Некроманты (сборник)

© Бакулин В., Болдырева Н., Гарднер Э., Давыдова А., Данилова Е., Зарубина Д., Игнатьев С., Караванова Н., Кликин М., Колесова Н., Корель И., Коротич М., Максимова Е., Перумов Н., Рыженкова Ю., Сафин Э., Тихомиров М., Трофимова Н., Федина Н., Черкашина И., Южная Ю., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

От составителей

«…И у смерти, у жизни учись –

Не бояться ни смерти, ни жизни!»

Как хотелось бы многим из нас в тревожное время научиться тому, о чем пишет Дмитрий Мережковский в своем стихотворении[1]. Страх смерти и страх жизни – вот то, что, пожалуй, лежит в основе таинственной притягательности образа некроманта для нас, читателей и писателей. Он бесстрашен. Он черпает свое бесстрашие, свою силу из разных источников, но ведет ли его долг или эгоизм, доброта или злоба – он идет вперед там, где мы сами испугались бы сделать шаг, пересекает границу, которая кажется нам нерушимой. Он имеет смелость перечить законам природы. И читая историю того или иного некроманта, мы на мгновение, час или день – верим, что эти законы меняются, позволяя нам тоже стать чуточку бесстрашнее перед жизнью и смертью.

Некромантия – изначально, исторически – культ поклонения мертвым, надежда на то, что ушедшие от нас в мир иной стали там мудрее и сильнее живых и помогут своим потомкам на этом берегу Стикса. Но знаем мы и уже привычные иные толкования этого слова. Для многих некромантия обозначает власть над мертвым, возможность заставить неживое служить живому.

В этом сборнике истории разных некромантов. Здесь есть и классические создатели зомби, мрачные колдуны, живые и мертвые, есть и путешественники по реке времени, потерявшиеся меж двух берегов. Есть мертвецы, в которых теплится огонек живого, и живые с мертвым сердцем. И есть те, кто стремится подчинить себе смерть для того, чтобы вырастить в пустых глазницах ее черепа росток новой жизни. Для кого-то некромантия – это сама жизнь, источник сил и бессмертия, для кого-то – отчаянный шаг, преступление, для кого-то – рабочая рутина. Для каждого, кто называет себя некромантом или вынужден им быть, – смерть представляет собой не конец и не итог, а лишь одну из неизбежных вех жизненного пути.

Пожалуй, в этом сборнике не просто истории некромантов и их жертв. Это истории о борьбе и сосуществовании живого и мертвого – в мире, природе, социуме, теле и душе человека.

В каждом из героев собранных под этой обложкой рассказов есть сумеречное мерцание двойственности – жизни/смерти. «И смерть и жизнь – родные бездны; / Они подобны и равны, / Друг другу чужды и любезны, / Одна в другой отражены», – говорит тот же Мережковский в «Двойной бездне». О тех вечных вопросах, над которыми пришлось задуматься авторам этого сборника, сложно говорить без пафоса и Больших Букв, однако – представьте – все большие буквы сосредоточены здесь, на странице с предисловием.

Самое сложное позади. Теперь – читайте рассказы о тех, кто научился не бояться ни смерти, ни жизни.

Ник Перумов

Неправильное лето

Всё в это лето начиналось неправильно. Закончен пятый класс, впереди шестой, самый важный – когда тебе будет двенадцать и ты сможешь сам выбирать – реальное училище с его интегралами, логарифмами, черчением и даже новомодной электромеханикой; гимназия с поэтами, гипсовыми головами, немецкими глаголами, сонетами Шекспира и прочими девчоночьими вещами; или же Морской корпус.

Дух захватывало.

Но…

Но всё пошло не так.

Во-первых, я недобрал баллов на испытаниях. Немного, но всё-таки недобрал, и сам этому ужасно удивился, потому что учился-то я всегда неплохо. Отличником не был – им у нас жилось тяжко, – но и не отстающим с «камчатки». «Удовлетворительно» не имел никогда, по большей части – «хорошо» и «весьма хорошо».

И тут вдруг такое…

Нет, не то, чтобы я провалился. Но на годовых испытаниях оценки ставят не по нашей обычной шестибалке, а по двенадцати. И тут уже важно, наберёшь ты на математике все одиннадцать (двенадцать не получал никто) или ограничишься девятью.

Я получил только восемь.

А это означало, что право первой очереди я теряю. Самые лучшие места достанутся другим, из верхнего потока. И я, новоявленный середнячок, буду покорно ждать крошек с чужого стола.

Отчего-то это меня жутко злило. Хотя вообще-то я не ведусь на подначки и на «слабо» меня не взять. Хотя, конечно, ежели по сути, не надо было читать «Практическую демонологию» последние три вечера и даже ночи перед испытанием, но удержаться было никак.

Книгу я увёл у папы из кабинета – он оставил на столике возле двери, куда вечно сваливает старые газеты. Я даже удивился такой удаче – книги, подобные «Демонологии», папа никогда не оставляет на виду, всегда убирает в шкаф и даже запирает на ключ, хотя ни я, ни старшая сестра Таня никогда не полезем и не станем там рыться.

Папа – профессор в университете, читает лекции по «Истории культов». Летом ездит в экспедиции с другими профессорами, возвращается загорелым и бородатым, похудевшим, зачастую – с полузажившими рубцами, от которых мама вечно всплескивает руками и начинает выговаривать, что, мол, вы, Аркадий Иванович, мне обещали уже который раз. А папа виновато смотрит в пол – ну точь-в‑точь, как мы с Танькой, если провинимся, – и только разводит руками. «Ну, любезная моя Катерина Сергеевна, ты ж понимаешь, как это важно… Пещерный городок в Гондаре! Коптские свитки! Папирус времён фараонов! Додинастический Египет!..» – «Ты о нас совсем не думаешь! – сердилась мама. – Люсю с Масей надо отвезти на море. Доктор Сергей Сергеевич настаивает…» «Да-да, Катенька, – поспешно соглашался папа, – в следующее лето уж всенепременно».

А ещё я любил слушать, как папа, расхаживая по кабинету, репетирует очередную лекцию. То «Особенности некромагических ритуалов в Голландии семнадцатого века», то «Ведьмы Баварии согласно докладам инквизиторов второй половины шестнадцатого» и прочее. Наверное, папа думал, что я или ничего не слышу, или ничего не понимаю.

Но я-то всё понимал и даже сам удивлялся.

…Когда в тот день я притащился с испытаний и забросил ранец за вешалку, мама даже ничего не спросила. Только кивнула участливо да посмотрела, склонив голову. И папа тоже не рассердился, похлопал по плечу: «С кем не бывает».

Тут бы мне удивиться, но… я тогда просто был счастлив, что дома не стали расстраиваться.

Я, кажется, начал с «во-первых»? Что ж, дошло дело и до «во-вторых». На следующий день, за завтраком, папа вдруг откашлялся, поправил очки и начал:

– Тёма. Мы с мамой подумали и решили… что раз уж ты не в первом потоке, мы этим летом повезём Люсю и Масю на море. Им нужно. Для здоровья…

– Уррра! – хором завопили, забывая о приличиях, мои младшие сёстры-близняшки. На вид так совершенно ничем не больные, не знаю уж, что там говорит наш домашний доктор Сергей Сергеевич. – На море-на море-на море-на море!!!

Мне тоже очень захотелось крикнуть «ура». Но, едва взглянув на лица мамы и папы, я понял, что мне-то как раз кричать и не следует.

И, само собой, не ошибся.

– Тебе надо будет поехать на лето к тёте Аглае, – сказал папа и принялся протирать очки.

Он всегда так делает, когда ему самому не нравится, что он говорит.

– Заодно и книги ей отвезёшь, – добавила мама как бы между прочим.

– Да-да, – заторопился папа, – я когда-то брал у неё книги для работы, сейчас надо вернуть, а, ты понимаешь, такие издания нашей почте не доверишь…

Я знал, о чём идёт речь. Большой сундук, настоящий пиратский, как рисуют в книгах вроде «Буканьеров Большого Каймана», доверху наполненный старыми томами, переплетёнными в кожу, иные – с непонятными рунами на обложке. Папа и в самом деле привёз их от тёти, своей сестры, а ей, по-моему, они достались от деда или что-то в этом роде. Ну да мне тогда неинтересно было, что с ними да как.

– А нельзя, – робко спросил я, – только сундук этот отвезти и обратно?

– Нельзя, – сказал папа, по-прежнему протирая очки. Мама смотрела в пол, сплетая и расплетая пальцы. – Да, и передашь ещё тёте лекарство. Оно очень редкое, такое не враз сделаешь даже у нас тут, в Петербурге, что уж говорить об их краях…

Я кивнул. Родителей моих можно порой переубедить, даже переспорить – но не сейчас. Но последнюю попытку я всё-таки сделал.

– А Таня?

– Ей надо заниматься, – нервно сказал папа. – Она поедет в пансион Мещерской, разве ты забыл?

Ах, да. Пансион Мещерской, куда ездят окончившие восемь классов девчонки, готовиться к новомодным «грамматическим школам».

Что и говорить, мне предстояло донельзя грустное лето.

Прежде всего сама тётя Аглая была донельзя грустной. Вроде бы с ней когда-то случилось какое-то несчастье, от которого она так и не оправилась. Какое именно несчастье, почему, отчего – никто никогда не обсуждал. Несчастье – и всё тут. К нам в гости тётя приезжала редко, останавливалась ненадолго. Всегда очень бледная, говорила тихо и никогда не улыбалась. Впрочем, злой или вредной, или даже придирчивой не была: всегда меня хвалила.

Жила тётя в маленьком-премаленьком уездном городке Гнёздов, до него целый день на поезде. Быстрые курьерские или даже скорые, не говоря уж о заграничных, там не задерживаются. Придётся трястись на пассажирском, останавливающемся у каждого столба.

В Гнёздове я никого не знал, друзей у меня там не было.

– У тёти прекрасная библиотека, – заметил папа, увидев, что я снимаю с полок всю многотомную «Библиотеку приключений». – Вот уж что-что, а книги тебе не понадобятся. А какие нужны – все сыщешь на месте.

– Хорошо, папа, – уныло сказал я.

Как я и ожидал, дорога оказалась долгой и нудной. Моросил дождь, заливая стекло, стлался паровозный дым, поезд тащился еле-еле. В Гнёздов приехали к вечеру.

Вдобавок у меня ныл живот от какого-то снадобья, что папа заставил меня выпить перед отправлением. Дескать, в тех местах сейчас какая-то «летняя инфлюэнца». Не знаю, что там с инфлюэнцей, но гадостью снадобье оказалось первостатейной.

Иван, кучер тётушки, ждал меня у перрона. Огромный, бородатый и, несмотря на жару, в длинной суконной шинели чёрного цвета. Меня он по-старинному величал «барчуком», несмотря на мои протесты.

– А скажи, Иван, тут у вас другие ребята есть?

– Э-э, есть, барчук, как не быть-то? Только на других улицах, у нас-то тихо…

– А далеко до тех улиц, Иван?

– Э-э, далеко ли, барчук? Да как сказать, твоими-то, то есть, прощения просим, вашими ногами молодыми, мабуть, и недалеко выйдет.

От вокзальной площади мы проехали по главной улице – Крестовоздвиженской, миновали рынок, свернули раз, другой, третий, оставляя позади добротные дома с лавками и трактирами, и как-то незаметно – рраз! – и очутились на окраине.

Здесь было пусто. То есть совсем. Ни души, и тихо-тихо, даже собаки не гавкали.

Тётин дом был последним. Задний двор упирался в лес, а сразу за забором слева начинались выпасы, где и терялась улица, превращаясь в узкий просёлок с двумя тележными колеями.

Иван свернул к крыльцу – по полукругу. Когда-то, наверное, тётин двухэтажный дом выглядел большим нарядным особняком с колоннами, с флигелями по сторонам и клумбами цветов. Но сейчас всё это казалось совершенно заброшенным, во флигелях окна заколочены, двери, кроме парадных, забиты досками крест-накрест, и повсюду поднялся пырей. Штукатурка облупилась, по фасаду бежали трещины, ставни поотрывались, вися кое-где на одной петле.

Мама за такое небрежение с папы голову бы сняла.

Правда, за флигелями поднимались развесистые вязы, и я невольно подумал, как здорово было б построить там, на ветвях, шалаш с верёвочной лестницей. Но такое лучше всего строить компанией – а тётя едва ли позволит уличным ребятам шнырять по её двору.

Только тут я осознал, что, пока мы подъезжали, не видел ни одного мальчишки.

У дверей нас никто не встречал. Иван, кряхтя, принялся выгружать мой багаж.

– Не стойте, барчук, не стойте, заходите. Тётушка-то ваша, она того, не выходит сейчас…

Я осторожно взялся за бронзовую ручку. Сейчас, вот сейчас дверь распахнётся, и я, словно в «Загадке рода Аберкромби», окажусь в гулком, пыльном вестибюле, с паутиной по углам, потемневшими от времени портретами на стенах, древней рассохшейся мебелью и скрипучим паркетом. Из-под ног у меня метнётся чёрная кошка, за запертой дверью кто-то станет скулить и постанывать, а из подвала будет доноситься звон цепей…

Тут мне стало не по себе, признаюсь.

Я выдохнул и шагнул через порог, не дожидаясь, пока испугаюсь совсем уж сильно.

Уф.

Всё оказалось не так уж плохо.

Вестибюль был и впрямь просторный, но – ни паутины, ни пыли, ни рассохшегося паркета. Да и мебель отнюдь не казалась древней или обшарпанной. Под ногами у меня оказался пушистый ковёр, стены покрашены светлым, картины висят – но с цветами или полями, тоже светлые и совсем не страшные.

Тётя Аглая ждала меня у круглого столика в середине, где в вазе стояли полевые цветы.

Она по-прежнему была высока и стройна, хоть и очень бледна. Платье скромное и серое, мама б сказала, что такое только горничные носят.

– Тёмочка… – сказала тётя, протягивая руки. – Как же ты вырос, дорогой мой…

Она не улыбнулась. И голос её звучал очень, очень грустно.

Терпеть не могу, когда меня величают «Тёмочкой». Но сейчас ерепениться по этому поводу явно не стоило.

– Тётушка… Что случилось? – вырвалось у меня вместо приветствия.

– Ах, не обращай внимания, мой дорогой. С тех пор, как скончался дядя Андрей, я… что-то никак не отойду. Не волнуйся, Тёмочка, тебя это никак не касается. – Она попыталась улыбнуться, но губы у неё только судорожно дёрнулись.

– Проголодался, наверное, с дороги? Стёша уже всего напекла-наварила. Ты ведь по-прежнему любишь булочки с вареньем?

Булочки с вареньем – клубничным – были превосходны, пальчики оближешь. Я съел пять. Или шесть. А, может, и семь. Кто ж их считает, такие вкусные!

За обедом тётя расспрашивала про гимназию, про приятелей из моего класса, про сестричек, про маму с папой – всё, как положено; но при этом мысли её, как написали бы в «Роковом путешествии Джона Мильтона», «витали где-то в далёких странах».

– Тётя, а другие ребята тут есть? По соседству? Иван сказал – только на других улицах…

– Ребята? Другие? – отчего-то смутилась тётя. – Боюсь, Тёмочка, дорогой, что у нас тут никого и не осталось…

– А… куда ж они делись? – спросил я, пытаясь скрыть разочарование.

– Ах, друг ты мой любезный, кто ж знает? Кто-то уехал, кто-то… в общем, не осталось. Одни старики, дорогой. Одни старики, но и они по домам сидят, бока греют…

Ну вот. Мало того, что меня не взяли на море, так теперь тут ещё и играть не с кем!

– А вы, тётя, так одни тут и живёте?

– Ну, как одна? Стёша вот, ещё Иван. Так втроём и кукуем. А теперь и ты с нами поскучаешь.

Вот уж точно, подумал я. Скучать, похоже, придётся во всю ивановскую.

Устроили меня на втором этаже. Комната как комната, и даже сам великий сыщик Эркюль Пуаро не сыскал бы тут ничего подозрительного. Стол у окна, кровать с балдахином от комаров, комод, шкап. Умывальник, книжные полки. Я бегло просмотрел корешки – но там стояла одна скукотища. Я согласился б и на читаного-перечитаного Станюковича или Джека Лондона, но не сыскалось и их.

Тётя пришла пожелать мне спокойной ночи. Сказала, что Стёша спит прямо за стенкой, а Иван – напротив, так что бояться мне нечего.

– Я и не боюсь, тётушка…

– Ах, дорогой, на новом месте всегда неважно спится. Мало ли что привидеться может…

Она оказалась права. Мне не спалось. Нисколечки. Я лежал, лежал под балдахином, слушая наглых и злых комаров, тыкавшихся снаружи в сетки, и думал, что какой-нибудь Коннах О’Рейли из «Абордажной команды «Бешеного»» уже давно бы храпел, ни на что не обращая внимания.

Полнолуние. Белые квадраты на полу. В старом доме что-то поскрипывает и пощёлкивает. В углу мерцает лампадка. Надо бы закрыть шторы – но что-то меня удерживает. Я смотрю на стену – не могу понять, почему мой взгляд словно притягивается к простенку над комодом, – и вдруг понимаю, что вижу два темноватых овала, словно там когда-то висели картинки.

Эркюль Пуаро, сперва решивший, что комната скучна, неинтересна и не таит никаких загадок, на моём месте точно сделал бы то же самое – откинул бы одеяло, вскочил бы и подбежал.

Я и подбежал. Точно – два овала, а вокруг – выгоревшие, выцветшие обои. У нас в доме в таких овальных рамках стояли фотографические карточки. Я пригляделся – и заметил дырочки в обоях, у верхнего края обоих овалов, там, где и полагалось торчать гвоздикам, на которых висели рамки.

Кто-то снял картины или фотографии и спрятал их. Зачем и почему?

Конечно, Эркюль Пуаро ещё бы спросил: «А почему на их место просто не повесили что-то другое?»

Сердце моё билось быстро и часто. Лето стремительно переставало казаться скучным. Хотя, казалось бы, что же тут такого – просто следы на обоях…

Как ни странно, после этого я уснул мгновенно. И спал крепко, без снов.

Наутро, подумав, я решил не беспокоить тётушку лишними вопросами. Она и так грустная, зачем её тревожить?

Завтрак был отличным, единственно, у чая оказался какой-то странный привкус. Я даже невольно отставил чашку.

Тётя заметила.

– Ничего-ничего, это наши здешние травы. Стёша всегда заваривает, для бодрости, – быстро сказала она, не глядя на меня. – Просто у тебя пока привычки нету. Попробуй ещё, уверяю тебя, ничего не почувствуешь.

Спорить я не стал, снова пригубил чай – не хотелось расстраивать тётю – и точно, никакого привкуса уже не ощущалось.

После завтрака Стёша отправилась на рынок, Иван ушёл в каретный сарай, якобы чинить коляску, а тётушка, извинившись, удалилась к себе в будуар, сославшись на сильнейшую мигрень.

Дом оказался в моём почти что полном распоряжении.

Что сделал бы на моём месте Бертран дю Морт, знаменитый кладоискатель из «Запретных сокровищ»? Разумеется, простучал бы стены в поисках тайных ходов. Я тоже не сомневался, что они тут где-то есть, но начать решил с азов – с простого осмотра.

Моя комната, увы, не содержала ничего особенного, кроме уже упомянутых следов от двух снятых картин. В ящиках комода – какая-то старая одежда, переложенная стеблями сухой травы. В шкапу – салопы, пелерины и прочее, совсем-совсем неинтересное. Разумеется, я залез в шкап, добрался до задней стенки; и, разумеется, там ничего не оказалось.

Решив, что простучу стены позже, я двинулся по дому. «Начнём с пустых комнат, – подумал я, – хотя, если уж что-то прятать, так как раз в комнатах занятых, ну, хотя бы у той же Стёши».

Внизу, в столовой, на обширной кухне, где, наверное, разом могли бы сготовить обед на полсотни голодных ртов, в приёмной – я не нашёл ничего интересного. Старые бюро, высокие кресла с резными спинками, шкапы, шифоньеры и прочее; слегка разочарованный, я сунул нос в библиотеку – да так и застыл.

Если дом снаружи казался позаброшенным обиталищем привидений, если комнаты его изнутри выглядели аккуратными, но унылыми и староватыми, то библиотека, напротив, сияла чистотой. От пола до потолка, совершенно скрывая стены, тянулись застеклённые шкафы, а в них – аккуратными рядами сотни, если не тысячи томов. На стёклах – ни пятнышка, ни пылинки, на пол брошен пушистый ковёр, посредине – длинный дубовый стол с пюпитрами, с углублениями для чернильниц, деревянные же стаканы с остро отточенными карандашами, стопки чистой бумаги – хоть и несколько пожелтевшей от времени, – линейки с транспортирами, промокашки, пресс-папье и вообще всё, что только можно себе вообразить. Вдоль стен по специальным рельсам ездит лестница – я такое видел только у папы в университете. Гусиным Лапкам, нашему учителю чистописания, наверное, это место показалось бы раем.

Но… кто ж тут мог работать? Или – никто не работал? Просто каждый день отовсюду сдувается пыль?

Я принялся читать названия, какие мог разобрать – одно другого краше. Начиная от «Книги некромагических практик» до «Поимённого перечня практикующих ведьм области Бранденбург по состоянию на декабрь 1725 года». И ещё куча всего.

Осторожно потянул за ручку – стеклянная панель бесшумно отъехала в сторону. Не заперто.

Не может быть. Дома папа никогда не забывал повернуть ключ в скважине; и только изредка какая-нибудь книга подобного рода могла чуть задержаться на его рабочем столе или среди газет, как в прошлый раз. Но надолго она бы там не осталась, это я вам точно могу сказать.

Всё запретное и недозволенное – вот оно, передо мной.

Голова у меня закружилась, и я чуть не гробанулся с лесенки.

Да, здесь можно было просидеть всё лето. И всю осень с зимой, не говоря уж о весне.

«Стой-стой-стой, – сказал я себе. – Я же хотел доосмотреть комнаты…»

«Э, да на кой тебе это? – возмутился кто-то у меня в голове. – Чего ты вообще взбутетенился? Ну, подумаешь, снял со стены кто-то две какие-то картинки; что ж с того? Может, их мухи засидели. А, может, ещё что случилось. Почему ты вообще решил, будто это что-то значит? Зато библиотека – вот она, битком набитая такими книгами, что и мечтать нельзя, – ими и надо заняться!»

И я уж было совсем решился, когда в дверях вдруг появилась тётушка.

– О, – сказала она безо всякого удивления или раздражения. – Похвально, Тёмушка, похвально, что ты столь увлечён чтением. Ненадолго тебя побеспокою – нужно навести тут порядок.

Только теперь я заметил, что у ног тёти стоит самое обычное ведро, а из него торчат несколько ручек. «Наверное, метёлки для пыли», – подумал я.

– Конечно, тётя. Могу ли я вам помочь?

– Что ты, что ты, дорогой, – сказала она со всё той же грустью. – Эта библиотека, видишь ли, была любимым местом дедушки, твоего, значит, прадеда. Он её собирал, очень берёг. В память о нём я тут всё сохраняю, как и раньше было. Сама убираю, сама чищу. Прислуге такое не доверишь. Так что спасибо, милый мой, ты очень любезен и вежлив, но, право же, не надо. Лучше побеги на двор, поиграй там.

– Конечно, тётя, – как послушный мальчик, кивнул я. Если тебе надо что-то по-настоящему крупное, лучше не спорить по мелочам.

На дворе было тихо и пусто. Тётя Аглая не держала даже собак. Да и кошек тоже не было, хотя мышей тут должно быть видимо-невидимо.

Я побродил туда-сюда, обошёл правый флигель и оказался на заднем дворе. Поодаль стоял большой сарай, широченные ворота приоткрыты – наверное, тот самый, где полагалось пребывать «каретам». Там что-то лязгало и позвякивало – должно быть, работал Иван. Мешать ему я не хотел и направился по заросшей дорожке к задней калитке, что выходила в лес.

Забор покосился, нижние концы плашек калитки вросли в землю, я её едва отвалил. Отсюда когда-то начиналась тропа, сейчас уже едва заметная. Она круто уходила вниз, в густо заросший овраг. Где-то на дне, невидимый среди зелени, журчал ручеёк.

Ручей – это хорошо. Можно построить запруду, можно даже водяное колесо. Я начал спускаться.

Яркое солнце едва пробивалось сквозь густую листву. Знаменитый путешественник Джеральд Лонгбоу, трижды пересёкший джунгли Экваториальной Африки, наверное, сказал бы что-нибудь о «таинственной сени раскидистых ветвей, скрывающей неведомые секреты лесных глубин», но я-то знал, что никаких особых тайн впереди меня не ждёт, кроме мшистых валунов да весело журчащей меж ними воды.

Едва заметная тропка довела меня до ручейка и исчезла среди папоротников.

Я нагнулся, присматривая местечко для запруды. Виски вдруг что-то сдавило. Слегка затошнило – ни с того ни с сего. Я сглотнул, пару раз глубоко вдохнул-выдохнул – обычно это помогало.

Не знаю, что это было и откуда взялось, но долго раздумывать мне не пришлось, потому что сверху, с той стороны оврага, внезапно донеслись голоса. Вроде как ребячьи, но словно приглушённые.

Ого! Похоже, я, сам того не зная, срезал путь и уже оказался на задах чужой улицы? Вообще-то у нас на даче, если ненароком угодишь на другой конец, ухо надлежало держать востро, мальчишки с «той стороны» нас не жаловали, ну, и мы в долгу не оставались.

Недолго думая, я перемахнул через ручей, и тошнота мигом исчезла.

От ручья склон круто поднимался вверх, тропа исчезла. Я поколебался и таки полез наверх – в конце концов, если кто встретится, скажу, что, мол, только приехал. Новичков у нас, например, никогда не трогали, ни мы сами, ни кончанские.

Однако, выкарабкавшись из оврага, я уткнулся в старую, насквозь проржавевшую ограду из железных прутьев с копейными остриями сверху и причудливыми коваными спиралями.

За древней оградой лежало кладбище, такое же старое, заросшее травой, лопухами, малиной, так что зелень почти поглотила серые кресты.

Приглядевшись, я понял, что погост очень невелик – всего восемь могил с покосившимися надгробиями, сгнившей скамейкой и полуоткрытыми воротцами на противоположной от меня стороне.

За кладбищем никто не следил, здесь, похоже, вообще никто не бывал.

Погост щедро заливало солнце, было светло и ничуточки не страшно, но мне отчего-то стало не по себе – ребячьи голоса, я был уверен, раздавались совсем близко, а на кладбище я не увидел ни одной живой души.

«Наверное, показалось, – уныло подумал я, глядя на глухие заросли по другую сторону кладбищенской ограды. – Овраг, наверное, так направляет звук, что кажется – говорят совсем близко. Может, надо просто обойти эту изгородь, и я очутюсь на другой улице?»

Я так и сделал, однако заросли на той стороне оказались совершенно непроходимы. Репей в рост человека, колючие кусты, крапива, малинник, перевитый какими-то вьюнками, – здесь потребовался бы топор или, как тому же Джеральду Лонгбоу в покрытых джунглями верховьях Лимбези, огромное мачете.

Но мачете у меня не было, даже перочинного ножа в кармане не оказалось. Несолоно хлебавши, я повернул назад.

Когда подходил к ручью, меня отчего-то опять замутило. Голова закружилась, да так, что пришлось отойти, присесть, посидеть на камне, пока не пришёл в себя.

Я перепрыгнул через поток и поспешил выбраться из оврага. Может, не стоит искушать судьбу и лезть очертя голову в неведомые места, а попросить у тёти план города? Папа учил меня читать карту и ходить по ней. У меня даже был с собой компас – не в кармане, конечно, а в моих вещах.

Ходил я совсем недолго, тётя ещё оставалась в библиотеке, так что я пошёл к себе, раскрыл дневник и со всеми подробностями описал сегодняшнее приключение, постаравшись, как мог лучше, начертить план оврага и старого кладбища.

Потом вернулась с рынка Стёша, пришёл «пить чай» Иван, тётя закончила уборку в библиотеке. И не успел я глазом моргнуть, как наступило время обеда, а потом все разошлись почивать, а ещё потом пришёл черёд полдника… В общем, я добрался до прадедовой библиотеки, когда уже почти стемнело.

Горели лампы, гостеприимно поблёскивали стёкла книжных шкапов, лесенка, казалось, так и просила, чтобы на неё взобрались. Мне на голову свалились такие сокровища, что глаза разбегались, я не мог выбрать, с чего начать.

Потом решил сыграть в нашу с сестрой Таней любимую игру – зажмуриваешься и наугад вытягиваешь книгу с полки.

Так и сделал.

Тёплые и твёрдые корешки под пальцами. Разные – чуть пониже, чуть повыше, с тиснением и валиками. Я медленно вёл рукой вдоль ряда томов – в «Невероятных приключениях Квентина, мага королевских мушкетёров» посланный ему сборник волшебных заклинаний чуть не отхватил главному герою пальцы, чтобы только обратить на себя внимание. Нет, конечно, я знал, что любимый мой, читаный-перечитаный «Квентин» – сказка, но…

Показалось, будто я схватился за свёрток, только что принесённый с ледника. Вздрогнул, открыл глаза – пальцы мои лежали на ничем не примечательном томике, не толстом и не тонком, среднем, в обычной коричневатой коже с полустёртым тиснением и осыпающейся позолотой букв.

На русском. «Теория и практика некромантии, по изложениям Парацельса, Бена Бецалеля и Джона Ди, издание С.-Петербургского университета, факультет оккультизма, 1805 год».

Надо же… А я и не знал, что в папином университете есть такой факультет. Или был? Сто лет прошло, как-никак. Однако никакой тайны из этого никто, как видно, не делал…

Страницы в книге были хоть и пожелтевшие, но ровные, чистые, гладкие – полное впечатление, что листы разрезали, но больше ни разу не открывали.

Я сел листать – написано было тяжким, старинным слогом, выспренно и длинно, никакого сравнения с тем же «Квентином». Папины лекции слушать было куда интереснее.

Но всё-таки почему мне почудился этот холод? Сейчас-то книга на ощупь ничем не отличалась от обычной.

Я пожал плечами. Эркюль Пуаро, наверное, указал бы на нервность, что порой заставляет людей чувствовать или даже видеть совершенно невероятные вещи – а потом твердокаменно верить в увиденное. Ну, вроде нашего дьячка на даче, совершенно убеждённого, что ему явился призрак, хотя это была всего лишь простыня с расчалками и «волшебный фонарь».

Мы с Танькой тогда ухохотались до слёз.

Здесь, правда, никаких простыней мне никто не показывал, но…

Я сдвинул брови, взял остро очиненный карандаш и с головой погрузился в детальнейшие – хоть и нудноватые – описания «первичного ритуала некромагической практики, долженствующего остановить распространение тления по свежему трупу».

Бррр. Некоторые мальчишки у нас в классе жить не могли без ночных походов на кладбища. А мне было более интересно понять – это что же, все сотни лет множество людей верили в некромантию, в оживление мёртвых, в общение с призраками, в вызов духов, писали на эту тему целые трактаты – а всё оказалось, как стало ясно в наш просвещённый век, полной ерундой и «суеверьями»? Как и с философским камнем? Целые века работы, целые библиотеки книг – и никто так и не догадался, что, мол, всё это чепуховая чепуха?

Папа утверждал в своих лекциях, что, мол, алхимики таким образом шифровали истинные свои рецепты, но я опять же не понимал. Шифровать есть смысл, только если ты на самом деле нашёл философский камень. А коль не нашёл, то зачем Егору забор, как говорится? «Дом продадим, ворота купим, будем закрываться», – как говаривала моя нянюшка.

Описания поражали детальностью. Точно сообщалось, что именно и как надлежит делать, дабы «остановить разложение и реставрировать ткань», особо подчёркивалось, как сохранить «естественный румянец кожи, буде молодые девицы от утраты оного особо страдают».

Признаться, мне стало разом и скучновато, и страшновато. Возиться с «приданием трупу исконно присущего блеска и цвета глаз» мне как-то совсем не хотелось.

Я пролистнул ещё несколько страниц, а потом хлопнул себя по лбу и полез в оглавление.

Все малоаппетитные манипуляции с «трупами свежими, а также первой, второй и третьей степенями разложения» я, поёжившись, пропустил. Куда больше обе-щал второй раздел, «об общении с духами». Это вроде бы проходило по ведомству спиритизма, но, выходит, в старину его не различали с некромантией…

Это оказалось куда интереснее. Я читал о самых разных духах, что, по разным причинам, не смогли отправиться тропой небесных мытарств. С ними-то в первую очередь и можно было поговорить, для начала выяснив, куда точно угодила та душа, что тебе нужна.

Это было сложно. И страшно. На самом деле. Требовалось множество самых диковинных ингредиентов, вроде «толчёной кости левого мизинца повешенного» и прочее. Требовалось раскапывать могилы и добывать из них… бррр, меня снова замутило. Правда, и награда за труды выходила неимоверная – можно было точно узнать, где, скажем, твой любимый дедушка и, если он почему-то задержался среди живых, поговорить.

Но ещё интереснее оказался раздел третий. О путешествиях живых в мир мёртвых. О том, кого там можно встретить и кому помочь. Ибо душа, как писалось там, даже во время небесных мытарств остаётся наедине с бесами, кои стараются сбить её с пути, завлечь, поразить укорами в совершённых прегрешениях, и только лишь святые – небесные заступники – могут облегчить участь несчастной; однако это не так. Живые мастера некромантии тоже могут оказаться «на ближнем краю того света», подавая оттуда помощь, отгоняя бесов и укрепляя душу в её решимости и твёрдости. Дело это очень рискованное – раздосадованные бесы могут наброситься на смельчака, стараясь умертвить и разлучить его собственную душу с телом; однако такое заступничество, самоотверженное и самоотрешённое, тоже может помочь духу усопшего благополучно добраться до небесных врат.

«Этот мир – мир ушедших, но задержавшихся – рядом с нами, – говорилось в книге. – Мы порой замечаем усопших – краем глаза, странные тени в простенках, исчезающие, стоит лишь всмотреться пристальнее. Нам слышны порой их голоса – на старых погостах, в церковных оградах, особенно – возле заброшенных и опустевших храмов. Сила креста охраняет добрые души и отгоняет злые, те, что могут сделаться ночными убийцами, что способны входить в мёртвые давно тела, придавая им жуткую видимость бытия – ненадолго, но и этого хватит, чтобы оборвать нить чьей-то жизни».

Было всё это захватывающе интересно, но и жутко. Я читал, читал, и сам не заметил, как подобрался вечер – библиотека была ярко освещена, а за дверью сгустилась темнота. Признаюсь, я с большим облегчением услыхал шарканье Ивана, тащившегося по длинному коридору и зажигавшего лампы – электричество, давно ставшее обыденностью у нас в Петербурге, сюда ещё так и не провели.

– Барчук? Эвон где вы, а барыня-то ужинать зовёт… – заглянул кучер в библиотеку.

Я как мог аккуратно, сохраняя в то же время вид слегка скучающий и независимый, поставил книгу в шкап, закрыл стеклянную дверцу. Она никуда не денется. Лето у меня впереди длинное.

За ужином тётя говорила о каких-то пустяках, расспрашивала о маме, о папе, сестрёнках, хвалила Танины успехи – но глаза оставались ужасно, ужасно грустными.

Я не задавал лишних вопросов – ни про маленькое старое кладбище буквально у нас на заднем дворе, ни про следы от двух снятых картинок; не сказал и о недомогании там, в овраге, на берегу ручья.

Не знаю, заваривала ли Стёша вечером какие-нибудь травы, но спал я, противо всему, крепко. Ничего не снилось, хотя и начитался, как говорит мама, «всяких ужастей», твёрдо решив наутро дообследовать дом, а потом взяться как следует за библиотеку. Одну книгу я там уже нашёл, но, как говаривал папа, не хватайся за первое попавшееся, осмотрись сперва как следует! То, что ты нашёл, от тебя уже не денется – ну, разумеется, если ты не на палубе тонущего пиратского брига.

Следующий день начался точно так же. Только теперь на рынок вместе со Стёшей уехала и тётя, сославшись на какие-то дела в уездном казначействе. Я остался один.

Нет, я, конечно же, не испугался. Оставался и раньше один, и даже на даче, где ночевали мы вдвоём с Танькой. Но… как-то стало неприятно. «Недобро и выжидающе глядел на меня дом многочисленными окнами», как сказал бы, наверное, Джеймс Уортон, герой «Тайной изнанки Лондона».

Ну, и я глядел на него тоже. А потом, подумав, зашёл внутрь и, сам не зная почему, отправился в правый флигель. Снаружи он был заколочен, но дверь изнутри оказалась не заперта, да и пыли не было – похоже, Стёша не забывала тут прибираться.

Наверное, когда тут жил прадедушка, комнаты во флигеле занимали многочисленные слуги, в конце концов, тогда ведь принято было держать «дворню». На первый взгляд – ничего интересного, длинный полутёмный коридор да узкие двери по обе стороны. В простенках – картины, потемневшие настолько, что толком и не разберёшь, что писал художник, то ли горы, то ли море.

Я открывал двери, заходил в комнатушки со скелетами узких кроватей, с какими-то сундуками, откинул пару крышек – пожелтевшая посуда, бесчисленные салопы и юбки, стоптанные башмаки, которым давно место на свалке. Я разочарованно вздохнул – нет тут ничего интересного. И чего меня сюда понесло?

«Всё, последняя комната», – подумал я. Толкнул незапертую, как и все остальные, дверь, вошёл… Ничего особенного. Пара сундуков на полу, и всё. Сквозь заколоченные снаружи окна скупо пробивается свет, пылинки плавают в золотистых лучах…

Я откинул крышку сундука – лениво, уже ни на что не надеясь, но, как и положено в романах, «тут-то меня и ждал сюрприз».

Куклы. Нарядные куклы с фарфоровыми головами, в ярких платьях с кружевами и оборочками – у Тани их осталось немало, потому что она рыдала и скандалила, но так и не отдала свои игрушки «на смерть», как она выразилась, Люсе и Масе. И сейчас, хоть она и тремя годами старше меня, я нет-нет, а замечал, как Танька, воровато оглянувшись, украдкой достаёт из шкапа Дульсинею, любимую куклу, сажает себе на колени и принимается шёпотом ей что-то втолковывать.

В общем, в куклах я волей-неволей разбирался. «Как-никак, единственный мужчина во всём младшем поколении», – говаривал папа. И те, что передо мной – были очень хорошими, дорогими куклами. И… не столь уж старыми. Во всяком случае, они очень походили на Танины, а мама не раз уверяла, что, мол, в её собственном детстве подобной красоты не водилось и они с няней шили тряпичных звериков.

В сундуке нашёлся и целый кукольный дом, да такой, что, мне кажется, та же Танюха даже сейчас отдала бы за него правую руку. Разборный, он, на первый взгляд, был высотой, наверное, с папу. И всё для него имелось – игрушечные мебель и посуда, занавески, ковры, умывальники, лампы – что угодно для души.

И… с ним играли. Царапинка здесь, трещинка там – играли аккуратно, бережно, но играли.

Кто?

Крышку второго сундука я открывал уже с некоторой робостью. Отчего-то смотреть в синие глаза куклам было страшновато.

И не удивился, обнаружив второй сундук заполненным уже мальчиковыми игрушками.

Чего тут только не было – тут было всё. Солдатики: стрелки, рыцари, пехотинцы, всадники, казаки, кирасиры, арбалетчики – вперемешку. Большинство – раскрашенные, но иные – нет, а трёх пикинёров-ландскнехтов я нашёл начатыми и незаконченными.

Нашлись тут деревянный меч и деревянный же щит, слегка потрёпанные, потёртые – они не валялись в чуланах, ими бились. Модели кораблей – наши броненосцы, я видел такие в витринах. Папа, помнится, говорил, что они в ходу уже не один год, хотя сам он мальчишкой их не застал.

И – в углу – плюшевый медведь, потёртый, но с весёлыми глазами-пуговицами и чёрным носом.

Игрушки для девочки в одном сундуке и игрушки для мальчишки в другом…

И два овала от снятых картинок у меня на стене.

Не требовалось быть Эркюлем Пуаро, чтобы догадаться, что тут к чему.

Вот и прошёлся по заброшенному флигелю, называется!

Солдатики так и манили вытащить из тесного и тёмного сундука, выстроить в ряды, со знамёнами и барабанщиками, пустить вперёд офицеров с саблями и револьверами – и в атаку, прямо на турецкие редуты у Баязета!

И я уже почти стал их вытаскивать. Почти.

Потому что в спину мне вдруг осуждающе посмотрели синие глаза куклы, что я достал первой, достал – да там и оставил сидеть на откинутой крышке девчоночьего сундука.

Кукла была с косой, с румяными щеками, в лазоревом платье с серебром – красивая кукла. И она смотрела на меня строго, словно живая.

– Ладно-ладно, – вдруг виновато сказал я вслух. – Не сердись, а? Не буду ничего трогать. Сейчас всё уберу…

И я убрал. Аккуратно, словно Гусиные Лапки должен был самолично проверить тут всё, как частенько он проверял у нас ранцы. Синеглазую куклу я положил последней.

Мне показалось – она смотрит на меня с одобрением. И – с каким-то странным нетерпением; но это всё были, конечно же, одни лишь мои фантазии.

Что-то подсказывало мне, что делиться с тётей известиями об этой моей находке никак не стоит.

«Происшедшее так взволновало меня, что я не спал всю ночь, прижимая к себе свой верный мушкет».

Я закрыл книгу. Глаза болели, в них как песка насыпали. На дворе стояла глухая ночь, а сна не было, как говорит нянюшка, ни в одном глазу. Эх, где мой верный мушкет?

За дверьми, через коридор, похрапывал Иван; за стенкой ворочалась Стёша, а я сидел в кровати, натянув одеяло до подбородка, и не отрываясь глядел на фитилёк керосиновой лампы.

Здесь когда-то жили дети. Мальчик и девочка. Едва ли тётя вот так вот, ни с того ни с сего, поставила в собственном флигеле сундуки с чужими игрушками. Два овала на обоях – тут висели их портреты. Их сняли, совсем недавно – не хотели, чтобы я видел, и убрали их вещи.

Но почему? Что тут плохого?

Когда-то с тётей приключилось очень большое несчастье, вспоминал я. Какое именно – нам с Таней не говорили. Именно «нам», потому что язык у моей старшей сестрёнки без костей, тайны она хранить не умеет, сколь бы ни божилась.

Эркюль Пуаро насмешливо усмехнулся. «Ну, всё же очевидно, – сказал он мне. – Тётя была замужем. Дядя Андрей – не мой настоящий дядя, просто её супруг, он умер сколько-то лет назад, я не помню, когда именно, был ещё маленьким. У них, конечно же, были дети. Это их портреты висели в моей комнате, это их игрушки спрятаны в сундуках.

И… наверное, это с ними случилось какое-то несчастье».

Мне стало ещё больше не по себе. Прошлым летом от скарлатины умер один мальчик из моего класса – потом ходили слухи, что тень его видели возле учительской.

«Наверное, – подумал я, – меня не хотели тревожить. Хотя… да, очень-очень грустно, что моя кузина, девочка, игравшая куклой с синими глазами, умерла. Очень. Но всё в руке Божьей, и дети, как говорил отец Никодим, наш законоучитель, не повинные в грехах, «имеют души легче легчайшего пуха, ничто не гнетёт их, к черноте не клонит». Они уже на небесах, конечно же, не знают ни горя, ни боли, ни печали…»

Тут мне совсем некстати на глаза навернулись постыдные слёзы.

– Девчонка! – шёпотом заорал я сам на себя.

Подействовало.

Так или иначе, решил я, шмыгая носом, будем играть в ту же игру. Не хочет тётя, чтобы я знал, что здесь жили когда-то её дети, – притворюсь, что не знаю. И, коль уж я догадался, что здесь случилось – постараюсь тётю не огорчать и ей не перечить. У меня эвон какая библиотека, и за сто лет не перечитаешь, есть чем заняться. Скучно не будет.

Я накрылся с головой одеялом. Надо спать, в конце концов…

На следующий день я твёрдо решил добраться до маленького погоста за оградой. Я уже почти не сомневался, что там увижу, но… отчего-то мне очень, очень было нужно это последнее подтверждение. Правда, когда я вспоминал покрытую ржавчиной решётку и покосившиеся кресты, заросшие буйным репейником и крапивой, уверенность моя давала трещину.

Если там похоронены мои двоюродные брат и сестра, то почему тётя Аглая не заботится об их могилах? Конечно, лопухи могли вымахать за весну, она выдалась ранней, дождливой и тёплой, а вот почти исчезнувшая тропинка… Такое за несколько недель не случится. А накренившиеся могильные камни? Так ведь тоже не бывает.

И вот, ярким и солнечным утром, «прихватив с собой мой верный мушкет», я отправился за овраг. Мушкета, увы, у меня с собой не было, но вот крепким ножом я запасся, позаимствовав его в каретном сарае. Тётушка, Иван и Стёша опять все дружно отправились «в город», оставив меня «на хозяйстве».

У ручья снова начало мутить, и куда сильнее, чем раньше. Завтрак настойчиво просился наружу, в глазах плыли красные круги.

Задыхаясь, я ухватился за сосну, сделал несколько шагов прочь от ручья – стало легче. Отдышавшись, стал спускаться опять – дурнота вернулась. Меня словно кто-то не пускал за ручей, к старому кладбищу.

– Ничего, – прошипел я сквозь зубы, ну точно как Иван Белояр из «Каракорумского пленника», выбираясь из подземной тюрьмы, – нас так просто не возьмёшь!

Недолго думая, я двинулся вверх по течению. «Ручеёк узкий и мелкий, где-то невдалеке, – думал я, – наверняка бьёт ключ. Обойду его, и все дела. Овраг неглубокий, улица, где стоит дом тётушки, в двух шагах. Не заблудишься, да и идти долго не придётся».

Держа ручей по левую руку и сохраняя известную до него дистанцию, чтобы не кружилась голова и не подступала тошнота, я бодро зашагал вперёд. Сколько тут идти? Несколько минут, не больше.

Однако ручей весело журчал себе неподалёку, булькал и переливался через мшистые коряги и камни, нырял в гущу папоротников и появлялся вновь, а исток его и не думал появляться.

Что за ерунда? Овраг не мог тянуться так далеко, через пять домов от тётушкиного он должен был упереться в улицу, что шла наперекрест; или это мне стало совсем плохо и начала мерещиться всякая ерунда?

Я осторожно огляделся – нет, я точно не в себе. По правую руку отчётливо виднелась тропинка, уходящая вверх, к задней калитке тётушкиного двора. Вот и приметная сосна с развилкой, и ещё более приметный камень с ушами, словно у зайца, – ошибки быть не может.

Я не сдвинулся ни на шаг.

Тут меня прошиб холодный пот, а на ум явилось, конечно же, гоголевское «Заколдованное место».

Тут бы повернуть назад, по гостеприимно явившейся дорожке к дому, однако…

Разве отступил бы Коннах? Разве бросил бы дело великий Пуаро? Разве испугался бы и побежал мой папа?

Я повернулся и шагнул к ручью. Со стороны, наверное, я сделался совсем зелёным, как та большая крокодила из всем известной песенки. Горло сдавило – но я всё-таки перебрался через ручей, ухитрившись даже не плюхнуться в него и не замочить ног.

Сразу стало легче. Я поднимался по склону оврага, направляясь прямо к кладбищенской ограде, когда вновь услыхал голоса, как в первое моё появление. Только на сей раз они звучали куда громче и отчётливее и раздавались совсем рядом.

У меня, наверное, должны были подкоситься ноги, когда я понял, что слышу два голоса – мальчишеский и девчоночий. Однако почему-то ничего не подкосилось, а, напротив, силы словно удесятерились, и я одним прыжком вылетел из оврага, едва не вмазавшись носом прямо в железную ограду.

Я увидел их сразу же, и они сразу же увидели меня. Мальчишка лет восьми, наверное, и девчонка моих годов, с синими глазами, русой косой и…

И в платье точь-в‑точь, как на той самой кукле.

– Ой, мамочка, – сказал я, потому что ноги таки подогнулись.

– Ого! Новенький! – завопил мальчишка. Он безо всякого почтения к усопшим сидел на вершине самого высокого креста. – Новенький, привет!

«Какой я тебе «новенький»?» – хотел я ответить, и не получилось, потому что язык присох к нёбу.

Девочка, что сидела на полусгнившей скамейке, невесть как её выдерживавшей, встала, аккуратно расправив складки подола, поправила волосы, сложила руки замочком на животе, являя собой ну просто идеал гимназистки, не хватало только коричневого форменного платья с чёрным фартуком.

– Саша, манеры, – она недовольно сощурилась, глядя на мальчишку. – Очень рада, господин…

– Гнёздовский, – машинально ответил я. – Артемий Гнездовский… то есть можно просто – Тёма.

– Восхищена знакомством, господин Гнёздовский, – чопорно сказала девочка. – Я Кораблёва, Алевтина Кораблёва…

– Но можно просто – Алька! – захихикал мальчик Саша, не слезая с креста.

– Саша! – Алевтина метнула на него негодующий взгляд. – Чем обязана радости вашего визита, господин Гнёздовский?

Ой. Ой. Ой. Так изъяснялись Танькины подруги, когда приходили к нам на свои девичьи праздники и представлялись моим родителям.

– Я… собственно… гулял… – чувствуя себя полным идиотом, выдавил я, «весьма невежливо», как сказала бы мама, пялясь в синие Алевтинины глаза.

– И как вам наши места, господин Гнёздовский?

– Э-э… давайте просто Тёма… – промямлил я.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу разговаривать с девчонками! Особенно с красивыми. От одного их вида почему-то безнадёжно глупеешь. А они словно всё время над тобой насмехаются…

– Очень хорошо. Тёма, – с важным видом кивнула Алевтина. – Можете звать меня Алей. А этот невежда, там, на кресте, – мой младший брат Саша. Не обращайте на него внимания, Тёма, он ещё глуповат.

– Хватит обзываться! – возмутился Саша. – Сама ты глуповатая! Я когда ещё тебе сказал, что новенький придёт! А ты не верила!

– Верила, верила, только помолчи, – с хорошо знакомыми мне интонациями «я-старшая-сестра-и-потому-всё-знаю» отозвалась Аля. – Я так понимаю, вы к нам надолго, Тёма?

– Надолго? – растерялся я.

Аля… Саша… Обычные, живые ребята, ветер колышет Але рукава платья, треплет вихры её брату. Они не прозрачные, они не плывут по воздуху, они отбрасывают тени… Нет, нет, я ошибаюсь, они живые, совершенно живые, такие же, как я!

– Вы… где живёте? – вырвался у меня вопрос вместо ответа.

– Мы-то? Да так… поблизости, – нехотя ответила Аля. – Но вообще-то отвечать вопросом на вопрос невежливо, Тёма. Не говорите только, что мне теперь ещё и вас воспитывать, в придачу к моему собственному братцу!

Я покраснел. Нет, положительно, положительно ненавижу девчонок!

– Я… нет, я ненадолго. И живу я тут, сразу за оврагом, дом госпожи… Гнёздовской.

Только тут я сообразил, что назвал тётю моей собственной фамилией, фамилией моего папы, а кем она стала, выйдя замуж, я, как оказалось, никогда и не знал.

– За оврагом? – подняла брови Аля. – С… с той стороны?

– З-за оврагом, – кивнул я, и почему-то мне стало жутковато.

– Гм… – задумалась она, но тут её довольно-таки бесцеремонно отпихнул в сторону спустившийся наконец с креста Сашка.

– Будем знакомы! – он сунул мне пятерню, перепачканную смолой.

Я пожал ему руку – совершенно нормальную, тёплую, жилистую, хоть и худую. Сашка глядел на меня и ухмылялся во весь рот. Веснушки так и разъезжались к ушам.

– Хорошо как, что ты пришёл, Тёмка! Идем, я тут шалаш на дереве затеял строить, но одному мне туда толстый сук не затащить, а иначе ничего держаться не будет!

Аля вздохнула, с прежним старшесестринским выражением.

