту его нужно было заменить настоящим золотом. Это вполне осуществимо, но влечет за собой при частом повторении опытов немыслимые расходы, так как полученное «золото» раздается присутствующим зрителям.

46

Рассказ этот был записан в 1610 году, после кончины Сетона, но, как мы знаем, Сендивог присвоил себе его прозвище Космополит, чем и объясняется ошибка профессора Динхейма.

47

Пусть сделает кто-либо то, что сделал поляк Сендивог (лат.).

48

Согласно БСЭ, родился в 1579-м и умер в 1644 г.

49

Книга его носит название «Заря медицины»(“Ortus medicinae”)

50

Символ и название ртути в некоторых европейских языках. – Прим. пер.

51

Спиноза Бенедикт (Барух) (1632–1677) – нидерландский философ.

52

Bened. Spinosae opera posthuma.

53

Копп Герман Франц Мориц (1817–1892) – немецкий химик и историк химии.

54

Circulus Pisanus

55

Бойль Роберт (1627–1691) – английский химик и физик.

56

Филалет «исчез» в то время, когда появились переиздания.

57

Следует уточнить, что Воген родился в 1622 году и умер в 1666 году – иными словами, задолго до «исчезновения» Филалета.

58

Особенно известен своим алхимичееким сочинением «Афоризмы Обигера» («Les aphorisms d’Urbiger»).

59

The oil of sulphur

60

Ньютон Исаак (1642–1727) – великий английский физик, математик и астроном.

61

Les sept nuances de l’oeuvre philosophique hermetique. 1786

62

Это имя иногда ошибочно пишется как Беттигер.

63

Глупый адепт (лат.).

64

Совершено в упомянутый день и упомянутом месте в память об истинной трансмутации (лат).

65

Путоней. Постановления и решения судов Лейпцига. 1733.

66

Линней Карл (1707–1778) – выдающийся шведский естествоиспытатель

67

Chcornac. Le comte de Saint-Germain. Chacornac. 1947; Moura et Louvet. Saint-Germain, le Rose-Croix immortel. J’ai Lu. 1969

68

Слово послания (лат)

69

Рони Старший (Жозеф Анри Бе) (1856–1940) – французский писатель.

70

Затвердевай, распускайся (лат.).

71

Содди Фредерик (1877–1956) – английский радиохимик. Один из авторов теории радиоактивного распада.

72

Книга Притчей Соломоновых, 25.2. – Прим. пер

73

Louis Pauwels et Jacques Bergier. Le Matin des Magiciens

74

Первичная материя (лат.).

75

По-французски «свинцовый блеск» – galene.

76

Пресловутая буква G означает здесь: Гея (Gea) – Земля, в которой помимо всего прочего содержится и объект мудрецов!

77

Уже Василий Валентин отмечал: «Все вещества, извлеченные из рудника и поступившие в продажу, имеют свою цену, но если были они обработаны, то становятся нечистыми. Ибо были они повреждены ложным использованием и к делу более не годятся» («Двенадцать ключей философии»).

78

Nicolas Lemery, Theodore Baron. Cours de chimie. 1756 2 Agricola– земледелец (лат.).

79

Под этим следует понимать металл, который содержится ребисе.

80

Аллюзия из «Изумрудной Скрижали».

81

Автор излагает причины, побудившие его написать трактат.

82

Фламмарион Камиль (1842–1925) – французский астроном.

83

Cammile Flammarion Les Maisons hantees р.29б.

84

Лавуазье Антуан Лоран (1743–1794) – французский химик.

85

Это не означает. что только христианин может заниматься алхимией. Через посредство Марии, Иисуса и т. п. философ взывает к тем ипостасям божества, которые воплощены в этих символических персонажах. Он верит в творца, именуемого Господом, но не обязан принадлежать к какой-то определенной конфессии.