– Саш. Погоди. Тёма, так всё-таки… вы к нам надолго?

– На лето, – беспомощно ответил я. – Тётя уехала, я тут один… Ну и пошёл, через ручей…

Они оба замерли.

– Как через ручей? – побледнев, спросила Аля. – Через ручей? Тот, что в овраге?

– Ну да, – сказал я, не понимая, в чём дело. – В овраге. У меня за спиной. Тут разве ещё другие ручьи есть?

– Есть, но другие, – процедила Аля сквозь зубы и как-то нехорошо сощурилась. – А туда мы не ходим, нечего нам там делать, там народ, говорят, дурной…

– Никакой он там не дурной! – обиделся я. – Я сам там живу! Там мой дом! А ваш где?

Аля неопределённо махнула рукой себе за спину.

Сашка всё это время нетерпеливо прыгал рядом с ней.

– Хватит уже болтать, пошли шалаш строить! Ну, Аль, ну, пожалуйста?

– Сейчас пойдём, – Аля не спускала с меня пристального взгляда. – Тёма, вы точно там живёте? За ручьём? В доме?

– Ага, – кивнул я. – А что ж тут странного? Вы-то сами что, в лесу ночуете? Как индейцы?

– Н-нет, – неуверенно сказала Аля. – Н-не в лесу. В-в доме… в дому… – она поднесла пальцы к вискам. Я видел розовые ногти, шрамики, следы заживших царапин – самые обычные девчоночьи руки и самые обычные пальцы.

Она не помнит, где живёт? Не хочет отвечать? Или думает, что я с другой, враждебной улицы?

Сашку все эти вещи, похоже, совершенно не занимали. Он потянул меня за рукав.

– Тём, пошли, а? А то сук тяжёлый, никак мне его не поднять…

– А хотите ко мне в гости? – вдруг решился я. – Дома всё равно никого нету.

– Н-не, – выдавила Аля, лицо её вдруг словно окаменело. – М-мы туда не ходим.

– Почему?

– Н-не ходим, – она отчего-то стала заикаться. – Просто не ходим, и всё.

– Да не бойтесь! У нас на улице никого, кроме меня, нету. Никто не обидит, а тётя у меня добрая.

Однако Аля лишь покачала головой, и даже Сашка не пришёл мне на помощь (на что я, честно говоря, рассчитывал).

– Лучше вы к нам, Тёма, – бледно улыбнулась Аля.

– А… далеко идти? – вспомнив о вдруг оказавшемся бесконечным ручье, сказал я.

– Недалеко, – ответила Аля и вдруг обернулась, резко, словно что-то услыхав. Замер и Сашка, веснушки его вдруг побелели.

– Что… что такое?

– Тёма. Уходите. Немедля, – голос Али сделался ну точь-в‑точь, как у моей мамы. – Скорее! Уходите… через ручей.

– З-зачем? – не понял я.

– Уходите! – она топнула ногой. – Сюда идут… идёт… Да скорее же вы, бегите, говорю вам!

И она пихнула меня в грудь так, что я, вдруг оказавшись по ту сторону кладбищенской ограды, покатился вниз по склону – прямо к ручью.

Там, наверху, засвистел ветер, солнце закрыли невесть откуда взявшиеся тучи. Меня словно окатило ледяной волной – невидимой, будто там, за гребнем оврага, в бассейн рухнуло что-то очень тяжёлое.

Но там не было, конечно, никакого бассейна. Только старый, заброшенный погост на восемь могил.

Я вдруг сообразил, что так и не прочитал имена на надгробиях.

Что-то глухо взвыло там, за гребнем, взвыло, словно волк холодной зимой – или волки зимой не воют? Ледяной ветер сёк мне щёки, и тут я, не выдержав, побежал.

Ну да, струсил, струсил.

Возле самого ручья голова уже привычно закружилась, но я успел набрать ход, оттолкнулся, прыгнул – и растянулся на мху уже на «своей» стороне.

Голова кружилась, но, как оказалось, если быстро сделать несколько шагов прочь от воды, сразу становится легче. Главное – не обращать внимания на дурноту.

Я кое-как поднялся, осмотрелся. Всё тихо, ручеёк журчит себе, мирно так, бестревожно… Всё в порядке. Солнышко светит, на небе – ни облачка. И никаких голосов.

«Но… они ж должны быть рядом, – подумал я. – До Али и Сашки – рукой подать».

– Эге-гей!

Молчание.

– Эй-гой! Как вы там? – крикнул я погромче, складывая ладони рупором.

Никакого ответа.

Я подождал, подождал – ничего. Стал спускаться к воде – тошнота враз навалилась так, что пришлось отползать на карачках. «Не-ет, – подумал я, – так дело не пойдёт. Нужно только с разбега, одним прыжком, а у меня сейчас едва ноги ходят».

В общем, я выбрался из оврага, оказавшись на нашем заднем дворе. Иван возился возле каретного сарая с лошадьми; я помахал ему рукой.

– Что, барчук, в лес ходили?

– Ага, ходил, Иван. Ты не знаешь… что там за кладбище?

Иван отвёл взгляд, почесал густую бороду.

– Э-э, барчук, не моего ума это дело. Погост и погост. Старый, на него никто уж и не ходит.

– Да, там всё заросло уже, – добавил я задумчиво.

– Я по чужим домовинам не лазю, – Иван по-прежнему чесал бороду и глядел вбок. – На родительницы моей могилку, на батюшкину – это да, это дело святое. Крест поправить, оградку, чтобы всё чин чинарём. А по чужим… недоброугодное то дело. Не наше. Так я мыслю, барчук. Ведь верно?

– Верно, Иван. Конечно, верно, – поспешил я.

Отделавшись от Ивана и вернувшись к себе, я по-думал, что великий Пуаро, наверное, не взял бы меня даже выносить корзину для бумаг из его кабинета. Зря я читал и перечитывал все его приключения, что ли?

Дано: старый погост на задах дома, за ручьём. Две улицы, что под прямым углом друг ко другу. Задача – найти исток ручья и другие подходы к погосту. Выполняйте, кадет Гнёздовский.

Немного поболтав о пустяках с тётей, – она снова убиралась в прадедушкиной библиотеке, – я отправился на улицу. Для верности прихватив с собой внушительный дрын, как бы собак отгонять, я двинулся от нашего дома, как ехать к вокзалу.

Один дом, два, три. Все вроде как жилые, но людей почему-то я никаких не вижу. Что за чепуха? Ни собак нигде не видно, ни кошек бродячих.

Я не успел это как следует обдумать, потому что оказался на перекрёстке. Всё правильно: от нашей улицы, Полевой, отходила другая, Родительская.

Я свернул на неё, рассчитывая быстро попасть к истоку ручья – но не тут-то было. Высоченные глухие заборы, ворота на кованых петлях, что впору замку какого-нибудь Лорда Думсбери, владыки Кровавого Тракта из «Приключений Донована, пажа, а впоследствии – оруженосца». Не протиснешься – нигде ни прохода, ни щёлки.

«Ничего не понимаю», – подумал я. Позади осталось уже полдюжины дворов – и ничего. Мне, само собой, не пришло в голову лезть средь бела дня через чужие заборы; я упрямо шёл вперёд, однако пришлось возвращаться домой, несолоно хлебавши.

Странный какой-то город Гнёздов. Словно вымерло всё. Редко когда мелькнёт за занавесками чья-то тень; ну, и ещё цветы в палисадниках и на подоконниках говорят, что в этих дворах кто-то всё-таки живёт. Но почему собак совсем не слышно?

Так, в раздумьях, я и вернулся домой. «Словно какая-то сила решила не допускать нашего странника к предмету его разысканий», как выразился бы чародей Мерлин из «Странствия сэра Галахада».

Тётя позвала меня обедать, а потом – в библиотеку.

– Раз уж ты так любишь читать, Тёмушка, то поможешь мне составить опись, правда ведь, дорогой? Любому другому это в тягость, но не тебе, ведь верно?

Я только кивнул.

Конечно, составлять опись книг совсем не так весело, как строить древесные шалаши, разыгрывать исторические битвы с сотнями солдатиков или хотя бы просто играть в пятнашки; но если знать, какие фолианты приходится заносить на карточки…

– Как вы себя чувствуете, тётя? То лекарство, что папа передавал…

– Спасибо, мой дорогой, что беспокоишься, – голос тёти потеплел. – Мне лучше, гораздо лучше. И не смотри, что я по-прежнему бледная, в это время года я обычно почти всё время лежу из-за мигреней, а теперь вот, сам видишь.

Я видел.

– Тёть, а почему тут, в Гнёздове, так пусто? Прошёлся вчера по улице туда-сюда – ни души, ровно все поумирали!

Мне показалось – или тётя слегка вздрогнула?

– Что ты, что ты, Тёмушка. Городок у нас и вправду тихий совсем, старики всё больше, ну или вот старухи-вдовы, как я. Молодые-то по большей части в столицы подались иль на железной дороге работают, там прямо свой собственный город построили, Гнёздов-новый.

Я молча кивнул. Ответов на свои вопросы мне тут не получить – ну, и рассказывать о собственных приключениях тоже смысла не имеет.

Через день, собравшись с силами, я вновь отправился за овраг. Наученный горьким опытом, разбежался как следует, оттолкнулся, перемахнул русло. Тошнота ударила в виски, но я, не поддаваясь, рванул изо всех сил прочь от ручья – и дурнота послушно отступила.

– Аля! Сашка!

– Ого-го! – откликнулся мне мальчишеский голос.

…Они вновь сидели на старом погосте. Сашка – на своём, похоже, любимом кресте. Я невольно поёжился – всё-таки лазать вот так на могилы… пусть старые и заброшенные…

– Тёма пришёл! – обрадованно заорал Сашка, спрыгивая с креста. Спрыгнул – примял траву. Нет, не походил он на невесомого и бестелесного призрака, никак не походил…

– Здравствуйте, Тёма. – Аля чопорно кивнула. – Рада, что вы нас вновь посетили…

Она говорила так, словно я явился к ней на пятичасовой чай и наши матушки оживлённо беседуют рядом, за «взрослым» столом.

Но заговорить себя я не дал.

– Аля, что тут случилось позавчера? Почему мне надо было бежать?

Аля нахмурила брови.

– Иногда здесь у нас бывает… нехорошо.

– Что значит «нехорошо»? – настаивал я.

– А она не знает! – жизнерадостно сообщил Сашка.

– Можно подумать, ты знаешь! – огрызнулась Аля. – Простите, Тёма, моего младшего брата. Он бывает совершенно… невыносим.

– Всё в порядке, – машинально ответил я. – Но… я не понимаю…

– А никто не понимает, Тёма! – ещё более весело отозвался Алин брат.

Аля поджала губы, точь-в‑точь как моя мама, когда недовольна.

– Тёма… тут столько всего странного, – сказала она донельзя взрослым голосом.

– Угу, – согласился я. – Пытался я тут ваш ручей обойти, да никак. На соседней улице, Родительской, дом к дому, забор к забору, комар носа не просунет! Шёл-шёл, а никуда и не пришёл.

– Вдоль ручья? – вздрогнула Аля.

– Ну да. Вон того, что в овраге, – я ткнул пальцем.

– И ты… его не обошёл? Ты через него перепрыгнул? И тогда, и теперь?

– Ага. Я ж говорил вроде. Аля, а что…

Только тут я понял, что уже и Сашка глядит на меня, не улыбаясь, а с ужасом.

– Т-ты за нами, д-да? – едва выдавил он. Глаза у него сделались круглые, руки тряслись. Аля осторожно стала отступать, шажок за шажком, не сводя с меня пристального, какого-то сверлящего взгляда.

– За вами? – не понял я. – Ну да, за вами. Пови…

«Повидать вас», – хотел я сказать, но тут Сашка дико взвизгнул и опрометью кинулся наутёк, через приоткрытую ржавую калитку кладбища, в один миг скрывшись в кажущихся непроходимыми зарослях.

Аля тоже пятилась. Лицо у неё сделалось «белее снега, на котором жили только огромные глаза», как не преминул бы отметить благородный Донован, тот самый, книжный, ещё в ипостаси пажа.

– Что это с ним? – я развёл руками, ничего не понимая.

– Кто ты? – сквозь зубы вдруг спросила она.

– Тёма. Артемий, – ошарашенно пробормотал я. – Гнёздовский… А ты это к чему?

– Кто ты? – прошипела она, пригибаясь и выставляя руки, словно собравшись драться.

Я только и мог, что молча открывать и закрывать рот.

– В третий раз спрошу тебя, – проговорила она нараспев, явно собрав последние силы, потому что на лбу её я видел капельки пота. – Кто ты? Зачем явился? Что тебе нужно?

– Да ничего мне не нужно! – рассердившись на весь этот спектакль, бросил я. – Хотел вас найти, вот и всё! Ручей обойти не смог, перепрыгнул! Что вы тут оба, с ума посходили, что ли?

Аля остановилась.

– Он не смог бы врать… – пробормотала она, не глядя на меня. – Проводник не может… Не в силах…

– Да не вру я!

Она беспомощно огляделась, словно вновь ожидая пришествия какой-то неведомой опасности.

– Тёма. Расскажи мне всё.

Голос у неё сделался низкий и торжественный.

– Да чего ж рассказывать-то? – не выдержал я. – Уж сто раз всё сказал. Артемий я. Гнёздовский. Приехал к своей тётке, Аглае, погостить. Вокруг никого нет, играть не с кем. Пошёл вот в овраг за домом, поглядеть, что там да как. Ну и… вас вот увидел.

– И всё? – подозрительно спросила она.

– И всё.

– Клянёшься?

– Побожиться могу и крест поцеловать! – Я полез за пазуху.

Она вдруг взвизгнула, упала на колени, марая и пачкая платье.

– Нет… нет… – Рука умоляюще протянулась к мне, Аля хрипела, словно её душили.

– Алька! – Я кинулся к ней, но она уже сама вставала.

– Хррр… ой… Прости меня, Тёма…

– Н-ничего. – Я стоял дурак дураком. – Аля, что это было? Я полез за крестом, и…

– И, – призналась она, опуская голову. – Не могу… видеть. Не дано. Сразу… плохо. Очень. Как и возле того ручья…

– Тебе там тоже плохо? – Я сразу забыл обо всём.

– Угу. – Она опустила голову. – И не просто плохо. Исчезаю… таю словно. Не могу на ту сторону. Запрещено. Там… злое. Опасное для нас. Очень.

– Да почему же, почему?! – Я совсем забылся. И схватил её за руку. Девочку, гимназистку – у нас такое возможно было только на Осеннем, Рождественском да ещё Весеннем балах.

Она руки не отняла. Тёплой и живой, настоящей.

Аля беспомощно огляделась, ну точь-в‑точь ожидая строгой классной дамы со стеком.

– Я не знаю, кто ты. И не могу сказать.

– А я не знаю, про что ты спрашиваешь!

Кажется, она заколебалась. И, быть может, даже рассказала бы мне всё, как та загадочная незнакомка оруженосцу Доновану, чей рассказ мог бы спасти его друзей из лап кровавого лорда Думсбери – но, как и ту загадочную незнакомку, Алю спугнул крик.

В книге мы так и не узнали, ни кто кричал, ни кто была та прекрасная дева; здесь же опознать голос было нетрудно.

Кричал Сашка, и кричал дико, словно за ним во весь опор мчалось стадо бешеных бизонов.

Земля дрожала тоже, кстати.

Аля метнулась, словно вспугнутая птица.

– Уходи! Кто бы ты ни был – уходи! За ручей, если не обманываешь! – Она исчезла в зарослях, беззвучно, так, что не хрустнул ни один сучок, не шевельнулась ни одна ветка. Как это у неё так ловко всё получилось?

Стало очень страшно, живот так прямо-таки скрутило. Э, тут и до медвежьей болезни недалеко!

Согнувшись в три погибели, я и впрямь стал пробираться обратно к ручью.

– Эй, мальчик, – негромко сказал кто-то холодным голосом у меня за спиной.

Ноги приросли к земле.

– Обернись, мальчик.

Ой, мама, мама, мамочка!

Голову мою поворачивала словно неведомая сила.

Я зажмурился. Крепко, как только мог.

«Отче наш, иже еси на небеси…» – начал я сам собой.

– Посмотри на меня! – приказал всё тот же голос.

Веки мои словно кто-то потащил вверх, точно попавшихся на крючок рыбок.

На гребне оврага, возле старой железной ограды, застыла фигура в сером плаще до самой земли. Голову и лицо скрывал просторный капюшон – ни дать ни взять Загадочный Монах из «Мага королевских мушкетёров».

– Посмотри… – услыхал я.

Я смотрел.

Солнце скрылось за тучами, всё вокруг враз сделалось серым и холодным, словно мокрой дождливой осенью.

– Так, ты не тот, – ровным голосом сообщила мне фигура в плаще. – Но всё равно. Дай мне руку.

Шага ко мне существо в капюшоне не сделало.

Рука моя сама собой поползла вверх.

«Но превыше всего остерегайся Серого Странника, – вдруг зашепелявил у меня в ушах незнакомый старческий голос. – Ибо послан он охотиться на заплутавших возле границы. Охотиться и навсегда уводить с собой в преддверья адские, где обращает он несчастных в своих рабов, подобно ему самому, рыскающих у самого рубежа, помогающих ему в поисках…»

Губы мои не шевелились, словно скованные льдом. Молитва звучала только в мыслях, да и то с запинкой.

Но каким-то образом я знал, что давать руку этому созданию никак не следует.

«У него нет над тобой власти», – сказал тот же старческий голос, и только тут я понял, что вспоминаю только что прочитанное в «Теории и практике некромантии», глава «О тропах засмертных».

«Оборониться от Серого мыслимо, но лишь твёрдою волей. Очерти круг, рассечённый на шесть разных частей, как бы звездою Давида, читая отпорный наговор…»

Но вместо этого я просто сделал шаг назад. Сделал, потому что вдруг услыхал голос тётушки:

– Тёма! Тёмочка, где ты? Чай пора пить!

И почему-то от этих простых слов оцепенение с меня как рукой сняло.

Серая фигура так и осталась, замерев, а я уже птицей перелетел через ручей. Привычная уже волна дурноты показалась благословением.

«Громко расхохоталась мёртвая ведьма, и опрометью бросился Квентин прочь, не смея оглянуться, в ледяном поту, и смертельный ужас гнал его пустынной ночною дорогой прочь от проклятого кладбища, не давая ни остановиться, ни даже оглянуться…»

С гордостью – и немалой – скажу, что я таки оглянулся. Оглянулся, уже когда бежал по тропе вверх, к задней ограде тётиного дома.

Солнце щедро заливало светлыми лучами кромку оврага, и никого там, конечно же, не было.

– Т-тётя… – Я со всего разгону чуть не врезался в неё, стоящую у распахнутой калитки.

– Заигрался ты, видать, Тёмочка, – ласково сказала она, глядя на меня с прежней грустью. – Никак докричаться тебя не могла.

Пальцы её слегка подрагивали.

– Идём чай пить, мой дорогой. С булочками.

И вновь я не решился задать тёте ни одного вопроса.

Весь вечер я провёл в библиотеке, неотрывно читая про Серого Странника. И получалась какая-то ерунда. Опасен он лишь для неприкаянных душ, для тех, кто как раз и не смог оторваться от нашего мира, зависнув меж жизнью и смертью. Видеть его я, живой, не мог никак. Ни под каким видом. Видать, привиделось. Вообще со мной тут творятся какие-то странные вещи – ручей, который не обойти, теперь ещё этот… призрак серый. Ох, ох, что ж тут делать-то?

Невольно я пожалел, что не шибко внимательно слушал отца Никодима…

Жуть пробирала, как говорится, до самых печёнок, но, с другой стороны, всё настойчивее и настойчивее становились совсем другие мысли: кто такие Аля и Саша? Мои умершие кузина с кузеном? Задержавшиеся меж небом и землёй? Или мне всё это просто кажется?

– Зачитался ты что-то сегодня, мой дорогой. – Тётя стояла в дверях библиотеки. – Смотри, уже ночь на дворе, а ты всё сидишь.

– Уж больно интересно, тётя, – как можно просительно и жалобно заныл я. – Ну, можно, я ещё чуток почитаю?

Тётя как-то странно улыбнулась, уголки губ дрогнули – и не больше.

– Что ж с тобой делать, дорогой… Сиди, коль интересно. Когда ещё и посидеть-то, как не сейчас. Лампы только не гаси. Я сама потом погашу.

Я торопливо кивнул, не в силах поверить удаче.

…Опомнился я, когда заспанный Иван осторожно заглянул в проём.

– Барчук, да вы, никак, и не ложились вовсе! Смотрите-ка, рассвет уже, а он всё за книгами!

Я только и смог, что кивнуть. Рассвет… Уже рассвет… Надо же, а я ничего так и не почувствовал. Ни усталости, ни привычного уже, когда засиживаешься за полночь, песка в глазах.

Картинка складывалась, только я никак не мог в неё поверить.

Зато я теперь твёрдо знал, что сделал бы на моём месте тот же Квентин, маг королевских мушкетёров.

А теперь на это предстояло решиться мне. Если, конечно, я во всё это верю.

К старому кладбищу за странным ручьём я выходил прежним манером – с разбегу перемахнув через журчащую воду.

Дурнота подкатила и отхлынула. Всё, как и должно быть. Вернее, должно, но не со мной. Мне-то все эти фокусы, что называется, как мёртвому припарки. Гм, хотя, может, и не надо так уж о мёртвых…

Неведомая сила гнала меня и гнала к заброшенному погосту. Я и не представлял, что после привидевшегося мне вчера я вообще рискну туда вернуться – однако ж вот вернулся.

И в руках у меня была нарядная кукла с голубыми глазами.

Гребень оврага был чист, никого не было видно и среди старых могил. Раздвигая репейники, я осторожно взглянул, пытаясь прочесть изрядно стёршиеся надписи.

Титулярный советник Иван Пахомович Гнёздовский.

Супруга его, Таисия Авдеевна.

Полковник Савватий Иванович Гнёздовский.

Младенец Егор Савватеевич Гнёздовский…

Восемь могил. Род Гнёздовских, наш род. Вернее, его кусочек.

Все умерли уже давно, кто пятьдесят, а кто и семьдесят лет назад.

Но… но тётя мне сказала, что дом этот строил её дед, дед по матери. А Гнёздовские – это же по отцу.

Впрочем… Какая разница? Никаких Кораблёвых тут нет и не было. Ни Алевтины, ни Александра. Всё верно.

Обойдя погост и тщательно всё осмотрев, я осторожно присел на почти завалившуюся лавочку. Моих странных знакомых как корова языком слизнула.

– Аля! – рискнул я. И уже громче: – Саша!

Тишина. Не шумит ветер, не жужжат пчёлы, не стрекочут кузнечики. Не перепархивают с цветка на цветок яркие бабочки. И птицы молчат тоже. Только высятся холодные камни, да ждут добычи незанятые места старого погоста.

Я осторожно посадил куклу рядом с собой. Взглянул в ярко-синие нарисованные глаза и снова позвал, только на сей раз полушёпотом:

– Аля!

Ничего.

У меня вырвался вздох. Стало страшно, очень. Но… ничего не поделать. И откуда только у меня смелость взялась?

Я принялся чертить отпорный круг, в точности, как было описано в книге.

Знаки давно забытого языка, обозначающие имена демонов, стражей пути в подземный мир – люди верили в них, когда на грешной нашей Земле и слыхом не слыхали о Сыне Божьем. Потом Он явился, и творил чудеса, и сокрушил врата адские, и вывел ветхозаветных праведников, и был распят, и воскрес, и вознёсся, и пребывает теперь там, светом в любой тьме, надеждой в любой печали, спасением в любой беде.

Главное – не опускать глаза и не отчаиваться, ибо Он справедлив.

Закончив с первой фигурой, я взялся за ограду. Каждый угол, каждый столб, каждую ржавую перекладину или прут следовало укрепить. Разумеется, не обычными подпорками.

Из кармана я достал заготовленную с ночи пачку плотных картонок размером с ладонь и принялся развешивать их на кладбищенской ограде. Закончил, полюбовался – получилось неплохо, почти как у мага Квентина, когда тому пришлось отражать в развалинах башни старого безумного чародея атаку его доморощенной стражи – крыс ростом с человека.

В самый центр круга я осторожно посадил куклу. На широкий лист лопуха, чтобы не запачкать с таким тщанием сшитое платьице.

Я увидел достаточно, чтобы поверить во всё, написанное на старых страницах.

Кукла сидела, спокойно и словно с ожиданием глядя на меня синими глазами.

– Аля, – сказал я, обращаясь к кукле. – Аля, приходи. Приводи Сашу. Приходи скорее.

Касаясь рукой каждого из символов, я громко, нараспев проговаривал жутковатые, хрипяще-шипящие имена-прозвища неведомых существ, что якобы всё ещё дремлют «где-то совсем рядом», охраняя додревние пути, которыми до сих пор бродят несчастные неприкаянные духи.

– Тёма? – донеслось до меня слабое.

– Аля! Я здесь, Аля!

– Тёма…

Откуда-то из глубины зарослей с другой стороны железной изгороди, там, где я никогда не бывал.

– Аля!

Нельзя выходить из круга, нельзя выходить из круга, нельзя выходить…

Качнулись ветви, но ни Али, ни Сашки.

– Тёма… – вновь, глухо и безнадёжно. Голос уплывает, словно проваливаясь в неведомую бездну; хотя почему словно – именно что проваливается.

Взгляд мой упал на куклу – наверное, я её как-то задел… потому что она закрывала лицо обеими руками.

Не растеряться, не растеряться, в книге ж было про это, я читал – только все мысли сейчас перепутались.

Как у меня это получилось – Бог ведает, но я схватил синеглазую куклу и одним прыжком выскочил из отпорного круга, не задев, по счастью, ни одной линии.

Я вломился в заросли, мимоходом подивившись, как это у меня так ловко вышло ничего не задеть, нигде не запутаться и ни за что не зацепиться. Вокруг меня было настоящее «ведьмино поместье», как говаривала нянюшка, то есть старые раскидистые ивы, густо окружённые мелкими кустами, вездесущей крапивой в рост человека и прочими радостями.

Лес, густой лес без конца и без края. Полумёртвый лес, лес без звуков и голосов. Как назло, в голову не лезло никакой подходящей цитаты. Почему-то это казалось очень важным – вспомнить хоть что-то из прочитанного, вспомнить, как ловко и с честью выпутались бы оруженосец Донован или маг королевских мушкетёров Квентин, африканский путешественник Лонгбоу – или хотя бы уж кровавый лорд Думсбери, который, хоть и негодяй, был и смел, и решителен, и даже удачлив.

Нет, не в тех книгах искать ответа…

Я по-прежнему мчался сквозь заросли, и ветки – удивительное дело! – не хлестали по лицу, а послушно расступались. Появилось даже какое-то подобие тропы, ведущей вниз, по склону, в овраг.

В овраг? К ручью? Откуда тут вообще этот лес без конца и без края? На Родительской улице вплотную друг ко другу стояли дома, высокие заборы, не было там и не могло быть такого леса, что бежишь-бежишь, словно через глухую чащобу?

А потом всё стало сереть, терять краски и очертания, словно заволакиваясь туманом. Я будто с разбегу влетел в облако хмари, сырое и холодное; ни Али, ни Сашки не видно, не слыхать и их голосов, но отчего-то я точно знал, куда бежать.

Кукла в моей руке стала тёплой – сама по себе или просто согрелась?

Отпорный круг остался далеко позади, теперь, если что, и не добежать.

Холодно, холодно. Земля всё понижается, я бегу под гору. Дневной свет меркнет, я словно ныряю, погружаясь всё глубже и глубже.

И, подобно ныряльщику, должен чётко соразмерить силы и дыхание – на сколько хватит?

Кукла глядела на меня синими глазами – «глядела с отчаянием и надеждой», как пленная леди Ровена на сближающихся с обнажёнными мечами в руках её защитника Донована и злодейского лорда Думсбери.

– Аля! – снова позвал я, громко. Они должны быть где-то рядом, где-то совсем-совсем близко.

Шипение, словно на горячую плиту брызнули водой. Туман впереди заклубился и заколыхался, там словно раскрывались ворота… или провал… или и то, и другое вместе. И там шевелились какие-то фигуры… тени… очертания… Копошились, словно муравьи подле своей кучи, развороченной медведем.

Здесь ещё был лес – здесь, вокруг меня, а там, впереди, подле ворот, он исчезал совершенно, и земля исчезала, и всё-всё-всё, и серые волны, как я теперь видел, словно вливались в эту жуткую дыру, над которой медленно выпрямлялась, подобно только что вылезшему через узкий люк человеку, уже знакомая мне фигура в сером плаще.

Ни завопить от ужаса, ни броситься наутёк, как в первый раз, у меня не получилось. Я просто знал, что всё это – взаправду, и что Аля с Сашей где-то рядом, совсем рядом…

Я остановился – не потому, что выбился из сил или лишился дыхания. Нет, чувство было такое, что пробежать я могу ещё хоть десять вёрст.

К фигуре, застывшей над провалом, медленно приближались – нет, не Аля с Сашей, а две смутные тени, словно два обрывка облачка. Приближались медленно и неуклонно, их словно гнал не ощутимый мною ветер – облака ведь не могут ему противостоять, даже если б и хотели.

– Аля! – закричал я, высоко поднимая куклу. – Аля‑а‑а!

Облачка замерли, почти слившись воедино. Серая фигура над провалом тоже услыхала меня, дрогнула, поплыла вперёд, не касаясь земли, или что тут было вместо неё.

– Сюда! Ко мне!

– Ты опоздал! – яростно прошипел злобный голос. Нет, это не заговорила серая фигура, слова раздавались словно бы разом и со всех сторон.

Туман заплескался вокруг моих ног, и мне почудилось, будто я проваливаюсь в топкую трясину. Словно… словно… страницы любимых книг исчезали из памяти, улетая подобно вспугнутым птицам. Оставались лишь вычерченные тёмно-синими, багрово-алыми и изумрудно-зелёными чернилами схемы и диаграммы из «Теории и практики некромантии».

Аля, крепко державшая Сашу за руку, появилась из серой мглы. Вид у неё был такой, словно она только что проснулась. Сашка же, по-моему, спал на ходу, у нас так являлся к первому уроку известный второгодник Котовский. Каковой Котовский прославился как раз тем, что и в самом деле умел спать с открытыми глазами и даже переставляя ноги.

– Т-тёма?

– Бежим! – завопил я, высоко поднимая куклу, словно знамя.

Аля так и впилась в неё взглядом. Серая фигура меж тем приближалась, неторопливо, но и неумолимо, словно зная – мы в полной её власти и никуда уже не денемся.

– Ты зашёл слишком далеко, – прошипел туман мне прямо в ухо.

– Маша… Моя Маша… Откуда она у тебя? – Аля в упор глядела на синеглазую куклу. – Моя… моя любимая…

– Ты помнишь, кто ты? – выпалил я. Это было важно, очень важно. Как якорь, что удерживает корабли.

– Теперь помню, – медленно сказала она.

– И-и я… – как сомнамбула, проговорил Сашка. – Мы… мы ж померли, да, Аль?

Режущий свист, словно взмах сабли – серая фигура была уже рядом.

Я дёрнул Алю за руку – вновь крепкую и тёплую, – и мы помчались. Последнее, что я успел увидеть – выплескивающуюся из серого провала орду каких-то мохнатых существ, с меня ростом, а за ними из провала, словно из вулканического жерла, ударил столб огня.

Ох, как же мы бежали!..

Мы бежали сквозь призрачный мёртвый лес, вверх по склону оврага, или, наверное, не оврага, а словно бы пологой горы. Бежали вверх, туда, где свет.

За нами по пятам мчалось сонмище, и никто не дерзал даже обернуться.

– Не… не уйти! – крикнула Аля, и я вместо ответа схватил её за руку, сунув куклу Машу ей в другую. Сашка тоже судорожно вцепился в меня. Так, втроём, мы и мчались дальше, прямо до знакомой уже кладбищенской ограды.

Влетели внутрь, я навалился на ржавую калитку, захлопнул. Щеколда послушно заскрипела, втискиваясь во столь же ржавую, как и всё остальное, петлю.

– Что… дальше? – выдохнула Аля, почти валясь наземь.

– Мы их встретим, – сказал я.

– Их?

– Угу. Сашка, не высовывайся! Утащат. Тут сиди! Аля, нам не выбраться, пока они тут. Пока за нами погоня. Уйти можно, только их победив.

– Кто ты? – она уставилась на меня расширившимися глазами.

– А ты сама как думаешь?

– Нашли время! – вдруг окрысился Сашка. – Они уже тут!

Зелёные заросли, малинник и крапива, болиголов и лопухи – всё исчезало. Серая хмарь накатывала волнами, и во главе её надвигалась фигура в плаще, с утонувшим во тьме лицом, если, конечно, там вообще было хоть какое-то лицо.

Мы все попятились, прижимаясь к холодным могильным камням. Конечно, Квентин, маг королевских мушкетёров, уже встретил бы нападающих заговорённой картечью из верного мушкета, приправленного соответствующими заклятиями; но у меня не было ничего, кроме картонных карточек со тщательно перерисованными рунами, иероглифами, письменами и символами.

Мохнатые существа, больше всего напоминавшие поросят с длинными хвостами и мордами крокодильих детёнышей, с размаху бросились на железную ограду, вцепились было когтистыми лапами, попытались просунуться в дыры, где железные прутья разошлись, – но вновь и вновь с визгом отскакивали, катались по земле; шерсть на них дымилась, там, где они дерзнули коснуться ограды, пролегли длинные багровые шрамы ожогов. Запахло горелым мясом и пером, словно на кухне, когда палят курицу.

Мелкие бесы – ибо кем же они ещё могли быть, рассудил я, – накатились и откатились, жалобно завывая и совершенно по-человечески потирая обожжённые места.

Серая фигура подобралась ближе, не касаясь, тем не менее, железной ограды.

– Хитро… – прошипел мне в ухо прежний голос, шедший как бы со всех сторон и ниоткуда в точности. – Гордишься собой, да? Думаешь, что победил? Вот так вот просто, как прилежный ученик, выучил задание, начертил, нарисовал, развесил – и всё?

– Изыди, сатана, – просто сказал я, не глядя на адское создание. – Изыди. У тебя нет над нами власти. И надо мной – в особенности. Я-то – жив!

– Жив? – захохотал призрак. – Эй, вы, ничтожества, слышите – он верит, что жив!

Мохнатые поросюки послушно вскочили на задние лапы и, забыв об ожогах, принялись старательно хрюкать – надо полагать, это был дружный смех.

– Ладно, – отсмеявшись, сказал призрак. Сказал без гнева, почти дружелюбно. – Сидите здесь. Текущую воду вам всё равно не перейти, всем троим. А твоя защита, гордец, не вечна. Мы не торопимся. У нас впереди вечность.

Серое существо с достоинством пожало плечами и повернулось, удаляясь. Следом за ним двинулась и большая часть его мохнато-поросячьей рати, правда, не вся – дюжина или около того осталась, наверное, наблюдать. Я, однако, заметил, что задние ряды свинюшек оборачивались и глядели на нас как бы не совсем так, как положено слугам адского пекла – чуть ли не с завистью, а иные так и вовсе с сочувствием.

Мы перевели дух. И поглядели друг на друга. На языке у меня дрожали тысячи тысяч вопросов – как всё это случилось? Как Аля и Саша жили здесь – если, конечно, это можно назвать «жизнью»? Что видели? Что делали? Встречали ли других, подобных себе – не случайно же Сашка при первой встрече назвал меня «новеньким»?

И… я не знал, с чего начать.

– Он… вы его… – наконец выдавил я.

– Угу, – буркнул Сашка. – Не, не видели. Слышали только.

– Слышали? От кого?

– У нас… случались гости, – бледно улыбнулась Аля, садясь рядом. – Но, Тём, что же дальше? Они не утащили нас всех троих прямо сейчас, но потом вернутся. Они всегда возвращаются. И всегда побеждают. Как смерть.

– Ничего подобного! – вскинулся я с горячностью, удивившей меня самого. – «Смерть, где твоё жало?» – забыли?

– Мы-то – нет, – Аля глядела в сторону, прижимая к себе куклу. – А вот про нас – да…

– Мы тоже забыли, – добавил Сашка. Он держался лучше сестры, как ни странно. – Вспомнили, только когда ты Машку Алину показал, – он вдруг шмыгнул носом. – А… а моего…

– Твоего медведя? – догадался я, вспомнив плюшевого мишку в углу сундука с солдатиками. – Ага, нашёл. Цел он, ничего ему не сделалось.

– А… – Аля судорожно потёрла глаза. – А… дом наш? Мама и папа-то, они вместе с нами тогда… умерли…

Я опустил голову.

– Папа ваш, наверное, и впрямь умер. А вот тётя Аглая жива и здорова. И дом стоит.

Сашка аж подскочил.

– Мама! К маме-к маме-к маме-к маме!

– Погоди! – одёрнула его Аля, губы дрожали, руки ходили ходуном. – Нам сперва выбраться отсюда надо! И через ручей перебраться! Всем троим, кстати! Тебя, дорогой кузен, тоже касается!

– Мне-то нетрудно, – пожал я плечами. – Только голова чуть закружится, и всё, но если с разбега, то невелика беда.

– С разбега… – передразнил Сашка. Рот его кривился, голос дрожал, ни дать ни взять – сейчас расплачется. – С какого разбега, братец? Мы же мёртвые, все трое! И ты тоже! Текучая вода – нам не перейти!

У меня засосало под ложечкой. Что за выдумки с «ты мёртв, ты мёртв»? Какой я мёртвый? Когда умирал?

– Вода или не вода, нас она не остановит, – решительно сказал я. – Зря я, что ли, книжки читал? Есть и на неё управа. Но туда мы успеем. Скажите лучше, как вам… Нет, скажите лучше, почему так всё странно у нас было, когда вы меня только увидели?

– Так мы решили – ты из Охотника своры, – хоть и шмыгая носом, тем не менее взялся объяснять Сашка. – Он часто так делает. Просто увести нас всех не может, не дано ему, надо непременно хитростью какой-то взять. Ты на тех поросей не смотри – они все такие ж, как мы, были. Ну, пока их не поймали.

– Ага, некоторых Охотник себе оставлял, – подхватила Аля.

– Наверное, самых плохих, – буркнул Сашка. – Большинство-то, говорят, утаскивает туда, откуда…

– Не надо про это, – оборвала его Аля. – Но, Тёма… ох, ты ж, значит, кузен… Никак не привыкну… Что теперь-то делать? Нет из смерти путей, а мы-то с Сашкой давно уж… того. И ты тоже. На кладбище этом ещё ничего, тут как-то… безопасно. А вот вокруг…

– Ничего я не мёртвый, – оборвал я её. – И вас выведу. Есть на то заклинания. А поскольку ничего в этом мире, кроме как по воле Господней, не творится, или по Его же попущению, значит, и это можно делать. Иначе не допустил бы Он никаких чар. Или сделал бы так, чтобы они не действовали.

«Верно, правнучек», – сказал скрипучий старческий голос мне в ухо. Я аж подскочил.

«Чего распрыгался? Думаешь, зря такую библиотеку я собирал? Я это, я, твой прадед. Молодец ты у меня, порадовал старика. Теперь выводи кузена с кузиной».

«А… а…» – я, наверное, выглядел сейчас словно второгодник Котовский у доски на математике. Пустой взгляд в пространство, рот открыт…

«Не акай мне тут, – строго сказал бестелесный голос. – Я это, твой прадед. Гнёздовский Иван Пахомович, титулярный советник. Между прочим, с немалыми орденами и от двух государей пожалованиями. Мной, грешным, книги собранные ты сейчас читаешь».

– Тёма? – забеспокоилась Аля.

«Они меня не слышат, не волнуйся. Они себя защитить не могут, я их прикрывал. А ты можешь. Мы с тобой, некроманты, такие – умереть спокойно и не мечтай и не надейся. Другим в ад или там в рай идти, а нам – трудиться на тропах посмертных вплоть до Страшного суда, заблудших выводить. Тем, кому не суждено было, кто до срока сорвался, о ком сам Господь скорбит. Ну, иди, Тёма, правнучек. Тебе дело трудное предстоит. Обо мне не печалься, день придёт – свидимся, поговорим. Тут, на сём погосте, крепость моя и твердыня. Меня-то тут никаким Охотникам не взять – ну, только если Сам не явится из бездны – а вот с вами другое дело. Иди же, не мешкай! Слуга адов за подмогой пошёл, не думай. Давай, не стой столбом! Эх, так бы дал подзатыльника!» – сварливо закончил голос.

Я помотал головой. Сегодня такой день, что удивляться нечему.

– Аля! Саша! Уходим, всё. Нельзя ждать больше. Что за водой забудется, то так тому и быть. – Не знаю, откуда ко мне это пришло. Может, тоже от прадеда?

– Уходим? – Аля испуганно заморгала, прижимая к себе куклу. – Тёма… ты не понимаешь. Ты по-настоящему мёртвый, такой же, как мы! Нет нам дороги назад!

– Это мы ещё посмотрим, – процедил я сквозь зубы. И решительно отодвинул щеколду.

Мохнатые поросёнки, похоже, обалдели от нашего нахальства.

Сперва обалдели, а потом дружно кинулись на нас, толпясь, пихаясь и мешая друг другу.

Здесь отец Никодим, конечно, сказал бы – молиться надо было. Ну, а я знал, что заклинания, коль они есть – та же молитва, только от знания, попущенного Господом.

Первому, самому шустрому бесёнку, я с размаху налепил на лоб карточку с глифом Награйи, додревней демоницы, чья воля правит легионами духов.

– Прочь! – Порось взвизгнул, метнулся в сторону, словно ошпаренный. Мохнатая шкура слезала с него целыми лоскутами, он катался по земле и выл – причём голос его становился всё более и более похож на человеческий.

Второй бес вцепился зубами в Алин подол, тоже получил глифом по сопатке и мигом ретировался.

Дорога перед нами открылась, и мы ринулись вниз по склону, туда, к ручью, что разделял, как нетрудно было догадаться, два мира.

Ага, нетрудно – я додумался далеко не сразу.

Здесь была моя дорожка. Нам достаточно перемахнуть через воду, чтобы уже никакие «охотники» и прочая нечисть никогда бы уже не смогли до нас дотянуться.

Три последних знака, три последних глифа. Символ перехода, символ возвращения. Я срисовывал их особенно тщательно.

…Ноги подкосились у меня первого. Потом – у Сашки. Аля закричала, у неё брызнули слёзы – однако ещё попыталась волочь и меня, и братца.

Меня словно продрало ледяным гребнем. Как, почему, отчего?

Аля застонала и повалилась сама.

Мёртвым не перейти границы. Провести их через неё может лишь настоящий некромант, как утверждалось в книге. Но для этого некромант сам не мог быть мёртвым, ведь верно?

Но… если я не могу перейти границу… значит, Аля права, и я на самом деле… мёртв?!

Да нет, глупости, не может быть, конечно же, не может!

Бесы визжали и верещали, они уже выскочили на гребень оврага. Сейчас покатятся вниз – вставай, Артемий!

Я не мёртвый. Не мёртвый. Не мёртвый. Я не умирал, со мной ничего не случилось. Это просто дурнота и слабость, ничего больше, я встану и пойду, встану и пойду…

«Встанешь и пойдёшь, лежебока! – прадедушка Иван Пахомович гаркнул мне прямо в ухо. – Тоже мне, ты к нашей кумпании не присуседивайся! Встань и иди, слышишь?!»

Я слышал. И притом очень даже хорошо.

У меня ещё оставались глифы, их я вчера нарисовал с избытком. Надо только встать, только перетащить Алю и Сашку через ручей, и всё.

«И всё!» – подтвердил прадед.

Самый шустрый из бесенят оказался совсем-совсем рядом. Руки меня не слушались, глиф вывалился из пальцев – но вдруг, точно под ветром, листок с алой руной мотнулся туда-сюда, угодив мохнатому поросю прямо на пятак.

Бесёнок взвыл дурным голосом, метнулся туда-сюда; а мне каким-то чудом удалось подняться.

На гребне уже во весь рост выпрямился серый Охотник.

– Вам не уйти.

Он не грозил, не торжествовал, просто говорил.

– Фиг… тебе! – заорал я в ответ наше школьное.

Сашку удалось поднять на ноги, Аля повисла у меня на шее, обвив её руками, – я даже не успел смутиться, потому что надо было прыгать через ручей. И я прыгнул.

За спиной раздался жуткий вой, словно тысяча тысяч глоток разорвало одномоментно. Разложенные мною листки с письменами вспыхнули, языки огня пробили зелень, разгоняя, пожирая натёкший, насочившийся серый сумрак. Огонь словно подхватил нас, на внезапно развернувшихся крыльях перенося через роковой поток.

В лицо ударил ветер, в ноздри – запах воды, леса, травы. Защебетали птицы, прогудели стрекозиные крылья, мелькнули пёстрые бабочки.

Мы втроём лежали на влажной земле, подле ручейка в овраге. Сквозь кроны пробивалось солнце, и никаких «охотников» не было и в помине.

Аля приподнялась, ощупывая себя. На лице у неё… Нет, я не смогу описать. Сашка просто разревелся.

– Тёма… мы… живы? – Моя кузина судорожно прижала к себе куклу Машу.

– Ж-живы… – просипел я. Наверное, даже Эркюль Пуаро не нашёл бы сейчас иных слов.

– М-мы… увидим… маму? – запинаясь, проговорил Сашка.

– Конечно, – я встал, подал Але руку.

– Спасибо, милый кузен, – чопорно ответила она, но тотчас расхохоталась. А потом снова бросилась мне на шею. И даже Сашка заухмылялся сквозь слёзы, наверное, припоминая какую-нибудь подходящую дразнилку.

– Так бежим же, бежим скорее! – Аля отпустила меня, тотчас схватила вновь, потянула по тропе вверх.

Мы побежали. Я, наверное, не бежал так, даже спасаясь от Охотника.

– Мама! Мамочка! – завопил Сашка, не утерпев.

Мы с разгону вылетели на край оврага, на чистое место – и замерли, как вкопанные.

Дома не было. Ни дома, ни забора, ни сараев, ни даже калитки. Вернее, только она-то и оставалась. Заросшая малинником и крапивой, утонувшая в зелени; а вокруг неё – повалившийся и давным-давно сгнивший забор.

Там же, где стоял дом – почти скрытые поднявшимися молодыми деревцами и кустарником, виднелись изглоданные давним пожаром, обугленные венцы, которые никто не взялся ни перестраивать, ни хотя бы разобрать.

Дома не было. Всё, что я видел, было ненастоящим. Отчего-то я сейчас понимал это совершенно чётко.

– М-мама? – беспомощно прошептал Сашка.

Аля просто села на землю, уткнувшись в колени.

– Это был пожар, – глухо сказала она, едва сдерживая слёзы. – Теперь я помню… Очень хорошо помню…

«Нет, не может того быть. Не может!» – хотелось мне закричать.

Я сделал шаг к развалинам – из-за них вдруг показался человек в строгом тёмном костюме и при галстуке. У меня глаза полезли на лоб.

– П-папа?

Саша разинул рот. Аля подняла голову, да так и замерла.

Папа шёл к нам очень-очень медленно, осторожно, словно путешественник Лонгбоу, пробирающийся полным ядовитых змей болотом Луандор. Высокая трава цеплялась ему за ноги, он же смотрел прямо на нас.

Ноги мои, как сказал бы схваченный Эркюлем Пуаро преступник, «вросли в землю».

Папа остановился шагах в десяти от нас. Виновато развёл руками.

– Поздравляю, Артемий. С возвращением вас, дорогие племянники. Простите, что не смогли вывести вас раньше.

– Что… что это значит? – пролепетала Аля.

– Мама? Что с мамой? – повис у меня на рукаве Сашка.

– Ваша мама – и моя сестра, – строго и печально сказал папа, и я никогда не видел у него такого лица, – отдала всё, что у неё было, и даже больше, чтобы в один прекрасный день мы смогли бы вас спасти. Спасти вас и заткнуть жуткую дыру, получившуюся тут по неосторожности нашего общего предка, вашего прадеда, между прочим.

– Так ты… всё знал? – Во мне закипал гнев, какого я никогда ещё не знал, ярость на папу, на маму, на всех этих взрослых, умных, проницательных, знающих…

– Артемий! – строго и сильно сказал папа, но безо всякого порицания. – Ты прошёл испытание. Ты некромант, такой же, как твой прадед. Как твоя тётя Аглая. Как я. И как мама.

– Почему… почему… почему… – Слова клокотали у меня в горле, но вырваться никак не могли.

– Потому что мы не смогли спасти Алю и Сашу, – глядя мне прямо в глаза, сказал папа. – Пытались, но не смогли. Моя сестра… тётя Аглая… погибла.

Аля вскрикнула. Саша впился пальцами мне в руку так, что едва не оторвал.

– Как погибла? – только и смог прошептать я. – Я же приехал… Иван, кучер… Он меня со станции вёз. Стёша, кухарка… булочки с… с вареньем… Дом… Библиотека…

– Мы очень старались, – сказал папа. – Потребовались годы, чтобы всё устроить как должно. Твой прадед, Иван Пахомович, помогал во всём, чтобы Охотник не добрался бы до твоих кузины и кузена слишком рано. И чтобы тётя Аглая не сделалась бы его добычей тоже.

– Она же приезжала к нам в гости!

– Да. Это был шедевр твоей мамы. Сложная, неимоверно сложная инкантация, позволявшая духу обрести подобие плоти. Ненадолго, само собой. Но ты познакомился с тётей, установил с ней связь.

– А остальные? Иван, Стёша?

– Они все погибли в огне. – Папа наконец опустил голову. Его пронизывающий взгляд резал так, что было по-настоящему больно.

Я ничего не понимал. Только злился – всё больше и больше, и злость становилась гневом, заливающим с головой, таким, что темнеет в глазах.

– Не одни мы с мамой трудились тут. – Папа вновь поднял взгляд, тот помягчел. – Наше воинство немногочисленно. И вход в него, увы… не просто взял ружьё, да и пошёл.

– Лекарство, да? – глухо спросил я.

– Лекарство, – кивнул папа.

– Я умер? Меня убили?

Папа молчал.

– Вы… убили… Тёму?

– Чтобы он вернулся, – едва выдавил папа. – Чтобы вывел вас. Чтобы закрыл дверь, оставленную… для такого зла, как Охотник. Точно так же в своё время, не зная, умирали и мы с мамой. Точно так же проходили через смерть. И возвращались.

– А книги? Библиотека?

– Библиотека в целости и сохранности, Артемий. Твой прадед принял достаточно мер предосторожности.

– А почему нельзя было сказать мне всё и сразу?! – Кажется, я уже кричал. Это было дико, страшно, невероятно – неправильно. Меня убили… мама и папа…

– Потому что отыскать дорогу оттуда можно только самому. Без подсказок. Хотя мы сделали всё. Тётя один раз появилась у ручья – ты ведь помнишь? Помогла тебе, но и отдала последние силы.

– Вы – меня – убили… – разделяя, сказал я.

– Нет, – покачал головой папа. – Если б у тебя… не получилось, ты бы всё равно вернулся. Мы помогли бы, и твой прадед помог бы тоже, но… Но ты никогда бы не смог стать некромантом.

– А… Таня? А Люся с Масей?

– У Тани нет дара, – жёстко отрезал папа. – Что касается твоих сестёр… посмотрим.

– Это… это… – У Али дрожали губы. – Это чудовищно! И вы чудовище, вы мне не родня, вы никто, слышите – никто!

– Племянница, – сказал папа, и голос его резал, словно стальное лезвие. – Можете на меня обижаться сколько угодно. Можете проклинать. Можете даже попытаться застрелить. Или отравить. Вот только Ордену, Ордену Некромантов, что сторожит смертные тропы, охраняя живых от мести мёртвых, ваши, барышня, антимонии безразличны.

Да. Папа, оказывается, может быть и таким.

– Дар слишком редок и драгоценен, чтобы позволять тем, у кого он есть, просто так уйти или следовать своим капризам. – Папа жёг глаголом, не хуже пушкинского пророка. – Вам с Сашей теперь одна дорога, дорогая племянница. Хотя никто и не торопит. Можете сердиться, барышня, но…

Сашка решительно шмыгнул носом в последний раз, встал и с неожиданным напором потянул красную, как рак, Алю за руку.

– Она поймёт, дядя. Обязательно. Не сердитесь – она ведь девочка, им можно…

– Ты тоже поймёшь, Артемий, – решительно и уверенно сказал папа. – Идёмте, нас ждёт экипаж. А то на поезд опоздаем.

…И я действительно понял. Но это, как говорят в романах, уже совсем другая история.

Наталья Караванова

Шкатулка с секретом

Над водой струился легкий туман. Река спокойно плескала о берег, словно по-приятельски похлопывала по плечу: через такую преграду не переступит никакое зло. На самом деле река никого не смогла бы защитить, и об этом лучше, чем кто-либо другой, знала девушка, осторожно выходящая из воды. Льняная рубаха тяжелыми складками облепила тело, подчеркивая все достоинства фигуры.

Утренняя тишина оказалась обманом – из-за кустов послышалось громкое хихиканье и шепотки.

Тонкие брови приподнялись в притворном гневе:

– Ужо я вам!

Хихиканье переросло в заливистый смех, и ватага деревенских мальчишек припустила к лесу. Девушка проводила их взглядом и принялась выжимать подол. Волосы, остриженные слишком коротко, упали на лицо.

Мир по эту сторону реки за три года не изменился. Он был прекрасен. Жаль, не получится задержаться надолго.

В этот момент на проселке показались два всадника. Один был одет победнее. Невысокий черноволосый паренек с едва заметными усиками, похоже, служил у благородного господина, коего и сопровождал. А уж то, что второй – из благородных, никакого сомнения не вызывало. Один его берет с перьями стоил больше, чем все товары здешнего торга. А уж шитый черным шелком плащ с гербами…

Девушка шепотом помянула дурных богов и присела за островком осоки.

Двое продолжали неспешную беседу.

– …Не смеши меня, Заль. В этой стране спрятаться невозможно. И спрятать никого невозможно… – Благородный господин безмятежно щурился на солнышко. – Ничего. Мы его найдем.

– Так есть уже хочется. Может, ваш сиин обманул? Места-то глухие…

– Я ж ему кольцо отдал. Сейчас тебе, будет кто-то врать с моим подарком на пальце.

– А вдруг…

– А сейчас спросим. Эй, там, у воды! Поди-ка сюда!

Девушка суетливо поправляла косынку, поминая не только дурных, но и срамных, и даже беспутных богов.

Еще не хватало, чтобы эти господа увидели ее прическу. Так стригут послушниц из обители Ни. А у благородных с ними разговор короткий. Совсем никакого. Потому и носишь агатовый амулет, и шепчешь «мороки семи вод» каждый день вместо молитвы покровителям.

– Ну же, – насмешливый голос господина подхлестнул не хуже плетки, и она побрела к проселку.

А что было делать? Верхнее платье – под камнем, шагах в десяти от того места, где она пряталась.

– Селяночка! – неизвестно чему обрадовался благородный. – Нам везет, а, Заль?! Здравствуй, селяночка.

Она втянула голову в плечи и поклонилась куда ниже, чем требовал обычай.

– Э… А ты говорить-то умеешь, девица?

– Умею, благородный чер.

Слова звучали приглушенно, словно голос простужен. Вовсе не таким голосом она гнала от воды мальчишек.

– Ну, вот и славно. Скажи-ка. Там, на холме, что за селение?

– Так это ж Старая весь, благородный чер.

– Старая, говоришь? А что, есть и Новая?

Девушка невольно улыбнулась:

– Нет, благородный чер, Новой нету. Была, говорят, когда-то… на том берегу. Но кто на тот берег ходит?

Правильно. Кому резон нарушать границы обители Ни?

– А что, девица, в вашей-то веси кто-нибудь на постой пускает?

– Так на что вам весь, благородный чер? Дорожка, по которой вы едете, ведет к владению чера Илека. Он гостям всегда рад. А ежели вам недосуг гостить седмицу, так езжайте еще дальше, к самым топям. Там большой гостиный двор с выездом и почтовой станцией.

– А что, – загорелся юный Заль, – может, и вправду во владение?

– А в веси, значит, народ негостеприимный и замкнутый.

Она пожала плечами:

– Отчего же? Стучите в любые ворота. Вас пустят.

– Ну, вот и славно. Едем, Заль!

Двое удалились, а девушка побрела по берегу к тому камню, где лежали все ее пожитки: дорожная послушническая роба, черный плащ с капюшоном, узелок с чистой рубахой да кожаные башмаки. Башмаки были самой дорогой частью ее одеяния. Единственной вещью, которую она решилась купить на торгу в веси.

В ней, нищенке-страннице, никто не заподозрил обращенное дитя Ни. Но не приходилось сомневаться – ее запомнили. В поселении и живет-то дюжина семей. Все друг друга знают.

Но это значит, что надо не мешкая двигаться дальше. И путь один – к болотам. Обратно нельзя – некроманты уже землю роют, ищут. До ближайшего города – четыре дня пешком. Это если по дороге. А знаменитая Касурская топь равняет всех проезжих. Все одинаково нанимают проводников на Дворах, все стараются заполучить в отряд колдуна, а лучше – колдуна и пяток стражей… Все увешиваются оберегами и рунками.

Это оттого, что здесь – кратчайшая дорога от южных провинций касурата до столицы. Настолько кратчайшая, что век назад появилась даже целая гильдия проводников – людей, что знают топи лучше, чем линии собственной руки. Самые известные проводники берут плату чистым золотом, но их тайные тропы неизменно оказываются безопасней и суше, а обслуга – обходительней.

Между тем благородный чер и его слуга добрались до веси, где каждый двор был обнесен высоким забором, на улицу выходили только калитки, даже фасады домов прятались где-то в глубине. Впрочем, на деревенской площади шел торг и где-то совсем недалеко слышались удары кузнечного молота.

Весь, конечно, маленькая, что говорить. Зато стоит неподалеку от доброй дороги, и путники сюда захаживают – кто за ночлегом, кто прикупить в дорогу еды, кто подковать лошадь…

Чер осмотрел улицу и выбрал двор с самым аккуратным забором, сколоченным, кажется, не более луны назад. У калитки, правда, не было ни молотка, ни колокольчика, пришлось ударить кулаком. Залаяли собаки.

Калитка резко распахнулась. Показался бородатый селянин в рубахе беленого льна. В руке селянин держал внушительных размеров топор.

Однако, разглядев гостей, отступил в глубь двора, молчаливо приглашая их войти.

Те переглянулись.

Чер кивнул слуге на лошадей, а сам последовал за хозяином.

Да, с выбором они не ошиблись. Двор был чист, куры бродили за невысокой оградкой, выискивая что-то в траве. По левую руку – конюшня и овин, по правую сараи.

От хозяйского дома раздался трубный женский голос:

– Благородные господа желают переночевать или только отобедать?

Мужик все так же молча пожал плечами. Хозяйка, не дождавшись ответа, вышла на двор. Румяная баба в переднике поверх длинной клетчатой юбки и в застиранной красной рубахе так же соответствовала голосу, как топорище соответствует топору. Идеально.

Шмыгнула носом, спросила, теперь уже обращаясь к черу:

– Благородный господин, не сочтите за дерзость. Вы переступили порог моего дома… – она покосилась на мужика, – и я очень рада этому. Но не будете ли вы так любезны сообщить, сколько дней собираетесь провести в Старой веси?

Чер ласково улыбнулся ей, скинул плащ и модный берет.

– Одну ночь, хозяюшка. Зовите меня чером Рэкто. Я с Юга. Это мой ученик, его зовут Заль.

– Очень приятно, благородный чер Рэкто… Идемте, я провожу вас… Обед вам подать сразу или через час?

– Умыться бы с дороги, а, хозяюшка?

Им выделили комнату с отдельным входом, просторную и светлую. Правда, рассчитана комната была на одного постояльца, о чем свидетельствовала единственная широкая лавка у дальней от двери стены. Лавка, видимо, заменяла кровать.

Чер Рэкто бросил на нее берет, плащ и перчатки и довольно заметил:

– А теперь представь, Заль: вот, поехали бы мы во владение… того чера, о котором говорила селяночка, помнишь?

– И что? Там бы денег платить не пришлось, а тут еще неизвестно, сколько придется отдать…

– Ну-ну. Зато там мы застряли бы на неделю, пока хозяину не надоедят гости. Мы будем пьяны, устанем от безделья, ни на тиг не приблизимся к цели и не сможем ничего узнать. Знаю я этих провинциальных черов…

Оба рассмеялись какому-то общему воспоминанию.

– Дэн, а все-таки что, если мы идем по ложному следу?

– Ну, повернем назад и пойдем не по ложному. Все, дружок. Ти-хо. Нам еду несут…

Скрипнула дверь, хозяйка расставила на столе глиняную посуду, от которой одуряюще пахло чем-то тушеным, возможно даже – мясом.

– Кушайте на здоровьице, благородные черы. Сейчас еще хлебца принесу. И вино, если пожелаете…

– Вино? – удивился Заль.

– Яблочное! – сообщила селянка, слегка поджав губы. – Нести?

Тот, кого ученик назвал Дэном, плавно повел рукой, как бы отметая ненужные сомнения:

– Неси, хозяюшка! Кутим!

– А что, хозяйка, – через какое-то время спросил Дэн, потягивая из деревянной кружки душистое яблочное вино, – соседи с того берега не беспокоят? Против такого-то врага ваши заборчики вроде худоваты?

– Э, благородный чер, тут нужно хитрость знать… Видишь ли, доска-то не простая на заборы идет. А только осиновая. Эта заречная нечисть страсть как осину не любит. Близко не подходит!

Заль рассмеялся. С вина ему похорошело, раскраснелись щеки.

– А я слыхал, нечисть серебро не любит…

– Это, многоуважаемый господин Заль, смотря, что за нечисть… Ту, что попроще, например, можно и простым топором уделать, а есть та, что и при солнышке ходит, и разговаривает, как живой человек, даже дышит. Только вместо крови у ей черная мертвяцкая слизь, да силища в ней огромная, да колдовство черное, и никто, если с такой тварью встретится, живым не остается.

Речь хозяйки стала плавной, причитающей. Так рассказывают страшные сказки малым детям, чтобы слушались да не бегали на реку. Заль все еще улыбался. А чер Рэкто вдруг заинтересовался:

– Так, значит, забредает все-таки нечисть?

– Давно не было, – с легкой печалью в голосе сообщила женщина. – Вот в мое детство, я помню, бывали случаи. А так… нет, нет. Соблюдает орден старый договор, держит своих тварей в узде. Ну и мы, конечно, не спим тут…

– А вообще, чужие люди часто бывают?

– Ну, часто – не часто, а бывают. Вот нынче странница была. Из перехожих, но чистенькая. Одежу смотрела да хлеб у мельника купила, он ей что почерствее за сущие тиги отдал. А на той неделе гонцы были. Аж самого государя касура гонцы. Заходили водицы испить. А теперь вот вы пожаловали…

– Да, не заскучаешь…

Заль оглушительно зевнул. Хозяйка вскочила, забормотала:

– Что это я, право, чер Рэкто. Вам же отдыхать нужно, а я тут с разговорами. Сейчас мальчика пришлю, он вам поспать постелет…

– Простые нравы! – хохотнул чер Рэкто, когда дверь захлопнулась. – Нет, мне здесь нравится! Кстати, ты понял, что наша селянка – никакая не селянка? Интересно, от кого она здесь прячется, а?

– А вдруг она как-то замешена в…

– В пропаже нашего маленького друга? Ну, ты, Заль, и выдумщик. От летней резиденции до этой веси столько вешек, что без помощи сиина за неделю никак не доберешься. Ладно. Завтра утром народ порасспросим, может, кто-нибудь еще чего видел.

– Как скажете, мастер.

Шенга только к закату добрела к поселению у края болот, которое без затей называлось «Дворы». Из-за двух больших гостиниц, расположенных там.

Площадка перед гостиницами встретила ее светом нескольких костров, оба больших дома гостеприимно распахнули двери. Хозяин Левого даже вышел на крыльцо, подышать.

Девушка поправила на плече узелок и направилась к правой двери. Оттуда доносились громкие разговоры и смех. Там весело сходились боками кружки и кто-то уже пробовал запеть старую песенку…

Шенга зашла в хозяйский угол, отделенный от гостевой части высокой деревянной стойкой. Хозяин не сразу соизволил обратить на нее внимание, а когда обратил, то окинул неприветливым взглядом и хмуро спросил:

– Чего надо?

– Кружку воды. И угол, переночевать.

– Три тига.

Она поспешно вытряхнула из кошеля три медные продырявленные монетки. Осталось еще пять. Чтобы нанять проводника, конечно, не хватит. Значит, придется все-таки одной. Потому что за красивые глаза ее никто с собой не возьмет. Остатки денег уйдут на покупку еды в дорогу. А дальше… Дальше – посмотрим. Главное, уйти от реки, сбросить погоню. Потом, может, получится затеряться. Так, чтобы не нашли. И так, чтобы не убили.

О да. Она улыбнулась почти злорадно. Только бы не убили.

Ночью чера Рэкто разбудил грохот – кто-то дубасил кулаком в калитку. Заль к тому времени уже проснулся и стоял у двери, прислушиваясь. Собаки на дворе не лаяли – выли. Не то грозно, не то от страха.

– Я посмотрю! – Сонный Дэн сполз с лежанки, быстро натянул кожаные штаны, сорочку, накинул плащ.

Выскочил во двор босой и встрепанный, но уже полностью проснувшийся и готовый дать отпор неведомому врагу.

За калиткой метались тени. Там, в свете факелов, застыли темные силуэты. Ветер трепал полы их одежд и пламя. Какое-то ненастоящее, зеленое пламя…

– В-веселые боги, – шепнул изумленный чер, – лич пожаловал! А говорят «тихое место, тихое место»…

– Да нет здесь никаких девок! – нетвердо увещевала хозяйка. – Не держим таких!

– Путь нашей беглянки лежал через вашу деревню. Бессмысленно ее прятать. Более того, вам самим будет хуже, если она останется по эту сторону реки.

– Я никого не прячу!

– Тогда впусти нас в дом. Мы не причиним вреда. Просто убедимся, что ее здесь нет.

Дэн задумчиво покрутил на руке браслет. Витое кольцо темной бронзы добавило уверенности.

– Нужна помощь, хозяюшка? – спросил он миролюбиво.

– Вот, пришли. Вы накликали вчера небось. И осины не боятся… у, злыдни! Не пущу в дом!

Чер Рэкто мягко оттеснил хозяйку в сторону и уставился в глаза личу. Ну что, при жизни парень был симпатичный. Южанин. И голос приятный. Чем же этих юных дуралеев все-таки заманивают в обитель? Что предлагают? Великую силу? Власть? Богатство? Ну-ну.

– С кем имею честь? – продолжил как ни в чем не бывало.

– А ты сам-то кто? Ты хоть понимаешь, чем сейчас рискуешь?

– Дэн Хальт, чер Рэкто. Советник высокого касура, колдун. А вы, юноша, всего лишь новообращенный лич. Памяти почти не осталось, имени, как следствие, тоже. А кличку можно посмотреть по знаку на спине. Итак, кого и зачем вы ищете?

– Шип.

– Хм. Серьезно. А не кажется ли вам, что, если бы Шип побывал в этой веси, живых бы вы здесь не застали?

– Теперь я думаю, что вы защитили селение от воздействия Шип. Шип – это она. Женщина.

– …на этот раз. Это ничего не меняет. Отправляйтесь ее искать в другом месте.

Лич странно улыбнулся:

– Я не могу. У меня приказ – искать здесь.

Пламя зашипело и взвилось. Прямо из дорожной пыли, из темноты, соткался у него в руке светящийся зеленью клинок, тонкий и длинный. По клинку побежали искры.

Брови Дэна на миг взлетели на лоб, но он не позволил себе изумляться дольше мига. Вновь коснулся браслета, черпая для заклятия сбереженную там силу. Вскинул в салюте белый бастард. Меч светился, словно был сделан из расплавленного металла.

Ден склонил голову вбок и хитро подмигнул личу, после чего вышел из-под сомнительной защиты осинового забора. Не стоит оставлять нечисти возможность проникнуть на двор…

Остывший песок холодил босые ступни. Ну что же, сам виноват. Поторопился, поленился искать в темноте чулки да сапоги. Да падет проклятье на портных, придумавших этот парадно-выездной костюм!

Лич отступил, его свита тоже подалась в стороны. Свита была, к слову, не шибко представительная. Пара упырей да паданец. Что еще раз свидетельствует, что миссия эта для обители если и важная, то не из наиважнейших…

Мечи сошлись, выбив несколько синих молний. Воздух наполнился запахом грозы. Удар, поворот, блок. Атака, ложная, в корпус, блокировать… выпад…

Мальчика учили фехтовать. Значит, время работает на него: личи не устают и не сбивают дыхания. С этим нужно срочно что-то делать… Попытка отвести глаза противнику успехом не увенчалась. Едва хватило сил восстановить призрачный щит. Обездвижить? Паутина разлетелась в клочья. А не врали, стало быть, старики: лич любого уровня – противник серьезный. Значит, малой кровью не обойдешься!

Он лишь чуть коснулся лезвия собственного меча тыльной стороной левой ладони. С огромным трудом отыграл у лича крохотную паузу и рискнул. Шепнул формулу активации, заранее щурясь.

Вспышка ярчайшего света обожгла ночную улицу. Лич взвыл, больше уже не интересуясь боем. Свет окутал его всего, целиком, словно белый кокон. Померк и истаял зеленый клинок…

Дэн стоял покачиваясь. Ему оставалось лишь ощущать, как уходят силы: остановить «яростный луч» невозможно. Он истает сам, когда окончательно поглотит темную сущность, оказавшуюся на его пути…

Вот только сущность была не одна. Оба упыря вытянули вполне материальные мечи, мертвяк, взрыкнув, поднял с земли камень. От камня Дэн увернулся. А вот с упырями пришлось бы повозиться, если бы не…

Если б не еще пара личей, показавшихся на дороге. Дэн выругался и кинул все силы на создание общего щита. Осиновые заборы оказались неплохим проводником для колдовства, но сколько же можно выкачивать силы из одного-единственного, пусть и могущественного, но чертовски уставшего чародея?

Еще два ослепительно белых луча один за другим вырвались из клинка, и каждый нашел свою жертву. Но стоять на своих двоих к тому моменту Дэн мог только с большим трудом – колдовство, замешенное на крови, не имеет равных по мощи, но и оплачивается совсем иначе…

Одному из упырей он все-таки снес голову, а вот второго подпустил слишком близко – тот успел достать колдуна зазубренным краем клинка. По белой сорочке расползлось алое пятно.

Где-то рядом хрипел мертвяк. Камни, по его скудному разумению, кидать было уже не в кого, а кроме как кидать камни, этот паданец ничего и не умел.

Упырь, раззадоренный видом крови, изготовился рвать. Но тут от калитки раздалось изумленное:

– Ах ты ж, дурные боги! А ну, брысь от мастера!

И Заль, ученик чера Рэкто, сначала обездвижил, а потом и обезглавил зарвавшегося упыря.

А мертвяка и вовсе упокоила хозяйка. Не иначе, кинула в него охранной рункой…

Дэн возлежал на лавке в позе отдыхающего касура – вальяжно откинувшись на стопку мягких подушек. Перевязанная рука покоилась на груди, в петле из черного платка.

Заль сидел неподалеку, заглядывая мастеру в рот, а хозяйка хлопотала, предлагая то еще перину принести, то вина.

– Три лича, – бормотал Заль, для верности загибая пальцы. – Три! И еще нежити целый воз… Да нам никто не поверит… Дэн, а может, это война?

– Нет. Мы были в своем праве. Видишь ли… эти трое, о которых ты говоришь… от них так и разило мертвяческим колдовством. Просто воняло… Они шли открыто, выполняли именно ту миссию, которую и назвали. К тому же все трое обращены не больше, чем луну назад. Они мало чему обучены. Демоническая сущность, подсаженная в тело, еще, грубо говоря, не научилась полностью им управлять. А вот личи-шпионы… Даже я такого не отличил бы в толпе. Они могут как-то прятать и свою черную силу, и то, что к роду людскому больше не принадлежат.

– И как вы их отличаете?

– Раздеваем и смотрим на спину. Кстати, ты понял, что селянка, которую мы встретили по дороге сюда…

– И которая не селянка…

– Да. Ты понял, что эта троица искала здесь именно ее?

– Ну, я предположил… А почему именно ее?

– Да ее, больше некого. Вот она, возможно, и есть лич-шпион. И если это так, то затевается какая-то игра. Игра с участием ордена и касурата. Возможно, наш малыш в этой игре – карта. А возможно, и мы в нее уже вписались… М?.. Не страшно?

– Нет.

– Хозяюшка, собери нам на завтра, ладно? Мы уходим.

Хозяйка, которая было направилась к выходу, забеспокоилась:

– А ну как эти снова явятся?

– Эти – не явятся. Явится кто-нибудь из высших магистров ордена. Или я не колдун. Будут просить прощения за неудобства и спрашивать о перехожих людях, посетивших весь в последнюю неделю. Не советую с ними ссориться. Каким бы неприятным местом ни была обитель Ни, все-таки орден – единственная сила, которая охраняет нас от тварей из Ночных дыр. Поверьте уж, нежить из обители – всего лишь необходимое зло на страже мира. Но лучше бы магистры искали материал для ее производства… где-нибудь в другом месте.

Хозяйка наконец удалилась, недоверчиво покачивая головой.

– Ну что, Заль? Интересная получилась ночка? А ты все «скучно едем», «скучно едем». Со мной не заскучаешь…

Заль вздохнул. Последние дни он не узнавал Дэна. Его веселость порой казалась слишком уж наигранной, а говорил он втрое больше обычного. Впрочем, напрямую спросить парень стеснялся. Все-таки Дэн – это Дэн. Может и по-человечьи объяснить, а может и посмеяться. А то еще швырнет чем-нибудь тяжелым…

Выехали засветло. Погода испортилась, поднялся ветер. Хорошо, дождь не начался. Если зарядят дожди, плата проводнику может взлететь вдвое против обычного.

Дэн мрачно оглядывал окрестности. Все время мысли возвращались к вчерашним событиям. Прав ли он был, вступив в драку с мертвяками? Ну да, правильно, долг каждого честного колдуна – зачищать правый берег реки от умертвий…

Да и лич первым предложил подраться. Может, выпендривался, хвастал новообретенной способностью размахивать демоническим клинком? Мальчишка. Хоть и мертвый, а все равно мальчишка.

Впрочем, в дом его никак нельзя было пускать. Во-первых, от их колдовской мощи еда тухнет и молоко киснет. А во-вторых, остается маленький шанс, что поиск Шип – это всего лишь отговорка, придуманная, чтобы прикрыть другую задачу. Не менее важную.

От этих размышлений да от вчерашних подвигов голова ныла и кружилась; противно, как с похмелья, дрожали руки. Конечно, можно было еще пару дней провести по эту сторону болот. Но тогда мальчика наверняка доставят в столицу. А причина для похищения слабоумного касурского сына могла быть только одна – кто-то планирует государственный переворот, и малыша, очевидно, посадят на трон. Дабы из-за его спины править этой большой богатой страной.

Конечно, Дэн не считал, что роль няньки при касурском отпрыске – это именно то, чего заслуживает придворный колдун его уровня. Но опала есть опала, и за два года он к мальчику даже привязался. Занялись они поисками хоть и по прямому приказу правителя, а все-таки в первую очередь – чтобы спасти самого малыша от незавидной придворной судьбы. И Дэн в это искренне верил.

Впрочем, предположение о готовящемся перевороте было всего лишь предположением – остальная обслуга искала малыша в окрестностях летней резиденции.

У очередного поворота дорога провалилась в глубокую черную лужу из намешенной густой грязи. Лошадей по краю провести можно, даже сапоги не сильно попачкав, а вот телега или карета – застрянет, что и демонстрировал небольшой крытый возок, засевший передними колесами чуть не по самую ось. Лохматую лошаденку хозяин уже вывел на сухое место и теперь бродил вокруг лужи, бессмысленно разводя руками и качая головой. У обочины лежали какие-то мешки и даже один плетеный короб – хозяин пытался облегчить возок, но это не помогло. В одиночку тут было не справиться.

Заль с некоторой тревогой взглянул на мастера, левая рука которого за утро не стала здоровей.

– Проезжайте, благородные господа, – с гробовой интонацией произнес хозяин, – проезжайте!

– Поможем, а, Заль? – предложил Дэн, спешиваясь.

Заль отчетливо вздохнул и присоединился. Втроем они быстро вытолкали возок на сухую землю.

– Надо бы лапника…

Хозяин повеселел:

– Дальше я сам, благородные господа! Вот только отблагодарить мне вас… нечем… Впрочем, вам ведь на болота?

– Куда ж еще-то по этой дороге, – хмыкнул Заль.

– Значит, вам нужен проводник?

Дэн, сморщившись, принялся перчаткой отряхивать капли грязи со штанов.

– Да. И хороший проводник: мы торопимся.

– Тогда, быть может, вам не стоит заезжать на Дворы? Мой знакомый вчера обмолвился, что выйдет на тропу сегодня утром. Вы могли бы пойти с ним. Он, конечно, не из самых известных, но болота знает и берет недорого. Я сам всегда с ним хожу. Зовут – Лойто, найти можно в лагере у последней заставы, где собираются группы. Но нужно поторопиться. Насколько я понял, у него уже есть богатый клиент. Найдете его, сошлитесь на Гимето. Гимето – это я.

– Не знаю, – протянул Дэн. – Я собирался в гостинице порасспросить народ. Выбрать…

Хозяин возка жизнерадостно улыбнулся:

– Я плохого не посоветую. Но – вам решать!

Когда отъехали, Дэн спросил:

– Что думаешь?

Заль пожал плечами:

– Сомневаюсь, что похитители стали бы ночевать в гостинице. Зачем им лишнее внимание?

– Проводник-то им наверняка был нужен. Расспросили бы. Может, кто чего вспомнит… А впрочем, если похищение было спланировано, то и пути отступления продумали. И с проводником договорились заранее…

– Вот именно… Ну что, вперед? К болоту?

Дэн подумал мгновение, кивнул. Если они правы – время дорого.

Утром над болотом висит густой сизый туман. Он множит и дробит эхо, пугает прохожих людей неожиданными и странными звуками.

Шенга не стала забираться по найденным вешкам слишком уж далеко, решила дождаться какой-нибудь пешей группы и идти за ней, не отставая, но и не показываясь на глаза. Других вариантов не было. Правда, первую группу она упустила – из-за тумана.

Одежда стала влажной и тяжелой, не побегаешь. В этот час она остро завидовала мужчинам, которым не нужно таскать на себе столько тяжелой ткани. И костер не разведешь на мокрых кочках – не из чего. Уже тому стоило порадоваться, что нашла более или менее сухой островок, здесь, на старой коряжине, можно даже сидеть.

Голоса она услышала, когда туман только начал рассеиваться. Но группа эта двигалась верхами, а значит, шансов почти никаких…

Вскоре голоса приблизились, Шенга смогла расслышать, о чем говорят путники.

От их слов сердце зашлось и захотелось немедленно, не разбирая дороги, бежать вперед. Куда угодно, только подальше от этих мест…

То, что вчера в Старую весь наведалась нежить, упомянули в беседе вскользь, но этого хватило, чтобы напугать беглянку чуть не до обморока. Потому что было понятно, кого они там могли искать…

Почти сразу она увидела путников. Их было пятеро. Двое ехали на лошадях. Один – в светлом плаще, какие носят здешние проводники из гильдии, другой – давешний благородный чер. Его слуга вел свою лошадь под уздцы, а завершала группу открытая телега, нагруженная какими-то непонятными мешками. Телега была запряжена белой лошадкой. Того, кто правил, Шенга не разглядела. От второго, который возлежал на тюках, и вовсе был виден лишь край шляпы.

Но раз у них телега, значит, тропа должна быть доброй. Раньше говорили, что самые лучшие тропы – те, что проходят по древним трактам. Надо лишь уметь знаки читать. А то притопаешь по такой дорожке прямиком в гиблое царство, и все, нет тебя. Рожки, ножки да костей немножко…

И потом, все равно ведь медленно идут…

Сколько можно так вот сидеть? Может, сегодня больше никто не пойдет?

Только нужно поосторожней. У чера и слух, и зрение – на зависть. Как он ее у озера углядел? Или услыхал?

Несколько веков назад на месте этих болот расстилалась богатая страна. По окрестностям до сих пор еще сохранились остатки древних крепостей и дорог. Но те руины дают представление лишь о ее окраинах. А центр – центр канул в колдовские болота. В одночасье исчезла и столица, и еще пара крупных городов, а уж сколько пропало селений поменьше – и не сосчитать. В летописях сказано – была война. Но кто с кем воевал и почему все так печально закончилось – кто теперь разберет? Древнее царство провалилось в болота и стало именоваться «гиблым». Над топями и по сей день витают следы темных заклинаний…

Она все-таки поднялась. Обождала, когда телега скроется в волнах тумана, и пошла потихоньку следом, прислушиваясь к голосам. Говорили впереди много, шутили. Изредка раздавались громкий смех и восклицания. Было похоже, что путешественники нашли общий язык.

Что же, им можно было позавидовать – приятная компания, беседа. Потом – привал и обед…

Голоса стали подозрительно удаляться – путешественники прибавили скорости. Шенга, пробормотав Слово покровителям, поспешила тоже. Стоит потерять из виду группу, и шансы на удачу уменьшатся в десятки раз: это только кажется, что тропа прямая и одна. На самом деле их много, троп. Говорят, встречаются даже и колдовские…

Вскоре стала понятна и причина «ускорения». Шенга вышла на отлично сохранившийся участок древней дороги. Серые замшелые камни под ногами, правда, были изъедены, подмыты водой, но все лучше, чем черная грязь, месить которую приходилось раньше. Видимо, это было начало секретной тропы проводника…

А голоса меж тем стихли окончательно. Тумана над дорогой не было, а вот по обочинам – словно кто молоко расплескал. Тихо-тихо. Только комары звенят.

И кроме комаров – ни одной живой души вокруг.

Темные скользкие камни все еще укладывались под ее ногами в чешую спящего змея, когда далеко впереди раздался шум драки. Зазвенел металл, затрещало, падая, что-то тяжелое. Увенчал эти звуки чей-то жалобный вскрик.

Первой мыслью было – спрятаться, сойти с дороги. Но вдруг там, по обочинам, сплошная топь?

С другой стороны, если путешественники не отобьются, за кем она пойдет дальше? За разбойниками? Или все же обратно? В лапы ищейкам ордена?

И девушка, вместо того чтобы остановиться и переждать неприятности в относительно спокойном, а главное, сухом месте, медленно пошла вперед. Перебирая в уме заклятья, которые могли бы пригодиться.

Впереди несколько глоток проорали что-то невнятное, но радостное, и все стихло. И непонятно оставалось, в чью пользу закончилась стычка.

Шенга поторопилась и вскоре оказалась там, где мощеная дорога ныряет в черную воду, а дальнейшую тропу определить можно лишь по криво воткнутым вешкам – стоячим палкам.

Вот только по этой новой тропе возок бы не проехал… всадник – тоже не наверняка.

Перевернутая телега лежала на камнях. Мешки растрепались, в них было сено. Засада? Заранее спланированное нападение?

Девушка подошла к телеге, провела пальцем по борту. Пальцы стали красными – доски телеги были запачканы кровью.

Ни следов, ни людей. Даже трупов нет.

Возвращаться? Или идти дальше, по вешкам, надеясь, что засада была все-таки случайной…

Хотя какая, к темным богам, случайность?

Разбойники присмотрели парочку богатых ротозеев, заманили в болото и…

Шенга в задумчивости добрела до первой вешки и вдруг обнаружила за кочкой прикрытое черной тряпкой тело.

Если мертвец, то его можно будет без труда поднять и расспросить…

Но сначала надо убедиться, что человек действительно мертвый.

Она склонилась над ним, откинула ткань, которая оказалась полой дорожного плаща, и… узнала мертвеца. Это был тот юноша, слуга чера. Кровоподтек на скуле, один глаз заплыл, на лбу надувается здоровая шишка. Живой. Но вот насколько здоровый?

Девушка вернулась к воде, намочила полу плаща, так, что с нее потекло потоком, да и выжала остатки воды на лицо парню.

Тот, застонав, сел и уставился на нее широко открытыми глазами.

– Ты кто? – наконец прохрипел он.

– Я-то?

– Ну, не я же.

– Зови меня Шенгой. Как голова? И… что здесь случилось?

– Нас сюда заманили… Видимо, увидели, что Дэн богато одет… и что мы вдвоем едем, без охраны… Решили, что лакомый кусок. Здесь привал наметили… Дэну этот проводник флягу передал, он глотнул. Да с лошади и повалился. Тот хмырь, который купца изображал, достал железо, и на меня. А мне что делать? Попробовал сначала магией… Но тут… в общем, я тоже достал железо, мы немного покружили… А остальные собрались вокруг и смотрят. Развлекаются…

– Почему они вас сразу не убили?

– Так у нас денег с собой – только на дорогу. Ни камней, ничего. Они, видать, решили за Дэна выкуп стребовать…

– Дэна?

– Мой наставник, мастер Дэн Хальт, чер Рэкто. Только я еще ничего не умею… почти ничего.

– Пить хочешь? – вытаскивая из узелка флягу, спросила Шенга. Могла бы и не спрашивать.

Парень наконец пришел в себя и начал пристально ее разглядывать. Всю, от косынки, плотно закрывающей голову и шею, до носков сапог.

Что-то для себя решил, облизнул губы. Сказал:

– Я Дэна там не брошу. Мне нужна твоя помощь.

– Тебя самого-то как зовут, ученик колдуна?

– Заль. Я не из благородных…

– Значит, ты хочешь пойти выручать наставника? У тебя есть план?

– Какой план? Я туда проникну… Сделаю «копье света»… и все, они лежат.

– Ты уверен, что у них нет своего колдуна?

Заль потер шишку и сморщился.

– А что делать-то?

– Надо оглядеться. Их тропа наверняка охраняется, так просто не пройдешь… Если твой наставник без сознания, мы его оттуда не утащим.

– Там должны быть наши лошади.

Шенга прикусила губу. С парнем все было ясно – готовый материал для орденских вербовщиков, а не парень. Честный, искренний, готовый пожертвовать собой. И ведь пожертвует. Только отвернись. Без разведки, без представления, сколько всего врагов, где находится пленник…

– Ладно, – шепнула, – идем. Только больше ни слова. И «копье» свое сделаешь, когда я скажу, не раньше…

– Я привык сам решать, что делать…

– Тогда иди один! И не проси, чтобы я тебя потом упокоила!

Заль заткнулся и побледнел.

За какими-то серыми, несмотря на лето, зарослями тропа выпрямилась и повела на высокий каменистый холм.

– Я не я буду, наблюдатель там, наверху, – шепнула Шенга.

– И что делать?

– Нас он еще не видел. Сейчас.

Здесь как никогда подойдет заклятье пепельного полоза…

И мертвой энергии кругом столько, что можно захлебнуться…

Вот только как парень отреагирует на Распад?

«Только бы за нож не схватился. Потому что я же не увернусь, когда колдовать буду. И тогда… здравствуй, Шип, прощай, мастер Заль!»…

– Заль, я тут немного поколдую тоже? – на всякий случай предупредила она.

Тот резко кивнул и стал с жадностью наблюдать за каждым ее движением.

Удивительно, как его, такого, проворонили искатели из ордена? Или не проворонили, но наставник нашел парня раньше, и его привязки оказались сильнее?

Она отломила сухую веточку, шепнула над ней несколько слов, и густой серый пепел из ладони ссыпался в траву. Ссыпался, но не растаял, не исчез, а собрался в юркую серую змейку.

Колдовать было тяжело – мешал агатовый оберег. Но снять его – значит рассказать всей округе: здесь дитя Ни!

Вместо этого она выбрала заклинание попроще. Пепельный полоз не может никого убить, зато лучшего разведчика не сыщешь.

Через какое-то время Заль начал беспокоиться, спрашивать, что дальше, и порываться пойти вперед без разведки. Шенга нашипела на него, чуть не потеряв при этом контроль над созданной нежитью. Но все кончилось благополучно: змейка вернулась, вползла на ладонь хозяйке и там вновь превратилась в горку серого пепла. Зато заклинательница теперь знала все, что видела та по пути.

– Заль, на горке нас поджидают двое. Но наблюдают они строго за тропой. Можно попытаться их обойти, но…

– Может, их отвлечь? Я сделаю иллюзию… Уж этому-то я научился…

– А твоя иллюзия шуметь сможет?

– Я сделаю какого-нибудь болотного духа! Сейчас, погоди…

У Шенги был свой вариант, но он точно не понравился бы Залю, и она промолчала.

– Подберемся поближе. Наблюдатели вон в тех кустах, видишь?

– Сейчас я попробую…

Туман получился, что надо. Синеватый, слоистый, он залил все подножие горки, растекся над кочками и бочагами густым молоком. Шенга подумала, что при таком тумане они обойдутся без всяких сомнительных иллюзий.

Девушка оставила пожитки на сгибе сухой коряжины, чтобы руки были свободны. Попыталась вспомнить хотя бы еще одно не смертельное заклинание, но, похоже, пепельный полоз был исключением. В голову лезло только глобальное защитное колдовство, из тех, которым некроманты встречают нечто, лезущее из Ночных дыр…

Когда они чуть ли не ползком миновали возвышенность, Шенга перевела дух и похвалила спутника:

– Здорово ты придумал с туманом. И исполнение отличное!

Заль покраснел и ответил:

– Вообще-то это должен был быть болотный дух…

Девушка уставилась на него удивленным взглядом, Заль занервничал:

– Ну, не получилось! – прошептал. – Я второй раз в жизни это делаю!

– Пошли. Сейчас будут развалины. Вон, за теми кустами, видишь? Там внутри у них лагерь. Костер, полог натянут. Лошади привязаны чуть дальше, под навесом. Всего в лагере человек десять…

– Десять?

– Да. Справимся.

Все оказалось точно так, как она сказала: у костра на собственных плащах и вязанках веток отдыхали пятеро. Заль узнал и проводника, и «торговца», который его якобы нанял.

Чуть поодаль точил ножи еще один разбойник. Шершавый звук время от времени заполнял развалины. Еще трое разместились у полога.

Заль облизнул губы и показал на одного из этой троицы:

– Дэн.

Шенга и сама уже узнала благородного чера. Несмотря даже на то, что свой модный берет с перьями он где-то потерял, а дорогущий камзол был порван и уляпан грязью. Девушка поделилась наблюдением:

– У него руки связаны.

– Где?

– Спереди. Отсюда не видно. Но сидеть там неудобно, а руками он не придерживается. Значит, он либо что-то держит, либо…

– Понятно. Ну что, пора?

– Погоди. Твоему наставнику ничего не грозит. А я не вижу еще двоих.

– Да, может, их и не было…

– Были. Тсс!

Но события начали развиваться неожиданно: один из разбойников вдруг с силой ударил колдуна по лицу. Дэн-то увернулся, а вот Заль этого не понял. Увидел, что наставника бьют, встал в полный рост и выкрикнул заклинание. Луч голубоватого света достал драчуна, тот вскрикнул и повалился. Второй выхватил нож и кинулся к колдуну. Заль повторил опыт, но попытка оказалось неудачной: луч, не причинив вреда, шарахнул по древней кладке.

Дэн шустро откатился под защиту камней, и правильно сделал.

Один из отдыхавших у костра вскочил, выругался, сформировал в руке огненный кнут и начал им охаживать кусты, за которыми, по его мнению, должны были прятаться нападавшие.

Заль, не слушая, что ему кричит Шенга, побежал к костру, проворачивая над головой огромное светящееся бревно. Должно быть, то самое «копье света», которым грозился раньше.

Хозяин огненного кнута увидел противника, развернулся и попытался достать Заля. Но тот был еще далеко. В парня полетел нож, он уклонился, приложив противника копьем. Но силы уже стали не равны. Не нужно было быть мастером, чтобы понять: против семи противников, один из которых – тоже колдун, Заль не устоит, при всем своем везении…

Шенга, прикусив губу, стянула агат с шеи и начала помогать.

«Яма праха» – земля под ногами разбойников начала превращаться в напитанную водой жижу. «Тлеющая петля» – на шею колдуна. Пусть-ка отвлечется. Что еще можно сделать? Запустить на поляну смертоубийственную теплую гниль? Опасно. Отрава может задеть и Заля, и его наставника…

А вот и он сам. Руки каким-то образом освободил и тоже включился. Любо-дорого взглянуть! Названий его заклинаниям Шенга не знала, но действие оказалось быстрым и четким. Минуты не прошло, как на земле оказались все семеро. Некоторые больше никогда не встанут, разве только по слову некроманта.

Все-таки где же еще двое? Полоз показал десятерых. Самого пленного колдуна и девятерых разбойников…

А ведь есть еще те, что охраняют тропу…

Заняться?

Шенга взглянула на возвышенность, с которой быстро сползали последние остатки тумана. По тропе в сторону древней дороги быстро двигались двое. «Коротким» заклятьем их уже не достать, а на длинное нет никаких сил…

Тем временем Дэн помог ученику встать, даже отряхнул плащ. Спуститься к ним? Заль наверняка расскажет наставнику, что был не один. Да и мертвый колдун с почерневшей шеей. Дурак догадается, что тут поработало не одно только «копье света»…

Шенга, вздохнув, перелезла через край осыпающейся стены и направилась к парочке колдунов.

Однако пяти шагов не сделала, напоровшись на яростный взгляд серых глаз и недвусмысленно направленный в ее сторону бледно светящийся магический клинок.

– Стой, где стоишь!..

Замерла. И только тут вспомнила, что кусочек агата зажат в руке.

Вот так оно и бывает: бежишь от одной смертельной опасности прямиком в лапы другой.

– Дэн, ты что? – изумился Заль. – Она же нам помогла. Она не враг!

Тот криво усмехнулся:

– Не враг? Посмотри на нее. Да не так, дурень. Учу тебя… посмотри правильно!!!

Заль охнул и отступил. Лицо его позеленело.

Шенга знала, что именно он увидел-почувствовал. Мертвое колдовство окутывает ее, словно кокон, рассказывая: вот послушница Ни, завершившая обучение и прошедшая все обряды!

А Дэн ледяным голосом продолжил разоблачения:

– Сними платок!

Волосы, остриженные под шлем, челка.

Без платка непонятным образом стало легче. Она тряхнула головой и выпрямилась. Не побоялась встретиться взглядом с колдуном.

– Вот так, – удовлетворенно сказал тот. – У твоей подружки, Заль, только один недостаток: она мертвая!

Девушка промолчала. Убедить колдуна оставить в покое нежить… да-да, это возможно. В сказках.

Заль дрогнувшим голосом возразил:

– Она мне помогла…

– Осталось выяснить, зачем. Итак, лич, что ты делаешь на болотах?

Молчание.

– Ты же понимаешь. Уйти не получится. Ну?

– Прячусь.

– Ты – Шип?

– Да.

– От кого прячешься?

– От всех…

За спиной у колдуна произошло легкое шевеление, потом из-за куска древней стены появился арбалет, и чьи-то настороженные глаза над ним.

Если арбалет уже взведен…

Удавка! Шенга метнула заклятье, только надеясь, что оно не заденет Заля…

Не задело, но одновременно с ней ударил и Дэн. Кажется, он ждал подвоха и только искал повод уничтожить нежить.

Это было больно. Яркая вспышка ударила по глазам, правая рука мгновенно онемела, ноги она просто перестала чувствовать. Упала. Сжалась в комок, пытаясь зажать то ли настоящую, то ли колдовскую рану в груди. Но все же услышала, как Заль истошно орет:

– Дэн, сзади!!!

А потом стало темно и глухо…

Первой вернулась боль. Она сосредоточилась, не в груди, а ниже, слева, под ребрами. Ошибся колдун. Совсем чуть-чуть ошибся. Что бы было, если бы рана оказалась смертельной, она не хотела даже думать. Лич, не связанный узами приказа, вообще ничем не связанный, свободно разгуливающий по касурату… Это будет головная боль не только для колдунов. Для армии, для всех. Потому что высшая нежить способна создавать нежить младшую почти из всего, что подвернется.

И Дэн, каким бы мастером ни был, не справился бы с личем уровня Шип.

Она, не открывая глаз, попробовала сесть. Правая рука не слушалась, была как ватная.

Кто-то неожиданно поддержал ее. Спина касалась твердого и холодного. Камень?

Глаза открыла, но вокруг царила все та же тьма. Страх заставил замереть – ослепла?

Зашарила рукой и убедилась, что сидит, прислонившись к старой кладке. Значит, она все еще в лагере разбойников…

Со страхом коснулась лица, убедилась, что глаза закрывает плотная повязка.

– Потерпи, – голос показался знакомым. – К вечеру снимем…

– Что?..

– Заль, принеси воды. Все нормально, девушка. Как вас зовут на самом деле?

– Шенга.

– Можете рассказать, как так вышло, что магистры не завершили обряд?

Она криво улыбнулась:

– Все просто. Я сбежала.

– За все пять веков существования обители такого не было ни разу.

– Да.

Она собралась с мыслями. Рассказать хотелось. Хоть кому-нибудь, хоть врагу. Она никак не думала, что побег обернется постоянной гонкой от одной опасности к другой. И цель у бега одна – не помереть. А то весь касурат превратится в одно большое предместье обители Ни…

– Дело в том, что я… я трусиха. Я испугалась… Была уверена, что справлюсь, как сотни других – до меня. Но… у меня там была подруга, Тайра. Она закончила подготовку на день раньше. Знаете, мы в последний год обучения участвуем во всех обрядах, и я видела не раз, как это происходит. И тогда все шло, как обычно… Ей дали напиток.

Шенга услышала, как кто-то поспешно отошел в сторону. Заль.

– Дали напиток, уложили под щит… Магистр принес инструменты, сделали надрезы. Во время обряда человек не чувствует боль, но чтобы правильно направить душу, а в подготовленное тело не вселилась темная сущность, нужно много времени. Тайра смотрела на меня и шевелила губами. Она хотела что-то сказать… Обычно после обряда мы никогда их не видели. Вблизи.

Девушка замолчала. Дэн поднес к ее губам металлический край кружки. В кружке была вода. Холодная, пахнущая горькой болотной травой.

– Я всегда их видела издалека. С ними работают уже не магистры, а некроманты… А Тайра пришла ко мне. Понимаете, мы были знакомы с самого первого дня. Тайра говорит, что не все приезжают в обитель по своей воле. Но я-то приехала сама. Я хотела быть одной из тех, кто хранит мир от гибели, дает возможность свободным землям жить так, как им хочется, не оглядываясь на Ночные дыры и их порождения… Тайра ко мне пришла. Она изменилась. Нет, нам сразу говорят, что нас ждет после обучения, и мы на это согласны. И те, кто не готов принять груз служения, они могут оставаться в послушниках столько, сколько захотят. Но я-то уже согласилась на обряд. И ждала его. А Тайра мне сказала, что когда-то ее в обитель продали. Она была сирота, маленькая девочка со способностями к колдовству, и ее продали вербовщикам. Она росла при обители, но всегда помнила, что по эту сторону у нее была семья. Они жили бедно, а потом их дом сгорел вместе со всей улицей, и она осталась одна. Она сказала, что ей стало все равно. Но она помнит, что под щитом думала обо мне. Что не хочет, чтобы я, как она. Я спросила, как ей теперь, что она чувствует. Она ответила, что ничего. И… я испугалась. Я схватила камушек, сменную рубашку, деньги. У меня было немного денег… И побежала. Я только потом поняла, что натворила.

– Что? – издалека спросил Заль.

– Душа подготовлена к уходу. Тело – к воплощению новой сущности. Если я здесь умру, Шип вырвется на волю…

Кружка выскользнула из руки, ударила по камню.

Кто-то легонько пожал здоровое плечо. Шенга неожиданно разрыдалась, уткнувшись лицом в колени. Впервые после побега из обители.

– Шкатулка с секретом, – вздохнул Дэн. – А в ней другая шкатулка. И тоже с секретом. Хотите еще воды?

Она помолчала минуту, приходя в себя, потом спросила:

– Что у меня с глазами?

– Надеюсь, что все будет в порядке. Зрачки на свет не отзывались, я решил поберечь.

– Снимите повязку. Пожалуйста.

Солнце, маленькое и рыжее, висело над краем болот. Заль кипятил воду над разбойничьим костром. Дэна видно не было. Трое пленных разбойников, связанные, сидели под пологом.

Шенга поднялась, молча подошла к огню. Что дальше делать, она не знала. Долг звал вернуться в обитель: подготовленных адептов всегда слишком мало. Но представить себе – себя, но не живую, снова захотеть умереть ради жизни мира – отчего-то не получалось.

Она спросила:

– Заль, за что чер Рэкто нас ненавидит? Я знаю, любое дитя Ни, попав на этот берег, оказывается вне закона, и колдуны… да кто угодно… имеют право уничтожать нежить без всякого суда… но тут другое…

– Не знаю. Мы знакомы две луны, а он не любит рассказывать о своем прошлом. Дэн может показаться странным, но я ему верю больше, чем себе. И у меня есть на то причины.

Чер Рэкто еще при первой встрече показался ей заносчивым аристократом, уверенным, что все проблемы решатся как-нибудь сами собой и его не побеспокоят. Она уже поняла, что ошиблась, но вот насколько?

Заль аккуратно снял котел с костра и спросил:

– Хотите каши, Шенга?

– Не откажусь. А мои вещи так и остались у дороги. Жалко, пропадут.

– Завтра будем уходить, заберем. Или, если хотите, я сейчас сбегаю… – Он перевел взгляд на полог и пленников и поправил себя: – То есть когда Дэн вернется. А то мало ли, что эти удумают?

– А где он?

– Нашел еще одну тропу с вешками, прямо через болото. Пошел, пока светло, проверить, куда ведет. А то, если там еще лагерь разбойников, как бы нам ночью не пришлось… сильно удивиться. Эти, вон, молчат. Держите миску! Осторожно, горячая!

Каша была сварена из пшеницы. Густая, что ложка стоит, она каким-то образом ничуть не пригорела. Как же давно Шенга не ела нормальной человеческой еды! Заль разулыбался, наблюдая, с каким аппетитом девушка наворачивает его варево.

– Повязка не мешает?

Повязка мешала. В первую очередь тем, что Шенга не знала, что под ней. Боль на месте раны была тупая и позволяла нормально двигаться, разве что с большей осторожностью, чем обычно. Девушка улыбнулась:

– Мне раньше приходилось носить корсет. Это куда менее удобно.

– Вы из благородных… – понял Заль.

– Какая теперь разница?

– А как вы попали в обитель?

– Сама пришла. Это, наверное, непросто понять тому, кто не слышал проповедников и вербовщиков, но я попробую объяснить. Обитель охраняет внешние земли от инферно…

– От Ночных дыр.

– Ну. Только живой колдун к тем дырам подойти не может. Поэтому нужны колдуны мертвые. И сильные, такие, которые и у самой границы смогут заставить силы мира себя слушать. Они удерживают темных по ту сторону, поддерживают магический щит, вступают в схватку с… тем, что оттуда лезет. Их поддерживают некроманты и заклинатели. Но все равно, даже мертвого колдуна можно развоплотить или упокоить. И тогда им нужна срочная замена. Обитель готовит замену, а проповедники ищут во внешних землях людей, которые пошли бы на это. Берут всех, кто выскажет согласие. Тем более что родня ушедшего в обитель получает неплохой откуп.

– Так это из-за денег?

– Нет, конечно. Проповедники, они умеют убеждать и без всякого специального чародейства. Вообще-то, если они увидели в тебе потенциал воина-защитника, да еще с колдовскими способностями, можешь начинать считать себя послушником. Не успеешь оглянуться, как сам всей душой захочешь туда.