86

Марии Манчини, сестры Олимпии и Лауры. Последняя (о которой мы упомянули в заголовке нашей статьи), выданная за герцога Вандомского, по сказаниям скандалезных хроник, подобно сестрам, также пользовалась расположением Людовика XIV и даже была слишком к нему снисходительна. Сен Симон в своих записках говорит, будто в одно прекрасное утро кто-то из придворных застал короля и Лауру Манчини в так называемой «преступной беседе», что весьма сомнительно. К чему излишняя грязь на страницах истории, без того грязных?

87

Впоследствии маркиза де Монтеспан, счастливая соперница девицы ла Вальер.

88

Рассказ ведется, как мы выше говорили, от имени Генриэтты Английской.

89

В оригинале весьма непристойно выражение petite catau, которое мы нерешаемся переводить буквально. Сам автор делает оговорку, оправдывая выражение, употребленное королевою, незнанием ею французского языка.

90

Bussy-Rabutin. Discours sur les ennours du Roi et de mademoiselle de la Vallire.

91

По другим сказаниям, ла Вальер удалилась в монастырь бенедиктинок в Сен Клу.

92

Jamais surintandant n’a trouve de crueLLe!

93

Герб Фуке, изображавший белку, был украшен девизом: «До чего не достигну?» (Quo non ascendam?).

94

Ламуаньон запретил представление Тартюфа на сцене, и весть эта пришла в Бургонский отель в то самое время, когда публика стояла у дверей, ожидая впуска в театральную залу. Отмена спектакля была причиною шума и беспорядка, полиция поручила самому Мольеру успокоить и урезонить недовольных. Выйдя на балкон, великий драматург сказал шумевшим: «Господа, Тартюф отменяется потому, что первый президент Ламуаньон не желает, чтобы его представляли!» Хохот и рукоплесканья были единодушным ответом этому двусмысленному оправданию, тем более остроумному, что к нему невозможно было сделать ни малейшей придирки.

95

Беррье – один из судей – взбесился во время процесса, но по выздоровлении продолжал заседать в комиссии.

96

La corde de Fouqnet est maintenant а vendre; Nous avons de quoi l’employer: Colbert, Sainte Helene, Berryer, Passort, Noguet, Herault, Poncet le chancelier… Voila bien des voleures а pendre, Voila bien des fous а lier!

97

Подробности процесса и смерти Фуке (в 1680 году) читатели могут найти в любопытной монографии Тонена «Железная маска».

98

Capefigue. Mademoiselle de la Vallire. Paris in 12, 1859, p. 76 etc.

99

Капфиг недолюбливает этого знаменитого ученого, по его словам, Петр Гассанди был достоин костра как еретик.

100

Grand roi cesse de vainere of je cesse d’e crire.

101

Людовик де Бурбон (род. 27 дек. 1663 г., ум. 15 июля 1666 г.). Мадемуазель де Блуа (род. в 1665 г.), герцог Вермандуа (род. в октябре 1667 г., умер в 1683 г.). Биографические подробности об этом сыне ла Вальер находятся в сочинении Тонена «Железная маска».

102

Брат Людовика Виктор де Рошмуар, герцог де Вивонь родился 16 августа 1636 года и был флигельадъютантом короля. Старшая сестра Габриэль, маркиза де Тианж была с 1655 года замужем за Клавдием де Дама. Младшая из сестер Мортемар, Магдалина, была аббатисою женского монастыря Фонтерво, поль– зовавшегося издревле весьма соблазнительной репутацией.

103

Биография этой фаворитки будет помещена ниже, в обзоре царствования Карла II.

104

«Да здравствует Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» Так в римских цирках здоровались с императорами выходившие на арену гладиаторы.

105

Вторая супруга герцога Орлеанского.

106

Слово испанское medianoche, то есть полунощничанье, означает скоромный ужин, которым заканчивается постный день или, вернее, встречается праздничный.

107

Так называли Франциску, намекая на долгое ее пребывание на острове Мартинике.