Заль поспешил сменить тему:

– А вон и Дэн идет.

Колдун перемахнул через белый гребень стены и вскоре подошел к костру. Вид у него был хмурый.

Не дожидаясь расспросов, пояснил:

– Там, такое чувство, темные боги покуражились… Еще одна древняя дорога. Ехал большой кортеж, его уничтожили. – Он коротко взглянул на Шенгу. – Следы на шеях трупов такие же, как у здешнего колдуна.

– Наши? – Девушка осторожно поднялась. – Мне надо взглянуть.

– Не стоит. Там много крови и трупов.

Повисла пауза, в конце которой Шенга напомнила:

– Чер Рэкто. Я все-таки дитя Ни и три года провела в обители. Мне надо на это взглянуть.

– Действительно, что это я, – хмыкнул Дэн, устраиваясь у костра. – Но не сегодня. Солнце вот-вот сядет. Как рана? Не сильно беспокоит?

– Нет.

– Эй, а нас кто-нибудь покормит? – донеслось от полога.

Дэн царственно посмотрел на пленников и вдруг зашипел с присвистом: «Спааать!» Над кончиками его пальцев взвихрился нагретый воздух, и те одновременно попадали там, где сидели.

Заль широко зевнул.

– …и еще. Похоже, наши подозрения близки к истине. Но теперь я даже представить не могу, где искать наследника.

Шенга перевела взгляд с одного на другого, но никто не собирался ей ничего объяснять.

Утром туман неприятно подружился с дождем. Дождь колотил по деревянному навесу, рядом переступали и сонно всхрапывали кони.

Здесь, в импровизированной конюшне, было относительно сухо, а под шерстяным одеялом еще и тепло. Шенга проснулась на снопах прошлогоднего сена. Рядом, сбив в сторону одеяло, спал Дэн. Он хмурился, изредка подрагивали губы. Должно быть, и во сне с кем-то воевал.

Под защитой камней, у границы развалин застыл изваянием Заль: пришла его очередь дежурить. Впрочем, разбойники не желали из-под полога и кончики носов высунуть – их укрытие было куда менее надежным.

В боку робко шевелилась боль. Пока еще не сильная, она предупреждала: будь осторожней! Одно неловкое движенье, и…

Шенга все-таки села, выпустив на волю накопившееся под одеялом тепло. Поежилась – снаружи оказалось холодно и влажно. Надо бы вставать, собираться в путь… но как же не хочется под дождь…

А узелок с остатками дорожной еды и с чистой рубахой так и остался мокнуть. Хлеба жалко. И последних монеток…

И как дальше идти? Без денег, вообще без всего.

Девушка еще раз взглянула на спящего колдуна. Вздохнула, потянулась поправить чуть не убежавшее в лужу одеяло. А то ведь замерзнет, простудится…

Дэн проснулся мгновенно, резким движением перехватил руку, зло уставился в глаза.

Она объяснила:

– Одеяло. Упало вниз. Я хотела поправить.

Нахмурился, расслабил плечи. Отвернулся, оценивая обстановку.

Сообщил:

– Дождь теперь надолго. Не знаю как тебе, а нам надо спешить.

– Как скажете.

Они уйдут, а она побредет дальше, прятаться от людей. Дышать болотным воздухом, ждать, когда ее догонят и вернут магистрам. Те посетуют, пожалеют. Оставят в послушницах еще на год… а потом, может, еще на год. Да нет… не оставят. Если ее готовили к работе у самых Дыр, то значит – другой Шип, ее предшественник, или уничтожен, или потерял силу. И магистрам теперь пришлось кого-то готовить в замену, а этот кто-то долго не продержится. Что можно узнать и запомнить за считаные дни? Да ничего. Саму Шенгу готовили три года…

Дэн внимательно взглянул на беглянку, но ничего не сказал.

Достал из своей седельной сумки – разбойники не успели их выпотрошить – край черного хлеба да флягу. Отломил кусок и протянул девушке. Она благодарно кивнула. Хлеб был ароматный и очень вкусный.

От неловкого движения заболела рана, Шенга зашипела, обхватив себя руками.

Дэн, который начал было сворачивать одеяло, обернулся на этот ядовитый звук и велел:

– Ложитесь, я проверю повязку. Но одежку придется снять…

Она пожала плечами, скинула без стеснения верхнее платье, задрала рубаху. Только пожаловалась:

– Холодно!

– Я постараюсь недолго.

Колючее сено царапало спину. Дэн сноровисто развязал узлы, начал разматывать нарезанную лентами тонкую ткань.

– Вы, чер Рэкто, прямо как лекарь…

– Раньше мне приходилось гораздо чаще иметь дело с нежитью. Конечно, не с той, которая приходит из оби-тели… Мы ее называли «дикой». А в рейд отряд уйдет, какой нам там лекарь?.. Каждый сам себе – и лекарь, и нянька. По старой памяти вот – и перевязочный материал вожу, и кой-какие еще… инструменты… Сейчас больно будет – кровь присохла.

Шенга приготовилась терпеть, но то ли Дэн постарался, то ли привычка к более суровым испытаниям сгладила эффект. Она только поморщилась и скосила глаза на рану.

Узкая, недлинная. Зашитая. Вокруг раны кожа покраснела и припухла. Будет шрам.

Дэн озаботился:

– Не хватало только воспаления… Надо бы промыть и наново перевязать. Только воду кипятить не на чем.

– Ничего, я потом… сама.

– Сейчас, ага. Считайте, я вчера вашей историей проникся, и теперь согласен быть вам телохранителем до конца дней. И помереть от собственной глупости не дам, как бы вы ни хотели. Не хватало нам высшей нежити, бесконтрольно гуляющей по касурату…

Шенга бледно улыбнулась: ближайшее будущее таким образом начало определяться.

– Значит, промоем, перевяжем, а вот вернемся на Дворы, будет вам полноценное лечение. Но сначала…

– Что?

– Вы вчера обещали взглянуть на следы нападения. Для меня очень важно понять, что там случилось: мы с Залем ищем похищенного ребенка, и у меня есть подозрение, что он там был. Тела я не видел. Но вещи-то перепутать не мог…

– Хорошо. Я посмотрю.

Странно было видеть огромную украшенную карету, которая застыла посреди водной глади, словно корабль, застигнутый штилем. Еще одна карета, поменьше, лежала на боку. Из воды холмиками поднимались человеческие тела. Некоторые обгорели, а некоторые выглядели так, словно люди просто прилегли отдохнуть.

Вода морщилась от дождя, она полностью залила древнюю дорогу, и теперь словно канал пролег между мокрыми болотными кочками – непривычно широкий и прямой канал.

Дэн объяснил:

– Мальчика похитили неделю назад из… одного южного городка. Мы решили, что его везут на север – были причины так считать, но доказательств не нашлось. Поэтому мы и отправились вдвоем. Воспользовались услугами сиина, он перебросил нас чуть ли не к самым болотам. И вот я вчера обнаружил это место. А в карете – знакомую игрушку и кое-что из одежды подходящего размера. Карета дорогая, но без герба, а лица мертвецов некогда было разглядывать…

Идти по кочкам было нелегко, но жаловаться или хвататься за невозмутимо шагающего вперед колдуна она себе запретила. Еще чего не хватало! Терпеть можно, уже хорошо.

Покойника перевернул Дэн.

Шенга по одежде решила, что это или слуга, или работник, нанятый на время. Не молодой. Захлебнулся, упав лицом в воду. А упал, потому что…

Девушка поводила возле покойника руками в поисках следов колдовства. Тут же нашла: «Сухое облако» – заклинание, которое можно использовать для обез-движивания жертвы.

– Нужно найти кого-то поважнее, – вздохнула она. – Вряд ли слуги знали детали…

– Заль! Что ты там застрял? Иди, поможешь!

Подходящее тело вытащили из-под кареты. Дэн изум-ленно присвистнул, взглянув на лицо, опаленное огненным арканом.

– Этого благородного чера я встречал раньше. Но вот другой вопрос. Какое отношение к происходящему имеет обитель?

– Сейчас узнаем…

Покойник под воздействием колдовства не открыл глаз и не зашевелился. Правильно, нечего тратить энергию на пустяки. Шенга бормотала какие-то негромкие заговоры, водила ладонью над лицом покойника.

Спустя недолгое время она устало уронила руку и велела:

– Спрашивайте, чер Рэкто.

– Вы везли касарха Эвера в столицу?

– Да. – Голос у мертвеца был сиплый, губы почти не шевелились.

– Вы планировали убить касура и сделать правителем мальчика?

– Да.

– Кто вам помешал?

– Некромант и нежить.

– Как это случилось?

– Не знаю. Напали внезапно. Был бой. Убили моего колдуна. Как забрали Эвера, не видел.

Дэн шепнул в сторону невнятное проклятье, после чего продолжил расспросы:

– До нападения мальчик был здоров?

– Да.

– Как вы его похитили?

– Он гулял. На рынке. Со свитой. Но свита отвлекалась, не следила. Это было легко.

Шенгу словно кто-то дернул:

– На рынке был проповедник? Человек из ордена, рассказывающий сказки? Был?

– Да.

– Мальчик его слышал?

– Да. Он разговаривал с проповедником.

Дэн снова перехватил инициативу:

– Что было дальше?

– Мы подготовились. Мы знали, что уходить надо быстро. Мальчику пообещали, что его отвезут к отцу. Он с радостью поехал с нами.

– Потом? Как он вел себя потом?

– На второй день стал капризничать. Требовал, чтобы его отпустили. Потом впал в апатию. Молчал. Только бурчал что-то себе под нос. Я не слышал что. Потом напали.

Больше ничего полезного мертвый аристократ сказать не смог. Шенга рассеяла колдовство и задумчиво сказала:

– Должен быть кто-то, кто постоянно находился при мальчике. Надо понять, что он бормотал…

– Да зачем? Что это даст?!

Колдун с силой пнул колесо кареты. Теперь найти подопечного будет намного сложней. Если удастся вообще. А если он зачем-то понадобился магистрам из оби-тели…

– Ваш… мальчик… говорил с проповедником. Слышал его сказки… в этих сказках – ни слова вымысла. И если… если касарх смог запомнить какое-нибудь заклятье… Он мог спровоцировать эту атаку, понимаете, чер Рэкто?

– Да ну… Он слабоумный. Вряд ли.

– Все-таки…

Осмотрев с десяток тел, они вернулись к первому. Остальные были либо наемниками, либо дворянами. Ни те, ни другие не стали бы тратить время на общение со слабоумным ребенком.

Шенге на то, чтобы разговорить этого покойника, понадобилось вдвое больше времени.

Зато ответ подтвердил ее догадку. Она пояснила:

– Это «пепел по ветру» – простейшее заклинание, призывающее на помощь. Откликается любая нежить, что попадает в круг действия колдовства…

– А нежити здесь было достаточно, – вздохнул Дэн, – искали Шип.

– Да. И понятно, почему его забрали с собой: там был некромант…

– Ясно. Значит, искать мальчика нужно в обители?

Шенга только кивнула. В мире ничего не случается просто так. И наконец стало понятно, для чего на самом деле она сбежала в касурат. Вот для этого. Чтобы помочь найти пропавшего наследника. Чтобы вернуться и выполнить наконец свой долг до конца…

Но пока у нее есть время. Дня два – добраться до Дворов, потом ехать к паромам через реку… Целая жизнь, два дня. Огромная жизнь.

– Заль, что ты там делаешь? Сначала в карету залез, теперь в кусты! Вылазь! Возвращаемся.

Заль нехотя выбрался из-за невысокой кучи поросших кустами камней, прижимая к груди массивный сундучок.

– Что тут у тебя?

– Понятия не имею! Увидел, как блеснуло. Не смог открыть…

Шенга постаралась идти ровно, чтобы никто не догадался, насколько ее вымотал допрос двух покойников. Пальцы занемели, кружилась голова. Да еще этот дождь… то припустит, то стихнет. На ней уже ни клочка сухой одежды… и зубы стучат.

Но ничего, скоро все это кончится. Верней, вскорости ей будет плевать на такие мелочи, как дождь и слабость.

Дэн догнал ее в два шага, поддержал. А потом просто подхватил на руки и понес – не слушая возражений. Понял, что так будет быстрее.

На поляне все осталось без изменений. Разбойники, заколдованные Дэном, спали вповалку. Лошади, напоенные и накормленные перед уходом, переминались под навесом.

Дэн, сжалившись, рассеял колдовской сон. Молча взобрался на коня, молча усадил перед собой притихшую Шенгу.

Заль как-то слишком долго пристраивал к седлу находку. Насвистывал песенку, поправлял упряжь. Вопреки привычке, Дэн терпеливо ждал, когда он справится.

Лошади шли по болоту медленно, дождь им не нравился. Дэн постарался замотать в свой широкий плащ и себя, и девушку и только надеялся, что сможет довезти ее до гостиницы живой. Шенге на глазах становилось хуже. Она перестала даже пытаться сидеть прямо. Все время казалось – еще немного, и она окончательно потеряет сознание.

Надо же. А всего-то четыре дня прошло. С какой радостью он отправился из владения в эту поездку!

Окрестности спокойного южного городка надоели ему в первые же дни. А покидать их без разрешения и приказа опальный придворный колдун не имел права. И так целых два года!

Дэн и придумал историю про возможный заговор, только чтобы отпустили хоть на пару дней подышать свободой вдали от касурских лордов, фрейлин и иных благородных черов…

Он даже сам в эту историю не верил. И каждую минуту ждал, что найденного в ближайшем парке мальчика доставят назад. Но этого все не случалось, и наместник скрепя сердце отпустил колдуна искать предполагаемых заговорщиков.

Как же он радовался этой прогулке! Этой заемной свободе на пару дней. Даже необходимости топать через колдовские болота, над которыми сиины не рискуют протягивать нити своих «быстрых дорог».

Радовался… Заля с собой потащил – который еще ничему, между прочим, не научился. Легкомысленный поступок, сказал бы командир.

Хм. Если вспоминается не к месту боевое прошлое, жди драки… Дэн оглядел дорогу. Древнюю кладку скрывала дождевая вода, но кочки четко определяли ее границы.

Шенга шепнула:

– Если я умру… вы обещаете… что упокоите Шип?

Дэн удобней обнял девушку. Еще чего не хватало.

До Дворов добрались уже в сумерках. Там было непривычно пусто: большая часть постояльцев ушла в болота засветло, а местных распугал дождь да рассказы о бродящих по окрестностям личах.

Дэн выбрал Правый двор. Он был ближе, а у дверей торопливо колол дрова молодой слуга. Он помог Залю устроить лошадей.

Быстро расплатившись, Дэн отнес девушку на второй этаж, в комнаты для богатых постояльцев. Нужно было срочно посмотреть, что с ней такое: причиной не могла быть рана, оставленная его собственным заклинанием. «Коготь зверя» рассчитан на нежить, убить живого человека им практически невозможно. Шенга пострадала потому, что над ней долго и кропотливо трудились некроманты, мастера Распада, и только поэтому.

Осмотр не добавил ничего нового – рана воспалилась, но не сильно. Однако девушка была бледна, осунулась и, кажется, находилась на грани обморока. Ее трясло, как в лихорадке, но при этом жара не было. Кажется, даже наоборот, кончики пальцев стали ледяными, и она никак не могла согреться.

Дэн потребовал затопить в комнате камин, завернул ее в одеяло и принес горячего питья. Но этого явно было мало. Исцелять магически он не умел, для этого не то чтобы нужен особый талант – нужны знания, и полученные отнюдь не в полевых условиях пограничного отряда чистильщиков. Осталось только приготовить мощное заклинание против нежити и ждать, когда все закончится…

– Тяжело, – сказала Шенга тихо. – Что-то должно случиться…

– Шенни, – он подошел ближе, устроился прямо на полу возле кресла, в котором сидела девушка. От огня стало жарко. – Шенни, попробуй описать, что ты чувствуешь. Что с тобой происходит?

– …зато боль почти прошла. Меня зовут…

– Что?

– Кто-то меня зовет. Все громче.

– Давно?

– Не знаю. Нет. Всю дорогу… обратную. А где Заль?

– Я позову. Я сейчас его позову, он должен был уже прийти…

Дэн вышел в коридор. Шенга слышала, как он окликает ученика, и пыталась разобраться в своих ощущениях. А получалось, что если из обители ее прогнал страх, то сейчас душу заполнил самый настоящий черный ужас, почти паника. И непонятно, почему так? Еще утром все было хорошо, несмотря на дождь и рану. Что изменилось? Почему она сейчас с радостью готова повиснуть на шее и расцеловать любого подвернувшегося некроманта или даже лича?

«Только от зомби увольте, – про себя усмехнулась она. – Зомби воняют…»

– Да иду уже, иду! Смотрите! У меня получилось!!!

Прозвучали шаги, в дверях показался сияющий Заль с сундучком в руках – тем самым, который он нашел на болоте. Шенге одного взгляда хватило на этот сундучок, чтобы понять, откуда накатывал тот леденящий ужас, что мучил ее всю дорогу.

– Смотрите! – Заль поставил свою находку на стол. – Сейчас откроем, я понял секрет замка…

– Ты его уже открывал?

– Нет, но… момент!!!

Щелчок, и крышка откинулась вбок.

– Ну вот. Снова голову ломать…

В сундучке лежала темная от времени, потертая шкатулка. Конечно, тоже запертая. Но Шенге было уже не до нее. Нечто из болот, древнее и темное, словно почувствовало, куда нужно спешить. Это «что-то» очень скоро будет здесь… Это оно подспудно сосало из нее, колдуньи недоученной, жизненную силу: рана, полученная от заклятья, стала приманкой и проводником.

– Не надо! – крикнула девушка. – Не открывай!!!

Дэн посмотрел на нее сощуренным взглядом, поверил и захлопнул сундучок, чуть не прищемив пальцы ученику. Но было поздно: нежить и так знала, куда нужно спешить.

– Надо вниз… и окна закрыть…

На улице, словно в ответ на ее слова, поднялся сильный ветер, звякнуло, распахиваясь, окно. Огонь в камине померк.

– Сиди здесь! Заль, за мной!

Они не справятся одни с тем, что идет с болот. Нужна помощь сильного некроманта или лича… Лича!

Шип… нужно всего лишь довести до конца начатое магистрами, и мертвый колдун будет обеспечен. Очень сильный колдун, зря ли она столько лет учила сложнейшие формулы высшей магии? Живой Шенге все эти заклятья никогда бы не пригодились – как любому из обычных людей.

Вот только сил нет даже на то, чтобы выбраться из кресла. Какое там самоубийство? Зря Дэн ей приказал сидеть и никуда не уходить. И так бы никуда не делась…

Шенга не замечала, что плачет.

Снаружи рассвистелось. Окно, наново запертое Залем, пропускало лишь часть звуков с улицы, но девушке упорно казалось, что там, помимо посвистов ветра, есть и другие…

Потом начали мелькать вспышки. То белые, яркие. То зеленоватые, то багровые, как от огня. И тогда она сделала то, что за несколько дней до нее додумался сделать слабоумный мальчик – прошептала заклинание «праха по ветру», надеясь, что колдуны из обители появятся раньше, чем до нее доберется нежить с болот…

Впрочем, та нежить с болот сейчас занята чером Рэкто и его учеником…

Арка «быстрой дороги», поставленная мастером сиином, появилась в дальней части комнаты спустя считаные мгновения. Сам магистр Навеграт откликнулся на призыв… и не только он. Двое высших некромантов. С личами и вурдалаком.

Магистр окинул взглядом комнату, на девушке взгляд его не задержался и на миг. Кивнул некромантам, они поспешили вниз.

Подошел к столу, увидел сундучок. Присвистнул, склонился над ним.

У Шенги сердце заколотилось с бешеной силой, она побоялась, что черная шкатулка снова увидит свет.

Но ничего подобного не произошло. Даже как-то наоборот, стало легче дышать. Она молча наблюдала, как магистр осторожно плетет вокруг сундучка защитное заклинание, как старательно увязывает все силовые линии, стараясь, чтобы не было открытых мест.

Наконец работа была окончена. Магистр впервые прямо посмотрел на нее.

Шенга отвела взгляд: теперь так будет всегда. Она струсила, сбежала. Подвергла опасности все свободные земли, отказалась выполнить свой долг…

Первыми, как ни странно, в комнату вернулись один из некромантов и лич. Лич, правда, тут же исчез в сииновой арке.

– Закончили? – спросил магистр.

– Практически. Это было нетрудно – кто-то блокировал базовый канал…

Навеграт кивнул на сундучок. Брови некроманта поползли вверх.

– Это то, о чем я думаю?

– Угу. Интересно, откуда здесь вообще взялась «роза лей». Да еще в неактивном состоянии.

Роза лей? Леи – линии энергетических потоков, которыми пользуются заклинатели и чародеи классических школ. Шенга никогда не слышала о таком артефакте.

– Что это? – помимо воли спросила она.

– А это, м… девушка… – жизнерадостно отозвался некромант, – такая штука. Где ее активируют, туда замыкаются все ближайшие потоки энергий. И «роза» эти энергии начинает высасывать. Сосет до тех пор, пока не будет достигнута предельная величина накопления. Формула простая: инг равно сай минус два фаю в квадрате, деленное на каю. Где инг – предельная концентрация энергии артефакта, сай – структурная проводимость материала, фаю – переменная величина, выражающая плотность энергетических потоков, а каю – основная постоянная Распада. Как ты помнишь, постоянная эта условна… м… так вот…

Шенге начало казаться, что она сидит в учебном классе, на лекции по высшей некромантии, а тело болит и ломит после вчерашних занятий на боевой площадке, а вовсе не от болотных приключений. Менторский тон выдавал в некроманте опытного наставника…

– …когда предел достигнут, начинается процесс преобразования материи с выделением энергий уровня ист. Процесс развивается катастрофически, и если его не остановить, поле действия артефакта может занять площадь в половину материка. Итогом становится локальный коллапс системы в энергетическом или физическом плане либо же образование объектов, которые мы привыкли называть Ночными дырами. Для активации достаточно вскрыть находящуюся внутри… м… шкатулки… э… емкость.

Шенга только вздохнула. Заль был на волосок от того, чтобы расширить область интересов обители и на правый берег реки. Попутно расколов касурат на два географически разделенных государства: понятно, что болота в этом случае станут непроходимыми.

Но где же Дэн? И Заль, и остальные?

Беспокойство, сначала крошечное, росло, как снежный ком.

Дэн появился из пустоты коридора как раз в тот момент, когда иссяк запас красноречия говорливого некроманта. Он с силой толкнул дверь – как только она не слетела с петель? – и внес в комнату какой-то большой неаккуратный сверток. Уложил свою ношу на кровать и уселся, сгорбившись, в изножье. Повисла тишина. Дэн не поднимал взгляда от собственных ладоней, сцепленных в замок.

Заль. Там, под плащом, мертвый Заль, запоздало догадалась Шенга. Великие покровители, почему она так поздно догадалась позвать на помощь?

У Дэна исполосована, испачкана грязью и кровью сорочка. И темные полосы на лице. И боязно сказать ему хотя бы слово, отвлечь…

Вошли еще два лича и некромант.

– Пора, – сказал магистр.

– Мастер… – робея, позвала Шенга. – Мастер, я с вами.

– Хорошо.

– Постойте!

Дэн обвел присутствующих тяжелым взглядом.

– Да, молодой человек.

– Несколько дней назад… люди из обители на болотах подобрали мальчика.

– Да. Он позвал на помощь.

– Понимаю. Это сын касура. Его похитили. Некие придворные в касурате подготовили переворот. Если мальчик попадет к ним, стране грозит гражданская война. Если останется у вас…

– И что вы хотите от обители?

– Почти ничего. Отдать малыша мне. Я верну его в южное владение…

– Только-то?

– Помощи вашего сиина. Касура нужно предупредить о заговоре.

– В таком случае, вам лучше пойти с нами… Касто, Тарак, тело тоже нужно забрать.

Магистр подхватил со стола сундучок и направился к арке.

Шенга выбралась из кресла, одеяло упало под ноги. Ей все еще было очень нехорошо. Обреченно шагнула в арку.

Навстречу дохнуло ночной прохладой и дождем. Несколько шагов в полной темноте, и вот уже по щеке мазнуло влажными листьями, а под ногами появилась брусчатка. Мелькнули желтые окна неподалеку. Это же послушнический корпус!

Накатило ощущение, что она вернулась домой.

Вдруг поняла, что идет следом за некромантами, несущими тело Заля, вцепившись намертво в ладонь человека, шагающего рядом.

От него пахнет гарью, потом и незнакомым, но сильным колдовством.

– Дэн…

Почувствовала ответное пожатие: он услышал.

Обошли корпус и кельи магистров, и Шенга поняла, куда они идут – к Старой башне, древнейшему строению обители.

Это там некроманты проводят свои обряды. Там живет и работает старший магистр ордена, и там, в подвалах, проводятся самые рискованные опыты. Башня делит живой и мертвый дворы крепости. По ту сторону стены – вотчина некромантов и их подопечных – высшей нежити.

Отворились ворота, большой приемный зал оказался ярко освещен.

Здесь веяло теплом от большого камина. Возле него, уставившись в огонь, сидел худой белобрысый пацан лет двенадцати.

Это он и есть – малыш?

Впрочем, Дэн говорил, что мальчик – слабоумный…

Пацан тем временем обернулся, увидел вошедших и вдруг стремительно кинулся к ним. Облапил Дэна, уткнувшись носом ему в плечо.

Шенга расслышала:

– Дэнельхо… Дэн… ты за мной приехал, да?

Дэн отчего-то зажмурился. Тряхнул головой, ответил:

– Конечно, Эвер. Неужели я оставил бы тебя?

Мальчик вдруг отстранился, нахмурил лоб, оглядел присутствующих. Сказал:

– Извините. Я… не должен был проявлять недостойные эмоции… Вы дрались? Вы победили?

Дэн кивнул и почему-то отвернулся. Ответил за него некромант:

– На этот раз – да. Но силы были неравны.

Мальчик уставился за спины вошедших, там на лавке лежало завернутое в плащ тело.

Прикусил губу, но не стал ничего спрашивать.

Дэн посмотрел в глаза магистру. Спросил:

– Что вы с ним сделали? Малыш раньше почти не разговаривал. А меня и вовсе узнавал через раз.

– Пустяки, след старого проклятия. Наши мастера, как вы понимаете, довольно часто с этим сталкиваются. Ну что, отправитесь сейчас или отдохнете немного?

Дэн дернул обожженным плечом:

– Мое имя – Дэнельхо Хальт, чер Рэкто. Если вам, магистр, когда-нибудь понадобится помощь колдуна с правого берега, зовите. Я приду.

– Молодость… Знаете, чер Рэкто, еще утром мне хотелось пришибить вас при встрече: это ведь вы похозяйничали в Старой веси? Да еще чуть не убили… – он показал глазами на застывшую у входа Шенгу.

Дэн ответил:

– Я несколько лет воевал с нежитью в приграничье, и поверьте, мне есть за что ее не любить.

– Без нежити мы не можем удержать границы Ночных дыр. К сожалению.

Дэн молчал почти минуту. Потом все же сказал:

– Я не хотел бы, чтобы Заль… Чтобы вы использовали тело моего ученика для создания нежити.

– В настоящее время обитель не нуждается в зомби. А ничего другого из него не получится. Парень погиб в бою, почти мгновенно. Ни подготовки не прошел, ни способностями особыми не обладал.

Дэна покоробило, как спокойно магистр перечислил все эти резоны. Но прекратить расспросы не мог.

– А Шенга? Что с ней будет?

Магистр снова уставился на девушку. И непонятно, чего в его взгляде было больше, негодования или сочувствия. Она прошептала:

– Если обители нужна Шип… я готова. Я поступила малодушно и признаю это…

– А если не нужна? Вот прямо сейчас? – насмешливо спросил Навеграт.

Он ждал какой угодно реакции, но не этой: Шенга засмеялась. Сначала тихо, а потом в голос.

В тот момент она показалась Дэну особенно одинокой и несчастной. Если приносишь в жертву последнее, что у тебя осталось, а жертва оказывается ненужной… это больно.

Заль. Не к месту вспомнилось – парень сражался так, как никогда до того. Он смог прикрывать Дэна колдовским щитом до самого прихода такой нежданной и такой желанной помощи… выстоять в той битве с «дикой» нежитью Дэн даже не надеялся.

Смех неожиданно оборвался, Шенга слепо шагнула к Дэну и застыла, буравя взглядом его подбородок.

Невысокая. Влажные от дождя русые волосы торчат во все стороны. Короткая челка, ссадина на щеке. Усталая. Решительная. И глазищи такие, как серый омут: не выплыть.

Сердце кольнула острая тоска – не сбудется. Сейчас ты отдохнешь, и помчишься спасать касурат от смуты, малыша – от неприятностей, а мир – от очередной катастрофы. Все, Дэн. Все. Твои девки тебя ждут при дворе – разряженные и наштукатуренные. Зачем тебе эта? Без роду-племени, некромантка, оружие оби-тели, дитя Ни? Зачем ты ей? Она, кажется, выбрала свой путь. Простому человеку непонятный и пугающий, но для нее самой – единственно верный. Зачем? Опальный колдун, неудачливый наставник, потерявший ученика.

Не увидел, а почувствовал, как ее пальцы скользят по щеке. Оказывается, стоял, зажмурившись, и не понять, как долго. Не вспомнить.

На шее у нее кусочек агата. Если его снять, то будет казаться, что ты обнимаешь поднявшегося мертвеца. Нет. Уже не будет – ты привык, ты даже не знаешь, при ней камушек или она его потеряла.

Если…

Если открыть глаза, ты не сможешь уйти и оставить все как есть. Уйти сейчас – значит предать ее. Не так. Это значит – предать себя.

А не уйти нельзя. Скоро рассвет. Заговорщики не станут долго ждать и убьют касура, даже если малыша не будет под рукой. Малыша… придется привыкнуть называть его по имени.

За спиной кто-то прокашлялся.

Дэн, скидывая наваждение, обернулся:

– Я распорядился приготовить для вас комнату, чер Рэкто. Вам стоит отдохнуть и привести себя в порядок.

Дэн кивнул.

– …Шенга. Следуй за мной. На тебя хочет взглянуть целитель.

– Иду, мастер.

Усмехнулась… и вдруг котенком ткнулась Дэну в плечо. Доверчиво и решительно.

– Шенни… – голос старика стал мягким. – Ну что ты. Завтра увидитесь. И потом, не звери же мы, класть тебя под щит против желания. Придешь, когда решение станет окончательным и бесповоротным. Хоть через десять лет, хоть через пятьдесят…

– Ждать придется лет сто… – пробормотал себе под нос Дэн, крепче обнимая девушку.

Эрик Гарднер

Дэдкендэнс

[2]

Ночная Девис-роуд казалась только что нарисованным акварельным полотном. На черный, мокрый после ливня асфальт ложился золотистый свет уличных фонарей, мягкий и размытый в поднявшейся влажной дымке. Редко проезжала поздняя машина и тут же исчезала в тумане, ненадолго оставляя в нем алый след задних фар – горящий взгляд болотного чудища. В лицо задул юго-восточный ветер, принесший смесь запахов с болот и вересковых пустошей. Но все это перекрыл насыщенный, тяжелый и грубый запах с кладбища Святого Патрика. Белесые завитки закручивались под порывами ветра, отступали с холма, стекали белыми ручейками в низину к реке, обнажая серые и черные надгробия.

– Эй, Руари! – окликнули меня. – Мы здесь!

Я перемахнул через кусты изгороди. Подошел к надгробной плите, на которой горело штук десять красных поминальных фонариков, собранных с остальных могил. У кельтского креста стоял окликнувший меня Брай-ан О’Шэнан. Рядом валялось несколько сложенных зонтов. А на соседней могиле на брошенных подстилках сидело пять подростков в зелено-синей форме Клонмелской средней школы. Нолан О’Келли, Иган Эфин, Олил Бламак, Кас Кэрвал и Ардан Мохэммок – все из семей магов.

– Вы что, места получше для встречи не нашли? – спросил я. – Тут же видно все как на ладони.

– Скажи спасибо, что вообще тебя позвали! – буркнул белобрысый Нолан, смерив меня презрительным взглядом и задержавшись на лишенном обеих пуговиц, потертом на локтях пиджаке. – Брай, зачем нам людоед?

Я недобро посмотрел на Нолана. Сунул руки в карманы брюк, тоже изрядно потрепанных.

– Парни, спокойно, – Брайан встал между нами. – У нас новости, Руари. В город приехал новенький. Некромант.

– Некромант? – удивился я и присвистнул. – А разве?..

– Да. Официально их уже не существует на нашем острове. Но… – Брайан доверительно подался ко мне, – ты же знаешь, Магическая гильдия делает все, чтобы спасти последних представителей, даже если они попадают под Указ номер один.

При упоминании Указа номер один – об уничтожении опасных для людей существ, в список которых некроманты попали вместе с троллями, баньши, клуриконами, агишками, оборотнями и прочими, – все помрачнели. Туда мог угодить кто угодно. А вот повезло немногим. Только оборотней спустя какое-то время перевели в список Указа номер два, как потенциально опасных, и это спасло их от окончательного истребления.

– Ну и? Что думают остальные магические семейства? – спросил я. – Такое соседство вряд ли кому-то понравится. Или… Вы тут собрались, чтобы создать подходящую случаю атмосферу?

Мою шутку собравшиеся не оценили.

– Нет. Все знают о «крысе», Руари. А вдруг это он? И нам его подослали специально? Проверить нас на законопослушность? – произнес Брайан.

– А что – некромант треплет направо и налево, кто он такой?

– Нет, но… нас предупредили из гильдии… – ответил Ардан. – «Крысой» может быть любой. Даже тот, кто попал под Указ номер один. Надо узнать, что он из себя представляет. Он и его семья. Они поселились тут рядом – в сером особняке на Гленалими-драйв.

– Его сын сейчас должен подойти… – Брайан посмотрел на часы.

– Для чего? Только не говорите, что вы додумались протестировать его на «вшивость», заставив оживлять здесь покойника? Решили, что раз в Клонмеле никогда не было некромантов, магическая полиция сэкономила на датчиках магии и не установила их на кладбище?

По смущенным и раздосадованным взглядам я понял, что оказался прав. Но никто из отпрысков благородных магических семейств этого не признал.

– Конечно, нет, Руари! – Брайан мотнул головой.

– Меня зачем позвал?

– Ну… У тебя же отличный нюх. Мы его поспрашиваем, а ты определишь, испугается он или нет.

– Классная идея, – покивал я. – Разумеется, он испугается! В незнакомой компании. Когда ему будут задавать всякие провокационные вопросы!

Уголки губ Брайана опустились досадливо.

– Но ты прав. Потому что страх «крысы» имеет совсем другой аромат, Брайан. – Я подался вперед, втянув его запах. – Сладкий и острый одновременно, как соус чили. Но куда более насыщенный и глубокий, с терпкими и даже горьковатыми нотами. После него хочется почувствовать только вкус свежей крови…

Брайан отшатнулся от меня, споткнувшись о могильную плиту, растянулся на земле.

– Да ну тебя, Руари…

– Это он? – я кивнул в глубь кладбища.

Все обернулись, но ничего не увидели.

– Думаешь, у нас такое же хорошее зрение, как у тебя? – Брайан поднялся, отряхивая с форменных штанов и пиджака грязь, вглядываясь во тьму.

Через пять минут в круг красноватого света, отбрасываемого поминальными фонарями, вышла низкая, худая фигурка. Я посмотрел на испуганную физиономию мальчишки. Он был лет на пять-шесть младше нас. Я перевел взгляд на Брайана.

– Ты смеешься?

Но тот хмуро толкнул пришедшего прямо в мои руки.

– Это Руари. И он оборотень, – зло прошипел Брай-ан ему в спину. – Будешь врать, он почует и сожрет тебя с потрохами!

– Да хватит уже из меня пугало делать! – Я слегка сжал мальчику плечи. – Тебя как зовут?

– Виард, – ответил он, трясясь от страха.

– Не бойся, – прошептал я, наклонившись к нему. – До полнолуния далеко. А в обычные дни я никого не трогаю. Да и вообще это все запрещено.

– Клянешься? – неожиданно спросил он.

– Ааа… эммм… Есть повод сомневаться?

– Мой отец нарушает закон… Он и сам вне закона.

– Не боится, что своими действиями выдаст себя? – поинтересовался я.

– У него нет выбора – он иначе не выживет…

– Любопытно… Брайан, спрашивай уже, что ты там хотел. Я вроде как не специалист по некромантам.

Я развернул мальчика за плечи к остальным.

– Почему ваша семья приехала в Клонмел?

– Мы всегда переезжаем. Обычно раз в год как раз на Праздник пляшущих костей.

– Чего?! – спросил Ардан. – Какой праздник?

– В этот день отец договаривается с мертвыми даровать ему силу еще на год…

– Почему в Клонмел? – с нажимом повторил Брайан.

– Отец сказал, что у вас последнее время спокойно. Магическая полиция никого не трогает.

– Вот здорово! – воскликнул Нолан. – Только вас нам сейчас и не хватало!

– А когда этот ваш Праздник костей? – спросил Ардан.

– Сегодня…

– Что?! – воскликнули все разом. – Где?!

– Я не могу вам сказать…

– Ты слышал о «крысе», Виард? – разозлился Брайан.

– Конечно, кто об этом не слышал, – прошептал мальчик едва слышно. – Поэтому…

– Ты чего несешь?! Мы-то тут все друг друга знаем! Отведешь нас и покажешь. Или можешь собирать вещи со своей семьей и искать другой город!

– Вы ничего не решаете, – у Виарда откуда-то нашлась смелость произнести эти слова.

– Мы доносим до тебя мнение наших семей! – прошипел Брайан. – Не прикидывайся дураком! Отведешь нас на праздник, и мы будем считать это знаком доверия с вашей стороны.

– А если нет?

– Они наваляют тебе, – произнес я.

– Они? – Нолан, зло сверкая глазами, глянул на меня.

– Да ладно, парни, неужели вы с десятилетним не справитесь без меня? Хотя да, это сложная моральная дилемма – переступить через себя и бить того, кто даже сдачи дать не сможет.

– Придержи язык, Руари, – Нолан смотрел с ненавистью.

Виард обернулся ко мне, словно ища поддержки.

– Они тебе наваляют, – повторил я уверенно абсолютно спокойным тоном. – Лучше сделай то, что говорят.

– Хорошо. Я вас приведу. Но за своего отца я не отвечаю.

– А ты постарайся, чтобы все прошло как надо! – Брайан не сдержался и отвесил Виарду подзатыльник.

Мы вышли с кладбища, дошли до парковки. Брайан остановился у своей машины, хмуро считая пассажиров. Я зашвырнул Виарда на сиденье спереди, сел рядом. Остальные пятеро, переругиваясь, каким-то чудом уместились сзади. Брайан сел за руль. Виард, постаравшись отодвинуться от меня как можно дальше, но при этом не мешать переключать передачи Брайану, объяснял, куда ехать. Мы проехали по ночному, давно спящему Клонмелу, пересекли реку Шур по Старому мосту, вырвавшись из города, миновали несколько ферм. После этого дорога запетляла среди диких холмов. Я достал из внутреннего кармана пиджака фляжку, глотнул.

– Что пьешь?

– Восемнадцатилетнего[3]. Будешь?

– Давай, – Брайан взял у меня фляжку.

– Брай, ты же за рулем…

Я обернулся, смерил Нолана презрительным взглядом, и тот заткнулся. Брайан глотнул, зашипев в кулак, вернул фляжку мне.

– Я бы на вашем месте тоже храбрился и изображал крутых парней, – тихо произнес Виард.

– Ерунду не болтай! – Мальчишке прилетел очередной крепкий подзатыльник, на этот раз от меня.

Мы быстро, с насмешкой переглянулись с Брайаном.

– Приехали они в спокойное местечко, – процедил Брайан сквозь зубы.

Достал сигареты, закурил, предложил мне. Я выпускал дым тонкой струйкой в Виарда. Тот отворачивался, закрывал нос, приглушенно кашлял. Выкинув в окно окурок, рассыпавшийся в воздухе золотыми искрами, я склонился к мальчишке, втянул запах его волос, пропитавшихся табаком.

– Знаешь, как-то ты знакомо теперь пахнешь, – заметил я с недоумением.

Развернув к себе, я обнюхивал его, прикрыв глаза.

– Ри, перестань. Это зрелище нервирует даже меня, – заметил Брайан. – Не хочу, чтобы он обмочился и попортил мне обивку.

Я, пожав плечами, отодвинулся от бледного, как призрак, Виарда. Еще минут через пятнадцать мальчик сказал сворачивать с дороги и ехать к темневшей на фоне ночного неба роще на вершине холма. Там Брайан заглушил двигатель. Мы вышли из машины. Шумел в кронах старых дубов ветер. И никаких других звуков.

– Давай дальше! – Брайан подтолкнул в спину мальчика.

– Ты нас ведешь к «Павшему воину»? – спросил я.

– Да, – ответил Виард.

– Руари, бывал тут? – спросил Брайан.

Я кивнул. Тропы не нашлось, и мы пошли, продираясь сквозь подлесок. Брайан светил слабеньким карманным фонарем, пока впереди не показалось светлое пятно. Дорога пошла под уклон. Еще пять минут спустя мы вышли на поляну, лежащую изумрудным овальным блюдом среди холмов. Со всех сторон поднимался лес. Кольцо воткнутых в землю факелов освещало пространство. В центре поляны лежал рухнувший много столетий назад менгир. Точно в его центре зияла дыра – след, оставленный упавшим метеоритом. Менгир, правда, получил свое прозвище задолго до падения метеорита. Но это событие лишь укрепило за ним название. Около «Павшего воина» стояла фигура в черной бархатной мантии. Едва мы вышли на поляну, фигура развернулась и направилась к нам. Некромант выглядел лет на сорок. Сколько ему было на самом деле, наверное, он и сам не помнил. Высокий, худощавый, с бледной тонкой кожей, через которую просвечивали синеватые сосуды. Гладко выбритый на щеках, с такой же головой. С тонкими, чуть презрительно изгибающимися губами. Но самым неприятным в его облике были глаза. Бледно-голубые, мутноватые, как у дохлой рыбы.

– Виард?

– Это мои друзья, пап… Можно им присутствовать на празднике?

– Друзья? Неужели? – с насмешкой произнес некромант.

Голос у него тоже оказался неприятным – с какой-то особой хрипотцой, словно чем-то скребут по стеклу. Он обвел нашу компанию взглядом. Задержался на мне. Тонкие, словно выщипанные, черные брови недоуменно изогнулись. Я же остался невозмутимым. Так мы молча смотрели друг на друга секунд десять.

– Доброй ночи, Руари, – наконец произнес некромант.

– Здравствуйте, мистер Салливан, – отозвался я.

Брайан и остальные уставились на меня с открытыми ртами. Но некромант снова смотрел на сына.

– Так что, Виард?

– Я их предупреждал, что это зрелище не для слабонервных…

Вот это новости. Некромант улыбнулся.

– Руари, ты можешь остаться. Остальные… – Он, раздумывая, смолк. Его взгляд вновь вернулся ко мне. – Разве что Руари за вас поручится.

Я глянул на парней, мстительно улыбнулся Нолану.

– Разумеется, поручусь за всех.

– Тогда – добро пожаловать. Но помните, что до самого окончания ритуала покидать круг факелов нельзя, иначе пополните ряды мертвых. Так что если вы решились, переступите его сейчас.

Мы переглянулись, и я шагнул в круг вместе с помрачневшим Виардом. Ко мне тут же присоединился Брайан. Один за другим последовали остальные.

– Вот-вот начнут появляться гости. Так что мне будет не до вас, мальчики. Займете места за семейным столом.

Некромант вернулся к менгиру. Что-то зашептал, гладя серый гранит. Я остро ощущал магические эманации, разливающиеся в воздухе. Вдоль линии факелов появились столы и скамьи. Виард занял один из центральных столов, и мы уселись рядом. На столах появилась посуда и еда.

– Ничего себе колдует! – шепнул мне Брайан и добавил с подозрением: – А откуда ты его знаешь, Ри?

– Сид свел. Но я не знал, что Салливан – некромант.

– Что он от тебя хотел? Знаю, ты о своих делах никому не говоришь. И все же, учитывая обстоятельства?

– Ничего особенного. Старый архив. Связано с архитектурой. В общем, не думаю, что Салливан «крыса».

– Тогда зачем мы тут остались? – зашипел Брайан.

– Повеселимся. Особенно, когда Нолан начнет блевать.

– Руари…

– Серьезно. Тебе не интересно, что здесь будет?

– О некромантах я и так знаю достаточно. По книгам, конечно. Жалко, что ты не маг, Ри. Тебе бы была открыта библиотека магической школы.

– Да вот как-то не сложилось… – я покривился. – И что написано об этом празднике в книгах?

– Ничего. Может, ты и прав. Смотри! Это, похоже, семейка Салливанов.

На краю поляны появилась женщина на последних сроках беременности и девочка примерно нашего возраста. Обе направились к нашему столу. Миссис Салливан была крайне измученной на вид молодой женщиной, жутко худой, несмотря на свою беременность. С дистрофичными руками, острыми выпирающими скулами, запавшими глазами, с некогда рыжими, а теперь совсем поблекшими волосами, убранными в жидкий хвост. Огромный живот смотрелся чужеродно.

В дальней части поляны, через арку, сплетенную из дубовых ветвей, проходили появившиеся гости. В основном обычные люди. Но встречались и представители магического народа. Причем совершенно не местного. Салливан встречал их, приветствовал и указывал, куда сесть.

– Ты совсем ничего не знаешь о некромантах? – спросил Брайан.

Я помотал головой.

– Женщина, вышедшая замуж за некроманта, обрекает на погибель всех своих детей. Ни один из них обычно не доживает до совершеннолетия. Некромант платит их жизнями за продление своих лет и вечной молодости. Женам тоже кое-что перепадает. Но они все же мрут. Лет через двести-триста. Этому, думаю, за тысячу перевалило.

– Черт, Брайан! Да я буду блевать на пару с Ноланом после такого.

– Ты прав, это не семья, а проклятие, – Брайан засмеялся с ноткой грусти. – Жалко… Дочка у них симпатичная…

Я покосился на девочку, севшую вместе с матерью рядом с Виардом. Длинные волосы, словно солнечные лучи, торчали во все стороны, скрученные в тугие золотисто-рыжие кудри-пружинки. Лицо было бледное, как молоко. И глаза – зеленые, словно листва окружавшей нас дубравы, обреченные и грустные настолько, что внутри меня всего передернуло.

– Да, она будет следующей… – продолжил шепотом Брайан. – Всегда погибает самый старший ребенок из имеющихся.

– И что? Его жена все эти двести-триста лет только и…

– Да.

– Слышать об этом больше ничего не хочу.

Я достал фляжку, глотнул «Джеймсона». Покосился на остальную компанию.

– Я бы на вашем месте ничего не ел с этого стола, – заметил я.

– Отравлено? – испуганно выдохнул кто-то.

– Ага, – опередил я Брайана.

Нолан с искаженным лицом уже отвернулся, выблевывая еду. Брайан посмотрел на меня с неодобрением.

– Да ладно. Тебе жаль этого мажора?

– Мы тут все мажоры, если уж на то пошло. Кроме тебя, Ри, – ответил он.

– Но остальные меня не оскорбляют.

– Всегда хотел спросить, почему слово «людоед» по отношению к себе вы считаете оскорблением? При том, что это, в общем-то, отражает суть вещей.

– Ничего ты не знаешь о нашей сути, – огрызнулся я, а Брайан опустил взгляд. – Что? Тоже начитался книжек про нас в вашей библиотеке?

Я отвернулся к Виарду, собираясь расспросить о празднике, и обнаружил на его месте дочь некроманта. Мальчишка незаметно сбежал от нас, пересев подальше. Я встретился с ним взглядом, поманил обратно. Он показал мне средний палец.

– Доприкидывался добреньким? – Брайан смеялся.

– Да ну к черту! – Я долгим глотком осушил фляжку, спрятал во внутренний карман. – Скучно.

– Скоро будет весело.

Мы оба воззрились на дочь некроманта. На ее лице и намека не было на грядущее веселье.

– Неужели?

– Праздник пляшущих костей – особый. Все гости приходят сюда с надеждой получить лишний год жизни. Их по очереди приглашают танцевать с мертвыми. Если продержаться хотя бы один танец, то желаемое будет получено.

– Год? – с недоумением протянул Брайан. – Какой смысл ради одного года?!

– В основном сюда приходят обреченные, кому поставлен диагноз – жить несколько месяцев. Или те, кто точно знает дату своей смерти, чтобы получить шанс и успеть доделать незавершенные дела…

– Хм… твой папаша крутой, если он действительно способен продлить кому-то жизнь даже на год, – заметил Брайан. – Ну а ты себе тоже лишних лет натанцевала?

– Нет.

– Почему?

– Партнера для танцев не нашлось.

– Для тебя не нашлось подходящего мертвеца? – прыснул Брайан.

– Живого.

– Потому что он после танца с тобой умирает?

– Конечно, нет. Надо лишь дотанцевать до конца. Просто мне не везло…

Я поднялся со скамьи, подтолкнул Брайана поближе к девочке на свое место, раз уж у них завязался такой милый разговор. Остальная наша компания тоже заскучала. Только Нолан все еще вытирал рот белым накрахмаленным платком. Мажор! Около его руки я заметил ползшего жука. Жук вдруг перевернулся, задрыгал лапками и затих. Я чуть толкнул его пальцем. Но жук однозначно сдох.

– Руари! – Нолан отшатнулся, заметив меня рядом. – Это еще что за мерзость?

Я достал из верхнего кармашка пиджака зубочистку, вонзил в брюшко жука, проткнув насквозь. Нолан едва сдержал очередной позыв.

– Какой ты чувствительный, Нол! – Я хлопнул парня по плечу и поднес жука к глазам.

Потянул носом. Потом огляделся, продолжая принюхиваться. Внизу на поляне было спокойно, но наверху на холмах ветер нещадно трепал кроны дубов, гнал по небу низкие серые тучи. То, что он принес, мне не понравилось. Есть запахи, которые почти не поддаются описанию. Но рождают определенные ощущения. Надвигалось что-то темное, сравнимое с тьмой сырых холодных подземелий древних замков. Только эта тьма не была застывшей, не была пленницей каменных стен склепов, давным-давно вырвавшись оттуда. Текучая, как черный туман, вязкая, как болотная грязь, и холодная до ожогов.

Некромант по-прежнему был увлечен гостями. Я скользнул к краю стола, а потом направился к менгиру. Тьма пробиралась под землей. Я почти ощущал ее под ногами. Она наполняла дыру, пробитую метеоритом в «Павшем воине», готовая выплеснуться наружу. Некромант неожиданно преградил мне путь.

– Не суй свой любопытный нос, куда не следует, Руари.

– Все это замечательно, мистер Салливан, вот только это не я пришел на чужую территорию.

– Ах, вот оно что. Маленький обиженный оборотень, я забыл спросить у тебя разрешения?

– То, что вы делаете, не понравится не только мне, – я пропустил издевку мимо ушей.

– Ну, конечно же. Родители этих мальчиков тоже не хотят пачкать свои руки. Они совсем забыли о своей магии, о своих возможностях.

– Не заговаривайте мне зубы. Та сила, которой вы служите, не имеет ничего общего с магией местных, и ее сюда никто не пустит.

– А кто меня остановит? Или, может быть, ты додумаешься позвонить в магическую полицию? Дружок, ты и твои товарищи станете моими соучастниками. Это, конечно, при условии, что меня поймают. Но хватит уже. Вернись за стол. Поговорим потом.

– Ее сюда не пустят, – повторил я.

– Твои парни так хорошо умеют колдовать? Ну, пусть попробуют.

Я вернулся к нашей компании. Брайан уже перестал разговаривать с дочерью некроманта, отодвинувшись обратно на свое место. Печальная девочка следила за мной взглядом. Я шлепнулся на скамью между ней и Брайаном, резко пододвинул к себе глубокую миску, вытряхнув из нее хлеб, полез за пазуху.

– Ри, о чем вы говорили? Ты что делаешь? – у Брай-ана, увидевшего выражение моего лица, глаза полезли на лоб.

– Перестраховываюсь. Оберег есть какой-нибудь?

– Конечно…

– Давай!

Я прочел три слова огня и бросил в миску сожженную деревянную руну-оберег Брайана. Добавил туда несколько щепоток травы, извлеченной из мешочка, что всегда носил с собой.

– А теперь, простите, надо добавить мочи оборотня.

С пустой кружкой я вылез из-за стола, повернулся спиной. Кустов поблизости все равно не наблюдалось.

– Руари! – На лице Брайана отразилось отвращение, когда я сел обратно и добавил определенное количество капель из кружки в миску.

– Соль… – я посмотрел на столе.

Соли, разумеется, не было. Меня легко тронули за плечо. Я повернулся к девочке. Она мне протягивала атласный мешочек.

– Это нюхательная, но должна сгодиться.

– Спасибо.

Я порвал зубами мешочек – возиться с бантиками и узелками времени не было. Заодно надышался так, что в висках пульс сорвался в галоп, а от выпитого «Джеймсона» не осталось и следа. Перемешал все ложкой и прочел еще одно короткое заклинание. На дне миски теперь лежал серо-пепельный песок.

– Ты где научился колдовать? – спросил Брайан.

– Нигде. Это магия «трех слов», известная всем магическим существам. Что, в книжках про это ничего не было? Ах, ну да, зачем обращать внимание на то, что пренебрежительно названо «низшей магией»?

Набрав полные горсти песка, я обошел наш стол, заключая его в охранный круг. Кругом выписанную фигуру, конечно, можно было назвать с натяжкой.

– Я теперь тебе руки не подам, – хмыкнул Брайан, посмотрев, как я отряхиваю ладони о брюки.

– Ты мне еще спасибо скажешь и десять раз пожмешь.

– Да что происходит-то?

Но тут заговорил некромант:

– Добро пожаловать, дорогие гости, на Праздник пляшущих костей! Занимайте свои места. Уже через несколько минут здесь будут мертвые и предложат вам свой танец.

– Кстати о танцах, – заметил Брайан. – Джил сказала, что будет танцевать с тобой.

– Кто?

– Джил Салливан, – Брайан кивнул за мою спину.

Я в изумлении обернулся к девочке.

– Ты единственный, кто не боится моего отца. С другими не выйдет.

– Да неужели. А если я не хочу?

Я увидел сверкнувшие в глазах слезы, вспомнил про незавидную судьбу детей некроманта.

– Не надо давить на жалость, – тихо прорычал я, склонившись к ней. – Я знаю, что будет с неудачниками после этих танцев. И ты знаешь.

– А если я тебе помогу? – прошептала она.

– Это как?

Она растерянно дернула плечами.

– Скажи, ведь у твоего отца есть другое имя? – Я покрутил у нее перед лицом жуком на зубочистке.

– Я отвечу только после танца. И если ты хочешь попробовать спасти остальных, нам надо быть первыми.

– Ри, о чем она говорит? – Брайан тряс меня за плечо.

И в этот миг воздух задрожал от звуков волынки, ударил барабан, да так, что больно отдалось в груди, а резкие звуки скрипки вызвали целую армию мурашек, совершивших марш-бросок у меня по спине к загривку. Я зажал уши руками, как и остальная наша компания.

У «Павшего воина» из всполохов огня возникли призрачные фигуры, через миг обретшие плоть. Если это можно было назвать плотью. Три музыканта-мертвеца. От одежды остались сгнившие лохмотья. С обнажившихся ребер свешивалось нечто крайне неаппетитного вида. На черепах кожа почти отсутствовала, открылась желтая кость. Лишь глаза казались нетронутыми тленом – остекленевшие, неподвижные, горящие болотным огнем. Пальцы мертвых крутили кипин[4], ударяя в козлиную кожу баурана, играли на чантере[5], зажимали струны скрипки на грифе, резко водили смычком. Музыка лилась такая, словно каждая третья и пятая нота из шести[6] пропадали.

Снова всполохи. Все новые и новые мертвые появлялись на поляне, окружая менгир и музыкантов плотным кольцом.

– Кто будет первым? – провозгласил некромант.

– Отец…

Мы не успели заметить, как из-за стола ушла Джил.

– Ты? – Брови Салливана сошлись на переносице. – Не вижу желающего с тобой плясать, Джил.

Она повернулась в нашу сторону.

– Она хорошая, – шепнул мне Брайан.

– Ага, а я тоже помирать не хочу.

Я наткнулся на ее отчаянный взгляд. И, проклиная свою совесть, поплелся к ней.

– Руари? – удивился некромант. – Честное слово, в нашу первую встречу ты мне показался весьма разумным парнем.

– Луна, знаете ли, иногда плохо на мозги влияет.

Я вздрогнул, когда мою руку взяла Джил, сдавила мне пальцы.

– Спасибо! – прошептала она.

– Да пока не за что…

Перед нами расступились мертвые, пропуская в центр своего кольца. Джил запрыгнула на менгир. Я забрался следом. Тьма ощущалась где-то совсем рядом. Замершая, ждущая своего часа.

– Итак, какой вы выбираете танец? – спросил Салливан.

Я пожал плечами.

– Да без разницы. Я же завсегдатай пабов, так что знаю их все.

Джил сбросила свой плащ, оказавшись в коротком зеленом платье. На ногах ее были танцевальные ботинки. Я скинул пиджак, оставшись в рубашке почти в тон ее наряду. Джил тоже это заметила. И я впервые увидел ее улыбку.

– Когда будет пропуск, нельзя касаться камня, – прошептала она торопливо, когда я взял ее руки в свои. – «Павший воин» в этот миг будет окрашиваться кровью. Если танец будет удачным, на подошвах у нас не останется следов.

Она на миг закрыла глаза и выдохнула. Застучал о козлиную кожу кипин, задавая ритм дабл-джиги. Ботинки рванули следом, такт в такт ударяя о поверхность менгира. Мертвые вместе с нами начали движение. И вот провал в ритме, ботинки стремительно отталкиваются от камня, окрашивающегося кровью, уносят вверх в высоком затяжном прыжке. И снова восстановленный ритм кипина, к которому присоединилась волынка. И снова провал и высокий прыжок. Я представлял вместо крови под ногами раскаленные угли – это мотивировало не ошибиться куда сильнее. Следом за волынкой заиграла скрипка, импровизируя, задавая свою партию, сбивая. Снова провал в мелодии. Я крепко сжимал ладони Джил и вдруг понял, что она полагается на меня, чувствует именно по мне, когда нужно совершить очередной прыжок. Смотрел на ее лицо, в ее внимательные глаза. И я впервые обратил внимание на ее запах – теплый, нежный, каким бывает нагретый солнцем ветер, с терпким привкусом вереска. Тьма вдруг отступила куда-то далеко, словно рядом с нами никого не было, а только открытый простор пустошей. Этот странный танец вдруг превратился из жестокого испытания в безобидную игру, подарил удивительную легкость и беззаботность внутри и стал доставлять удовольствие.

Музыка неожиданно кончилась. Мы стояли на менгире, учащенно дыша и улыбаясь друг другу. Не выпуская ладони Джил, я наклонился к ней и поцеловал в щеку, тронутую румянцем.

– Подошвы покажите! – Ледяной, безжизненный голос некроманта вернул нас в действительность.

Джил, зардевшись, показывала отцу ботинки. На мои он даже не взглянул – посмотрел на меня холодно, зло.

– Ты получаешь год, Джил…

– Сегодня Ей никто не достанется, Салливан, – произнес я.

– Ну, попробуй-попробуй!

Мы вернулись к столу. У всей нашей компании были зеленые лица.

– Вы… – У Брайана слов не нашлось. – Как вы это сделали?!

– А что такого-то? – подивился я.

– Ты не видел, что творилось вокруг?! Мертвые… они такое…

– Да мы на них не смотрели. Брайан, послушай, у нас большие проблемы с мистером Салливаном… Эээ… Я никогда не спрашивал… Ты колдовать умеешь? В том смысле… хорошо ли ты это делаешь?

– Ри?! – Брайан уставился на меня, вытаращив глаза.

Я притянул его к себе за лацканы пиджака, перехватил за ворот накрахмаленной белой рубашки и чуть придушил. Вся компания встревоженно следила за нами, слушая.

– Ты же знаешь, что нельзя… – прохрипел Брайан.

– Да плевать, – процедил я ему в лицо. – Я бы тоже никогда не сделал то, что собираюсь. Но иначе у всех в Клонмеле будут большие неприятности.

– В начале праздника будет много живых и много мертвых. Но в конце остаются только мертвые, – шепнула нам Джил. – Уже пять лет ни одному из приглашенных не удавалось выжить.

– Почему тогда об этом ничего не было слышно? – спросил Брайан. – Знаешь, какой бы переполох, какой шум поднялся? Да вся магическая полиция ловила бы некроманта!

– Потому что он только сейчас вернулся в Ирландию. Мистер Салливан, или как его там, очень долго здесь не был.

– Это правда, – подтвердила Джил.

– Что насчет его имени?

– Я не знаю настоящего, – она виновато опустила глаза, впрочем, ответ меня не удивил. – Но он… страшный человек…

– Что надо делать? – сдался Брайан.

– Разобраться с мертвяками. Ты же вроде как спец по некромантам.

Брайан нецензурно выругался.

– Говорил тебе не связываться с людоедом, – произнес Нолан. – Обязательно вляпаешься…

– Заткнись! – рявкнули мы на него.

– Ладно, Ри, – Брайан, сложив вместе ладони, на миг уткнулся в них носом в раздумье. – Но если об этом кто-нибудь разболтает…

– Все знают, что случается с «крысами», – я глянул на Нолана.

Он посмотрел на нас обиженно и больше не сказал ни слова. Брайан похлопал себя по пиджаку, что-то нащупывая, полез во внутренний карман и извлек золотой перстень, весь увитый рунами, надел на большой палец.

К менгиру тем временем шло несколько желающих заполучить лишний год жизни. Я огляделся. Судя по лицам и настрою, зрелище пляшущих мертвецов никому по душе не пришлось. Но, вероятно, наша удача с Джил вдохновляла. Люди встали на менгире в ожидании. Испуганные, но решительные, с надеждой во взглядах.

Я залез на стол, достал из внутреннего кармана пиджака флейту из темного дерева.

– Мистер Салливан! – проорал я, покрутив флейту в руках. – Может быть, вы передумаете?

– Ты ничего не изменишь!

– Ну как хотите! Я предупредил!

Я поднес флейту к губам. Тихо полился ее голос, бархатистый, глубокий и темный, как ночь, набирая мощь и перекрывая ритм застучавшего баурана, громче вступившей волынки, забивая визг скрипки. Воздух вибрировал, золотые искры разбегались от нас по изумрудной траве. Тягучая, неспешная мелодия обволакивала, уносила ввысь в расчистившееся небо. Ветер пронесся по роще, растрепав кроны дубов, на миг превратив в конские гривы. И инструменты мертвецов, подчинившись иной силе, вторили флейте, чисто, без фальши. Когда флейта смолкла, я открыл глаза в полной тишине. Прямо передо мной у самой границы охранного круга стоял некромант, уставив на меня свой рыбий взгляд. А за моей спиной кто-то зашептал слова только что сыгранной колыбельной.

Время снов, добрых снов,

Время снов приходит, спи, мой милый:

Из долин, из лесов

Слаще слов приходят сны.

Белый конь, черный конь:

Вдоль реки бредет табун к небу.

Рыжий конь, серый конь –

До утра они с тобой…

Здравствуй день, добрый день:

Глянь – кони в небе клевер щиплют.

Им с ветрами так легко

В белой пене вольных облаков.

Время снов, добрых снов!

Спи, малыш, и пусть тебе снится

Черный конь, рыжий конь

В белой пене вольных облаков.[7]

Я обернулся. Миссис Салливан стояла, обняв за плечи Виарда и Джил. По лицу измученной женщины катились слезы. Взгляд ее прояснился, словно она очнулась от многолетнего морока.

– Ты больше не получишь ни одного моего ребенка, Салливан! – выкрикнула она.

– Еще посмотрим… Особенно когда на твоем красивом личике появятся морщины. – Голос его дрожал от злости. – Откуда у тебя эта флейта, Руари?

– Вы меня спрашиваете? – удивился я.

– У кого ее стянул?

– Такие вещи не украсть. Магия не будет подчиняться вору.

Салливан смотрел на меня в неверии.

– Это невозможно… – сказал он каким-то своим мыслям.

– Вы как, ботинки у тех десяти смотреть будете? Они ждут. – Я указал на гостей, которые удачно все закончили с моей помощью и теперь ожидали у менгира.

– Сейчас вернусь, – скрипнул зубами Салливан.

Я обернулся к Брайану. Поняв меня без слов, он забрался на стол, встал рядом. Некромант, отпустив «счастливчиков» и разогнав остальных гостей, возвращался. За его спиной, гремя костями, двигалась его армия. Брайан принялся водить пальцем в воздухе. Вычерченные руны горели изумрудно-зеленым. Дойдя до охранного круга, мертвые остановились. Салливан теперь выглядел на десять лет старше, отдав годы жизни тем, кто ни разу не ошибся в его мертвых танцах. Некромант посмотрел на меня, на Брайна, словно оценивая.

– А вы, мальчики, умеете колдовать. Ладно, не буду вас трогать. Считайте это полезным уроком, который так сложно получить в вашей глуши…

– Вы о практике забыли, – отозвался я. – Давай, Брайан.

Тот, шепча заклятия, развел руками. Висевшие в воздухе руны зеленым огнем обрушились на мертвецов. Вздымались охваченные пламенем руки, царапая незримые стены охранного круга. Я выдохнул три слова власти над землей в поднесенную к губам флейту. От земли полетели золотистые искры, добавляя мощи в защиту стены, на которую напирали мертвые. Брайан продолжал выжигать огнем мертвецов, войдя в раж. Лопались в пламени черепа, разлетались горящими щепками ребра, кости рук, ног поленьями падали на землю, превращались в угли. И среди этого дикого зеленого пожара стоял Салливан. Застыв черной мрачной фигурой, он ждал, пока все кончится.

– Жги, Брайан, жги! – прошептал отрывисто Ардан, как завороженный следя за битвой.

И не выдержав, заразившись боевым азартом, заскочил к нам на стол. Под его пальцами засияли ослепительно-белые руны, которые сорвались раскаленным добела пламенем. Изумрудные и белые языки огня переплетались, крушили мертвую армию. Через миг оставшиеся четверо парней были с нами. Кобальтовый огонь Игана, желтый огонь Олила, рыжий – Каса, пурпурный – Нолана за десять секунд испепелили последних мертвецов.

– Вот теперь все, мистер Салливан, – произнес я, соскочив со стола и пройдя мимо некроманта по жаркому еще пеплу.

– Руари…

– Я знаю, где ваш дом. Я к вам еще зайду. Я серьезно – вы можете здесь остаться на год. Если не будете звать Ее… Отсидеться в нашей «глуши», отдохнуть от своих дел.

Я подошел к менгиру. Золотые искры окутали «Павшего воина», изгоняя последнюю мертвенную тьму. Махнул парням, что можно уходить. Чуть задержался, смотря на некроманта. Тот задумчиво курил, наблюдая за мной, потом едва заметно кивнул.

– Добро пожаловать в Клонмел, мистер Салливан.

Надежда Трофимова

Когда наступит Рагнарёк

Своды огромного зала скрывались в темноте, она же клубилась и по углам, пряча от посторонних глаз стены, заставляя поверить, что их может и не быть вовсе. Хотя посторонних тут не было. Только молодая стройная женщина с черными длинными косами, змеящимися по серому платью, неподвижно стояла перед столом, занимающим почти весь центр зала, и с напряженным вниманием всматривалась в бледные огоньки, горящие на его поверхности. Огоньков было много, они двигались по столешнице, образуя то ли узоры, то ли руны. Женщина будто читала их и хмурилась.

Дверь за ее спиной открылась без стука. Нараспашку. И в зал уверенной походкой вошел мужчина, высокий, красивый, с огненно-рыжими волосами, перехваченными кожаным ремешком. В руках он держал мертвого сокола.

– В прошлый раз была сорока! – громко произнес он, разрывая своим звучным голосом гулкую тишину этого мрачного места.

Женщина оглянулась через плечо, и на ее бледном лице расцвела улыбка.

– Сокол быстрее, – объяснила она.

Мужчина засмеялся и отбросил птицу в сторону.

– Так соскучилась по мне?

– Я всегда по тебе скучаю, – она дернула плечом. – Тут место такое… Сам видишь. В общем-то, поэтому ты сюда так редко заходишь.

– Но я всегда прихожу по первому твоему зову. В отличие от всех прочих мест. И других зовущих.

– Я знаю, отец.

Она подошла к нему, крепко обняла. Он расцеловал ее в обе щеки и с любовью всмотрелся в лицо. Красивое, с правильными тонкими чертами, явно унаследованными от него, но обезображенное посеревшей кожей с одной стороны. Впрочем, отца этот недостаток ни капли не смущал.

– Что случилось, Хель?

Она, взяв его за руку, подвела к своему столу.

– У меня пропадают подданные, – сказала она. – И я хочу, чтобы ты помог мне в этом разобраться.

– Как так – пропадают? – вообще-то Локи, бога огня и обмана, удивить было непросто. Но дочери, хозяйке Нифльхеля, царства мертвых, кажется, это удалось.

– Это началось уже давно, – стала рассказывать Хель. – То один пропадет, то другой. Сам понимаешь, приходящих каждый день довольно много, не сразу заметишь. Но я заметила. Подумала: ладно, кто-то решил побаловаться, с судьбой поиграть, не выиграет же все равно. Что толку искать, наказывать? Наоборот – пусть попробует стать героем. В песни попадет. Чем плохо? Решила посмотреть, что выйдет. Да только они все больше пропадать стали. А возвращаться – не возвращаются. Последнее время так и вовсе исчезают целыми группами. Смотри, – она указала отцу на темное пятно на столе. – Вчера были, сегодня нет. Куда делись, не знаю. И вот еще…

– Мидгардцы? – уточнил он, всматриваясь в линии, напоминающие очертания знакомых земель из Срединного Мира.

– Да. Причем, кажется, все из одного места. Видишь? Завелся там, видимо, какой-то колдун, который умеет вытаскивать людей из моего мира обратно.

– Беда… – протянул Локи, недовольно скривив рот.

Дочь внимательно за ним следила.

– Сходи туда, – не дождавшись ответа, попросила она. – Посмотри, что происходит. Нет ли в этом какой-то серьезной угрозы нашим мирам. Я б пошла сама, но ты же знаешь, Один запретил мне покидать пределы моего царства. А тебе все дороги открыты.

Локи отвел взгляд, шумно выдохнув. Напоминание об ограничении, наложенном на дочь, было ему до сих пор неприятно, в особенности тем, что он ничего не смог изменить, несмотря на все свое красноречие.

– Схожу, посмотрю, – наконец кивнул он. – Может, даже наваляю им. Нечего у моей дочери отбирать то, что принадлежит ей по праву.

Хель засмеялась – тихо, шелестяще.

– Я всегда знала, что могу на тебя рассчитывать, папа.

– Пользуешься моей слабостью, – усмехнулся Локи. И, потрепав ее по плечу, быстро пошел к выходу. – Я скоро вернусь, не скучай! – Взмахнул на прощание рукой.

Хель улыбнулась отцу вслед, но лишь только тяжелая дверь закрылась за ним, улыбка на ее лице потухла. В зале снова стало темно и тихо. Царство мертвых погрузилось в свою стылую дремоту, а его повелительница опять вгляделась в огоньки. Несколько прибавилось, а вот и еще несколько погасло…

Мидгард встретил бога огня низкими серыми тучами и промозглым дождем. Даже не дождем – изморосью, висящей в воздухе, поджидающей незадачливых путников, чтобы накинуться и в один миг пробраться под одежду. Локи недовольно передернул плечами. Вот если бы с ним сейчас был Тор, можно было бы подговорить его стянуть все эти тучи вместе, устроить бурную грозу и через полчаса уже наслаждаться чистым небом и свежим воздухом. Бог грома затяжные дожди не жаловал.

Локи над небесной стихией властен не был и потому просто тряхнул головой. Его рыжие волосы распушились и вдруг стали самым настоящим огнем, отгоняющим, потрескивая, мерзкую морось от хозяина. Шагал бы рядом Один, он бы на это лишь укоризненно покачал головой, словно Локи не побратим ему, а расшалившийся сын или даже внук. Только вот прогулки их по дорогам миров Иггдрасиля, кажется, остались в прошлом. После того, как вёльва изрекла свое предсказание, Один решил, что хватит с него беспечностей, взвалил на себя обязанности верховного бога и исправно их выполнял. А если и ходил куда-то, то никого в известность о цели своих походов не ставил. Локи не обижался: он и сам не любил посвящать всех в свои дела. Но все ж таки было немного жаль. Локи с некоторой грустью признался себе, что такие мелкие шалости не доставляют радости, если некому их оценить.

Когда впереди показались очертания людского жилья, Локи погасил огонь в волосах, подвязал их снова ремешком и накинул сверху капюшон, тяжелый от накопившейся влаги. К воротам он подошел уже изрядно промокшим и иззябшим путником, мечтающим лишь об одном: чтобы пустили погреться. Чуть позже, сидя в таверне и потягивая глёгг (который был неплох, но со щепоткой Льесальвхеймских трав из заветного мешочка с пояса стал еще вкуснее), Локи прислушивался к разговорам.

Если чутье бога не подвело, он должен был оказаться как раз неподалеку от места, откуда прибыла к дочери недавняя группа мертвецов.

Нифльхель ведь мир несамостоятельный: люди в нем не рождаются и по доброй воле редко туда приходят. И местность в нем хоть и выглядит диковинной из-за мрака и какой-то унылости, разлитой в воздухе, однако же является не чем иным, как точным слепком с живых миров. Вот тот же Мидгард. Кто здесь помер в каком-то извилистом фьорде или долине, тот и в Нифльхеле окажется в таком же месте. Стало быть, Локи мог точно сказать, что пропавшие мертвецы некогда окончили жизнь где-то в этих краях. Но где они объявились после того, как покинули владения дочери, он даже и представить не мог. Посему решил пойти самым очевидным путем: навестить их родные места и послушать, что говорят живые.

Говорили мало. Локи даже на мгновение показалось, что он перепутал миры и попал в Нифльхельскую тень мидгардской деревни: так сумрачен был дух, витавший над столами в общем зале таверны. Но нет, люди просто были чем-то удручены. Сидели, свесив носы каждый в свою кружку, и перебрасывались ничего не значащими фразами сквозь зубы. Похоже, он все-таки пришел, куда надо. Ведь если что и может нагнать тоску на посетителей питейного заведения, так только непонятные и страшные дела, творящиеся в округе.

Поняв, что незаметно подслушать ничего не удастся – обсуждать то, что их угнетало, люди не спешили, – бог огня перешел к активным действиям. Огляделся, оценивая посетителей, признал, что самым толковым тут, как и следовало ожидать, будет хозяин – немолодой уже, с крупными, грубо вылепленными чертами лица и зорким взглядом из-под густых бровей. Такие, как правило, не упускают возможности побалакать с незнакомцами, узнать новости из других мест да послушать разные небылицы – собственно, затем и открывают они трактиры: любопытства много, а страсти к путешествиям не хватает. Ну, и сами поговорить не дураки, умному путнику не составит труда узнать последние местные вести. Локи считал себя умным. И пошел к стойке за новой кружкой глёгга.

– Погодка нынче собачья, – пожаловался бог огня, чтобы как-то завязать разговор, – никак согреться не могу.

– Это да, – согласился трактирщик, подавая гостю напиток.

– Давно?

– Чего «давно»?

– Погодка такая?

– Да второй день, кажись, – человек равнодушно передернул плечами. Неразговорчивый. Странно, обычно Локи в людях не ошибался.

– А я уж думал, что давно, – хмыкнул Локи. – Накрыло вас, обложило тучами да моросью, вот вы и тоскуете тут, плесенью покрываетесь.

Трактирщик кинул на него недовольный взгляд. Ага, задел, значит, все-таки.

– Я ж ведь много хожу по миру, много чего повидал, – как ни в чем не бывало продолжил бог огня. – А вот так, чтобы прийти после долгой дороги в трактир в поисках отдыха не только для ног, но и для души в веселой компании, да думать потом, а не перепутал ли его с погостом, – это со мной впервые.

Трактирщик заметно дернулся при слове «погост» и боязливо оглянулся. Словно ожидал, что из темного, покрытого паутиной угла вдруг выскочит мертвяк.

– А ну как правда надо было мне на погост сразу отправляться… – тихо и задумчиво добавил Локи, внимательно следя за лицом собеседника, – там бы нашел себе развлечение…

– Да тише ты, – шикнул наконец человек. – Не говори здесь так.

– Да шучу я, – поднял руки бог огня. – Натура у меня такая: одни шутки на языке вертятся, а язык-то без костей. Мне уж и рот пытались зашить, а все одно не помогло… Ну да не о том речь, – прервал он сам себя и обеспокоенно нахмурился (почти без притворства). – Случилось у вас здесь чего?

– Случилось… – кивнул трактирщик и, быстро оглянувшись по сторонам, наклонился над стойкой ближе к собеседнику и быстро прошептал: – Нет у нас больше погоста.

– Как так – нет?

Человек развел руками.

– Что ж за деревня без погоста? Где ж вы своих мертвых хоронить будете? Или вы нашли ход в сады Идунн и теперь, как боги, не будете стареть?

– Тише, – еще раз шикнул трактирщик. – Я тебе расскажу, – и пальцем поманил, мол, наклонись поближе, чтоб не орать на весь зал.

Локи лег грудью на стойку.

– Два дня тому это случилось, – шепотом заговорил местный. – До того – так здесь весело было. И пили, и пели, и морды били, даже плясали иногда. А потом вдруг пришел этот человек.

– Какой?

– Поди его пойми, какой он. Никакой. Не молодой, не старый, не высокий, не низкий, не толстый, не худой. Никакой. И одет тоже никак.

– Голый, что ль?

– Да не! Голого бы кто пустил сюда! Просто… ну… – трактирщик помахал руками. – Вот по тебе видно, что ты странник с юга и что деньжата у тебя хоть и водятся, да не всегда.

Локи глянул на свою ярко-зеленую рубаху, выглядывающую из-под видавшей виды куртки из кожи хорошей выделки (его обычный вид для мидгардских путешествий) и качнул головой: значит, правильно он выбрал себе рассказчика, наблюдательный человечек.

– А тот был – никакой. Что-то темное на нем, то ль богатое, то ль заношенное – не разберешь. Приехал он к нам на своей повозке. Мы-то думали, как обычный человек, вот как ты, к примеру, зайдет в трактир, выпьет с дороги. А он первым делом спросил, большой ли у нас погост.

– Ишь ты! – округлил глаза Локи.

– Да погоди ты удивляться! – Трактирщик уже вошел во вкус и говорил теперь с явной охотой. – Мы-то тоже удивились тогда, но подумали, мало ль, у него в дороге кто помер и в повозке лежит. А добрый человек не захотел хоронить его среди леса или поля, к другим людям отвез, чтобы, значит, все, как положено, справить. Ну, повели его. Показали. Мол, немаленький погост, да место найти можно. А он аж затрясся, говорит: оставьте меня тут одного, я вас всех спасать буду.

– От чего? – Теперь Локи удивился по-настоящему.

– Вот и мы тоже спросили. Он нам и объяснил. Грядет Рагнарёк. А в Рагнарёк что предсказано? Войско мертвых поднимется! Под предводительством загробной владычицы пойдут на мир богов и людей те, кто некогда сами добрыми людьми были. А он, оказывается, нашел способ вернуть мертвых с того света. Чтобы, значит, они не царице Хель служили, а нам всем. Удивлен? Вот как оно…

«Удивлен» – вовсе не то слово, что могло бы описать состояние Локи. Ошарашен, потрясен до глубины души, сбит с толку. И кто? Бог огня и обмана! Услышавший от простого смертного то, о чем в городе асов и говорить-то боялись. И не без причины: после того, как сумасшедшая вёльва произнесла свое пророчество, слишком многое переменилось, и те, кто раньше были друзьями, нынче глядели друг на друга с подозрением. И хотя Один и говорил побратиму, что не верит, будто тот сможет пойти против богов, и хотя Локи сам не хотел в это все верить, все же, все же…

– Погоди, – поднял ладонь бог огня. – Я слышал пророчества о Рагнарёке. Но он же еще не скоро. Бальдр должен умереть. Локи… должны поймать и привязать к скале… – Он все же не сдержался и вздрогнул, как всякий раз, когда приходилось вспоминать это предсказание. – И потом… Через три холодные зимы…

– Так вон сам же сказал, – ответил ему человек, – погодка-то не задалась. Уж две зимы жестокие пережили, да и лето теплом не балует давно. Это, что ль, летнее тепло? – он кивком указал в сторону входной двери. И Локи был вынужден с ним согласиться. Теплом за дверью и не пахло.

– Но Бальдр жив, – возразил он. – И Локи…

– Откуда ты знаешь, человече, что у них там творится? – с грустью вздохнул трактирщик. – Пророчества в незапамятные времена были сделаны. Когда еще боги являлись людям. С тех пор столько воды утекло. Не приходят они больше в Мидгард. Откуда ж нам знать, может, они и впрямь собирают там рати, готовясь к последней битве. А значит, и нам надо готовиться…

Локи сглотнул. Открываться ему не хотелось, а больше возразить было нечего.

– И что, – только и спросил он, – человек этот на погосте стал делать?

– Да мы не видели. Выгнал он нас. Сын кузнеца, средний, пролез туда меж кустов подсмотреть, да только когда вернулся, двух слов связать уже не мог. До сих пор трясется. Оно и немудрено. Целый погост мертвецов встал.

– И что ж?

– Да ничего ж. Сперва кое-кто из живых-то обрадовался. Особенно кто недавно схоронил родителей, или супруга, или детишек. Да только… Вернулись в наш мир, а не живые они. Не говорят, не делают ничего. Не помнят!

– Где они теперь?

– Да где ж им быть? На погосте и есть. Дождь им не страшен. Еда без надобности. Ходят там целыми днями. Стонут о чем-то… А точно и не знает никто – умом никому неохота трогаться.

– А колдун? Который их поднял, куда он делся?

– Так поднял и уехал, – человек пожал плечами, словно это было само собой разумеющимся. – Только и видали его. А куда – ни слова про то не сказал, да и не спрашивали. Разговаривать с таким…

– Сторону-то можешь показать, куда поехал? – спросил Локи.

– А тебе зачем?

– А чтоб в другую пойти.

Трактирщик с недоверием посмотрел на него, и бог лжи ухмыльнулся.

– Словом хочу с ним перекинуться. Недобрым.

– Вот теперь верю, – кивнул человек. – Через Грязные ворота ушел. С пути вряд ли свернет: повозку-то не бросит, у него в ней весь его колдовской скарб, а с повозкой там только одна дорога. По ней и иди. Ежели не боишься.

– Не боюсь, – честно ответил бог обмана. – Видывал я на своем веку всякого немало. И мало что меня смогло напугать. Уж человека, достающего мертвяков из-под земли, точно не напугаюсь, а вот пару ласковых ему скажу.

– Скажи уж, скажи, – кивнул трактирщик. – А то не по-человечески это как-то. Возвращать тех, кто уже ушел. Да добро бы нормальными вернул, а так – только слез больше лить.

– Скажу, – кивнул Локи.

– Спасибо, добрый человек.

– Тебе спасибо. Да будет твой глёгг на двадцать лет лучшим в округе!

– Эх… – трактирщик махнул рукой. Глёгг сейчас интересовал его меньше всего.

А Локи улыбнулся. Авось вспомнит через несколько лет, когда услышит в сотый раз от очередного постояльца, что ничего вкуснее тот не пил в жизни. Может, и сообразит тогда, кто именно к нему приходил. А может, и не сообразит. Может, и не доживет. Если он, Локи, не разберется немедленно с творящимися тут безобразиями.

Перед отъездом Локи все-таки завернул на погост, полюбопытствовать. Увиденное его не порадовало, правда, и больше не огорчило. Поднятые мертвяки и впрямь сидели тихо, ничего не делали, слонялись туда-сюда по своей огороженной земле. Локи попробовал глянуть на них взором божества, но ничего интересного, кроме обветшалой плоти, не нашел. Ни огня, который бы помог ему, ни какой-то другой силы в них не было. Не живые. И не мертвые. И никто над ними не властен.

Локи оглянулся на крыши деревенских домов, проглядывающие меж густых ветвей. Вот там жизнь. Там тепло. Огонь горит в каждом очаге и собирает вокруг себя людей, у каждого из которых внутри тоже что-то горит: любовь, ненависть, зависть, желание помогать или утешать… Такие простые чувства, которые всегда так интересовали любопытного бога.

Он коснулся рукой ветки, чуть выбившейся из плетня, словно непокорная прядь из косы первой красавицы. И ветка тихо затлела.

– Если они вдруг захотят пойти, – шепнул ей бог огня, – ты знаешь, что делать.

А сам перекинулся птицей и помчался нагонять колдуна.

Конечно, будь он благочинным и благоразумным, сейчас держал бы путь в Асгард. К побратиму. Тот, мудрейший и любопытнейший из асов, наверняка придумал бы, как быть, ибо в своих странствиях чего только не повидал. Возможно, и с колдунами, возвращающими мертвяков с того света, встречался где-то в далеких краях. Но что еще вероятнее, заслышав такие тревожные вести, Один перво-наперво собрал бы тинг богов, начали бы решать, как поступить с такими непотребствами… Кто-то захотел бы пойти в Мидгард и показать смертным, каково это – заигрывать с богами. Кто-то – решить мирно и сделать вид, что ничего не было… При этом наверняка кто-нибудь напомнил бы об отпрысках Локи, и отправились бы все проверять, прочна ли цепь Фенрира, не собирается ли просыпаться Ёрмунганд, да и про запрет для Хель выходить из своего царства упомянули бы не раз и не два. Случись так – и закончится все перебранкой, после которой Локи захочется кого-нибудь убить. Собственно, у него уже при одной мысли о такой вероятности кулаки зачесались. Поэтому бог огня решил не искушать судьбу и разобраться со всем самому. А потом и Одину можно попенять будет: не досмотрел, что его любимые смертные творят!

Колдуна, поднимающего мертвых, Локи нагнал во втором селении. Точнее, даже обогнал на подъезде к нему. Впряженная в повозку старая кляча, худая настолько, что казалось, и она принадлежит не к миру живых, еле-еле тащилась по размокшей от непрекращающегося дождя дороге. Колдун, сгорбившись, сидел на козлах, опустив капюшон замызганного плаща чуть ли не до подбородка, то ли спал, то ли просто, жалея животину, мирился со скоростью езды.

Локи этому порадовался и припустил вперед.

На всякий случай, в селение он вошел под другой личиной. Не рыжим статным красавцем, а черноволосым, тощим и словно чем-то сильно обиженным юнцом. Добрался до местной корчмы, спросил эля, стал ждать. Лучше сначала все же посмотреть со стороны да понять, что этот наглый смертный из себя представляет, а потом уже и планы строить.

Колдун приехал на закате. Как и рассказывал вчерашний трактирщик, попросил сразу показать ему погост, чем вызвал немалое смятение в народе. Локи в числе прочих зевак пошел следом за ним.

Остановившись у ограды погоста, колдун вдохновенно вещал. О том, что нынешняя холодная погода – не что иное, как предреченная Великанская Зима, Фимбулвинтер. Что остается всего лишь меньше года до Рагнарёка. И что надо дать отпор собирающимся силам зла. То есть отобрать армию у владычицы Нифльхеля. И он-де, колдун, владеет искусством, которое оградит местных людей от войска мертвых, обернув его им же на защиту. И за обряд он не потребует иной платы, кроме краюхи хлеба себе, да козла, которого надобно будет принести в жертву.

Народ зашептался, не то непонимающе, не то испуганно. Рагнарёка боялись все, армии мертвецов, которую приведет Хель, – тоже. Однако в то, что восставшие из-под земли покойники смогут защитить тех, с кем рядом когда-то жили, мало кто верил.

Локи молчал. Хотелось ему, ох как хотелось что-нибудь сказать, но еще больше хотелось поглядеть на самого колдуна: как и что он делать будет. Трактирщик был прав: никакой. Возраста не понять. Сословия тоже. Одежда заношена донельзя, не следит он за ней. Да и за собой не следит. Пегие волосы и борода сбились в колтуны, в которых застряла какая-то грязь – крошки еды, что ли? Да и ест он, поди, тоже мало и кое-как – вон какой тощий. Одни глаза только и сверкают. «Не шарлатан, – понял Локи. – Чокнутый. В самом деле верит в то, что делает». Как поверил? С чего? Кто пустил такую сплетню, что Рагнарёк близится? Бог огня в Мидгард наведывался частенько и сбором всяких слухов, особенно касающихся богов, не брезговал, а иные, красивые, сагами и висами называемые, даже запоминал, чтобы потом на пиру в Валаскьяльве спеть да заткнуть за пояс Браги, которому подобное и в голову не взбредет. Однако о Гибели богов слышал он мало – в основном перепевки старых песен о том, что это случится когда-то… Не в нынешние времена. И тут – на тебе. Кто-то в эти бредни уверовал, да еще и научился специально мертвяков оживлять, дабы не позволить сбыться пророчеству!

Признаться, Локи немного расстроился. Фанатиков он не любил, потому как не понимал. Он надеялся, что под видом колдуна ходит какой-то ловкач-мошенник, который, прикрываясь старыми сказками, проворачивает свои делишки. Тоже темные и нехорошие, требующие божественного вмешательства. Но с таким типом Локи скорее бы нашел общий язык. Может, даже помог бы ему в итоге, узнав, чего тот на самом деле хочет. Уважал он все-таки смелых пройдох, не боящихся бросить вызов судьбе. Но тут… Такой блеск глаз, может быть, можно подделать для смертных. Но не для бога. Что делать с этим колдуном, Локи не имел ни малейшего понятия. Убить разве что. Но убивать просто так богу обмана было неинтересно. Прям хоть в самом деле идти в Асгард, к побратиму, пусть сам уговаривает… И в очередной раз Локи решил с этим повременить.

Колдун отправил людей в деревню с наказом ждать там, не мешать священнодействию, и те повиновались. Локи незаметно отделился от толпы и пошел за колдуном.

Оставшись один, человек первым делом вооружился огромной палкой и стал что-то чертить по всей земле погоста. Что именно – Локи из его укрывища видно не было. Покончив с этим, колдун достал кайло и пошел вдоль надгробий, что-то выстукивая на них.

Локи все же не удержался от любопытства и, когда человек отошел на другой край погоста, вышел посмотреть. Оказалось, колдун сбивал охранные руны, запечатывавшие выход в этот мир. Но новых никаких не оставлял, кроме тех, что начертал на земле. Локи обнаружил, что стоит на одной из линий, и еще раз попытался понять, что ж они означают. Но с земли такие огромные руны прочитать было сложно, и, обернувшись филином, бог взмыл в воздух. Оттуда и наблюдал за действом до конца.

Колдун забил козла, его кровью окропил нарисованные на земле открывающие руны. Тушу разделал и голову на палке воткнул в центре погоста, после чего запел заклинание на явно нездешнем языке.

С изумлением и отвращением смотрел древний бог на то, как сумасшедший смертный применяет чужую и чуждую магию, вызывая из-под земли давно упокоенные там останки. Оные же, вылезая на свет, обретали некую зыбкую плоть, не позволявшую костям рассыпаться. И стягивались к центру погоста, где был колдун.

– Землей, по которой вы ходили, в которую вас положили, из которой вы восстали, заклинаю вас – защищать ее и тех, кто был вам дорог и кто ходит до сих пор по ней, от тех, кто земле этой не принадлежит и придет в грозный час нарушить порядок жизни! – громовым голосом провозгласил колдун.

Мертвые не ответили. Вообще никак не подали виду, что вняли его призыву. Постояли рядом и стали разбредаться по погосту. Поняли ли они, зачем их вызвали? Подчинятся ли воле смертного? Не пойдут ли бесчинствовать? Все ж при жизни они все были мирными селянами, оружия в руках не державшими – потому-то и попали в царство Хель. Бог огня ответов на эти вопросы не знал. Дочку бы сюда, она, наверно, разобралась. Но ей путь в миры живых заказан…

Колдун тем временем закончил, неспешно собрал свой нехитрый скарб и отправился в деревню, просить ужин да ночлег. Локи же, все еще филином, отлетел чуть подальше и, опустившись на прогалинке среди густого леса, вернул себе человеческий облик и запалил небольшой костерок, чтобы с комфортом подождать утра и подумать, что со всем этим делать. Происходящее нравилось Локи все меньше и меньше.

«Надобно это прекратить», – рассуждал он, наблюдая, как искры с треском поднимаются в сырой холодный воздух. Рассудка после увиденного на погосте, в отличие от глупых смертных, бог не потерял, но неприятное тягостное чувство, так не свойственное его веселой натуре, отравляло. Прекратить надо было – даже не для того, чтобы вернуть дочери то, что ей принадлежит по праву. Просто потому, что нельзя нарушать положенный порядок вещей в мире. Сейчас простые смертные начнут возвращать мертвых, потом научатся повелевать жизнью и смертью, что ж богам-то тогда останется? Так и Рагнарёк в самом деле произойдет. Хотя, конечно, не его это обязанности: есть Тор, покровитель Мидгарда и защитник смертных, есть Один, который, как верховное божество, вообще должен заботиться обо всем. Есть прочие боги и богини, ревностно следящие, чтобы людям жилось неплохо. А он, бог огня и обмана, всегда следил за тем, чтобы жизнь не казалась слишком пресной. И тут – на тебе, кто-то пытается у него это право отнять! Да и Рагнарёк этот… Кому, как не Локи, разбираться со всем, что с ним связано?

Только вот что сделать? От колдуна избавиться? Это-то проще простого – убить, и вся недолга, а потом найти способ, как возвращенных мертвых отправить обратно. Тут хочешь не хочешь, придется обратиться к Хель. Надо только найти способ обойти наложенный на нее запрет покидать пределы Нифльхеля. Совершенно необоснованный, на взгляд Локи.

Конечно, все родители склонны считать своих отпрысков самыми лучшими в мире, несмотря ни на что, но Локи в самом деле гордился дочерью: она была и умна, и добра, и справедлива, и действительно заботилась обо всех несчастных, попадающих к ней. Даже не обижалась на то, что среди живых ее представляли неким монстром. Даже на асов, обрекших на вечное заточение, не обижалась. Скромно исполняла назначенные ей обязанности. И только приговаривала: «Что ж поделать, раз не удалось мне родиться такой, как все». Локи считал, что кое-что сделать можно. И даже нужно. Только пока ничего не получалось. Наверно, срок еще не пришел, раз подходящий случай не подворачивался. Вот сейчас… Будет преступлением не воспользоваться такой возможностью. А где одному запрету послабление сделано, там и другому можно… И об этом Локи еще поговорит с побратимом.

Можно было бы прямо сейчас всем этим заняться, если б не беспокоящая мысль о том, что для начала надо все же узнать, что же именно тут приключилось. Не объявится ли внезапно еще один такой же колдун, а может, он уже и есть, где-то поблизости промышляет. Не может так быть, чтобы простой смертный до такого сам додумался и в одиночку стал проворачивать. Не похож он на того, кто бросает вызов богам. А стало быть, хорошо бы узнать, кто его надоумил…

Локи усмехнулся сам себе и, снова обернувшись филином, полетел в темное небо. Огонь, оставшись без своего хозяина, недовольно фыркнул и тут же угас.

Понять, какую деревню колдун отправится спасать следующей, большого труда не составило. Местность здесь была не слишком населенная, да и дороги между деревеньками оставляли желать лучшего. Так что путь был только один, в чем бог огня и убедился, облетев за ночь окрестные земли.

На рассвете он приземлился, обернувшись из филина опять в худощавого черноволосого юнца. Да не рассчитал немного, брякнулся прямо в непросохшую от постоянных дождей грязь, но тут же решил, что это ему даже на руку. Подскочил и бросился к деревне. Там, уже полностью войдя в роль, сбиваясь и трясясь от страха, рассказывал про страшного колдуна, пришедшего в его родное селение и поднявшего с погоста всех мертвяков. Мол, жить теперь страшно – нет мочи, и все кто куда разбредаются, а он, увидев, куда направляется колдун, побежал, чтобы опередить его и предупредить тех, к кому он идет.

Люди ожидаемо переполошились. Кому охота, чтобы рядом с твоим домом вернувшиеся из Нифльхеля мертвецы ходили? Про то, что колдун таким образом хочет Рагнарёк отсрочить, Локи, естественно, не помянул, и потом полдня, потягивая отвары разных травок, которые ему заботливо подносили местные женщины, наблюдал, как смертные суетятся, готовясь дать отпор осквернителю, буде он станет покушаться и на их могилы.

Колдун явился почти ночью – видать, кляча едва-едва шевелила копытами. Может, и не доедет уже до следующей деревни. И что он тогда будет делать? Оживит павшую лошадь? Потребует в деревне новую – в качестве платы за обряд? Или просто умыкнет? Локи вдруг стало так любопытно, что он чуть было не изменил весь свой план, чтобы только поглядеть, как будет колдун выкручиваться. Но здравый смысл – не первую тысячу лет все же по свету ходит – взял верх. Еще один поднятый погост ни к чему. И вообще ничего нельзя пускать на самотек. План есть, и надо ему следовать.

Локи вместе с селянами пошел навстречу колдуну.

Кажется, когда они увидали, что ожидаемый злодей оказался одиноким стариком на разбитой повозке, то даже разочаровались. Потому и не кинулись на него с вилами и дубинками сразу, как собирались.

Колдун, если и заметил, что тут его встречают куда более настороженно, чем обычно, не удивился и решил не обращать внимания. Начал свою обычную речь – про Фимбулвинтер, про близящийся Рагнарёк да про то, что надо украсть у владычицы Хель ее войско и обратить против нее же.

Люди внимали. В Великанскую Зиму поверилось сразу: даже старики не помнили, чтобы третье лето подряд такие холода стояли. Рагнарёка тоже все боялись. Как и царицу Хель. И защититься от них хотелось. Вот уже то тут, то там слышался робкий шепоток: а ну как колдун правду говорит, и надо бы его послушаться!

Локи, стоявший вместе со всеми в толпе, оглянулся и выругался сквозь зубы. Опять он упустил одну мелочь: забыл, что люди – существа боязливые и верят во всякие страшные сказки, особенно в те, которые они сами с асами в свое время понавыдумывали. А колдуну дан поистине великий дар красноречия (уж не любезный ли друг Браги тут руку приложил?), и речь его об ожидающих миры ужасах получилась куда более убедительной, чем испуганный лепет самого Локи несколькими часами ранее. Этак колдун сейчас уверит всех, что он прав, да пойдет мертвых поднимать!

С одной стороны, конечно, одним поднятым погостом больше, одним меньше – не суть важно, раз уж мертвецы тихо себя ведут, но с другой… Не любил Локи, когда его планы рушились.

Он проскользнул меж людьми, на ходу меняя облик и превращаясь в немолодую усталую грузную женщину.

– А ты мне доченьку мою вернешь? – выкрикнул он отчаявшимся истеричным голосом, перебивая колдуна на полуслове. И все тут же обернулись и зашептались, мол, старую-то Хельгу стоит послушать. Кто такая Хельга, Локи не знал. Возможно, и сами селяне не знали и забудут о ней наутро. Главное, чтобы сейчас ей поверили. – Доченьку мою, радость мою единственную! Которую мор забрал той зимой!

– Верну, – ответил ей колдун. – Да не просто верну, а будет она тебя отныне защищать от всех напастей…

– Да как же это моя крошка защищать меня будет! Она ж как былиночка была, тоненькая, маленькая. Я сама ее защищу ото всех! Ты только верни!

– Женщина… – колдун поднял руку, желая призвать к молчанию. Да-да, сколько раз Локи и сам своих женщин так же одергивал, когда начинали заговариваться. Однако иной раз и бабья словоохотливость может пойти в толк.

– Не вернешь ты мне ее! – заголосил Локи. – Да и нас всех в Нифльхель отправишь!

Люди словно очнулись от спячки. Слова женщины показались им куда более осмысленными, чем увещевания неведомого колдуна. Не вернет он им тех, с кем они давно простились. А раз так, то и гнать его отсюда. Люди подняли заготовленное оружие и пошли на колдуна, выкрикивая угрозы.

Тот сначала явно не поверил своим глазам. Попытался воззвать к их разуму и заставить дослушать его и дать сделать свою работу. Но люди не слышали. Уже без помощи Локи проклятья сыпались на пришлого человека. Местные готовились нападать.

Колдун наконец сообразил, что, если хочет остаться жив, надо уносить ноги. Бросился к своей повозке. «Неужто надеется, что эта кляча его унесет?» – только и успел удивиться Локи, глядя, как оная кляча лишь лениво дернула ухом, заслышав, что к ней приближаются, и не только один хозяин.

Селяне резво окружили колдуна, перекрыв ему дорогу к повозке. И полетел первый камень. Мимо, но колдун все же испугался и припустил в другую сторону. Люди только этого и ждали. Как собаки, увидевшие убегающего оленя, почуяли жертву и бросились в погоню.

«Только б успеть!» – подумал Локи, бросаясь к загородке, где гулял присмотренный им еще днем конек, показавшийся ему самым быстроногим в этой деревеньке. Конек встретил его удивленным ржанием: возбуждение, охватившее всех жителей, передалось и животным: все коровы, козы и лошади оглашали округу своими беспокойными криками. Бог огня накинул коньку на шею веревку, вспрыгнул верхом и поскакал вслед за погоней.

Успел вовремя. Колдун, немолодой уже, явно сообразил, что ему не уйти, и готовился сдаться, а значит, скоро был бы забит камнями. Но вдруг перед ним появился всадник и протянул руку, помогая взобраться позади себя на круп. Под нестройные проклятья они ускакали прочь.

Конек и впрямь оказался выносливым и быстрым. Даже если б кто-то помчался в погоню, вряд ли угнались бы. Но преследовали их только до границы деревни, да над полями в ночном воздухе долго еще разносились проклятья.

Локи направлял коня уверенно, и тот повиновался, чуя, что седок его непрост. Летел, не разбирая дороги, и ни разу даже не споткнулся.

Колдун сзади сидел тихо, только цеплялся изо всех сил скрюченными пальцами за ремень своего спасителя и тяжело дышал.

Наконец Локи почувствовал, что конек стал выдыхаться, перевел его в шаг, да и сам спрыгнул, пешком пошел рядом, чтобы животине легче было. Колдун слезать не стал, пересел ближе к холке, взялся за растрепанную гриву. Дрожал и пытался прийти в себя.

– Кто ты? – наконец окликнул он своего спасителя. Локи, еще не скинувший личину черноволосого юнца, оглянулся:

– Рагнаром меня кличут, – назвал Локи первое имя, что пришло в голову.

– Зачем?.. Зачем ты спас меня?

Локи дернул плечом:

– Они б тебя убили.

– А тебе что с того?

Локи снова пожал плечами.

– Не дело это. Взять и незнакомого человека убивать. Ты ж хорошее дело сделать хотел. Защитить всех нас. А они даже не разобрались.

– А ты… – робко произнес колдун, – ты мне поверил?

– Да, – Локи коротко кивнул, зная, что иногда длинные ответы и не нужны.

И был прав: колдун тоже ему поверил и расслабился на спине конька. Больше они не сказали ни слова, пока не остановились уже под утро на краю негустого пролеска, где тек ручей: смертных – и лошадь, и человека – надобно было напоить да накормить. А после, пока четвероногое бессловесное будет отдыхать, перекинуться словом с колдуном.

Колдун, видать, устал не на шутку, успел задремать, и того, как Локи разжег огонь да поймал в ручье несколько мелких рыбешек, не видел, и не надо ему. А то заподозрил бы еще в чем: человек в такую-то погоду, к тому же уставший, возился бы дольше… А Локи хотел с ним как со смертным смертный поговорить.