108

Из всех произведений шутливого поэта ни одно, по нашему мнению, недостойно такого внимания, как его эпитафия, может быть, именно потому, что в ней Скаррон, сбросив личину шутника, является скорбящим, утомленным жизнью страдальцем: Celui qui ci maintenant dort Fit plus de pitie que d’envie Et souffrit mulle fois la mort, Avant que de perdre la vie… Passant, ne fais ici de bruit Et crains bien qu’il ne s’eveille… Car voici la premire nuit Que le pauvre Scarron sommeille! Вот ее подстрочный перевод: «Покоящийся здесь возбуждал в людях более жалости, нежели зависти, и прежде нежели пресеклась его жизнь, испытывал тысячи смертей. Прохожий, проходи тише, не буди его… Для него наступила ночь, в которую он уснул».

109

Всех детей было пятеро: 1) умер в младенчестве, 2) герцог Мэн, 3) граф де Вексен, 4) мадемуазель де Нант, 5) мадемуазель де Шартр.

110

Хотя Тонен в своей монографии о таинственном арестанте Бастилии и раз– решает вопрос о том, кто был «железная маска», но мы не видим, однако же, причин верить ему на слово.

111

Оно сопровождалось истязаниями и казнями. По распоряжениям Лувуаза за проповедниками следовали конные отряды, выжигавшие деревни протестантов и вешавшие непокорных.

112

В записках маркиза де Сурш находим следующий анекдот. Маркиз де Вард по возвращении из изгнания, будучи во дворце, поклонился кому-то в при– сутствии короля. «Вард, – сказал Людовик XIV, – вы забыли, что при мне никому не кланяются?» – «Государь, – отвечал маркиз, – кто же на моем месте после долгого отсутствия от вашего двора не лишился бы памяти?..»

113

Mademoiselle de la Vallinre, p. 221.

114

Известны ли тебе Астини горделивой

Паденье и позор, ее замену мной?

115

К вам прелесть чудная влечет меня, манит

И сердца моего вовек не утомит!

Немножко похоже на конфетный билетец.

В «Эсфири» Расин вообще очень приторен.

116

И легковерный царь указ этот подписал!

117

Придворный Гондрен (de Gondrin), которого попотчевала табаком из роковой табакерки дофина, умер от такой же загадочной болезни, как и она сама.

118

Маркиза Бренвиллье (Brinvilliers) и ла Вуазен, французские Локусты XVII столетия, продавали ядовитые порошки детям, желавшим скорее получить наследство после зажившихся родителей, и супругам, желавшим отделаться от нелюбимых супругов. В их процессах замешаны были многие дамы знатнейших фамилий, и для суда над отравительницами была наряжена особая комиссия, названная огненною палатою (chambre ardente). Маркиза была казнена в 1667, а ла Вуазен в 1680 году.

119

Итак, почтенные отцы, вы испросили себе сердце короля? Собакам обыкно– венно дают внутренности затравленного оленя!

Content

Жак Садуль, Кондратий Биркин
Луна и солнце Людовика XIV

Луна Жак Садуль Сокровище алхимиков

Книга первая. Герметическое искусство

Первое знакомство с алхимией

Гермес и история Алхимии

Принципы Алхимии

Реализация деяния

Принципы Филалета

Конец трактата

Алхимия и современная наука

Книга вторая. Алхимики

Три выпускника университета Монпелье в XIII веке

Альберт Великий

Арнальдо де Виланова

Раймунд Луллий

Никола Фламель, писарь

Монах из Эрфурта и Добряк из Тревизо

Бернардо из Тревизо

Врач и дворянин

Дени Зашер

Роман одного суфлера

Космополит

Михаэль Сендивог

Трансмутации, совершенные учеными

Истинный Филалет

Апостольская миссия Ласкариса

История Зефельда

Граф де Сен-Жермен

Адепты XX века

Фюльканелли

Арман Барбо

Книга третья. Философский камень

Ревнивый или великодушный?

Объект мудрецов

Тайный огонь, или Первый агент

Философская ртуть

Магистерия

Первое деяние

Второе деяние

Третье деяние

Мультипликация (умножение)

Заключение. Королевское искусство

Приложение

Солнце Кондратий Биркин Людовик XIV

Термины и понятия

Примечания