– Спасибо тебе, – сказал колдун пареньку Рагнару, принимая палочку с насаженной на нее зажаренной рыбехой. – Снова ты мне помогаешь. От смерти позорной спас. Теперь спасаешь от смерти голодной… Я перед тобой в долгу. Как мне отдать его?

– Да какой там долг, – отмахнулся Локи, чуть смущенно опустив глаза. – Я просто сделал то, что должен был. То, что сердце велело.

– Доброе у тебя сердце.

Локи пожал плечами. Вообще-то он не раз и не два слышал такие слова во время своих путешествий по мирам под чужими личинами. Да и сам считал, что так оно и есть. Просто мир вокруг таков, что редко получается проявлять доброту.

– Тем более я должен тебя отблагодарить, – сказал колдун. – Хоть и не знаю чем… У меня ничего не осталось… – он оглянулся и покачал головой, словно только что осознал, что всего лишился. Даже конь, объедающий куст неподалеку, и тот был не его.

Но у Локи и на это ответ был припасен:

– Не нужно мне ничего. Только…

Колдун взглянул на него с надеждой: в долгу оставаться ох как не хотел. Сразу видно, не пропащий человек.

– Вот ежели б ты меня к себе в ученики взял… – произнес Локи несколько нерешительно, как и положено человеку, только накануне столкнувшемуся с настоящими мертвяками.

Колдун не ответил, только еще больше вытаращил глаза да совсем жевать перестал. О таком счастье он и подумать не мог. Видать, никто еще не предлагал ему помощь. Хоть и не прогоняли его люди, хоть и не мешали делать страшное дело, но и не поддерживали.

– Тебе ж одному, поди, тяжело, – продолжил Локи, видя, что колдун не обрел еще дар речи. – А времени остается все меньше. Кто его знает, когда этот Рагнарёк наступит? Мест-то надо еще много обойти… Али ты не один тут такой ходишь?

– Один… – вздохнул тяжело колдун. – Только я знаки прочитал, поверил в них. Да кроме меня никто и не знает, что делать-то нужно.

– И ты никого учить не пробовал?

– Нет. Кто ж согласится добровольно…

Локи украдкой выдохнул. Похоже, смертный не врал, а значит, исправлять придется только последствия его собственного колдовства. И новый колдун вряд ли появится.

– Но если ты в самом деле готов… – медленно произнес колдун.

– Конечно! – тут же заверил его Локи.

– Это будет лучшим подарком в моей жизни. Наконец-то найти того, кому можно передать свои знания!

– А я с радостью их приму, – кивнул Локи.

– Стар я стал и слаб, – продолжал расчувствовавшийся смертный. – В одиночку мне трудно. Я уже давно думаю об этом. Но все никак не получалось. И вот, когда мне показалось, что я все потерял, благодарение Одину – он послал мне тебя.

– Одину? – переспросил Локи, в общем-то, не сильно удивляясь. Смертные чуть что – всегда благодарили его побратима.

– Одину, – кивнул колдун, жадно жуя. – Он дал мне это умение, он дал мне и помощника, он…

– Кто дал тебе это умение? – перебил его Локи.

– Один.

– Вызывать обратно мертвых из царства Хель?

– Именно.

– Ну-ка, расскажи, – Локи сел напротив, подперев щеку кулаком, и подумал, насколько ж он был самонадеянным, решив, что знает все о мирах Иггдрасиля, и об асах, и о своем побратиме в частности.

– Ох, давно это было, – начал говорить колдун. – Я тогда моложе тебя был, совсем-совсем еще мальчишка безусый. На хуторе мы жили с семьей: мать, две мои сестры да отец. Он лесорубом был. Неплохим лесорубом. Но однажды ему не свезло. Зимой, уже в самом конце, скользкая ветка под сапог попала, и топор вместо ствола по его ноге ударил. Не отрубил, но поранил сильно. Лекаря б найти вовремя, может, и спасли бы его, хоть бы и ногу отняли, а жив остался. Да только лекарей поблизости не было. А нога у него загнила, зараза по всему телу разошлась, и помер он по весне. Мы его хоронить стали, как положено. Тело готовить к погребению. И вдруг – странник на пороге. Стучит в дверь, спрашивает, можно ли воды напиться. Мы, конечно, не отказали. Пригласили. Он вошел, понял, какое горе у нас, посочувствовал. Помощь предложил. Ну, какая там помощь – могилу я уж вырыл, а покойника омыть, обрядить, ногти обстричь – с этим и сами справимся. А он поглядел-поглядел и вдруг удивился: зачем, мол, ногти-то состригли. Я ему объяснил – чтоб Нагльфар построен не был, это ж известное дело! Все обстригают. Он удивился еще больше, стал расспрашивать об остальном, что нам известно о Рагнарёке. Мы проговорили с ним полночи, после поминок. Он сначала посмеялся над моими страхами, уверял долго, что Рагнарёк не наступит, а если и наступит, то обрезание ногтей с покойников не поможет его остановить. Хоть и без корабля, а мертвые-то все равно смогут прийти. Я тогда сказал: «Ах, как бы сделать так, чтобы они не смогли прийти». А он подумал и ответил, мол, вызвать их из Нифльхеля самому. Я удивился, возможно ли такое. А он ответил – просто так – возможно и еще как! И я попросил его научить. Он стал возражать, мол, дурь это все, мне не пригодится, ибо Рагнарёк не только на моем веку не случится, но и мои прапраправнуки до него не доживут, а знания, лежащие нетронутым грузом, со временем портятся, стало быть, он ими делиться не будет. Но я был настойчив, я как будто предчувствовал тогда, что они мне понадобятся. И убедил его. Он остался тогда с нами на несколько дней, помог чем-то матери по хозяйству. А меня научил этой вот магии и взял с меня слово, что не буду применять ее без нужды. Я обещал. Но ждал. Все эти годы я ждал, что однажды наступит час, когда я смогу применить те знания, которые получил. Я верил в это. Но годы шли. Я старел. И боялся, не случится ли так, что я не доживу до того мига, когда потребуется моя помощь. Но вот он настал: две слишком уж суровые зимы, третье холодное лето, такое, что даже снег выпадает. Это Фимбулвинтер, Великанская Зима, точно тебе говорю. Бальдр убит подлым Локи, все движется к концу. И у меня еще есть силы, чтобы успеть создать армию и им противостоять. Вот даже тебя нашел. Чтобы было, кому передать мои знания… О́дин не оставил меня.

– Погоди-ка, – поднял ладонь Локи. – Почему Один-то? Неужто он прям так тебе и представился?

– Нет, он назвался каким-то простым именем, я уж и не помню сейчас каким. Да я не совсем глупый, смекнул со временем. Высокий старик, одноглазый, в длинном плаще, в широкополой шляпе. И два ворона все время, пока он был с нами, вокруг вились. А уж когда он колдовству начал учить – совсем ясно стало. Где ж видано, чтоб колдун был таким добрым? Колдуны – они, известное дело, порождения злого Локи…

– Да что ты заладил про злого Локи! – не выдержал бог огня.

Человек удивленно взглянул на него, но тот уже напустил на себя чуть испуганный, чуть удивленный вид, какой и должен быть у деревенского мальчишки, услышавшего подобную историю.

– А я уж не думал, что боги вот так вот запросто людям являются, – сказал он. – В наши-то времена! Не то что в стародавние!

– Да, мы с тобой в удивительные времена живем! – кивнул с готовностью колдун. – И более того – нам выпало их менять! Как богам!

– Да уж… – Локи качнул головой: что еще тут скажешь? – Куда дальше-то пойдем? Возвращаться вряд ли стоит. Боюсь, не примут нас там больше. А то чего доброго и разорвут еще по-настоящему…

– Не будем возвращаться, – согласился колдун. – Ты мне теперь поможешь заготовить заново все, что я потерял…

– Ты только расскажи!

– Расскажу, покажу, – кивнул колдун. – Только не сейчас. Устал я что-то после такой ночки. Ты уж извини. Не те годы у меня стали, не те… Эх, что ж так поздно этот Рагнарёк случился. Всю ж молодость ждал, ждал… Ведь двужильный был… А теперь… – он с досадой махнул рукой.

Локи качнул головой: забывал он иногда, что люди устают быстрее, чем асы. А этот – немолодой в самом деле, и придется с ним считаться. Хотя, конечно, Локи мог бы и поделиться с ним силой. Однако рассудил, что будет лучше, если человек сам отдохнет.

Смертный колдун улегся, устроившись поудобнее, укрылся плащом и скоро захрапел.

Локи постоял какое-то время рядом, глядя на него и почесывая в затылке, а потом медленно побрел прочь. Требовалось поразмыслить, а на ходу это получается лучше всего, даже у богов.

Итак, лет тридцать назад некий колдун, похожий на Одина, научил суеверного и способного паренька магии, открывающей врата в мир мертвых. Ошметки душ соединялись с останками тел, получались не живые и не мертвые твари, вреда особо не причинявшие, но и пользы не приносившие. Мог ли Один знать такую магию? Мог. Вполне. Мудрейший Отец Ратей всегда был любопытен, как человеческий младенец. И частенько ходил по мирам среди смертных, собирая крохи знаний, которыми те овладели, а асгардские боги почему-то еще нет. Так что подцепить где-то идею о том, что можно с помощью обряда вернуть мертвых обратно в мир живых, он мог. Мог и усовершенствовать ее с помощью других своих знаний. Да и поделиться мог: сильно скрытным, что бы ни говорили, Всеотец не был и тягу к знаниям в других уважал. А вот дальше непонятно. Зачем было делиться таким знанием? Неужто мудрейший действительно боялся предсказания вёльвы и готовил армию на случай, если Локи и Хель пойдут войной на Асгард?

Локи это все не нравилось. К тому же еще некстати вспомнился последний пир в Валаскьялве, когда Один перед всеми асами поднимал здравицу в честь своего побратима, а после Локи, расслабившийся от хмельного меда, долго и со вкусом рассказывал истории о стародавних временах и проделках троицы молодых богов в молодом еще мире… А оно, значит, вот как было. Ну, ладно-ладно. Настоящий Рагнарёк это, конечно, не повод устраивать, однако проучить побратима стоит.

Но подумать об этом он не успел. За спиной раздался топот копыт и скрип колес тяжело нагруженной повозки. В первую долю мгновения Локи подумал, что кто-то из смертных решил-таки догнать их с колдуном. Но потом услышал знакомый скрежет…

– Приветствую тебя, дорогой племянничек! – громко поздоровался он, разворачиваясь и отвешивая поклон любимому сыну своего побратима, могучему богу грома Тору.

– Локи? – кажется, Тор удивился. – И впрямь ты. Не подвели рогатые, – здоровенные козлы, впряженные в колесницу Тора, тоже хмуро глядели на бога огня. – Чего это ты так вырядился?

Локи развел руками, оглядывая себя. В самом деле, обличье-то он еще не сменил. Так и стоял перед Тором в виде черноволосого тщедушного юноши.

– Не нравлюсь?

– Да ты и так не сказать, чтоб красавец, а теперь и вовсе без слез не взглянешь, – хмуро буркнул бог грома.

Локи засмеялся и вернулся к привычному своему облику.

– Ну ладно, ладно, не буду заставлять тебя плакать. Я знаю, что ты все равно этого не умеешь. Плохо браться за то, чего не дано, ничего путного не выходит.

Тор сурово поглядел на него, не одобряя – как обычно – его шуток, и мотнул головой:

– Полезай сюда. Отец тебя требует.

Козлы Тора опять заскрипели зубами. Бог грома утверждал, что один из них зубами скрипит, другой скрежещет. Но сколько Локи ни путешествовал с ними, разницы ни разу заметить не смог. Впрочем, он вообще не очень любил этих тварей и старался держаться от них подальше.

– Что за спешка? – поинтересовался он, обходя животных подальше. Сегодня их вид особенно не сулил ничего хорошего. Как и вид их хозяина.

Можно было бы удрать – Тор не такой ловкач, чтобы быстро поймать и выследить бога обмана. Однако остатки благоразумия подсказывали, что лучше все же будет поехать добровольно. Если Тор ходит с таким выражением лица, значит, дело серьезно. Да Локи и сам искал повод наведаться в Асгард. Хоть и не так явно.

– Отец тебе скажет, – буркнул Тор и снова указал на место рядом с собой. – Полезай.

Локи еще раз подумал, не сбежать ли, и еще раз решил, что не надо. Сел рядом с Тором. Тот стегнул поводьями, и козлы помчались прочь от Мидгарда, мимо Радужного моста, прямо в Асгард, к Валаскьялве – чертогу Одина.

Повозка остановилась у самого крыльца, и Тор, не дав Локи подумать ни мгновения, схватил его за шиворот и поволок внутрь.

На робкие попытки бога огня напомнить, что он и сам ходить умеет, Тор не обратил внимания и втолкнул его в общий зал так резко, что Локи чуть не упал.

– Вот он. Я привел, – сообщил Тор и потопал на свое место в кругу асов.

Они все были тут. Асы и асиньи. Собрались, видимо, чтобы судить… Его? Быстренько.

Локи поглядел на побратима. Один, величественный, что стало для него обычным в последнее время, сидел на своем высоком троне и строго взирал единственным глазом на присутствующих, и на бога огня в первую очередь. Не одобряет. Боится, что страсть к новому да неизведанному одержит верх над здравым смыслом и Локи опять влипнет в очередную неприятность, да еще и все миры за собой утянет. Что ж, это свойство своей натуры бог огня и не отрицал, и втайне даже гордился им – хоть в последнем и не признавался никому.

– Локи, ну зачем? – спросил Один, как только бог огня выпрямился и расправил плечи.

– Не понял.

– До нас дошли вести о творящихся в Мидгарде непотребствах.

Локи пожал плечами:

– Непотребства творятся по всем девяти мирам. Такова природа всех живых существ: им становится скучно делать только то, что предписывают приличия. Даже в самом Асгарде иной раз такое творится! Разве ты сам не знаешь? Если нет, могу рассказать. Вот, к примеру, не так давно гулял я себе по саду Идунн…

– Локи! – грозным голосом прервал его Один, прежде чем все присутствующие успели с любопытством повернуться к хозяйке сада с золотыми яблоками. – Локи, мы выслушаем твою несомненно увлекательную и безусловно правдивую историю как-нибудь в другой раз. Сейчас же мы хотим знать, что ты задумал в Мидгарде.

– Я? Ничего.

– Может, ты еще скажешь, что ты там не был? – ехидно поинтересовался Один.

– Может, и скажу, – тут же согласился Локи. – Даром речи я наделен, рот у меня не зашит. Отчего бы не сказать?

– Может, ты еще и заставишь нас в это поверить?

– Может, и заставлю. Хотя это, конечно, потруднее будет. Но это даже интереснее, – Локи поднял палец. – Сказать-то что! Сказать любой дурак может. Даже вон Тор может сказать, что я был в Мидгарде. Даже его козлы могут сказать, правда, большинство из нас не поймут, что они там промекают, но, тем не менее, они скажут! А вот заставить поверить…

– Если Тор скажет, мы ему, пожалуй, и поверим сразу, – заметил Один.

Локи на секунду открыл рот, удивляясь, как он сам упустил такое очевидное обстоятельство. Но тут же ответил:

– Тор, конечно, всегда честно говорит о том, что видел собственными глазами, только вот видели ли его глаза то, что было на самом деле – вот он, вопрос-то! И вот тут…

И вот тут Локи все-таки прервали. Тор вскочил на ноги, с грохотом роняя свой стул и хватаясь за Мъелльнир, что было красноречивее всяких слов, на которые бог грома был не мастер. Вместо него встрял однорукий Тюр.

– Это ты кому-нибудь другому будешь рассказывать! – брякнул он. Бога войны всегда раздражали перепалки Одина и Локи, могущие затянуться ох как надолго, ибо оба побратима за словом в карман не лезли и умели находить такие смыслы в избитых фразах, что другие только диву давались и забывали, с чего вообще спор начался. – Ты возвращаешь мертвецов из Нифльхеля в Мидгард.

– Неправда, – тут же мотнул головой Локи.

– Хеймдалль видел тебя.

Все повернулись в сторону степенного Стража Радужного моста, обладавшего даром видеть абсолютно все, что бы ни происходило в мирах Иггдрасиля, даже если это просто полет комара. Страж кивнул.

– Видел, как я за руку выводил мертвых из царства моей дочери? – ухмыльнулся Локи.

– Не за руку и не ты, – не стал спорить Хеймдалль, – но ты был рядом со смертным, что открывал врата миров, и не препятствовал ему. Что скажешь ты на это, злоязыкий?

– Я был удивлен, – Локи развел руками.

Асы, тоже удивленные легкостью его тона, переглянулись.

– Я был удивлен, – повторил Локи громче. – Я не верил, что смертный способен такое сотворить. Я не знал, что и кто-то из асов может быть способен на это.

– Но почему не остановил? – воскликнул Браги.

– Мне было любопытно досмотреть до конца.

– Любопытно! – с отвращением фыркнул Фрейр.

– Любопытство – такая штука, – хмыкнул Локи, – до чего только может довести. Мне было интересно посмотреть на возможности смертного, кому-то – что у сестры находится под юбкой…

– Хватит! – Один вмешался прежде, чем оскорбленный Фрейр успел подскочить и сказать что-то в ответ. – Локи, это все не шутки. Какой-то смертный возомнил о себе столько, что открывает между мирами двери, которые не должны быть распечатаны. Если ты хоть немного подумаешь, чем это грозит…

– Если вы хоть немного подумаете, прежде чем обвинять меня, вы поймете, что мне в этом интереса еще меньше, чем вам! – перебил Локи, которому тоже уже надоел этот спор. – Великие асы и асиньи, всезнающие, всевидящие, говорящие только правду и совершающие только благие дела! Что бы вы сами ни делали, у вас на все неприятности ответ всегда один – Локи виноват!

– А ты, конечно, никогда не виноват! – фыркнула Скади.

– В том, в чем я виноват, я всегда признаюсь и отрицать никогда не пытаюсь. Но я ж могу заодно и прочим напомнить, какие за ними должки водятся. Так что лучше молчи и ты, Скади, и прочие…

– Локи! – Один окликнул его негромко, но бог огня замолчал, да и прочие не посмели произнести больше ни слова, хотя видно было, что собирались. – Кто, если не ты, виноват в том, что врата между Нифльхелем и Мидгардом открыты? Ты – один из немногих, кому ведомы тайные тропы между мирами. Ты – один из немногих, кто может невозбранно входить в царство твоей дочери и уходить из него. Ты некогда был причастен к тому, что среди смертных появились колдуны и ведьмы – и ты никогда этого не отрицал. Так кто же виноват, Локи?

– Ты, – едва сдерживая широкую ухмылку, ответил бог огня.

И тут уж асы и асиньи не сдержались и загалдели словно торговки в базарный день.

– Не ты ли, Игг, – повысив голос, продолжил Локи, – знаешь все тайны великого ясеня, на котором держатся наши миры? Не ты ли ведаешь все тайны миров живых и мертвых? Не ты ли, Харбард, ходишь вечно меж ними, выискивая новые знания, и даже в бубен с ведьмами не гнушался бить, лишь бы постичь тайны сейда? Я любопытен, но даже мне столько неведомо, сколько знаешь ты. И уж я точно не делюсь с кем попало своими знаниями, а если и делюсь, то не забываю об этом.

Один, при упоминании о сейде вскочивший на ноги, занес было Гунгнир, но почему-то передумал. Прожег еще раз легкомысленного побратима взглядом единственного глаза. Тяжко вздохнул.

– Оставьте-ка нас одних, – не глядя ни на кого, попросил он прочих асов.

«Неужто вспомнил?» – поразился Локи, провожая взглядом уходящих, но так явно желающих остаться асов.

– Твой длинный язык тебя однажды погубит, – сказал Один, подходя к побратиму почти вплотную.

Локи кивнул. Он сам это знал. Но сделать с собой ничего не мог.

– А еще страсть к лицедейству, – продолжил Один. – Как только у тебя появляются зрители и слушатели, ты тут же делаешь все, чтобы произвести на них впечатление. Наедине ты ведешь себя иначе. Не так… безрассудно.

– Так что ж ты со мной наедине-то не стал говорить? Собрал зрителей, выпихнул меня в середину, да так, чтоб все внимание только на меня и обращали. Сам тут из себя грозного бога строил. А теперь еще и недоволен, что я поддержал твою игру?

– Локи… – Один покачал головой – ну точно старый дед над расшалившимся внуком.

– Я слушаю тебя, брат, – напомнил Локи.

– Что произошло в Мидгарде?

– Ты же знаешь: некий смертный навострился открывать врата между мирами и возвращать мертвых обратно. Но я к этому не причастен.

– Что ж ты там делал?

– Выяснял, что к чему. По просьбе дочери, между прочим. Она забеспокоилась, что ее подданные стали пропадать. И кому, как не любимому и любящему отцу, пойти разобраться?

– Ты что-то выяснил? – перебил его Один, не желая больше позволять разговору сбиваться с намеченного русла.

– Думаешь, я успел что-то до того, как Тор уволок меня, аки татя, на тинг?

Вид Одина ясно говорил: да, именно так он и думает.

Локи отрицать не стал.

– Поговорил со смертным, – признался он. – Тот рассказал, что уж третье лето не балует людей теплом. Хлеб не родится, скотина мрет от холода, да и люди тоже. И все это смахивает на предреченный Фимбулвинтер, за которым следует Рагнарёк. Вот он и решил защититься от беды, переманив войско Хель на свою сторону.

– Что ж эти смертные нос-то суют туда, где ничего не понимают? – покачал головой Отец Ратей. – Значит, он сам решил пророчество истолковать, да еще и нарочно выяснил, как возвращать мертвых?

– Не нарочно. Он давным-давно научился этому искусству и бережно хранил знания, не делился ни с кем. Ждал своего часа, как и обещал наставнику.

– А наставник кто? – нахмурился Один.

Локи пожал плечами и безмятежно улыбнулся:

– Смертный мне поведал невероятно увлекательную историю, как в юности повстречал некоего седобородого и одноглазого странника, который и научил его магии, открывающей врата в Нифльхель. Что скажешь ты, Один?

Один прижал ладонь к своей груди и приподнял кустистые брови: мол, ты на меня, что ли, намекаешь?

Локи оглянулся, не прячется ли в темном углу просторного зала еще какой-то одноглазый старик, на коего можно повесить этот проступок. Но кажется, в зале они с побратимом были одни. Бог огня развел руками.

Один недовольно поджал губы.

– Соврал тебе смертный, а ты и уши развесил, бог лжи, – сказал он.

– Давай подумаем вместе, – предложил Локи, обняв Отца Ратей за плечи. – Смертный, явно не из сильных магов, знает то, что не каждому асу известно. Да что уж там. Ни одному асу не известно, вероятно, за малым исключением. И именно это самое исключение очень любит ходить на прогулки в Мидгард, прикрываясь личиной одноглазого старика. Кстати, мне всегда было интересно, почему одноглазого? Ты же можешь, как и я, являться людям в любом обличии и хоть десять глаз себе сделать. Неужто это твое уродство тебе так дорого?

– Это не уродство, только тебе не понять, – ворчливо ответил Один. – Впрочем, ты прав, я слишком предсказуем. Все знают, как я выгляжу, что здесь, что в Срединном мире… Так может, кто-то решил этим воспользоваться? А ты так легко поверил. Да еще и не своим глазам!

Локи поскреб затылок. Поверил. Правда. Так похоже на Одина. Да и так хорошо выходило: прижучить побратима, потыкать, как щенка, носом, глянь, мол, что ты сам-то натворил! А потом и выгоду кой-какую извлечь. Для дочери, не для себя. Для себя Локи вообще очень редко искал выгоду. Ибо опыт показывал, что выгода куда чаще находится там, где ее не ищешь вообще. И с некоторых пор Локи жил исключительно по этому принципу, не забывая, впрочем, радеть за других.

Только ведь что получается? Один снова ни при чем, Локи крайний, и, как обычно, никакой благодарности ждать не придется? Локи поморщился: опять простой и красивый план придется перекраивать.

– Делать-то что будем? – поинтересовался он.

Один кинул на него удивленный взгляд.

– Ну так… это… Излагай, – предложил он.

Брови бога огня взметнулись вверх. Вот как! Виноват Локи, не виноват, а все одно – исправлять ему. Откуда ж в мире взяться справедливости, раз даже среди великих асов ее нет!

– Локи! – укоризненно сказал Один, верно прочитав выражение его лица. – Не первый день тебя знаю. Ты отправился в Мидгард, уже имея план в запасе. А когда поговорил с колдуном, еще пару-тройку, поди, придумал. Излагай.

Локи недовольно выдохнул. Один, вороний бог, в самом деле его знал. Вот только в планы свои Локи его посвящать изначально не собирался. Впрочем, об этом Всеотец тоже должен был догадываться – и сейчас с любопытством смотрел, как побратим будет выкручиваться.

Бог огня взлохматил рыжие кудри.

– В ученики колдуну хотел напроситься, – сказал он. – А там понять, что он делает, да сделать потом наоборот.

– Так просто?

– Так просто.

Один хмыкнул. Недоверчиво:

– Или так сложно? Ты ж раз уже видел, неужто не понял, что делает колдун?

– Признаться, нет, – ответил Локи, как ни странно, совершенно искренне. – Незнаком я с такими силами. Не встречался ни разу. Как раз собирался подумать, осмыслить… Да твой сынок разве ж даст время?

– Оставь ты Тора. Ежели б не он, ты б еще дольше думал. А мертвяки тем временем…

– Сидели бы себе спокойно и никого не трогали, – перебил Локи.

– Так-таки и никого? – нахмурился Один, не поверив.

– Если б трогали, мы бы тут с тобой так спокойно не разговаривали, – заметил бог огня. – Ты уже меня связывал бы да змею над лицом привешивал. Если б еще было над чем привешивать, а то, может, Тор мне своим молотком в рожу засветил бы от широты души…

Один укоризненно на него посмотрел, и Локи примирительно поднял ладони.

– Пойдем, проверим?

– А пойдем! – неожиданно быстро согласился Один. – Может, я смогу помочь этому горю! – и легко, как молодой, вскочил на ноги. Локи только головой тряхнул: Отец Ратей предпочитал облик старца, да и вел себя частенько соответствующе, чем вводил в заблуждение многих, даже своего побратима. На деле же они и сами не знали, кто из них старше. Весь мир был юн, когда они встретились на перепутьях его едва проложенных дорог и смешали свою кровь.

И вот опять, как некогда, отправляются куда-то вместе.

В Мидгард их принес легконогий Слейпнир. Остановился на границе того погоста, который Локи посетил самым первым. Фыркнул, боязливо покосился на мертвяков, копнул землю копытами… «Хоть и восьминогий, а тоже предпочитает держаться подальше от неведомого и страшного», – подумал Локи, встрепав короткую серебристую шерсть на шее коня.

Один, напустив на себя важный вид, прошелся вдоль изгороди, поглядел на мертвецов. Те, как были, так и оставались: едва двигались, ничем не интересовались и будто бы спали.

Локи с интересом наблюдал за побратимом. Что-то он задумал? Отец Ратей считал себя мудрейшим, и небезосновательно. В своих поступках он иной раз руководствовался такой мудростью, что непосвященным она казалась глупостью, а сам Всеотец далеко не всегда снисходил до объяснений. Однако Локи довольно долго его знал, да кровь с ним смешал в незапамятные времена не просто так – поступки Одина он читал иной раз не хуже него самого. Сейчас, к примеру, для Локи было очевидным: Один, самонадеянно решивший, что легко разберется в том, что не под силу побратиму, оказался в тупике. Локи видел это по движениям рук, по едва заметному покачиванию головы, нерешительной поступи. А еще видел, что они пришли сюда только потому, что Один не поверил богу огня и решил справиться со всем сам, лишь бы не прибегать к помощи того, чьей дочерью является хозяйка мертвых – их вечный камень преткновения… Подозревал ли Один Локи в том, что тот с самого начала затеял все это, чтобы выторговать в конце концов для своей дочери послабление, или только в том, что решил воспользоваться ситуацией, богу огня было пока неясно, да и неважно, в конечном счете. Важно было то, что Один не собирался позволять Локи действовать.

Только и сам предложить ничего не мог. Ходил, смотрел, пыхтел, бормотал себе что-то под нос, не иначе, какие-то ругательства. И явно ни на шаг не приближался к разгадке.

Мертвые на него внимания не обращали.

Локи уселся на поваленное деревце рядом со Слейпниром, сорвал травинку, стал покусывать. Потом выплюнул: безвкусная какая-то. Иные травы сладкие бывают, даже для человека или аса. Иные горькие. Лошадью не надо быть, чтобы это понять. А тут – никакая.

– Тебе тоже не нравится? – спросил он у коня, который пытался найти под ногами что-то себе по вкусу.

Слейпнир фыркнул, еще шустрее зашевелил верхней губой.

– Не ищи, – Локи хлопнул его по одной из передних ног. – Здесь место такое, все здоровые соки выпиты. Спасать его надо. Сейчас твой всадник придумает как.

Один, услыхав последние слова, хмуро оглянулся.

– Нужна помощь? – поинтересовался Локи в ответ.

– Сиди уж.

Бог огня пожал плечами. Он и не рвется. Было бы предложено. Да и вообще хорошо просто сидеть и смотреть, как другие что-то делают, а не его заставляют.

Только не ему одному захотелось побыть зрителем. Кто-то глазастый из деревенских уже разведал, что на погост пришли незнакомцы и что-то там вынюхивают, да сам один подойти побоялся спросить, кто и зачем. Пришел с подмогой – десяток суровых мужиков с вилами и топорами, даром что не боевыми, заявились ответа спрашивать, кому на их погосте чего понадобилось.

Локи углядел их первым, быстро навел морок на себя и на Слейпнира. Оно, конечно, увидь смертные восьминогого коня, сразу бы поняли, какие непростые гости к ним пожаловали, вот только нужно ли это самим гостям? Открыться они всегда успеют.

В итоге худосочного паренька в стороне да его лошаденку селяне и не заметили, а вот Одина, облик не сменившего, окликнули со всей строгостью.

Тот оглянулся удивленно – не услышал, видимо, предостерегающего шипения Локи. И судя по всему, хотел сначала грозно прикрикнуть на смертных, как и полагается верховному богу, привыкшему повелевать всем. Но в следующий миг, наверно, и его озарила та же мысль, что и Локи: истинную сущность раскрыть он всегда успеет. А пока можно и просто поговорить.

– Слышал я, что один неразумный человек ходит по этим землям, погосты поднимает, – заявил он в ответ на оклик. – Непорядок это. А я знаю, как исправить все и вернуть мертвых туда, где им и положено быть, – в царство Хель.

«Знает он, ага, – фыркнул Локи в кулак. – Того ли аса богом лжи прозвали?»

Однако заявление это мигом сбило хмурую решимость с лиц смертных.

– Можешь? – одновременно с тоской и надеждой спросил один из них, седоусый и сгорбленный.

– А то ж! – ответил Один с такой уверенностью в голосе, что Локи вдруг стало очень тоскливо.

На него всегда тоска накатывала, когда он чуял, что будет нечто нехорошее, от него независящее, но куда он влипнет по уши.

– Ждите там! – распорядился Отец Ратей, указывая на дорогу, что меж зарослей вела к деревне. – К вечеру в вашей деревне будет мир и покой. Настоящий. Не как на погосте.

Что-что, а увещевать он умел. Даже асы и не признающие никакого закона ётуны прислушивались к его словам, когда он вкладывал в них всю свою силу. Но то ли оттого, что Локи слишком давно и хорошо его знал, то ли оттого, что ни к нему были эти слова обращены, бог огня им не поверил. Не знает Один, что делать. Не знает. А если так…

– Какой у тебя план, мудрейший? – спросил Локи, выходя из тени, едва последний смертный исчез из виду.

– Отправить мертвяков обратно, – немного раздраженно ответил Один.

– Ни за что бы не догадался, – не сдержался Локи и, снова наткнувшись на суровый взгляд, быстро спросил: – Ты с чем-то подобным сталкивался?

– Было дело как-то… – нехотя произнес Один. – Давно еще, когда людей на Песчаном берегу сильно донимала нежить, стал интересоваться, что ж ей не лежится в могилах. Много ходил тогда по мирам, собирал разные сведения, что их могло поднять из земли. Как-то незаметно понял, что и сам знаю секрет, как их поднимать.

– А как обратно укладывать? – уточнил Локи.

– Не интересовался… – прокряхтел Один, очень не любивший признаваться в своих промахах. – Тех-то чудищ достаточно было забороть голыми руками, сжечь да прах над морем развеять. Вроде срабатывало…

– Думаешь, здесь не поможет?

Один огляделся, покачал головой:

– Здесь-то и моря нет, и нежить… малахольная. Не соврал ты в кои-то веки, правда, не трогают никого. К ним другой подход нужен.

– Какой?

– Увидишь.

– Помощь-то нужна? – спросил Локи, сделав вид, что поверил побратиму. Хотя на самом деле в нем все больше крепла уверенность, что Один ему лжет. А вот смертный колдун – тот сказал правду.

– Да какая от тебя помощь, – отмахнулся Отец Ратей.

– Ну откуда ж я знаю, что в твоем обряде потребуется, – Локи пожал плечами. – Может, каждого мертвого надо за обе рученьки взять да провести… куда-то…

Один с подозрением глянул на него.

– Я просто предполагаю! – тут же уточнил Локи.

– Предполагай молча, – посоветовал Один и, перехватив поудобнее копье, отправился на середину погоста.

Локи только проводил его задумчивым взглядом. Мертвяки – тоже, хотя они, поскольку думать не могли, скорее, равнодушно.

Один, не мудрствуя лукаво, принялся чертить на земле знаки. Огромные, сразу так и не прочитаешь, разве что соколом или филином еще раз обернуться. Но в птицу превращаться Локи не стал. Не до того было.

Если дальше Один попросит привести ему из деревни козла… Значит, можно будет ставить в заклад свою голову, что с тем самым колдуном у них одни учителя были, или…

Локи потер шею, покусал губы. Нет, голову он ставить не будет, особенно когда спор касается Одина. Раз уже пробовал – не понравилось. Хотя подозрения его от этого не уменьшились.

Отец Ратей козла требовать не стал. Возможно, решил, что кровь простого мидгардского животного не слишком хороша для такого ответственного действа. Возможно, решил, что кровь аса быстрее или шире откроет проход в мир мертвых.

Так или иначе, он полоснул себя ножом по руке и, едва капля крови упала на землю в переплетение линий, произнес какое-то заклинание.

Дальнейшее даже Локи понять не успел.

Мертвые, до сих пор словно спавшие, вдруг пробудились и довольно резво пошли к Всеотцу. Но совсем не так, как они стягивались к смертному колдуну, чтобы внять его приказу оставаться и защищать. Сейчас они шли действовать. И явно с недобрыми намерениями.

– Как тебе это нравится? – спросил Локи у нервно прядающего ушами Слейпнира.

Бог огня подумал, что на месте Одина он бы уже бежал прочь. Чтобы в спокойной обстановке обдумать случившееся, поискать другие пути решения. Но его побратим, самонадеянный и отчаянно-смелый, как все асы, решил попробовать побороться с мертвяками врукопашную.

Откинул Гунгниром одного, другого. Те отлетели, сбив с ног еще несколько мертвяков, но на прочих это не произвело никакого впечатления. Только поперли увереннее. Отец Ратей резко крутанулся, очерчивая копьем круг, да только мертвяков это не испугало. Изловчившись, один из них прыгнул верховному асу на шею сзади. Тот быстро развернулся, сбросил его. Тут же с другой стороны – второго. Потом, видимо, вспомнив про то, что говорилось в преданиях, отбросил копье и голыми руками оторвал подвернувшемуся мертвяку голову. Легко, как спелое яблоко сорвал с ветки. Только мертвеца это не остановило: он продолжил размахивать руками, а прочие и не заметили даже.

Один швырнул в сторону оторванную голову, подхватив копье, очертил им снова круг, расчищая место, обезглавил еще одного мертвяка…

– Локи, сожги их! – выкрикнул он, снова делая замах копьем.

«Нет уж, – подумал Локи, который давно уже разрывался между естественным желанием помочь другу в беде и пониманием бессмысленности этой драки. – Не буду я жечь ни в чем не повинных подданных моей дочери, которых ты сам же и разозлил!»

Но и бросать на произвол судьбы побратима, которому стало совсем туго, не собирался.

– Ну-ка, пошли! – вскочил верхом на Слейпнира и направил его в самую гущу мертвяков. Конь недовольно храпел, как казалось богу огня, даже брезгливо морщил нос, но исправно бил восемью ногами попадающие под них ветхие тела и без труда добрался до своего всадника.

Тот сверкнул недовольно глазом. Ему явно было бы больше по душе, если б они стали биться рядом с ним. Но, увидев, что ни Локи, ни Слейпнир не горят желанием драться, подчинился мнению большинства и позволил вывезти себя из битвы.

Мертвяки возмущенно заголосили и, быстро перестроившись, поковыляли следом. Не слишком споро, но уверенно.

– Ой-ей! – воскликнул Локи, оглянувшись через плечо. – Я ж трактирщику глёгг на двадцать лет заговорил. А тут трактир, может, и до вечера не простоит! Давай-ка и правда попробуем с ними сладить.

– В Нифльхель скачи! – приказал Один Слейпниру. И тот повиновался.

Локи даже не удивился. И тому, что не удивился, – не удивился тоже. Знал он все же своего побратима.

На этот раз Хель встретила их на крыльце своего печального и мрачного замка. Вышла навстречу, почесывая загривок скалящему зубы Гарму, но когда гости приблизились и Локи первым спрыгнул на землю, оставила пса, чтобы обнять отца. Один, по-прежнему сидя верхом, неодобрительно посмотрел на Гарма, после на побратима с дочкой.

– Нам нужна твоя помощь, – заявил он царице мертвых.

– Не упусти своего, – шепнул дочери Локи и отступил в сторону.

– Вам? Моя? – Хель удивленно приподняла брови. – Какая же помощь может понадобиться владыке всего сущего от несчастной, заточенной в мире, где нет ничего живого?

– Твои подданные разгуливают в мире, куда им ныне заказан вход, – заявил Один.

И Локи не сдержался, качнул головой: неверный тон он взял, боится Один названой племянницы. Боится…

– Меня саму печалит происходящее, – ответила Хель. – Но мне тоже вход заказан в другие миры, поэтому я могу лишь тихо и робко надеяться, что те, кто может все, обратят внимание и как-то помогут…

– Но кто же, как не ты, хозяйка мертвых, может знать способ вернуть тех, кто тебя покинул?

Хель задумалась.

– Я знаю, – наконец сказала она. – Но он бесполезен. Тем, кто не властен над мертвыми, не заставить их вернуться. А мне не выйти отсюда, чтобы сказать им нужное слово. Да и какой в этом толк, если мы не знаем причины…

– Знаем, знаем, – нетерпеливо перебил ее Один. – Ты можешь приказать им вернуться сюда?

– Могу. Но я должна прийти к ним сама. А это мне запрещено.

– Я разрешаю. Я разрешаю тебе выходить из Царства мертвых, если то потребуется.

– Спасибо, Всеотец, – Хель почтительно склонилась. – Но могу ли я узнать, что там случилось?

– У него потом спросишь, – Один недовольно кивнул в сторону Локи. – Нам надо спешить. А то как бы не стало у тебя больше подданных, чем надобно. Всему свой срок должен быть. И те, кто еще жив, должны жить.

– Пусть живут, – ответила Хель. – Все равно придут ко мне в свой черед.

– Разумные слова, дитя мое, – Локи подвел дочь к Слейпниру. – Скачите. Я полечу за вами.

Локи, как и Один, боялся, что они чересчур замешкались и, вернувшись, обнаружат вымершую деревню или еще что похуже, но, как выяснилось, переживали зря. Забыл бог огня, что сам же еще в первый раз заговорил плетень. А тот помнил и, едва мертвые попытались выйти за него, вспыхнул, не давая пути вперед. Живые, увидев дым от погоста, поняли, в чем дело, успели подготовиться, чтобы дать отпор тем мертвякам, что умудрились выскочить из огненного кольца.

Там и Хель подоспела. Ссадил ее Один прямо на тропу, по которой мертвые двигались, да отошел в сторонку. Поговорила царица мертвых со своими подданными, проводила их обратно на погост, уложила каждого в свою могилу да землей сверху присыпала. После наказала здешним людям снова поставить на место надгробия да выбить на них заново закрывающие руны. А сама отправилась дальше и обошла все поднятые погосты в округе. Локи и Один со Слейпниром сопровождали ее.

– С колдуном-то что будем делать? – спросил бог огня, когда последний мертвяк вернулся куда положено. – Не ровен час, он опять пойдет погосты поднимать.

– Да что с ним сделаешь… – недовольно пробурчал Один в бороду.

– Отдайте его мне, – скромно попросила Хель.

– Убить, что ли, предлагаешь? – нахмурился Отец Ратей.

– Можете и убить, конечно… – произнесла владычица мертвых. – А можно и по-другому… Если позволите…

– Один, позволь девочке, – вступился Локи. – Она честно исполнила уговор.

– А! – Отец Ратей махнул рукой. – Делайте, как знаете.

– Но ты же с нами пойдешь? – Локи положил ладонь ему на плечо.

– Сами управитесь, – быстро ответил Один. – А мне в Асгард…

– Если б в Асгарде ты был сильно нужен, Хугин и Мунин уже вились бы над нашими головами, – со смехом возразил Локи. – Пойдем, разве тебе самому не интересно, чем все кончится, о, любопытнейший?

Возразить на это Одину было нечего. И они вчетвером отправились на поиски колдуна. Впрочем, чутье Слейпнира не подвело и на этот раз, и вскоре он уже нагнал несчастного смертного, уныло тащившегося по дороге, ведя в поводу того самого конька, который унес его от разгневанной толпы. Поклажи при нем никакой не было, не успел, видать, ничем разжиться; чем жив, и то непонятно.

Увидев одноглазого старика на восьминогом жеребце, колдун аж дар речи потерял. Только вид знакомого черноволосого паренька придал ему сил.

– Рагнар! – воскликнул он. – А я уж думал, куда ты запропал! Бросил меня, как и все. А ты нашел его! И привел!..

Палец колдуна, хоть и дрожащий, однозначно указывал на Одина.

Локи, сохраняя чужое обличье, обернулся, оценивающим взглядом окинул побратима.

– Да, по правде сказать, это он меня нашел, – признался бог огня. – А я вот все гадал: он или не он? Тот самый старик, который тебя колдовству научил?

– Он, он. Неужто я не признаю!

– А вот я, не будь рядом чудного коня, и не сказал бы, что это сам Один, – протянул Локи.

– Молод ты еще, – отмахнулся от него колдун, наконец-то справившийся с изумлением, подошедший ближе. – Молод, потому зришь поверхностно. А так бы – тоже сразу увидал, что не простой это странник… Я ведь тогда, в юности, тоже… не сразу… Но теперь уж и не сомневаюсь. Я благодарить тебя должен, Всеотец. – Колдун прижал руку к груди и глубоко поклонился. – Что не оставил нас, людей, одних перед лицом опасности. Дал знания, что пригодились мне в трудный час, хоть прочие люди и сомневались…

– Какой еще трудный час?! – взревел Один. – Кем ты себя вообразил, чтобы решать, какой час трудный, а какой нет?! Все вам, люди, хочется на себя божью шкуру натянуть да примериться, как бы вершить судьбы мира. А разбираться потом всё одно нам! Хель, что ты там хотела?

Он оглянулся на сидевшую позади него повелительницу мертвых. Та спрыгнула на землю и откинула капюшон плаща, открывая лицо, обезображенное с одной стороны.

Колдун отшатнулся.

– Хель! – выдохнул он.

– Так меня зовут, – кивнула она. – И я пришла за тобой. До меня дошли слухи о том, что ты очень интересовался моими подданными и даже получил над ними некую власть. Вот только разрешения у меня не спросил.

Колдун со страхом, возрастающим с каждым словом царицы мертвых, переводил глаза с нее на Одина да на Локи, отошедшего совсем в сторону, дабы не мешать. И без него все должно устроиться неплохо.

– Я хочу предложить тебе, – продолжила Хель, – пойти со мной. Мне нужны слуги. Умные и талантливые. Нужен кто-то, кто помогал бы присматривать за приходящими отсюда. И ты сам мог бы убедиться тогда, что никакого вреда живущим они не причинят. Ни сейчас, ни в Рагнарёк, если он случится.

– А он… не случится? – спросил колдун почему-то разочарованно.

Хель оглянулась на Всеотца, и тот мотнул головой.

– Не сейчас, – буркнул нехотя.

И смертный колдун сник совсем.

– Что скажешь? – окликнула его Хель, дав немного свыкнуться с мыслью о своей страшной ошибке. – Пойдешь со мной?

– А если я откажусь? – недоверчиво прищурился колдун.

– Ты все равно рано или поздно ко мне попадешь, – ответила Хель. – Но уже как простой смертный. И не будешь ничем отличаться от тех, кого ты пытался вытащить и кого я вернула обратно.

Колдун оглянулся, словно ища поддержки.

Локи сделал еще шаг назад, чтобы совсем скрыться за мощным крупом Слейпнира. Ему было даже жаль несчастного смертного. Но он ничем не мог ему помочь. Даже советом. Разве что запоздалым – не надо вмешиваться в божественные дела. Но что толку говорить об этом сейчас?

Колдун взглянул на Одина, на того, кого считал своим учителем, кого молва называла врагом Хель. И от кого первого ждал сейчас поддержки.

– Я бы согласился, – сказал Отец Ратей, глядя в сторону.

Колдун сделал шаг вперед.

– За животиной только приглядите, – сказал он, кивком указав на своего конька. – Выручил он меня очень…

– Обязательно, – серьезно ответил Локи и взял коня под уздцы.

* * *

– Давай уже, спрашивай, – наконец сказал Один, когда было выпито уже по одной кружке глёгга и трактирщик принес побратимам по второй. Локи, проводив дочь в ее царство, все же настоял на том, что Один должен попробовать его заговоренный глёгг, раз уж трактир и его хозяин уцелели в этой жуткой истории.

Бог огня откинулся на спинку стула и, хитро прищурившись, посмотрел на Отца Ратей. «Спрашивай!» Нет, кое в чем Локи сомневался, но в целом довольно ясно представлял себе, что случилось. Поделился некогда Один по доброте душевной тайным знанием с мальчишкой, да, уверенный в том, что тот не найдет повода или просто побоится их применить, забыл напрочь. Настолько крепко забыл, что всерьез поверил поначалу, что все эти чудеса с вернувшимися мертвецами – происки Локи. Потому-то и решил все сам исправить, побратима и его дочку не подпускать. А когда понял свою ошибку, поздно было. Вот и вышло все так. Ну, или почти так. Значит, вроде бы и спрашивать тут нечего.

Спросить Локи хотелось другое, давно уже хотелось. «Что ж случилось с нами, Один? Раньше мы смешивали кровь, вино пили из одного кубка, а теперь думаем, как бы перехитрить друг друга?» Но для этого вопроса бог огня был еще слишком трезв. От человеческого хмеля асу не опьянеть, и, стало быть, сегодня эти слова так и останутся невысказанными. А в Асгарде… Да кто ж его знает, что там будет в Асгарде. Даже пророчествам верить нельзя, и тут гадать нечего.

– Так рассказывай по порядку, – сказал Локи и отхлебнул ароматный напиток, приготовившись слушать.

Наталья Болдырева

Колдун

На чердаке было тихо.

С осени смолк дробный перебег мохнатых лап домового, даже ветер в печной трубе не завывал. Изредка поскрипывали обожженные морозом балки.

Дед Игнат приставил лестницу к настежь открытому лазу. Прежде чем взбираться наверх, присел на лавку – передохнуть. Изба была выстужена, и дыхание, слабыми облачками вырывавшееся изо рта, не согревало даже губ.

На столе, который Игнат вытянул на самую середку горницы, под линялой медвежьей шкурой спал Ванятка. Спал беспокойно – трясла лихоманка. Игнат повел ладонью, сметая с изголовья иней, почувствовал, как жарко и парно там, под шкурой. Еще с вечера малец, едва шевеля губами, шептал: «Холодно!» – жалясь на бивший его озноб. Под утро – забылся.

Игнат встал, долго, с трудом переставляя непослушные, навсегда окоченевшие ноги, взбирался по лестничке, пока наконец не сел в изнеможении на край лаза.

Рядом, занимая половину небольшого чердачка, стоял его, деда Игната, гроб.

Обеими руками взялся за крышку и, вздрогнув, отпустил тут же. Почудилось: тронуло теплом. Положил ладонь, чтоб убедиться – нет, все-таки показалось. Откинул крышку – толкнул и сам испугался, вымерзшее до сердцевины дерево чудом не раскололось вдоль бледных, едва заметных жилок, так… пошла длинная тонкая трещинка, да замерла, не добежав чуток – приподнял лежащий в головах треух. Под новой, ни разу не надеванной волчьей шапкой тускло желтела пригоршня жита.

Ту пригоршню можно было бы замочить, отварить, а на отваре да мясистых клубнях болотного рогоза замешать похлебку, добавлять в нее по ложке каши и тем протянуть хотя б неделю, до оттепели. Дед посидел еще, поджав губы и пересыпая крепкие продолговатые зернышки. Решился – перевернул треух и принялся собирать хлеб в него.

Кабы верил дед Игнат, что вернется посланный в деревню дурачок без имени, которого оставлял он «за старшого», когда уходил надолго в лес, – так не тронул бы заветную пригоршню, не оставил бы гроб пустым. Только, верно, загрызли дурачка волки, если не замела метель. А раз тронул Игнат горсть жита, пришлось и об остальном позаботиться.

Зерно смешал в чугунке со снегом да, совестясь, поставил к Ванятке, под шкуру – не шелохнулся малец, когда снаружи дохнуло студеным. Теперь предстояло встречать гостей. Игнат вышел в сенцы и взял рогатину, с которой по молодости ходил на того самого медведя, чья побитая молью шуба сберегала сейчас жар палимого лихорадкой тельца, отпугивала безносую оскаленной мордой. Сделал рогатину он когда-то сам, вырезал из подходящей ветки карагача, опалил, как положено, травками, прочитал заговор, и потому сейчас, стукнув концом об пол, с удовольствием почуял упругую дрожь доброго дерева.

Приотворил дверь – заскрипел лежалый, трехдневный снег, упал с козырька смерзшийся сугробик, разбился на три части у входа, брызнув в сенцы осколками. Игнат едва протиснулся в щель и, ломая рогатиной наст, пошел туда, где пряталась под снегом межа. Надо было выкопать, обозначить низенький межевой частокол. Долго ходил от одного столбика к другому, постукивая трижды по черному дереву и приговаривая: «Чур меня, Чур!» – пока не обошел избу кругом.

В сенцы вернулся закоченевший, повалился у порога и просидел так, не шелохнувшись, до полдня, пока не заиграл, ослепляя, искрами мерзлый наст. Игнат вздрогнул – уходило время и силы, а дел еще было невпроворот. Опираясь на рогатину, встал, прошел в горницу, кинул в печь полешек, огонь-травы сверху, ударил по кремню. Запылало ярко-голубым пламенем, занялось жарко. Кочергой сгреб тлеющие бледно-лиловым цветы в сторону. Потянувшись, снял с полатей связку петушиных гребешков – трёх кочетов дед Игнат зарезал еще по осени, – вздохнув, накинул связку на рогатину. Не бог весть какой оберег, да при малых силах и невеликая подмога не лишняя. Вынул из-под медвежьей шкуры чугунок, закопченным до черноты ухватом задвинул в печь и пошел по всем четырем углам, пока каша поспевает, молитвы читать – богам старым и новым.

Когда солнце малиновой кромкой коснулось верхушек сосен, дед откинул край шкуры, положил горящую голову внука себе на колени – мокрые волосы липли ко лбу, веки подрагивали – смочил бледные растрескавшиеся губы теплым взваром. Ванятка застонал, но сглотнул. Так и кормил, по чуточке, скатывая разваренное жито в шарики, закладывая в рот, пальцами прижимая язык к зубам, надавливая на тонкое дрожащее горло. Вспомнил, как лето целое ходили они с Ваняткой за птенцом козодоя, кормили так же вот, а тот давился, мотал глупой своей головой, выворачиваясь.

А за оконцем смеркалось. Дед Игнат накрыл чугунок рогожкой, обмотал плотно, поставил еще горячую кубышку в ноги мальцу, приговаривая: «То ты кашку грел, нехай она тебя погреет». Накинул страшную медвежью голову, спрятав Ванятку от глаз костлявой. А что придет она нынче – не сомневался. За окнами под чьими-то шагами хрустнул сминаемый наст.

Подхватив рогатину, вышел за дверь, толкнул было, да не смог захлопнуть – примерзла за день – под солнцем снег стаял, а к ночи схватился. Так и осталась чуть приоткрытой. Шагнул от порога, вглядываясь.

Пришел неупокойничек.

У чурок стоял Тимофей, что не возвернулся о позапрошлый год из города. Брехали, будто ушел от жены к полюбовнице… Брехали значит, псы шелудивые. Тимошку было жалко, шебутной парень, а веселый – лицо почернело, батогом разбитое, продавленное внутрь. Стоял тихо, не выл – на избу смотрел, на чердак. Крепко держал Чур нежить, хоть ни горячих углей, ни зерна, ни вина, ни меда не опустил дед Игнат в землю под чурбачки.

Солнце не вставало век, но как посерел лес, потянулся меж ветвями сизый, зябкий свет, дед Игнат ступил от приоткрытой двери, подошел к Тимошке – мороз глушил тяжкий дух, а все одно мерещился смрад могильный, – поглядел в черное лицо, нагнулся, постучал по чурбачку трижды и прошептал: «Чур меня, Чур!»

Весь день дед Игнат кормил Ванятку взваром, перебирал скарб в прогрызенном мышами ларе, выглядывал в окошко на каждый скрип подтаявшего снега. Покойник стоял у межи. В сумерках Игнат взял рогатину, вышел, встал перед дверью.

Лес, ночами похрустывающий, пощелкивающий мерзлыми ветками, ожил. В чаще сверкали голодные волчьи глаза. Ухватил рогатину крепче – звякнули бубенчики, нанизанные чередой на петушиную связку. Волков Чур не остановит, а волколаков – и подавно. Захотелось нагнуться, пригоршней снега умыть лицо, да лобастый серый зверь вышел из лесу, задрал морду, принюхиваясь. Редкая шерсть поднялась дыбом, оскалил пасть, повизгивая, и, прильнув к насту, прыгнул через межу, высоко. Принял его Игнат на рогатину, поднял как сноп, над головой запрокинул и стряхнул обратно – в голый подлесок. Заскулил, завизжал щенком подранок, пополз, размазывая вязкую кровь по твердому насту, а потом извернулся и цапнул себя, вырывая кишки из раны. Взвыла волколачья стая – прижимали к голове уши, приседали на жилистых лапах, прыгали туда, где запахло кровью.

Игнат отступил на шаг, в щербатый провал приоткрытой двери. Стая кольцом рассыпалась. Боялась рогатины, а когда бил концом о косяк – соловьем заливались на морозе бубенчики, – и вовсе отскакивала от ненавистного звона. Под утро принялся дед Игнат сбивать ледяную корку, державшую дверь. Волколаки бродили внутри межи, грызлись, поднимали морду по ветру, пробуя воздух – чуяли теплую человечью кровь и другой, смутный, щекочущий ноздри зов – скуля, утирали нос лапой. К рассвету Игнат отступил в сенцы и захлопнул дверь. Враз ударилось тяжко – посыпалась труха из щелей – заскреблось когтями. Задвинув засов, метнулся Игнат в избу, схватил бадейку студеной воды да плеснул под порог. Снаружи отступило, стихло. Дед Игнат держал дверь, пока не зашевелилась на столе медвежья шкура да не вынырнула из-под нее встрепанная макушка Ванятки.

За толстой бревенчатой стеной ходили, рыли то тут, то там сильными лапами – летел за окошком разгребаемый снег – кидались на дверь, да засов держал хорошо, и вода приморозила крепко. Потом вспрыгнуло на крышу, принялось терзать соломенную кровлю. Ванятка выглядывал из-под натянутой по глаза шкуры, прислушивался, а как начинало рвать и рычать – прятался.

К полудню ослабел Чур. Под мерными человечьими шагами заскрипел наст – заглянул в окошко неупокойничек. Ванятка заплакал, глядя на черное продавленное лицо да выклеванные вороньем глаза, дед Игнат подскочил, завесил окошко рушником. Сел на стол рядышком, обнял мальца, запел, покачиваясь:

Гуси-ле-е‑ебеди,

возьми-и‑ите меня,

понеси-и‑ите меня,

к отцу, к ма‑а-атери…

А в сумерках нежданно-негаданно смолкло. Чутко дремавший Ванятка поднял голову, поглядел на деда удивленно. Игнат отпустил внука, накрыл с головой шкурой, прошел в сенцы, придержал ладонью бубенчики и тихо взял рогатину, отступил на шаг. Заскулила, зарычала волколачья стая, да не рядом, а на опушке, и снова унялось. Послышались шаги близко, и вдруг трижды стукнуло в дверь.

– Отпирай, хозяева!

Онемел Игнат, промолчал в ответ. Тогда с той стороны дернуло сильно раз, другой, а на третий хрустнула ледяная корка, и распахнулась примерзшая дверь.

Богат был на госте кафтан: синего бархата, воротник стоячий, цветным шелком по борту расшитый, с лентой гарусной да серебряными бляшками по рукавам. Стынь на дворе, а душа – нараспашку. Рубаха белая грудь широкую закрывает, едва по швам не трещит, кудри черные вьются, глаза синие сверкают, только лицо, что твое полотно рубашечное, и губы – как у девки алые. Выронил Игнат рогатину, звякнули жалобно бубенчики. Ванятка не утерпел, скинул медвежью морду, уставился на гостя во все глаза.

– Вижу, выходил ученика мне? – засмеялся гость. – А где ж моя малая хоромина? Показывай, хозяин.

Подошел и рогатину поднял – будто не глядели острые концы грозно козой, будто не звенели воинственно бубенчики, будто не петушиные гребешки засушил дед Игнат, а василисковые – отдал в руки.

– А рогулю свою прибереги, три дня и три ночи гостить у тебя буду, внучка твоего учить. Последишь, чтоб… не шастали.

Игнат принял рогатину, повел гостя в горницу.

Ванятка сел на столе, заулыбался гостю веселому и красивому. Улыбнулся гость в ответ, потрепал по волосам, тронул щеку. Отшатнулся малец – схватился темный вихор инеем, побелела щека.

– Вот что, – подал голос Игнат, – ты мальца учи, так уж и быть, да не запугивай, а гроб… помоги спустить, один не выдюжу.

Открыли лаз, приставили лестницу, забрался Игнат в темень чердачную, присел – ноги вниз свесил – провел ладонью по светлому дереву. Не почудилось – нагрелась сосна, обласкала руки теплом. «Чур меня, Чур!» – прошептал Игнат, и засмеялся гость. Старик чертыхнулся, сплюнул через левое плечо трижды, ухватил гроб покрепче да спустил вниз, в ледяные ладони.

Гость поставил гроб на лавку, постучал по стенкам, приподнял крышку, покачал головой, на трещину глядя:

– Что ж, хозяин, домина у тебя с изъяном?

– Не любо – не бери, не навязываю.

Скинул гость кафтан свой бархатный, застелил ложе, примерился – да и улегся головой прям на треух Игнатовый. Обмерло сердце, дохнуло холодом, охнул дед Игнат. На опушке завыла, зашлась плачем волколачья стая.

– Деда, а чего он в гроб твой залез?! – закричал со стола Ванятка.

Повертел гость головой, укрылся полами.

– Крышку прикрой, изнутри на щель посмотреть хочу.

Дед Игнат взял крышку, ответил Ванятке, опуская:

– Мне теперь гроб не нужен вовсе, я теперь, внучек, век не помру. А хорошему человеку за доброе дело грех не отдать.

– Доброе дело? – Ванятка покосился на закрытый гроб. – Какое доброе дело, дедушка?

Постоял Игнат, посмотрел на крышку, помолчал.

– Не хотел тебя я, внучек, ремеслу своему учить… видно, чувствовал. Нашелся тебе наставник получше.

– Лучше тебя, деда? – недоверчиво протянул мальчонка.

В крышку стукнуло, донеслось глухо:

– Снимай. Делать нечего, дареному коню в зубы не смотрят, а в своей сермяжке никому не тяжко.

Игнат откинул крышку, прислонил к стенке. Молодцем выпрыгнул гость из гроба, вынул кафтан – раскинулись полы – да, надевая, руку левую и приподнял. Мелькнуло – прорвана рубаха, запеклось кровью меж ребер, прямо в самое сердце.

– Это за что ж тебя, родимый, так? – прищурился дед Игнат.

Зыркнул недобро, зубы оскалил:

– В чужой сорочке блох искать? Держись, вошь, своего тулупа. – Кивнул на дверь. – Иди лучше дом стеречь. Мне мое время дорого.

Схватил Игнат рогатину, постоял, да и вышел вон, только дверью хлопнул.

Снаружи потеплело, на мерзлый наст падал мокрый снег. На опушке, за межевой чертой резвились волколачьи дети, стоял Тимошка: и не различить было за метелицею – так далеко. Лучше всякого Чура держал колдун неупокойничков. Знатный колдун, не чета деревенскому знахарю. Горько вздохнул дед Игнат. Не было бы неурожая, голодной зимы да пустого гроба, без горсти жита, кабы послушали его деревенские. Если выйдут средь бела дня на небо солнце-батюшка да луна-матушка, добрый хлебопашец в поле не робит. А когда в сев разрешились до поры две бабы от бремени, одна – мальчонкой, другая – девкой, и вовсе рукой махнул, так и сказал: «Дурной год будет». И прогнали его деревенские, и его, и внучка Ванятку, и дурачка не пожалели: «Накаркал, старый!» – кричали.

Так прошел день до полночи в горьких думках. За дверью было тихо. Что там колдун чародеел-ворожил – ни половицы поскрипа, ни огонька всполоха. Только когда вышел на небо месяц, вдруг ёкнуло сердце, и поднялась волколачья стая, потянулась без опаски, в нахалку. Дед Игнат схватил рогатину, стукнул концом о дверной косяк. Зазвенели бубенчики, ощерилась стая. А кровь в жилах на бегу стынет. Покачнулся – закружилось под ногами небо, над головой зарычал зверь и прыгнул сверху вниз. Острые клыки пропороли тулуп. Игнат не почуял боли – кровь потекла водой, – схватил за горло, приподнял. Щелкнули зубы, хрипло заклокотало в глотке, сморщилась черная морда. Глядя в тускнеющие янтарные глаза, крепче сжимал Игнат хватку, пока не отпустил под ноги вялое тело. Прижимая уши, скуля и огрызаясь, стая рвала придушенного волколака, а Игнат, перехватив рогатину, замахнулся и как дубьем ударил по хребту одного, другого. Катился градом пот, а жара не было – разливался по груди могильный холод.

К полуночи, налакавшись собственной крови, стая отступила. Дед Игнат привалился к двери, осмотрелся. Почернел снег, но не осталось на нем ни мертвых, ни подранных, ни клочка шерсти из волколачьего бока. Откинул полу – рваная рана едва сочится сукровицей. Игнат застонал, опустился в черный снег и заплакал.

Поутру отпустило вдруг – потеплело на сердце, опалило болью разорванный бок. Заскулили, отбежали волколаки к опушке. Опершись на рогатину, Игнат поднялся на ноги, смахнул с глаз застывшие слезы, толкнул дверь – изнутри заперто. Поднял кулак да, поджав губы, и опустил. Обернулся, сломал рогатиной наст, расчистил снег, присел прямо у порога. А кровь по жилам бежит, рану огнем жжет – вон уж и на тулупе пятном наливается, проступает. Улыбнулся Игнат, потрогал пальцем – теплая, поднес к губам – солёная. Прикрыл глаза от снежного блеска. Почудилось – идет он с Ваняткой по летнему лесу, по сосновому бору, солнцем насквозь пронизанному, тропка узкая, меж стволами петляет – конца-края не видно. «Пить хочу!» – дергает Ванятка за рукав рубахи. «Кончилась водица, внучек!» – отвечает Игнат с хитрым прищуром. «Что же делать, дедушка?» – ясный взгляд, внимательный. «А посмотри вот». Берет Игнат тонкую веточку, обдирает от коры да кладет под сосну на муравейник, из рыжих сосновых иголочек сложенный. Смотрит Игнат, как бегут муравьи по прутику, по своим делам муравьиным, а Ванятка стоит, за плечо трясет, плачет: «Не спи, деда! Деда, не спи!»

Волколак вцепился в горло. Игнат захрипел, потянулся за рогатиной, другой рукой зашарил по поясу. Нащупал костяную рукоятку, выхватил нож железный да вонзил под левую лапу, в сердце. Ослабела волколачья хватка, и глянули вдруг на Игната человечьи глаза, упала на колени кудрявая светлая голова, разжались вцепившиеся в ворот пальцы. Игнат закричал, вскочил на ноги, увидал рогатину, к двери прислоненную, схватился было, да обжег ладони до волдырей, уронил в снег. А волколаки подбираются, смотрят жадно на тело у ног Игнатовых. Переступил через мертвеца, выставил нож. Поднялась шерсть на плешивых загривках, зарычала стая и припустила вдруг к опушке, будто и не спал сейчас колдун в гробу Игнатовом. Обернулся Игнат на дверь, вытер холодный пот со лба и сказал: «Спасибо, внучек, подсобил дедушке».

Снял тулуп – накинул на мертвеца, срам прикрыть. Повернул лицом к себе, закрыл ладонью голубые глаза, убрал со лба волосы, поглядел внимательно. Нет, не деревенский. Да только, может, парень этот – молодой еще – на деле во сто крат Игната старше. Сколько мучилась душа непокаянная? Сколько еще прострадает до Страшного суда? Игнат взял нож, отошел от двери в сторонку и принялся рыть могилу. Волдыри на руках полопались, кожу с ладоней содрал начисто, а ни капли крови не упало, не оросило мерзлую землю.

Волколаки до свету бродили вдоль межи, а на рассвете уж привычно екнуло сердце. Игнат поглядел на могилу – неглубока да белым свежим снежком выстелена. «Будет тебе заместо савана». Положил мертвеца на тулуп, руки в рукава продел, полы запахнул. Глянул – на боку пятно большое, бурое, а на груди его, Игната, ладони отпечатались. Посмотрел на руки – кровь едва сочится, а боли так и нет, как не было. Покачал головой. Ухватил за ворот, стянул в могилу. Хотел отходную прочитать – не смог. Сложил на груди руки, зашептал заговор, душу в теле запирающий. Подумал, снял нательный крест, приподнял мертвецу голову, надел да под тулуп спрятал: «Мне он теперь без надобности». Выбрался из могилы и принялся сгребать землю вниз, какой-никакой – насыпал холмик. Сходил за рогатиной – хоть палила руки, да не жгла уже – воткнул в ногах. Поднял голову – глядь, Тимошка стоит, на могилку таращится.

– Уходи, родимый. Не томи душу. Нету здесь тебе упокоения. – Посмотрел Игнат в черное продавленное лицо и пообещал: – Иди, сам скажу в городе, чтобы попы за упокой души твоей помолились, уходи только.

Постоял Тимошка да пошел прочь, пошатываясь. Игнат сел на холмик – грела его земля могильная, манила в материнские объятия.

На закате распахнулась дверь, вышел на порог колдун – кожа серая, губы синие, – поманил негнущимся пальцем, показал монетку медную. Подошел Игнат, заглянул было в горницу, да оскалил колдун кривые черные зубы – дохнуло изо рта гнилью, – прикрыл за спиной дверь.

– На, держи. – Сунул в руки денежку. – Внука твоего всему, что знал, выучил. Эта ночь для меня – последняя. Завтра тебе, может, крови захочется, ты зажми зубами копеечку – полегчает.

Поглядел Игнат в глаза синие – еще ясные да яркие – поклонился низко, до земли.

– Спаси тебя бог, добрый человек.

Усмехнулся колдун.

– Мужик за спасибо семь лет в батраках жил, а тебе за спасибо – весь век маяться. Пой молебен тому святому, который милует.

Развернулся, дверью хлопнул и засов задвинул.

Завыли волколаки на опушке жалобно, да поодиночке в лесу сгинули. Поглядел Игнат на себя: горло порвано, руки окровавлены, на боку рана черная. Сердце так редко стукает, будто и не бьется вовсе. Положил копеечку, как леденец за щеку, поплевал на ладони и пошел рыть другую могилу с первой рядом.

С утренней звездой в последний раз стукнуло сердце Игнатово и остановилось.

Сказывают, видали деревенские мальчишки, будто в оттепель ушел по дороге в город Игнатов внук Ванятка вместе с дурачком своим, обряженным в медвежью шкуру, подпоясанным вервием. А когда по весне пришли мужики к избушке знахаря, то увидали во дворе могилу его – с рогатиной взамен креста в ногах воткнутой. Чья вторая была могила – неведомо. Девять лет по кривой версте обходили гиблое место, пока не вернулся домой молодой колдун и не вырыл под окном могилу третью.

Александра Давыдова, Максим Тихомиров

К вопросу о сваях

А

1. Хильстерр

1650 год от Оранжевого огня

Караван с фабрики прибыл к полуночи.

Все вздохнули с видимым облегчением. Успели вовремя.

Шесть грузовых шагоходов мерной поступью, от которой содрогалась земля, притопали со стороны города. Корыта их кузовов были полны маленьких тел, стоящих плечом к плечу, тесно, не пошевелиться. Детишки и не пытались – только крутили из стороны в сторону большими головами, лупали выпученными глазенками и глупо улыбались слюнявыми ртами.

Борта кузовов обернулись аппарелями, и детишки тронулись по ним вниз, шеренга за шеренгой, как и стояли. Оранжеворясная братия организовала коридоры, вдоль которых пупсы потопали к котловану, выкопанному в форме пентакля – то, что надо для успешного строительства. Пересекающиеся линии звезды образованы множеством глубоких, в рост человека, лунок, слагающихся в пунктир. Пламя сотен факелов бросало багровые отсветы на дно огромной ямы, превращая тени во всполохи насыщенной черноты.

У края котлована детишек встречали заклад-мастера. Каждый отбирал нужное ему количество улыбчивых пупсов и вел за собой. Те жались к ногам мастеров и, словно стадо овечек, послушно семенили следом.

Мастера вели табунки детишек вдоль линий, останавливаясь у лунок. Каждый раз по их знаку один из улыбающихся глупышей спрыгивал вниз, в тесный колодец, и оставался стоять там, глядя в темное небо и шепеляво лепеча что-то себе под нос.

Следом за мастерами шли забойщики. При каждом был заступ. Земля летела в лунки лопата за лопатой – прямо в доверчиво распахнутые глаза. Детишки улыбались до самого конца, пока земля не скрывала их с головой.

Ровно в полночь луна зависла в зените. Облака, затянувшие было небо тяжелым пологом, враз расступились, и сияние чистого серебра залило весь мир. Факелы превратились в колючие искры злого огня, очертив контур огромной звезды, и тогда забойщики двинулись вспять по своим маршрутам.

Длинное древко, испещренное вязью рун, упиралось острием в шевелящуюся земляную насыпь над лунками. Мерно взлетал к небу тяжелый деревянный молот – и опускался: раз, два и три, вбивая древко в почву на треть длины. Рыхлая земля вскипала на мгновение короткой дрожью агонии – и успокаивалась. Когда забойщик с усилием вырывал кол, в темное небо коротко ударял фонтан – черный, густой, тяжко рассыпающийся жирной капелью брызг, щедро орошая землю.

Забойщик шел к следующей лунке.

Все заняло считаные минуты – люд на строительство набирали бывалый.

Когда замерла земля над последней лункой и забойщики выбрались на край котлована, грандмейстер подал знак бетонщикам. Потоки жидкого серого камня хлынули в установленные по тем же линиям опалубки, заполняя их до самого верха.

Фундамент вышел на славу.

2. Из писем Кольвера Войлеса, путешественника

1750 год от О.о., семрица, лэ

Милая Дженни!

Наконец есть минутка, чтобы написать тебе пару строк!

Бумаги у портье не допросишься, лишь в обмен на монетку выделил мне половину листка. А искать канцелярскую лавочку – мне терпения не хватит, когда можно сию же секунду начать тебе письмо. Пусть и короткое. Обещаю, следующее будет длиннее.

Дорога до Хильстерра была на редкость утомительной. Не могу сказать, что мне тяжелее далось – пыль, жара или бесконечные унылые пейзажи. Представь себе: серая степь без единого деревца или куста, только перекати-поле и грязно-белые ветряки. Никакого сравнения с нашими любимыми зелеными холмами.

Гостиница здесь неплохая: комната мне досталась маленькая, но уютная. Матрас мягкий, таркаранов не видать (надеюсь, к ночи не вылезут – не хотелось бы подвешивать съестное к потолочной балке), окно открывается почти без скрипа.

Думаю, что проведу здесь недельку. Буду сидеть с газетой у камина, бродить по улицам и отвыкать от дорожной тряски.

Ну вот, лист и кончается.

Целую без счету и обнимаю. Как я соскучился уже, милая Дженни.

Твой Коль.

* * *

1750 год от О.о., семрица, лэ

Здравие тебе, Фай.

Начну с наболевшего. Маскировка под обычного туриста обошлась мне в лишнюю неделю пути. Пассажирские дилижансы ходят медленнее улитвей. Неудивительно – возницы ленивы настолько, что я с трудом сдержался, чтобы не раскрыть себя, потребовав служебный транспорт. Его бы мне, конечно, выделили… Но жители этой провинции, как я успел заметить, с большой опаской глядят на госслугов, а уж тем более – из столицы.

У меня есть всего неделя времени на расследование, потом уйдет последний дирижабль до озера Гин в этом месвесте, следующий – только через шесть несемрель. За это время я успею привыкнуть к местному диалекту с присвистом сквозь зубы, буду ходить осторожной походкой, каждую секунду ожидая землетрясения (кстати, сегодня толчки были уже трижды), и научусь кланяться встречным оранжевым братьям. Боюсь, тогда Дженни меня не узнает и не пустит на порог.

К делу: назначил встречу с владельцем одного из строительных цехов. Притворюсь любителем архитектуры, который скупает себе дома во всех провинциях Каммера.

Завтра отпишусь по результатам.

Кольвер.

3. Голоса в темноте

«Эй, младцаны да младчане, гляньте-ка! Да гляньте, говорю, хорош дремать! Проспите так жизнь всю и не увидите ничего!»

«Уже проспали… Какая ж это жизнь?»

«Не ворчи, Доттен. Что, опять ребра мозжат? Эт к непогоде. Мож, дождь пыль прибьет? Да все одно нехорошо – от дождя потом плесень, а где плесень, там таркараны. А их и так полным-полно… Что там у тебя, Войт? Чего всполошился и других всполошил? Раз на улице крайний, так все можно, что ли? Мал еще…»

«Да что ты, Майр, право… Я не со зла да без умысла же…»

«Что без умысла, мне ведомо. Вот с мое постоишь, разговоров людских понаслушаешься, да товарищей, что постарше, – тогда, мож, умысел у тебя и образуется какой-никакой. А пока – говори, что там, раз уж поднял».

«Да я ж так… Путешественник давешний идет, домой, должно быть. Думал, может, интересно кому… Новый, как-никак, человек. Такие не каждый месвест появляются. Слышь, Бойрон? Готовь ему норку, ха-ха-ха!»

«Чего?»

«Тебе говорю! Во, смотри, смотри, возвращается твой чудной!»

«Чего это он мой-то?»

«Твой, конечно, чей еще? К тебе же заселился, нет разве?»

«Ну, ко мне. Но с чего бы ему моим быть? Он сам по себе, я сам по себе. Как иначе?»

«Неправда твоя. Не бывает так, чтобы они – сами по себе были, и мы тоже – сами… Они от нас зависят, а мы им обязаны до скончания времен. Не согласен?»

«Согласен, отчего ж не согласен. Только все одно – никакие они не свои».

«Чего его слушать? Он же сирота. Сиротой был, сиротой и останется. Кто ж виноват, что ему гостиница досталась? Никто. А понятия у него никакого. О своих вон пускай Ламмель с Анкене и остальными расскажут. Сколько квартир, столько и своих, а то и поболе».

«Ежели о своих говорить, то свои – это Катти Лайме и ее старенькие родители, и бабушка ее, совсем древняя, столько не живут…»

«…или вон толстяк-пекарь, который мелкой мучной пылью весь дом запылил да корицей провонял, да с женой со своей, тоже толстой и вечно в муке…»

«…или госпожа адвокатесса из номера тринадцатого, у самого сердца…»

«…на людях она строгая и колкая, как битый лед…»

«…а внутри, в тепле, среди своих полосатов, с кружкой травяного чая, словно как будто бы оттаивает, глядит на спицы, песенки деревенские поет тихонько под нос да петли считает…»

«Вот! Вот это – свои. А те, что у тебя, Бойрон, останавливаются – кто переночевать ночку да с девкой потискаться, кто по государеву делу или вовсе не пойми зачем, как этот вот франт… Не успевают они своими стать, потому что им съезжать скоро – кому через день, кому через два, кому через неделю…»

«Отстань, Майр. Без тебя тошно».

В

1. Хильстерр

1720 год от О.о.

Путник был запорошен пылью местных разбитых дорог, и пылью имперского тракта, и пылью Огонь знает еще каких путей-перепутиц великой Империи. Был он немолод уже, а может, просто притомился с дороги. Длинный, до пят, плащ обвис на сутулой спине, поля шляпы легли на плечи. Глаза тускло светились в тени под шляпой – безразличные и смертельно усталые. Ждал смиренно у врат обители, держал за руку ребенка.

Девочка – некрасивая, разноглазенькая, с паклей нечесаных волос, во все стороны торчавших из-под уродливого чепца, – оглядывалась, раскрыв широко немалый рот. Слюна тянулась ниточкой на нечистый с дороги кружевной воротничок. Платьице поизмялось и изорвалось. Время от времени девочка дергала мужчину за руку и начинала лопотать что-то совсем непонятное, не то в тревоге, не то в недоумении. Иногда улыбалась щербато – зубов не хватало, и видно было, как сквозь розовую плоть десен прорезываются остренькие молодые клычки.

Братья появились из потайных калиток – справа и слева от портала выскользнули тонкие тени: горел закатный оранж сутан, бритые черепа блестели, как натертые жиром. Вежливо улыбнулись – разом, одновременно. Протянули руки ладонями вверх – суставы бугрятся узлами, пальцы тонки, как ветви кустарника, который в изобилии растет вокруг скита. Пальцы чуть шевельнулись – словно ветер пролетел мимо и колыхнул их мельком, мимоходом, на лету. Ладони хотели даров.

И получили их.

В одну смуглую ладонь лег, звякнув металлом, тугой кошель. В другую – крошечная шестипалая ручонка с кружевной манжетой на запястье. Девочка ахнула, взглянула вслед стремительно уходящему спутнику. Крикнула зверенышем – тоненько, без слов, надрывом – и рванулась вдогонку из рук братьев. Но те держали крепко – им не впервой было так держать.

Выла страшненькая девочка, захлебываясь слезами, до тех пор, пока не хлопнула дверца дилижанса и не стукнули о спекшуюся в камень глину цопыта упряжных. Потом твердые, как дерево, ладони бережно утерли слезы и повлекли за собой – мягко и настойчиво – в раскрывшие створки ворота.

Там, во дворе, ждали остальные, улыбаясь честно, широко и щербато сотней мокрых ртов. Они протянули ей навстречу руки, и девочка улыбнулась им в ответ.

За ее спиной неслышно закрылись ворота, отрезая прошлое – навсегда.

2. Из писем Кольвера Войлеса, путешественника

1750 год от О.о., вайнес, лэ

Милая Дженни!

Бродил сегодня по Хильстерру. Стер ноги, зато приобрел несколько серебристых оттисков на стекле – тонкая работа, чудные городские виды – дворец правителя и храм. Надеюсь, тебе понравится. Теперь бы только довезти, не разбив.

К сожалению, жилые дома здесь мрачные. Тебе бы они не понравились.

Серые громадины с бетонными ребрами по фасаду, брр. На них и смотреть-то неуютно, не то что жить внутри.

Гостиница спроектирована так же, но хотя бы отделана камнем теплых тонов – видимо, чтобы приезжие селились без дрожи. И на том спасибо.

На улицах шумно даже вечером, когда прохожих почти нет. Постоянный гул, шорох. Скрип – должно быть, рядом проходит дорога для грузового транспорта. Не получается посидеть в тишине и сосредоточиться.

Лениво повожу время: гуляю, ем и пытаюсь спать. Для полноты спокойного счастья не хватает только тебя, моя милая. Жду не дождусь, когда вернусь обратно. Как жаль, что дела не отпустили тебя из столицы.

Целую.

Коль.

* * *

1750 год от О.о., вайнес, лэ

Здравие тебе, Фай.

После разговора с цеховым главой я понял, что приехал не зря. Та женщина, что подала запрос на расследование, была права, чьма побери! Мастер Громе прямо не признался в преступлении, однако намеков и оговорок столько…

Какое количество детей в фундаменте вас устроит?

Важен ли для вас возраст инвестиций?

Если вы ценитель, то вам подходят дома только с осиновыми закладовыми кольями или из вяза тоже предлагать?

Фай, да они тут, как полтысячи лет назад, приносят в жертву людей во время строительства. Я поражен – как Государь это терпит? Возможно, просто никто пока не удосужился собрать и представить ему доказательства происходящего.

Ведь Хильстерр в месвесте пути от столицы. Пока вести доберутся… Или им просто не позволяли добраться? Не выпускали из города, так сказать.

Холодный пот прошибает, знаешь ли.

Искренне радуюсь сохраненному инкогнито и неснимаемой печати для писем, которую в последний момент захватил с собой. Без нее я бы не осмелился писать тебе прямо о расследовании.

Буду держать в курсе.

Кольвер.

3. Голоса в темноте

«Вон он, видишь? Про него я рассказывал».

«Симпатичный».

«Че-его?! Опять ты из ума выжила?»

«И совсем не выжила. Войт правду сказал, когда его своим для Бойрона назвал. Только он не Бойрону свой вроде как, а словно бы мне…»

«Точно, спятила. Солнцем крышу нагрело, девочка?»

«Что такого? А в этом все равно что-то родное есть… свое, знакомое!»

«Быть того не может, Хильма, зуб тебе даю – первый раз он в городе! И не только за те годы, что ты с нами, а вообще – в первый раз».

«На что мне твой зуб, Рокос? Да и нет у тебя никаких зубов, и давно уже…»

«Эй, тише вы там! Разгалделись…»

«Что, боишься, услышит? Ха-ха!»

«Кто его знает, какие там люди в дальних землях живут. Он же заезжий, вон, сами гляньте!»

«Странный он…»

«И впрямь, странный!»

«Одет не по-нашему и говорит чудно. Издалека, наверное, господин приехал».

«Да какой он господин? Молодой совсем».

«Молодой – не молодой, а вишь, как ему жизнь личико-то порасполосовала? Шрам на шраме, рубец на рубце… Помнишь, годиков несколько тому, как народ с юга тянулся? Ты, Бойрон, баял еще, что постояльцы все про большую войну на побережье рассказывали. Этот, поди, там же раны свои заработал».

«Мож, он просто душегуб какой?»

«Нее… Человека служивого я враз от шпака гражданского отличу. Насмотрелся. Я тут, почитай, вдесятеро вашего подольше стою-поживаю. Еще помню, как прадед нынешнего Государя здесь огнем да мечом порядок наводил, когда дедушка хильстеррского наместника решил волю взять. Нашего брата, однако, не трогали. Понимали, значит. А людской кровушки земля попила вдоволь…»

«Что служивому делать в нашей глуши-захолустье?»

«Кто знает… Государева, вестимо, служба. Нам с тобой не расскажут, хе-хе…»

«Государевы люди мундиры носят, а этот… Видишь, вырядился как? Шляпа с пером и пряжкой, сапоги до колен, манжеты, кружева, что ж ты поди ж ты…»

«Тайнослужцам мундиры без надобности, пустая голова. А что до шляпы да пера… Столичная мода, должно быть».

«Может, на государевом пенсионе, по ранениям да за геройство? И впрямь – путешествует. Отчего бы и нет?»

«Ду-урень… Ты забыл, что тут за место? Иначе, как по государевой необходимости, путешествовать тут незачем. Только если к оранжевым братьям, на фабрику… Хм».

«Да он слыхать не слыхал про нее, про фабрику-то. Чужак, одно слово. Таркаранов боится, еду прячет… Какая ему фабрика? Без надобности: что фабрика ему, что он фабрике…»

«А ты чаще повторяй – «фабрика, фабрика, фабрика», Бойрон. Особенно когда он – там, внутри. Они, бывает, чувствительные окажутся. Глядишь, сам ему эту мысль в голову вложишь, если ее еще нет там пока, дубина… Хлопот потом не оберешься. Не Государево это дело. Ни к чему и этому… красавцу вашему о ней знать. Даже если и отслужил он свое. Слышь? Чтоб и не думал даже…»

«Не буду, Майр».

4. Из писем Кольвера Войлеса, путешественника

1750 год от О.о., тевисс, лэ

Милая Дженни!

Сегодня я немного приболел – ничего страшного, легкое желудочное расстройство, – поэтому рассказывать не о чем. Дремал в комнате, пил чай с корицей, читал.

Увидел наконец здешнего таркарана – он подобрался по столу совсем близко, чтобы утащить с подноса кусок печенья. Зверь не такой крупный, как мы видели в доме у Фая, всего-то с кулак, но усы знатные. Помахал мне вежливо – воришка, но понимает, что со мной не по стати нельзя – и убрался восвояси. Да, придется все же подвешивать еду.

Как ты там ешь? Как спишь без меня?

Не скучай, постараюсь вернуться пораньше.

Твой Коль.

* * *

1750 год от О.о., тевисс, лэ

Здравие тебе, Фай.

К стыду признаюсь – сегодня мне изменила профессиональная выдержка. Еле добрался до гостиницы. Как меня полоскало и выворачивало наизнанку, вспоминать страшно. Думал, до ошметков желудка дело дойдет. Но обошлось.

Спросишь, с чего бы это храбрый Кольвер, прошедший резню в окопах и обыски в бездомных поселках, так разнюнился? Храбрый Кольвер всего лишь съездил на фабрику.

Сегодня с утра опять заехал к Громе, подтвердил готовность к сделке, но пожелал увидеть материал.

– Вы имеете в виду инвестиции? Или вложения?

Чьма меня дернул за язык ответить:

– И то, и другое.

Тогда меня с почетом и «под большим секретом, только из уважения к вашей любви к архитектуре, господин Кемме!» отвезли в натуральный альд.

Ты никогда не задумывался, куда деваются дети со всей империи, от которых отказались их матери сразу после рождения? Не только простые безродные сиротки, которым не повезло родиться в семьях непорядочных людей или вовсе вне семьи, а еще и вырожденцы, которые напугали бы любую, даже самую добрую мать? Кривые, косые, уродливые, дебилы? Дети с крысьей губой и жабьей пастью, с перьями вместо волос, с плавниками вместо ручек и ножек? Все те, в ком жив Оранжевый огонь? Все, кого собирают по больницам оранжевые братья и уносят… Не в приюты они уносят брошенных выродков, так и знай! Свозят сюда, в Хильстерр, и растят – на убой.

Растят в светлых, больших комнатах, водят гулять в сад, вкусно кормят и гладят по головке. Те привыкают к сытой жизни, становятся добрые, доверчивые. Куда их позовут, туда и идут. Когда им лет по семь исполнится, на фабрику начинают приходить мастера, знакомятся с детьми, играют с ними.

– Чтобы дети к ним привыкли, – пояснил Громе.

А потом мне продемонстрировали колья, которыми этих самых детей, как я понимаю, забивают перед закладкой здания. Колья гладкие, будто отполированные, покрытые нестираемыми уже потеками крови. Некоторыми из них пользуются аж по сто лет. Обращаются бережно, протирают бархатными тряпками.

Сволочи.

Изверги.

Надеюсь, мы прижмем их к ногтю.

Кольвер.

5. Голоса в темноте

«Ну что там ваш приезжий? А, Бойрон? Побывал уже на фабрике, твоими-то стараниями? Нет?»

«Да ну, Майр, брось. Что ему там делать? Кошель у него тощий. С собой никого не привез – ни калеки, ни дурачка, ни вырожденца. Один он в номере остановился, как есть один. А если на фабрику и собирается, то не говорит об этом – да право, что он, оглашенный, с самим собой-то вслух разговаривать?»

«Для этого совсем не нужно быть оглашенным, дубина. Люди очень много делают вещей, которые даже самым странным созданиям кажутся странными. Взять вот тебя – удивляешься же? Вот то-то…»

«Да нет, точно. Не был он еще на фабрике. А если и побывает, ничего с этого иметь не будет. Братья строги и на вывоз дальний никого ему не отдадут. Всем известно – не увезти ему никого из наших земель, не приживутся свайки нигде во всем свете, кроме нашей северной земельки…»

«Ну, он-то как раз и не все. Может выкинуть чего-нибудь этакого… столичного. А столица – это Государь. Я давно уже уяснил, с тех самых стародавних времен, когда кровью наша земля напилась на тысячу лет, что чем дальше Государь от наших мест, тем всем тут спокойнее. Присмотреть за ним надо. Слышь, Бойрон? Пригляди…»

«Да тюфяк он, а не государев служень! Квелый какой-то. Видно, не по душе ему наши края. Словно в Чьму угодил, а не в человеческие земли. Уходит словно через силу, а как вернется, сидит, строчит что-то на листиках бумажных, остервенело так, словно гресами одержимый. После листики в конверт складывает да поцелуем запечатывает. И видно, что тоскует сильно. А потом спит до утра, и как проснется – снова по городу бродит».

«Ну-ну, посмотрим. И впрямь: может, просто праздный гуляка. От несчастной любви в наши пустоши подался, подальше от столичных огней да веселья. Или наоборот – от счастливой любви сбежал, н‑да… Не каждый ее, счастливую-то любовь, вынесет да выдержит… Особливо отставной вояка, даа…»

«Мож, и впрямь турист какой. Блаженный».

«Щеголь!»

«Франт!»

«Фу-ты ну-ты!»

* * *

«Вишь, как разоделся? Что я говорил! Чучело самое настоящее!»

«Нее… Хорошенький. На папу моего похож…»

«Дура ты, Хильма. Что ты об отце помнить можешь? Маленькая была да глупая не по годам. Оттого здесь и очутилась».

«Помню. Дом большой был, с колоннами, не такой, как здесь, нет – просто камень мертвый да дерево уснувшее. Но все равно – теплый, свой. Маму помню. И папу. Мама плакала, папа сердился, что глупая. Потом увез сюда. Папа всю дорогу трубку курил, пахло от него плохо, но своим. Отвез, братьям отдал, молчит, а в глазах мокро…»

«У-у, девчонки… Глаз не будет, чтоб реветь, так все одно – разревутся… Чего плачешь-то? Не воротишь сделанного, да и отец твой, должно быть, не жив уже давно. Не живут столько… живые».

«Я тоже не живая! Что ж теперь, не скучать, не горевать? Раньше не умела, так хоть теперь научили добрые люди слушать, выучилась, поняла… А тут еще этот приехал… В шляпе своей да в кружевах, да на папу похож…»

«Дура!»

«Дура… Ток все равно – похож…»

6. Из писем Кольвера Войлеса, путешественника

1750 год от О.о., фавьер, лэ

Милая Дженни!

Сегодня я чувствую себя лучше.

Прогулялся на рынок, по дороге наткнулся на лавочку кукольника – и приобрел тебе милый подарок. Очаровательного фарфорового пупса в платьице с атласными кружевами, цвет – пепел розы. Эдакое нежное увядание, весьма изящно. В твоей коллекции ему найдется достойное место.

Погода нынче хороша: на небе ни облачка, солнце не сильно припекает, в воздухе – запах виззелий, тут они цветут почти в каждом дворе. Смотрю на них и думаю – вот бы подарить тебе букет… Но виззелии не выдержат долгого переезда, даже если их заморозить в багажной камере. Так жаль.

Впрочем, я не слишком печалюсь – ведь наша встреча с каждым днем приближается!

Обнимаю.

Твой Коль.

* * *

1750 год от О.о., фавьер, лэ

Фай, здесь происходит что-то гораздо более страшное, чем даже массовое убийство невинных детей.

Сегодня я купил фруктов на рынке и решил сразу же спасти их от таркараньих посягательств, подвесив на балку, как привык делать это у себя дома. Так вот. Щели между потолком и балкой не оказалось, поэтому я решил вбить туда клинышек и уже к нему подвязать сетку с грушами.

Хватило одного удара.

Не знаю, чьма побери, из чего они делают балки в домах… но оно кровоточит, Фай. И стонет. Такое ощущение, что стонет весь дом. И дрожит. И укоризненно смотрит.

Я не сошел с ума, Фай. Без глаз – но смотрит. И стыдит меня.

Чьма забери это место, я как ошпаренный выбежал из гостиницы и не вернулся, пока не нашел лавку с куколками против сглаза. Скорее для личного успокоения, чем для действительной пользы… Но Хильмстерр испортил мне нервы сильнее, чем перестрелка с бандитами в прошлом году.

К тому же природа не способствует покою. Сегодня здорово трясло – со стен штукатурка осыпалась. И, что удивительно, никто из местных не паникует. И, еще страннее, вместо того чтобы выбегать на улицу, как положено, прячутся по домам.

Завтра пойду к Мастеру Громе, буду подписывать контракт. Денег на залог потрачу прилично, но заполучу его подпись под документом. В котором будут собраны все улики. Уж я позабочусь, чтобы «про материал» расписали подробнее.

Кольвер.

7. Голоса в темноте

«Бойрон… Бойрон, а Бойрон…»

«Чего тебе?»

«А этот, который путешественник… Он какой?»

«Ты ж сама видела. Еще сказала, что на отца похож твоего».

«Ну да. Только я ж его мельком вижу, когда он по городу проносится, сапогами своими с гвоздями стальными в подметках по мостовой топочет. Раз – и уже не видать его. Близнецы Ерике, Хоген и Найла, что из базилики у рыночной площади, передавали, что он стеколки с картинками покупает, да трав местных пучки, да куколок все смотрит – из тех, что сиротки в приютах делать обучены. Я таких делала, помню. А еще говорят, он в ратуше был – но Громмер, что со своей кодлой ратушу держит, ничего не рассказывает про то, что внутри происходит. Государственные дела, говорит, и все. Не нашего, дескать, ума дело. Пфф!»

«Ну, то, что не нашего, в этом он прав. Магистрату виднее. Дался тебе этот чужеземец! Влюбилась, что ли?»

«Вот дурень! Влюбилась… Кто он, а кто мы… Он же чужой, не поймет ведь ничего, даже если объяснят ему, а поймет – не поверит. Там, откуда папа меня привез давным-давно, по-другому люди живут и думают тоже по-другому. Раньше, до Оранжевого огня, говорят, все одинаково думали. А потом долго порознь жили и думать одинаково разучились – до тех пор, пока Государь, который не нынешний Государь, а прапрадед нынешнему, заново всех воедино не свел. Но того понимания, что до Огня было, уж нет, да и, братья говорили, не будет».

«Смотрю, ты сильно умная стала».

«Нет. Просто помню, почитай, все, что в жизни видела и слышала. Я с детства самого все помню – только говорить не могла, так и не рассказала папе с мамой, что все понимаю и их очень люблю. Бедные, бедные… Так и не узнали, как я их любила!»

«Ду-ура… Они же тебя сюда оранжевым отдали! А ты их жалеешь!»

«Они ж не знали, что со мной будет. Думали, так лучше. И ведь правы были, хоть и не знали!»

«Да разве же это – лучше?!»

«А как же? Я теперь умнее стала, и польза от меня есть. Теперь они уже не плакали бы из-за меня и меж собой не ругались. Я ж и это помню».

«Нет их больше. Забудь».

«Не могу. А тут еще этот приехал, красивый, на папу похожий…»

«Красивый? Да у него лицо словно псорог изжевал!»

«Папа был солдат. У него тоже такое лицо было. Красивый…»

«Вот глупая!»

* * *

«Расскажи скорее, что сегодня твой постоялец делал? А, Бойрон? Ну, расскажи!»

«Отстань, чего привязалась? Делать нечего больше, о чужаках с рваной рожей рассказывать… Скорее бы уж он убрался туда, откуда приехал, или подальше даж…»

«Ты чего, Бойрон? Злишься, что ли? На кого? На меня? На меня-то за что? Или на него? Так, а он-то тебе что сделал?»

«Сделал, сделал… Поранить меня хотел, да я на него зыркнул так, что он в лице переменился. Громко у меня получилось, должно быть. Даже такой простолюд услыхал».

«Он же не со зла, он не здешний же. Ему откуда ведать про такое, что нельзя так, как там, в столичных землях да центральных провинциях? У них там Огонь выжег все до камня. Все чудеса, все волшебство, всю душу тамошней земли – напрочь. Потом море снова всего принесло, да оставило, когда уходило. И теперь там земля плодородна – а вроде и бесплодна, потому что только хлеб да репулину и родит. Тут-то совсем другое дело. Но не спросишь об этом – сам не расскажет никто. А спросишь – ухмыльнутся да промолчат».

«Да ты-то откуда знаешь все это? Тоже скажешь – родители рассказали?»

«Конечно, родители. Любили меня и говорили со мной. Они думали, я не пойму, и правы были. Только я запомнила. А потом, когда смогла понять, поняла. Мама, бедная моя мама! Сильно убивалась, когда отец меня увозил. Пережила ли, родила ли нормального ребеночка? Ах, не узнать теперь…»

«Она тебя на смерть отдала, дуреха ты. Отреклась. А ты ее жалеешь!»

«Конечно, жалею. Это же мама! Как непонятно? А ты злой такой, потому что родителей своих не помнишь, Бойрон. Бедный ты, бедный… Никто тебя не любил, когда ты маленьким был, никто не полюбил таким, каким ты остался. Тоже – маленьким…»

«Себя пожалей. Умная нашлась…»

«А ты не плачь, Бойрон. Я же чувствую, что плачешь. Не плачь. Лучше расскажи про того, приезжего».

«Отстань уже».

«Не отстану. Сам знаешь».

«Знаю…»

8. Из писем Кольвера Войлеса, путешественника

1750 год от О.о., синьмер, лэ

Милая Дженни!

Надеюсь, ты еще не прочитала новостных телеграмм из Хильмстерра. Даже если прочитала – не волнуйся, землетрясенье было вовсе не таким страшным, твой Коль жив, здоров и цел.

Даже хрупкие подарки для тебя – и те не разбились.

Не буду подробно писать – лучше сам все тебе расскажу!

Завтра уже сяду на дирижабль.

Обнимаю крепко-крепко и нежно целую.

Твой Коль.

* * *

1750 год от О.о., синьмер, лэ

Фай.

Я чуть было не сел в лужу. Если бы не вчерашнее землетрясение, я бы сохранил свое направление мыслей и приехал к Государю с доносом на извергов. Которые якобы убивают детей-инвалидов.

Идиот. Конечно, Государь о них давно знает. Конечно, все не так просто.

Фай, ты слышал когда-нибудь, как дома разговаривают?

А видел, как они, выпростав из земли паучьи ноги-сваи, бегут прочь от гор, спасая жителей от землетрясения? Перепрыгивая трещины и провалы?

Можешь представить?

Я тоже не мог до вчерашнего вечера.

Оранжевые братья уносят детей не на смерть, Фай. Они дают им новую жизнь. Дети не умирают, а переходят в новое бытие – их на протяжении трех лун бережно растят в ребра для нового дома, а потом одевают в стены. Серый цвет жилых кварталов – это цвет живых костей. Дома болтают меж собой, дружат со своими жителями и радуются каждому землетрясению, как дети…

Стоп. Они же и есть дети.

Фай, я что-то заговариваюсь.

Давай по возвращении выберемся в трактир, возьмем по кружке пива… и еще по одной… и я расскажу тебе все. В лицах.

Кольвер.

* * *

Путешественник отложил письма в сторону, нервно потер щеки сухими непослушными пальцами и застыл, сгорбившись, глядя в одну точку. Он все никак не мог прийти в себя после пережитого.

Подземные толчки разбудили его ранним утром. Кольвер попытался встать с кровати, но упал, будто подрубленый – земная шкура дернулась, пытаясь стряхнуть с себя людишек, словно назойливых насекомых. Посыпались книги с полок, с ворчащим скрипом завалился одежный шкаф, из пола с жестяным стоном тянулись шляпки гвоздей. Только теперь Коль понял, что кровать прибита к доскам не случайно.

У него сжалось сердце от темного, нестерпимого ужаса, в голове протяжно и басовито ныло, с улиц слышались крики. И громкий скрип, будто гигантскую телегу разбирали на доски посреди городской площади. Именно тогда Кольвер по-настоящему почувствовал, что дом вглядывается в него. Что стены «дышат», то сжимаясь, то разжимаясь. Что в полу образовалась выемка, чтобы упавший никуда не выкатился, когда…

Дом захрипел и одну за другой вытащил из земли сваи. Снаружи он теперь походил на неуклюжего, угловатого деревянного паука, изнутри же Кольверу казалось, будто он оказался в корабельной каюте во время шторма. Упав со стола, жалобно заплакала музыкальная шкатулка. И будто пытаясь укачать ее, дом сделал шаг, другой и понесся прочь от эпицентра землетрясения, прочь от трещин в земле и глыб, катящихся с горных склонов. Побежал в череде таких же, как он, строений – выращенных из детей, ранее неуклюжих, теперь – быстрых и ловких. Они неслись вперед, спасая горожан, их утварь, здоровье и достоинство. И за один такой момент, когда в окнах свистит ветер, а внутри тебя самое ценное, что существует в мире, жизнь человеческая, они без раздумья готовы были отдать все. Особенно вспоминания о неуклюжем бесполезном детстве.

Когда дом остановился и надежно утопил сваи в грунт, Кольвер поднялся на ноги и долго стоял, прижавшись лицом к неровной деревянной свае.

9. Голоса в темноте

«А и нечего рассказывать-то про чужеземца твоего. Когда не бегает по городу, все бумаги пишет. Наверное, лиходей он все же. Или шпиён из заокраинного Юга. Точно, шпиён! У него музыкальная шкатулка есть, она марш наигрывает, когда он ее заводит. А я марша такого не знаю. Не наш марш, точно тебе говорю!»

«Напой. Ну, мелодию эту».

«Я не умею же».

«Представь музыку, как ты ее слышал. Я с тобой ее послушаю, я умею. Ой…»

«Что?»

«Я ее слышала раньше. Точно, она нездешняя, мелодия эта».

«Говорю же – шпиён!»

«Нет-нет. Ее там играют, откуда меня папа привез. У него музыкальная машина была, он часто заводил пружину и нам с мамой слушать давал. Оттуда и мелодия, из детства… «Марш Государевых дружин». Очень старая. Папа был военным, и его предки – тоже».

«А у нас другие были военные песни. Эту я не знаю».

«Конечно, не знаешь. Потому что ваши военные и наши были врагами. Вот и марши у них разные были. Ваши проиграли, а песни до сих пор живут. Солдат уж нет давно, а музыка звучит. Это как с нами…»

«И вовсе не так. Не сочиняй. Ничего общего. Но зато песен ваших никто не помнит, победители! То-то же!»

«Вот видишь, Бойрон, так и выходит: для того, чтобы быть вечно живым, не обязательно выиграть битву…»

«Это не ты придумала. Куда тебе!»

«Точно. Куда мне? Но ведь как верно…»

* * *

«Слышь, Хильма… А ты родителей своих помнишь?»

«Я же говорила – помню. Чего спрашиваешь опять?»

«Стеколко у него на столике стоит. Я тебе не говорил раньше…»

«Что за стеколко?»

«Ну, такое… С картинкой внутри».

«Что на картинке-то, Бойрон?»

«Дама там. Красивая. Молодая, в платье охотничьем, в ботильонах на шнурах по колено, в шляпке… тож с пером, как у блаженного нашего. Волосы такие, знаешь, по пояс, вьются…»

«Темные?!»

«Что – темные?»

«Волосы – темные? Мама?!»

«Чего несешь-то, дурында?! Светлые волосы, светлые».

«Не мама…»

«Нет, конечно. Чудик твой на нее не наглядится. Когда писульки свои пишет, глаз не сводит, улыбается, губами шевелит. Разговаривает вроде, только не слышно ни слова. Люба она ему, не иначе… Ты чего, взревновала, что ли? Ха!»

«Дурак ты, Бойрон. И шутки глупые у тебя. Вообще не понимаю, зачем ты мне про даму в стеколке рассказываешь. К чему мне все это?..»

«Да не в даме дело-то. Дама так, к слову пришлась… Позлить тебя хотел, вот и рассказал».

«Дурак!»

«То-то… А на обороте стеколка у чудика другая картинка. Там господин при парадном мундире и орденах, да с цепями наградными, да с усами, что твои сапожные щетки. И другая дама рядом – вот как ты сказала, с темным волосом, до пояса, да вьются… И ребенок на руках у них. Девочка. Страшненькая, если честно…»

«Ты… Спасибо тебе… Ведь… Я это, Бойрон».

«Ты красивая, Хиль…»

«Глупец, ты меня и в жизни не видел, и после жизни не видел, и я тебя не видела и не увижу никогда!»

«Не вой только. Прошу…»

«Не буду-у… Про мою он душу здесь, Бойрон. Про мою. И с отцом, ой, не зря я его сравнила, и заприметила сразу тоже не зря…»

«Зачем ты ему, Хильма?»

«Вот и я думаю – зачем?»

«Не отдам».

«Что?»

«Ничего. Показалось тебе, дуре».

«Не смей! Слышишь? Не смей ничего ему делать!»

«И не собирался даже. К чему?»

«Даже не думай! Из мыслей выбрось! Не то…»

«Что – не то? Чем напугать хочешь, Хильма? Ты – меня? Нечем пугать-то. Нечем».

«Просто – замолчу. И все».

«Страшно как».

«Навсегда, дурак».

«Слышь, Хильма… Э-эй!»

«Чего тебе?»

«Ничего я ему не сделаю. Чуешь, трясти начинает? Пусть трясет. Даже балкой не прибью, потолком не задавлю. Спасу чужака твоего, если надо. Клянусь. Не молчи только. Прошу».

«Не буду».

«Слава Огню!»

«Слушай, Бойр… Слышишь?»

«Угу».

«Ты не печалься, пожалуйста. Он же уедет. Скоро. Потому что меня не найдет».

«Ну, уедет он, и что? Мне-то что с этого, Хиль?»

«Так я-то – останусь…»

«Не бойся, дуреха. Я ведь с тобой».

10. Из писем Дженниры Лойген-Войлес

1750 год от О.о.

семрица, миллэ

Милый Коль!

Ужасно соскучилась и жду не дождусь твоего возвращения!

И землетрясение – о котором писали во всех газетах – страшно меня взволновало. Поехать в такую опасную провинцию, где трясет раз в несемрель, это лишь ты мог додуматься…

Знаешь, я бы ни за что тебя не отпустила одного, если бы не твоя сводная сестра. Это же ваше семейное дело, а я пока еще не совсем твоя семья – надеюсь, так будет еще совсем недолго.

Ты, наверное, думал, что я забыла – а я все помню прекрасно. Я помню все-все, что только с тобой связано. И про сестру, которую отдали в приют до твоего рождения и которую ты так пылко порывался искать в ту сладкую ночь у камина – я тоже помню… Помнишь, я не отговаривала тебя? Так сильно я тебя люблю, милый мой Коль.

Кстати, ты так и не написал – ты нашел Хильму?

Возвращайся быстрее.

Целую.

Твоя Дженни.

С

1. Империя Каммер

Столичный округ

1750 год от О.о.

В сгущающихся сумерках столица кажется огромным спрутом, разбросавшим огненные щупальца ярко освещенных проспектов до самого горизонта.

Двое за столиком кафе на открытой террасе. У мужчины военная выправка; легкий ветерок играет пером на широкополой шляпе. Женщина очень красива. Травяной чай в изящных чашечках давно остыл, но никто к нему так и не притронулся.

– Он пишет, что возвращается. Он возвращается!

– Я знаю. Его миссия закончена.

– Мне очень страшно. Он ведь узнает.

– Разумеется. Сразу по возвращении. С первого взгляда на тебя. Это уже не скрыть под свободными одеждами. Будет лучше, если ты сама все расскажешь.

– Я не знаю, как сказать ему об этом.

– Это будет непросто. Но как еще ты сможешь это объяснить ему, когда он вернется? Никто не поверит в непорочное зачатие, дорогая. Сейчас совсем другие времена. В них нет места чудесам.

– Чувствую себя совершенно ужасно. А ты спокоен, словно не имеешь к этому никакого отношения.

– Привычка. Мы обучены держать себя в руках.

– Привычка?! Это же твой ребенок! Что делать?! Я отправлюсь к Оранжевым сестрам и попрошу их избавить…

– Нет.

– Что значит – нет?

– Я не позволю тебе. Ты верно все сказала. Это мой ребенок.

– Я пропала… Он возненавидит меня, а тебя убьет. Я окажусь на панели, а ты в могиле.

– Нет. Я не допущу этого.

– Убьешь его прежде, чем он доберется до тебя?

– Нет. Он мой друг. Я поступлю иначе.

– И как же, хотелось бы знать? Возьмешь меня в жены? А что скажет твоя милая Грейт?

– Есть другие пути. Какой у тебя срок?

– Семь недель. Или восемь, не знаю. Он едва успел уехать в свой отпуск, когда… Чьма на наши головы!

– Боюсь, зиму вам придется провести в разлуке, милая. Я знаю, как все устроить.

– Но… С ним ничего не случится? Я люблю его, ты же знаешь.

– А меня?

– Обоих. Ты знаешь. Ты сказал, что простил мне мой выбор. Разве нет?

– Неважно. Зиму он будет занят. Очень занят. И будет очень далеко отсюда.

– Но… Он ведь вернется? Пусть он вернется, заклинаю!

– Несомненно. Но не раньше весны. До тех пор и тебе придется пожить в одном местечке, где жители не болтливы. Весной, когда ребенок родится, я отошлю его туда, где он ни в чем не будет нуждаться. Со временем я усыновлю его.

– Его… Ты словно уверен, что будет мальчик. А если родится девочка?

– Будет прекрасна, как ее мать. В любом случае, ее отцу повезет, кто бы им ни стал.

– Поясни.

– Если длительное пребывание на крайнем юге лишит К… лишит его способности иметь детей… Там было куда больше Огня, чем даже здесь.

– И что тогда? Что?

– Тогда ребенка усыновите вы. И он ничего не узнает. Даже если ребенка не усыновит никто из нас, с ним все будет хорошо. Так или иначе.

– Как жестоко… И как просто. Ты все давно решил.

– Привычка.

– Каково это – предавать друга?

– Точно так же, как предавать мужа, я полагаю.

– Ты чудовище, Фай.

– Я тоже люблю тебя, милая.

Город-спрут сворачивает щупальца улиц в клубки площадей, жонглируя бесчисленными огнями. Женщина прижимается к мужчине. Ее тонкая фигурка пока еще удивительно грациозна и стройна.

С летного поля одного из столичных вокзалов поднимается, сияя огнями, пассажирский дирижабль. Берет курс на юг. Они провожают его взглядами, пока судно не скрывается за грядой невысоких холмов на горизонте.

Ни один из них не говорит больше ни слова.

2. Из писем Кольвера Войлеса, путешественника

1750 год от О.о.

семрица, миллэ

Милая Дженни!

Прости меня, все изменилось в одночасье.

Душой я весь уже с тобой, и тело ждет встречи, и ласки, и объятий. Но не всегда мы вольны в своих желаниях и поступках.

Вечером поспела срочная телеграмма из управления. Меня отзывают из отпуска и реквестируют для дела столь деликатного, что я не могу рассказывать о нем в письме, любимая. Но ничего опасного, свет мой! Намекну лишь, что дело касается тяжбы с наследованием немалого весьма состояния, которую надобно разрешить так скоро, как только возможно.

По счастливому стечению обстоятельств, управление имеет в здешней глуши своего представителя в моем лице – уж не знаю, откуда они об этом проведали, да и чьма с ними. Задержусь, надеюсь, только еще на несколько дней – дело не обещает оказаться чересчур сложным.

Не скучай, не убивайся. Скоро-скоро буду с тобой.

Целую нежно.

Твой Коль.

* * *

1750 год от О.о.

семрица, миллэ

Здрав будь, Фай.

Не скрою, читая телеграмму вчера, испытывал чувство, будто мне подложили изрядную свинью. Даже перебрал в уме всех в управлении, кто мог бы мне не желать добра. Как нарочно, все именно в тот момент, когда утомившее меня задание ко всеобщему удовлетворению наконец закончено. Словно подгадал кто.

Новое мое поручение весьма запутано. Все эти странные воскрешения, все эти внезапные возвращения людей, давно канувших в альд! Дело грозит затянуться до самой весны. А я-то уж размечтался, что скоро буду с вами. Этак я никогда не созрею до отцовства – времени не будет передохнуть, осесть в уютном домике на берегу Иггра с красавицей-женой и все как следует обдумать.

На время моего отсутствия вверяю Дженни твоему попечению. Присмотри за ней, друг. Она столь нежный оранжерейный цветок, что я опасаюсь за ее приспособленность к нынешней жизни. Будь ее проводником в нашем жестоком мире. Очень рассчитываю на тебя.

Подними за меня кружку в нашем трактире.

Кольвер.

D.

1. Хильстерр

Год 1750 от О.о.

Голоса в темноте

«Я подумала, Бойр, так странно…»

«Что?»

«Иной человек приходит, и ты сразу понимаешь, что этот – свой. Навсегда. Даже если он будет в иных морях плавать. И жить в домах не-воодушевленных».

«Ты опять о незнакомце? Только хотел сказать… Только ты не расстраивайся…»

«Уехал?!»

«Два часа как вещи собрал. К вокзалу отправился».

«А я-то надеялась… Ведь он ко мне сегодня приходил. Стоял под окнами. Наличники гладил украдкой. И в трубе водосточной куколку оставил. На память, выходит, оставил. Прощался со мной».

«Ты снова плачешь? Не надо… Не смей… Что из-за людей-то плакать!»

«Из-за брата, Бойр. И от счастья. Я теперь всегда буду помнить о нем. И счастья желать. А давай – вместе?!»

«Что – вместе?»

«Пожелаем ему… Отдадим свои искры огня Оранжевого. Пусть греется ими, и сердце они его пусть держат… Как свайки. Пусть пригодятся они ему в будущем. Спасут. От других. Или от себя».

«Не жалко тебе искр-то?»

«Новые со временем зажгу. Ведь ты – рядом».

* * *

Небо над городом – цвета старого армейского одеяла. Солнца не видно сквозь драный занавес туч. Погода портится: год поворачивает с лета на осень. Еще немного, и устойчивый ветер с крайнего юга, несущий стылый холод ледяных равнин, что тянутся вдоль мертвого южного океана, на целых шесть несемрель сделает невозможным воздушное сообщение с остальными провинциями Краммера. Летней навигации в этих краях подходит конец.

Дирижабль пляшет у причальной мачты над старым вокзалом, выстроенным в стиле последнего ренессанса. Воздушное судно почти такое же древнее, как сам вокзал. Плавучий пузырь пестрит заплатами, краска на некогда роскошной лепнине, украшающей пассажирскую гондолу, давно облупилась и утратила прежний цвет. Части стекол не хватает, и окна попросту заколочены деревянными щитами. Рули расщеплены, треугольные паруса курсовых стабилизаторов, которые как раз сейчас разворачивает команда, больше похожи на сито из-за бесчисленных прорех. На борт поднимают лебедкой капитана; совершенно пьяный, он свешивается из люльки, размахивает руками и кричит что-то неслышное отсюда, из пыльного тепла зала ожидания. Потом капитана начинает безудержно рвать.

Молодой человек, сидящий в древнем кресле у самого окна, вздыхает и задумчиво трет ладонью шрам на щеке. Не менее задумчиво пересчитывает монеты в кожаном кошельке, переводит взгляд на ухоженную стремительную сигару корабля внутренних линий. Воздушный корабль следует до озера Гин, курортного рая в самом сердце центральных провинций. Оттуда до столицы уже рукой подать. Билет туда недешев, но монет хватает – в самый раз. Жаль, что ему не по пути с красавцем-лайнером и его усердной, хорошо обученной командой. Скупые фразы депеши из управления содержат совершенно однозначные и четкие распоряжения.

Молодой человек со вздохом ссыпает деньги обратно. Достает из кармана письмо, бегло прочитывает его – в который уже раз. Улыбается своим мыслям, украдкой прижимает листок к губам. В ожидании посадки торопливо пишет на клочке бумаги, пристроенном на подлокотнике кресла, короткий ответ. Сворачивает вчетверо, запечатывает сургучом из карманной термальеры, надписывает адрес. Бросает мелкую монету посыльному, и тот мчится в почтовый приказ. Если повезет, красавец-дирижабль прихватит письмо с собой, и через несколько дней оно попадет той единственной и ненаглядной, которая ждет молодого человека в далекой столице.

Распорядитель наконец выкрикивает посадку, и молодой человек, подхватив окованный железом дорожный сундучок, вливается в разношерстную толпу крестьян, мелких торговцев, добытчиков пушнины и старателей, которые один за другим предъявляют служителям билеты и проходят в ворота большого подъемника. Через несколько минут посадка закончена, и дирижабль, столь же жалкий, как и его пассажиры, отдает концы и устремляется на юг, держа курс на далекий городок Айстен на самом краю империи Краммер.

Когда воздушный корабль совершает разворот над Хильстерром, молодой человек, перегнувшись через соседку – чопорную старуху, закутанную с ног до головы в черный газ скорбных вдовьих одежд, бросает последний взгляд в иллюминатор на кварталы одинаково бе-зобразных серых домов. В какой-то миг он явственно чувствует многоглазый ответный взгляд – теплый и по-детски веселый, словно призрак улыбки.

– Прощайте, – говорит он невесть кому.

Когда соседка отрывается от вязания и с недоумением смотрит на странного попутчика, тот лишь пожимает плечами.

– Это не вам, сударыня. Прошу извинить, – только и говорит он.

Потом откидывается на скамейке, прикрывает глаза и молчит весь остаток полета, улыбаясь лишь ему одному ведомым мыслям.

Внизу плывет пыльная бурая степь, и южный ветер, крепчая, гонит по ней шары перекати-поля и все быстрее крутит крылья грязно-белых ветряных мельниц.

2. Из писем Кольвера Войлеса, путешественника

1750 год от О.о.

вайнесс, миллэ

Милая моя Дженни!

Прости за почерк. Пишу второпях – если успею закончить вовремя, письмо долетит до тебя с последним экспрессом, а если нет, дилижанс довезет его до тебя через много дней. Спешу!

Скучаю, отчаянно скучаю по тебе! Беспокоюсь: не произойдет ли ненароком что-то непоправимое, пока мы так долго и так далеко друг от друга? Верю – не произойдет, но душа не на месте.

Береги себя. В Фае найди опору на время моего отсутствия. Его я предупредил; знай, что он не так суров, как тебе всегда казалось. Надеюсь, вы подружитесь по-настоящему.

Хотел спросить – как ты думаешь, если бы люди казались друг другу домами, каким домом виделся бы тебе я? Не отвечай, нет-нет – местный воздух, вездесущая пыль и все эти подземные толчки странно влияют на ход моих мыслей. Всякое мерещится.

Вчера видел домик – небольшой, аккуратный, в два всего этажа, с резными карнизами и кружевными занавесками на окнах. Подумалось – а если бы встретилась мне моя сводная сестрица (Хильма, ты должна помнить, я рассказывал тебе о ней), не была бы она похожа именно на такой домик? Странные мысли.

Смешу сам себя, а тебя тревожу. Не печалься, милая моя. Все у нас хорошо.

Скучаю безумно.

Целую и обнимаю, тысячу тысяч раз.

Твой Коль.

Е

Хильстерр

1758 год от О.о., спустя восемь летин от событий, ранее описанных

Девочка играет с соломенной куклой, укрываясь от ветра за выступом стены из красного кирпича. Пологий склон холма сбегает к дороге. Неширокая тропинка вьет-ся среди волн травы, которые гонит ветер. Час предзакатный, и совсем скоро кто-то из братьев в смешных оранжевых одеждах позовет ее внутрь для ужина, молитвы и причастия.

Сегодня она вернется в обитель в последний раз. Готовится что-то важное – девочка сама видела, как братья долго беседовали с приезжими мастерами, которые в последний год часто гостили в стенах фабрики. Любимый мастер девочки – улыбчивый Громе: немолодой и очень, очень добрый.

Мастер Громе именно таков, каким девочке хочется видеть своего дедушку. Если бы у нее только мог быть дедушка! Он сажает девочку на колени и подолгу беседует с ней о том и о сем. Сегодня он по секрету рассказывает ей, что завтра она навсегда покинет фабрику. Навсегда – значит, ей не придется больше возвращаться сюда, потому что пришло время выполнить свое предназначение.

Оранжевые братья тоже все время говорят о предназначении человека в жизни, о важности единственной миссии, ради которой только и стоит человеку жить на свете. Девочка слушает их, но понимает немногое. Но все же наверняка она понимает больше, чем остальные ее сверстники и друзья по спальне и игровым комнатам.

Раньше девочка не замечала особой разницы между собой и прочими воспитанниками, но в последние годы она понимает, что те слегка глуповаты… а порой даже и не слегка. Она рассказывает о своих наблюдениях оранжевым братьям, но те лишь мягко журят ее и советуют относиться к товарищам по играм как к равным себе – ведь именно равными сделал всех людей в мире Оранжевый огонь много, много лет назад.

Сегодня мастер Громе спрашивает девочку о странном. «Ты хочешь жить долго-предолго, малышка? Так долго, что это будет почти вечная жизнь?» Девочка думает некоторое время, а потом отвечает, что хочет. Мастер удовлетворенно кивает, и девочка понимает, что это именно тот ответ, которого мастер ждал от нее.

«Завтра ты покинешь фабрику навсегда. Я буду рядом с тобой все время. Ты должна довериться мне, маленькая птичка. Что бы ни происходило, ты должна знать, что с тобой ничего не случится». Так говорит мастер прежде, чем попрощаться. Девочка обдумывает его слова и решает, что пообещает мастеру то, чего он от нее хочет. Но поступать ли так, как он хочет, она решит завтра сама. Девочка считает себя уже вполне взрослой и способной принимать важные решения самостоятельно.

Соломенные волосы куклы никак не хотят заплетаться в косицу. Девочка высовывает язычок от усердия. Внизу, на дороге, дробно стучат цопыта, а потом хлопает дверца экипажа. Девочка отрывается от своего занятия и поднимает глаза.

Двое: мужчина, очень старый, решает девочка, но не настолько старый, как мастер Громе, и женщина – очень-очень красивая. Волосы у женщины того же цвета, как у соломенной куколки. У девочки точно такие же волосы.

Сзади скрипит калитка, и на плечо девочке мягко ложится рука. Оранжевый брат стоит за ее спиной и разводит руками, давая понять: ей пора. Рядом улыбается мастер Громе. Девочка улыбается ему в ответ и вкладывает руку в его широкую ладонь, позволяя старику вести себя обратно. На фабрику. Домой.

До ее слуха доносится странный звук – словно кто-то вскрикнул и тут же заглушил крик. Девочка оборачивается. Мужчина из экипажа мчится к ней прямо по волнующейся траве, минуя прихотливые извивы тропинки. С его лицом когда-то произошло что-то странное, но девочка, которую с младенчества окружают десятки куда более причудливых лиц, не обращает на это внимания. Она, не отрывая взгляда, смотрит на женщину, которая замерла, прижав ладонь ко рту, и смотрит прямо на нее широко раскрытыми глазами цвета осеннего неба.

«Пора», – напоминает мастер Громе и тянет девочку следом – уже настойчивее. Безмятежно улыбается оранжевый брат. Мужчина на бегу выкрикивает чье-то имя. Хи..! Хи..! – слышится девочке, и почему-то она уверена, что мужчина обращается именно к ней. Она замедляет шаг и останавливается, выдернув руку из ладони старого мастера.

Мужчина останавливается рядом. Переводит дыхание. Прикасается к шляпе с пером.

– Мастер Громе.

Старик мгновение всматривается в его лицо. Потом напряжение оставляет его, сменившись покоем.

– А-а, господин Кемме! – говорит мастер Громе. – Давненько не виделись. Куда же вы пропали тогда, в самый разгар сделки?

– Неважно, – отвечает мужчина.

Он во все глаза смотрит на девочку, словно ища в ней какие-то одному ему ведомые черты. Она застенчиво поднимает на него глаза и видит, что лицо его похоже на дерево, изъеденное временем. На неровную деревянную сваю, от которой идет тепло.

Потом он смотрит на мастера и оранжевого брата в упор. Жестко и непреклонно.

– Я пришел, чтобы забрать свою дочь.

– Позвольте! – возмутился мастер Громе. – Вы не можете вот так вот запросто…

– Могу, – просто говорит мужчина с испорченным лицом. Потом протягивает девочке руку: – Здравствуй, дочка. Меня зовут Коль. Пойдешь со мной? Тебя ждет мама.

Девочка берет его за руку. На сердце у нее становится тепло-тепло, внутри будто пляшут горячие радостные искры. Девочке кажется, что она пробудилась от долгого горячечного сна.

Старый мастер кричит им вслед что-то о вечной жизни, альде и Оранжевом огне, но девочка уже не слушает его. Она идет навстречу плачущей женщине с глазами цвета осеннего неба, сжимая в одной руке соломенную куклу, а в другой – руку мужчины, который почему-то решил стать ее отцом.

Девочка знает, что он все ей объяснит.

Совсем уже скоро.

Мила Коротич

Иероглиф на губах

В нужном доме была дверная ручка, редкость для этих мест. Здесь научились запросто носить заморские одежды, если надо, но двери в домах оставили раздвижными, как и раньше. Сейчас мимо окон и витрин в центре города проходили рикши в костюмах и шляпах, подвозя дам в расписных кимоно. Но Айван уже давно свернул с центральной улицы и шел мимо убого одинаковых домиков с раздвижными дверями, а то и совсем без них.

В первый раз Айван счел наличие дверной ручки добрым предзнаменованием, знаком, что поступает правильно. Сейчас он не был уверен даже в том, что дуга на двери – не часть морока. Десять лет назад в промерзшей лесной хижине тоже была ручка. За нее тогда взялась кормилица, и доброй женщины не стало в ту же ночь. «Я растянул свою агонию надолго, – подумал Айван, входя в темный дом. – Может быть, сегодня она наконец закончится…»

…Закутанный в подбитый мехом плащ, отец читал вслух «Путь воина», переводя каждую фразу на английский. Так он, верный себе, упражнялся сразу в двух языках. Даже в седле посол оставался ученым. Айван слышал его из высокой повозки. Завешенная циновками, она защищала от снега двух подростков и их кормилицу – немолодую женщину, одетую в мужское японское платье. Иногда отец заглядывал внутрь, встречаясь взглядом со старшим сыном. Айван старался выглядеть серьезным и не дремать, сохранять лицо. Сдержанная улыбка женщины успокаивала посла: с сыновьями все хорошо. Младший, прижавшись к кормилице, безмятежно спал, укрытый теплым одеялом. Время от времени кормилица сама отдергивала циновку и смотрела на засыпанный снегом путь: море черных деревьев с одного края, белое безмолвие с другого. Далеко-далеко впереди едва виднелись огни городка. Туда еще ехать и ехать. Няню что-то тревожило, но она не подавала виду, как и положено восточной даме. Айван же видел, как снег падает на землю и усыпляет день. Солнце уже задевало верхушки деревьев.

Выстрел взорвал тишину. Заржали лошади, гортанные крики местных проводников и ругань охраны порвали шелк вечера, как крестьянский нож тонкую сёдзи, с треском, варварски. Айван схватился за саблю на поясе. Выстрелы не прекращались. Японские древние ружья и карабины посольского отряда вступили в агрессивные переговоры.

– Разбойники… – Няня все еще пыталась сохранять видимость спокойствия. – Самураи презирают ружья и идут в бой с мечами.

– Нам сейчас это знать незачем, – рявкнул на нее Айван и высунулся из повозки. Оставшиеся в живых европейцы стояли кругом, но такая оборона стоила им дорого. Несколько всадников уносились в сторону дальних огней. Еще две лошади силились встать, истекая кровью и брыкаясь. Черно-красное месиво растекалось под их брюшинами.

И тут горящая стрела угодила в повозку. Затем еще и еще. Пламя охватило стены – циновки горели споро.

Мишу даже не плакал, так сильно испугался.

– Бегите! Прочь! В лес! – приказал отец. Он уже был ранен, левая рука бессильно свисала, а бакенбарды были опалены. Треуголку, похоже, сбило пулей. – Бегите, мы найдем вас!

– Вон! Прочь! – заорал он на попытавшегося выхватить саблю Айвана. – Не до тебя, мальчишка! В лес! Защищай брата!

Мишу и кормилица уже бежали к лесу. Никто – ни враги, ни свои – не смотрел в их сторону. Айван не посмел ослушаться отца.

Лес спасать беглецов не собирался. Он встретил их равнодушным полумраком. Корни и камни, чуть присыпанные снегом, целые этажи обломанных мертвых веток, сухостой, спутанный лианами мох, в котором вязли ноги. И жуткая тишина. Словно занавес опустился за путниками, вошедшими в лес. Когда просвет опушки уже стал невиден, няня остановилась.

– Не будем уходить далеко, – сказала она. – Этот лес деревьев Дзюкая хорош только днем, он не любит живых. Его стоит бояться.

– Живых людей нам надо бояться… – Айван решил, что теперь он старший. – Няня, если не уйдем подальше, нас смогут отыскать не только люди отца, но и те, кто на нас напал.

Женщина не нашла, что возразить. Мишу поддержал брата:

– Мы еще немного отойдем – и всё. Папа будет искать, пока не найдет, а бандиты и не заметят, что мы были.

Няня молча разорвала рукав нижнего платья и повесила ленточку на ближайшую ветку. Айван толком не разглядел, но на ней, кажется, были мелкие темные цветы.

– Пойдемте, начинается снежная буря, темнеет. – Улыбнувшись, женщина попыталась успокоить мальчишек, как делала это всегда: – Хорошо, что я в мужском костюме. Представляете, как неудобно мне было бы в кимоно! А ваш папа смотрел осуждающе… – Няня пыталась шутить. Мишу взял ее за руку.

– Ты очень красивая в этом наряде, няня. Почти как мама.

В ответ женщина укрыла мальчика припасенным одеялом. Через каждые десять шагов она оставляла тряпицу на ветке. Цветов на ткани становилось всё больше. Да и шаги давались нелегко: ни дороги, ни тропы, ищешь место, чтоб поставить ногу и не упасть, делаешь шаг – и думаешь только о следующем. Мишу приходилось тяжелее всех – его шаги были самыми маленькими и частыми. А еще Айвану казалось, что он слышит что-то вроде вздоха. Когда остановились в очередной раз, он вздрогнул и оглянулся: нет, никого. Мишу посмотрел на старшего брата, и Айван торопливо отвел взгляд. Задать вопрос Мишу не успел.

– Туда. Похоже, там хижина. – Няня указала вправо. – Тот, кто ее строил, уж наверное, хотел жить. Молодые господа, я прошу вас, не задавайте вопросов сегодня. Завтра я все постараюсь объяснить. Нам надо укрыться от ветра.

Она поспешила, насколько было возможно. Мальчики – за ней. Но внутри крохотной хижины не было даже очага. Скорее, укрытие было похоже на нору в сухостое, шалаш с плетенной из веток дверью. Трое едва уместились внутри, но тут действительно было теплей. Женщина села у входа, мальчики устроились дальше. Няня быстро кинула на землю принесенное одеяло, расстегнула их меховые плащи-накидки, соединила вместе и велела сидеть, обнявшись, под общим пологом из одежды.

– Молодые господа, мальчики мои, дети моей сестры, – заговорила она, когда закончила. Впервые няня обратилась к ним так. – Что бы вы ни увидели и ни услышали сегодня ночью – молчите и не смотрите этому в глаза. Не смотрите совсем, если сможете. Молитесь вашим богам молча, если умеете. А завтра, что бы ни произошло, как только станет светло, идите по меткам назад и выходите из леса как можно скорее.

Айван заметил, как тяжело и тихо женщина говорила и что одной рукой она придерживала дверь. В темноте шалаша вряд ли кто-то заметил бы больше. Затем мальчики почувствовали, что сверху на них уложили еще что-то. Только после этого няня забралась к ним под полог. Согретые собственным дыханием и теплом тел, Айван и Мишу вскоре провалились в сон.

Сон был похож на забытье вперемешку с кошмаром и явью. Чьи-то шаги и вздохи вокруг хижины, ужас, заползавший вместе с холодом под полог, голос няни, умолявший о чем-то по-японски. До сознания доходили только некоторые слова. «Пощади». «Христиане». «По моим меткам». «Моя кровь». «Заблужусь в буран, если не проводишь».

Айван открыл глаза от неяркого света и холода, просочившегося под полог. В щель между одеждами было видно, как няня сидела у порога, вцепившись в дверь, а над ней склонилась женщина в кимоно неземной белизны. Оно показалось мальчику сотканным из светящихся снежинок. Длинные черные волосы тоже блестели. Женщина словно пыталась войти, но няня собой преградила ей дорогу. И тогда красавица – да, Айван никогда не видел более прекрасной дамы! – дохнула няне в лицо, словно выпивая что-то. Сложила губы розовым бутоном – и в него влетело легкое облако. Руки няни дрогнули, но не разжались.

– О, я тебя вижу! Ты такой красивый мальчик. – Гостья посмотрела в сторону Айвана. Он не знал, жив он или нет, сон это или явь, боялся шевельнуться и даже затаил дыхание. Видит ли она его под ворохом одежд? Голос дамы был так же прекрасен, как и ее облик. Айван с трудом отвел глаза и зажмурился, вспомнив нянин наказ. – Не прячься. Я провожу твою няню, чтоб она не заблудилась в буран, а ты жди меня. Никому про меня не рассказывай, и будешь жить долго, красавчик. – Смех дамы звучал как музыка. – А иначе я приду и убью тебя! И того, кому ты расскажешь, – добавила она через паузу.

Айван затих от ужаса и не смел шевельнуться. Тишина и темнота снова охватили его. Лишился ли он чувств? Грезил ли наяву, или сон показался слишком реальным? Когда крупная дрожь прошла волной по всему телу, мальчик поверил, что жив, но не смел открыть глаз. Сколько так пролежал, он не знал. Озноб снова вывел из состояния забытья.

Холод вошел под полог – что-то ледяное лежало рядом, Айван явственно почувствовал это. Протянутая рука наткнулась на нечто жесткое и безжизненное. Пальцы испачкались. Только тут он решился открыть глаза. И чуть не закричал от ужаса. Закрывая щель в пологе собой, лежала мертвая няня. Мишу завозился рядом.

«Живой!» – отлегло у Айвана. Он что есть силы толкнул мертвое тело, чтоб сохранить тепло, и прижался сильнее к младшему брату. Слезы потекли будто сами собой. Айван все еще не смел произнести ни звука. Мишу задрожал в объятьях брата – он тоже не спал, и Айван на всякий случай зажал младшему рот. Так мальчики просидели до рассвета. Благо, ждать им оставалось совсем недолго.

Когда же братья решились высунуться из укрытия, уже рассвело и отчетливо виднелись пятна крови на белых тряпицах, которыми отмечался путь. Все, что они смогли сделать для мертвой женщины, это укрыть потеплее ее же плащом и прошептать молитву. Рука не поднялась оставить одежду себе.

Мальчики выбрались на дорогу к полудню, к середине короткого зимнего дня. Мишу то и дело останавливался по пути, вглядываясь в сумрак между стволами, словно видел кого-то, но тут же опускал глаза. Айван спросил его прямо, внутренне надеясь, что младший просто устал, Мишу отрицательно покачал головой.

– Слышишь что-то? – Айван не отставал. Сам-то он точно не мог сказать, кажется ему или их кто-то преследует. То ли шепот, то ли шорох, и словно кто-то за спиной смотрит тебе в затылок издали. Страх не исчез даже с рассветом, но Айван, как старший, пересилил себя, сохраняя лицо. Как учил отец.

– Нет, сейчас не слышу, – ответил Мишу. Дальше Айван спрашивать не посмел. Чтоб не зайтись в крике. Неужели ночью был не сон и брат все знает? Чуть раскосые глаза Мишу не давали ответа.

«Я буду думать, что ничего не было, – решил Айван и сжал руку брата. – И рассказывать ничего не буду». Дальше они шли в молчании.

Мальчишек, уже почти закоченевших, но упорно шедших к селению, подобрал конный патруль из местных солдат. Их послали искать живых на дороге. Мальчиков пришлось везти вдвоем на одном коне – так крепко держались они друг за друга закоченевшими пальцами. Самурай с непроницаемым лицом подхватил их и быстро поскакал в город, не произнеся ни слова. От разгоряченной бегом лошади шло такое тепло, что Айвану чудилось, что она из огня и он сейчас сгорит. Мальчик зажмурился и открыть глаза уже не смог.

Он цеплялся за руку Мишу, и только тонкие пальцы брата не давали ему соскользнуть в пропасть кошмаров, где ледяная красавица то манила к себе, то становилась существом без лица и змеей вилась вокруг братьев. Топот копыт перекрывал вой ветра и хруст снега под чьими-то ногами, обдавало то жаром, то ледяным дыханием стужи. Подошел отец с простреленной головой и, улыбнувшись, надел на Айвана свою шляпу. Сначала она приятно холодила, как поцелуй в лоб, а потом раскалилась огненным обручем, стиснула виски и потяжелела. Прямо из нее на глаза мальчику потекла бурая кровь, и лицо отца растворилось в красном тумане. Его словно обернули тканью. Кто-то чужой промелькнул за спиной у отца, и тоже безликий. Айван закричал от ужаса и выпустил пальцы брата. Тут же снежная кукла потянулась к нему, чтоб обнять, и рот ее растянулся до ушей, словно разрезанный. Но чья-то маленькая рука сдернула горячую шляпу с головы мальчика. Прохлада обволокла Айвана. Няня улыбнулась ему. С ее кимоно стекали цветы: белый, розовый, красный. Подул ветер и сорвал их вместе с шелком и плотью. Вместо няни на Айвана смотрел Мишу. И брат явно уже не был бредом.

Младший глядел на старшего с недоумением, то закрывая, то открывая рот, не решаясь заговорить. А может, это был страх? Или жалость? Айван не понял – слишком сильно болела голова и полумрак в комнате мешал видеть брата. Или не в комнате, а в глазах?

– Мы где? – спросил Айван.

Простой вопрос словно успокоил Мишу. Он выдохнул и, слабо улыбнувшись, ответил:

– В деревне. Уже десять дней. Ты заболел, и я боялся, что… что останусь совсем один… Даже без тебя!

Рот младшего перекосился, но, как взрослый, он не заплакал. Айван не стал спрашивать про отца, все понял сам. Теперь они круглые сироты в чужой стране. А еще – над ним проклятие. Тут, словно кто-то подслушал его мысли, за тонкой стеной из досок и бумаги послышались шаги. Те самые шаги… И теперь Айван не сомневался – Мишу тоже их слышит: так малыш замер.

«Не бойся, это за мной. Главное – не смотри на нее», – хотел сказать тогда Айван. Но не успел: Мишу заговорил первым, и все прошедшие двадцать лет Айван считал, что именно тогда упустил момент спасти брата. Надо было просто выйти к ней, утолить ее жажду смерти и сберечь брата и свою душу.

В разное время Айван оправдывал себя разными способами: то болезнью, то молодостью, то признавал, что просто боялся умереть, то – не знал, что делать. И только недавно, вытаскивая Мишу из петли, он узнал правду и нашел новое оправдание.

– Ты разговаривал во сне, – прохрипел почерневший от горя и боли брат. – Ты бредил и разговаривал в бреду. Рассказал про снежную деву, забравшую нашу няню в лесу, рассказал про ее красоту и проклятие. Я сидел возле тебя, менял мокрые полотенца на твоей голове и слышал, все слышал. Брат, ты не виноват! Не осознавал себя в болезни! – Чуть не шагнувший за черту смерти, верный Мишу горячо верил старшему брату. Брату, который столько раз его предавал…

Но тогда, в детстве, Айван ничего не сказал и не сделал. Сжался в комок, слыша шаги призрака и стараясь ровнее дышать.

– Взрослые не могут больше ждать нас здесь, братик, – сказал тогда Мишу. – Ты очень долго болеешь, и друзья отца увозят меня на рассвете. Мы едем в Нагасаки, а оттуда, при хорошей погоде, – на папину родину. Братик, поправляйся скорее, мне страшно без тебя в той чужой стране, в Европе. Страшнее, чем здесь. Я буду молиться, чтобы погода была плохая и корабль не мог отплыть из порта. Тогда ты успеешь нас догнать.

Айван снова сжал руку брата и улыбнулся. Ему казалось, ободряюще.

Шаги и вздохи за стеной дома не утихали до рассвета. Братья слушали их вместе, пряча друг от друга свой страх. Отрицая очевидное. Затаив дыхание. На рассвете, когда призрак вымотал страхом всю душу, с шелестом отъехала в сторону белая дверь. Шаги пропали. Темная фигура возникла в проеме. Тогда Айван набрал в грудь побольше воздуха и смог подняться на локте, чтоб первым встретить смерть.

Но с поклоном вошел лишь слуга-японец и увел Мишу за минуту до рассвета. Что-то неуловимое промелькнуло за ними. Айван услышал детский смех. Или это уже было частью горячечного бреда.

В беспамятстве он провалялся еще месяц. Когда болезнь отступила и Айван на ослабших ногах вышел на воздух, держась за стену дома, то, увидев отражение, едва узнал сам себя: так похудел и вытянулся. Первым, кого он увидел, был буддистский монах в оранжевых одеждах. Старик напоминал фигурку бонзы, солнечный зайчик примостился на его плече. Если бы не легкий храп, можно было бы подумать, что старец медитирует. Воробей, еще не совсем осмелев, подбирался к четкам святого человека. Как сочные ягоды, бусины манили птицу.

Айван сделал несколько шагов по дощатому настилу, тоже желая выбраться из тени крыш на солнце, и улыбнулся: пернатый наглец все же рискнул клюнуть монаха.

И тут же боль резанула по губам. Пересохшая, распухшая кожа треснула – и кровь оказалась во рту. Айван нечаянно охнул и поднес руку к лицу, ощупал его. Губы показались чужими, загрубевшими, едва шевелились. Прикасаться к ним было больно, как к обмороженным.

– Суровая зима была, – неожиданно заговорил проснувшийся монах. То ли наглый воробей, то ли вскрик подростка разбудили его. – Добрые крестьяне не жалели лучшего масла, чернил и кисточек для молодого человека, пока он болел. Некоторые даже умерли по дороге от твоего дома до своего. Замерзли.

«Их унесла белая дама?» – хотел спросить Айван. Но тут же одернул себя: его же самого прикончит красавица в снежном кимоно. И этого монаха – тоже.

– Хорошо, что ты пришел в себя. Когда человек в сознании, он может управлять своим словом. Хорошо, если слова подобны серебряным монетам, а тишина – золоту блаженства. Но ни с каким богатством не сравнится упражнение в каллиграфии на закате дня. – Старик заговорщически подмигнул Айвану, встал, опираясь на посох, и очень резво ушел.

Так же резво исчезали все местные жители, завидев подростка. Конечно, домашняя прислуга делала свою работу: приносила еду и чай, смену одежды, прибирала комнату и топила очаг, но никто не разговаривал с белым мальчиком. Все прятали глаза. И каждый вечер у порога комнаты Айван находил рядом с мазью для заживления обмороженных губ кисточку для каллиграфии, обломок чернильного камня, красную тушь и зеркало. «Молчание» – он разглядел в первый же день этот размытый иероглиф, написанный прямо на покрытых коркой губах. Казалось, рот зашит красными стежками толстых ниток. А призрак за стеной все ходил и вздыхал каждую ночь, не оставляя шансов просто забыть обо всем. Словно караулил, ждал, что мальчик проговорится. На третьи сутки на закате Айван обмакнул кисть в красные чернила и повторил почти исчезнувшие линии иероглифа. В ту ночь звуки за стеной почти стихли: то, что караулило Айвана, словно растерялось, шаги превратились в шорохи и шуршание, вздохи – в прерывистое шипение. Когда же солнце взошло, девочка-крестьянка, принесшая иностранному гостю завтрак, впервые опустила глаза не от страха, а от скромности, зардевшись румянцем.

На следующую ночь нечто за стеной топало мелкими неуверенными шажками, как дитя, едва научившееся ходить и потерявшее родителей из виду. Шипение сменялось всхлипами, вздохи – большими паузами. «Оно меня не видит!» – вдруг осознал Айван. Подойти и распахнуть дверь навстречу проклятию он уже не хотел и впервые за свою болезнь смог улыбнуться. Губы заболели, линии на них исказились, и призрак за стеной тут же почувствовал это: неуверенные шаги быстро сменились на резкие прыжки к углу, где была циновка Айвана. Мальчик тут же зажал себе рот, чтоб не вскрикнуть: «Неизменность иероглифа – ключ к спасению, – понял он. – Нужно сохранять лицо!» И закинул голову вверх, чтобы навернувшиеся слезы не смыли краску. Призрак снова застыл где-то на веранде, постанывая от досады, что потерял жертву.

Айван все-таки смог уснуть. Он теперь знал, как обороняться, и засыпал с каждой ночью все крепче и спокойнее. Похоже, жители деревни – тоже. Все больше людей решались взглянуть на маленького чужака, оставленного на попечение их деревни самим сёгуном. Худой мальчик с красным иероглифом «молчание» на тонких бледных губах пошел на поправку…

…«Когда страх и смерть каждую ночь стоят у твоего порога, а тебе только пятнадцать, может показаться, что река твоей жизни разобьется лишь на два рукава: смирение или безумие» – так сказала бы няня. «Но это иллюзия, потому что еще есть путь борьбы», – возразил бы ей отец. Можно прокладывать путь реке самостоятельно. Айван избрал четвертый: построил плотину и решил использовать мутную воду. Но вода разлилась и поглотила его жизнь. Взрослый Айван стоял перед дверью маленькой лавки старьевщика. Под выцветшей вывеской.

Запыленная витрина у двери, как он помнил, почти не пропускала дневного света и была завалена странными предметами: чашами, куклами, свитками и тряпками, которые, наверное, были когда-то коврами или покрывалами. Толстый слой пыли – или это был пепел – покрывал все трофеи в окне. К ним никто никогда не прикасался. Лавка старьевщика – ширма для ее владельцев. И только по дверной ручке ясно, что тут совсем не простые обитатели. Резная ручка в форме головы лисицы с разными глазами из цветных стекляшек четко указывала тому, кто знает, что вот он, конец поисков. «Пора исправить все, что натворил…» Айван набрал в легкие побольше воздуха, поправил медицинскую повязку на губах и толкнул ухмыляющуюся лисицу.

Как и в прошлый раз, что-то темное зашевелилось в дальнем углу. В полумраке от стены отделилась тонкая фигура и двинулась к Айвану. Но шаркающие звуки раздавались совсем с другой стороны. Как и в прошлый раз, ужас пробрал гостя до костей, волосы на затылке зашевелились от ледяного дыхания призрака, проходящего за его спиной. «Сейчас главное – не выдать себя дыханием», – твердо помнил Айван. Закованный в здесь же купленную магию, он был уверен: духи его не видят и не слышат. Выдаст только стук сердца, теплое дыхание или движение. Надо стоять и не бояться, дождаться слепую хозяйку с безликим слугой и разговаривать уже с ними. Усилием воли Айван заставил себя дышать медленнее, закрыл глаза. В прошлый раз, десять лет назад, он взял с собой меч и в глади древнего лезвия видел, что происходит позади него.

Сонм призраков, все множащихся, как в калейдоскопе, кружил за спиной. Каждое из безумных видений пыталось уловить хоть каплю живого человеческого дыхания. За это они сражались в бесшумной, но беспощадной битве, пронзая друг друга гибкими щупальцами, разрывая тела когтями-крючьями, дробя конечности многозубыми челюстями. Изящные красавицы-куклы растягивали свои ягодные губки в жуткую зубастую пасть, обнажая раздвоенные языки и раскусывая головы соперниц. Взрыв фарфоровой головки обрушивал тишину, как разбитая чашка заставляет вздрогнуть даже воина-ветерана. Существа из пыльных ковров, многорукие и бесформенные, сливались вместе, чтобы накрыть кукольных победителей и перемолоть в пыль под буграми из живых бурых ниток. И тут же темное пламя, нависшее шаром, превращало в жирный пепел голодный ковер. Хлопья пепла с дождевым шорохом опадали на пол, откуда уже лезла черная жижа, превращающаяся в длинную склизкую плеть. Извиваясь, она подбиралась к затылку Айвана, втягивая в себя запах живого.

Когда холодная слизь коснулась плеча, Айван не выдержал и рубанул по черноте мечом. Тот увяз в теле монстра наполовину и застрял, как в смоле. Мгновение – и куча напряглась, уплотнилась и дернула меч из рук человека. Но выучки воина хватило, чтобы не выпустить оружие из рук. Айван смог развернуть лезвие и рассек чудище до верха. Чернота развалилась надвое, но тут же из центра со свистом вылезли новые тонкие плети. Каждая норовила впиться в живую плоть, схватить, обвязать, опутать и высосать жизнь. Айван сделал два шага навстречу монстру, пробивая дорогу сквозь черные лианы. Он с силой воткнул меч в основание черного дерева, срубив его. На детский всхлип был похож тот звук, что издала чернота. Все плети разом исчезли. Лепестки сакуры заполнили воздух, и света стало столько, что пришлось зажмуриться.

Тонкая рука раздвинула лепестки, как кисейный полог, и Айван увидел женщину с завязанными глазами. В одежде цвета лепестков сакуры. Лицо, покрытое белой пудрой, как принято у жительниц кварталов цветов и ив, обрамляли длинные распущенные черные волосы, гладкие как шелк. Рубином выделялся накрашенный рот, но вместо привычного «сердечка», как рисуют все дамы, там было несколько штрихов – старинный иероглиф. Лепестки обтекали длинные пальцы дамы как струи воды и, изменяя привычный путь, клубились у ее ног, скрывая обувь. Казалось, хозяйка висит в пустоте из бурлящих розовых цветов. За дамой – слуга в темном костюме и шляпе-котелке, низко надвинутом на лицо, если оно там было: не разглядеть даже рта.

Дама разомкнула рот и зашипела. Порыв ветра неимоверной силы толкнул Айвана в лицо, но он устоял, зато нечисть сзади лопнула, как тонкое стекло от кипятка.

– Проходи, смелый гость, тебя не тронут до захода солнца. – Голос девы был похож на звуки кото. Приличные девицы так не говорят, но глупо искать целомудрия в лавке колдуньи, и Айван зашел за поток лепестков. Верный клинок придавал смелости.

Пустая комната из рисовой бумаги: белые стены, белые татами, только черный лаковый столик в центре. Дама в кимоно из лепестков сидит за ним, и каждый лепесток трепещет на ветру, хоть ветра и нет. Черный безликий слуга – в дальнем углу. Похож на механическую куклу. Дама держит в белых пальчиках тонкую кисть, чернила пахнут судьбой, белый свиток расстелен на черном лаке стола. Рядом костяная печать. Но где же красная тушь?

– Вы пришли заключить договор, господин? – Слепая женщина чуть опустила голову в поклоне. Сама же ответила себе: – За иным сюда не приходят. Можете дышать, как привыкли. Не смею просить гостя опустить меч и оставить его у порога. Надеюсь лишь услышать ваше желание. Конечно, я отвечу «да» воину с мечом. Но и вам придется заплатить свою цену.

«Слишком много слов для женщины», – подумал тогда Айван. Колдунья засмеялась, прикрыв лицо широким рукавом. «Прочла мои мысли?» – испугался он. Но не подал виду, как и положено. Чинно сел, положил меч рядом. У него не было повода доверять нечисти: пять лет вынимающих душу шорохов за стеной, ледяное дыхание, от которого мерзнешь каждую ночь, и белая фигура у окна твоей комнаты. А порой и замерзшие тела. Где бы ни жил Айван, во дворце сёгуна или на постоялом дворе при буддистском храме, история повторялась. Слуги, воины, случайные прохожие… Был даже один монах и совсем молодой мальчик, ровесник Айвана. Подозрение на Айвана никогда не падало, но всегда люди говорили: «Юки-онна! Снежная дева!» Конечно, им и в голову не приходило, что иностранец может что-то значить и быть связанным со злой снежной дамой. Но как же ее смех похож на музыку! На музыку, которую Айван слышал в ночном лесу. Потому и не было доверия нечисти.

– Разве благочестивые монахи, дающие талисманы крестьянам, не помогли вам? Я чувствую запах их курений, им пронизана ваша одежда… – Слепая колдунья улыбнулась и начала слегка покачиваться вперед-назад.

– Помогли найти тебя, колдунья, – ответил Айван. Он старался, чтоб его голос не дрожал. – Надо мною висит проклятье, которого я не заслужил: призрак преследует меня уже несколько лет. Сделай так, чтобы он никогда не смог причинить мне ничего плохого. Мне хватит золота, чтобы оплатить твои услуги. И крестьянам, и монахам станет легче от этого.

Колдунья молчала, продолжая раскачиваться. Тонкие пальцы ее задвигались, словно она перебирала невидимые струны. Потом произнесла:

– Чтобы снять проклятие, мне нужно знать все с самого начала.

– Тогда смерть придет и за тобой, и за мной.

Еще сильнее закачалась женщина. Молчание длилось так долго, что лепестки на ее кимоно начали увядать, обнажая белоснежную кожу. Минута шла за минутой, а слепая колдунья так и сидела, раскачиваясь, перебирая пальцами. Откуда-то налетел порыв холодного ветра, и два лепестка сорвались с женских плеч. А потом резко, как будто ударила по струнам, колдунья крикнула:

– Глаз!

Айван схватился за меч, но женщина продолжала, уже спокойно:

– Проклятье не уйдет само собой. Ничто не исчезнет из этого мира, не выполнив своего предназначения. Призрак не тронет тебя, не причинит вреда, не побеспокоит, не коснется. Но кто-то другой тебя заменит. Ты согласен?

– Да, – не колеблясь, ответил Айван.

– Тогда цена за услугу – твой левый глаз. А золото оставь себе. Уже завтра оно тебе понадобится. – В мгновение ока кисточка из рук дамы стрелой взлетела к лицу Айвана. Айван тоже среагировал мгновенно – и вот кисть уже лежит разрубленная пополам на белом татами, из древка ее сочится ярко-алая кровь. Брызги разлетелись в разные стороны, Айван стер их с лица.

Как музыка прозвенел смех дамы, а на ее белоснежной повязке заалел иероглиф «глаз».

– Договор заключен, красивый господин, – поклонилась колдунья, перестав смеяться. – Береги свое лицо. То, что от него останется.

И вмиг все погасло, рухнуло, исчезло. Айван стоял на улице у закрытой двери с резной ручкой в форме лисьей головы. Солнце уже село, улица погрузилась в сумрак, но ни шороха, ни шагов, ни сковывающего душу страха и холода в затылке, ни белой тени призрака – ничего не было.

Когда Айван дошел до чайного домика, где остановился, хорошенькая служанка вздрогнула, увидев его, и спросила, не нужно ли позвать доктора: у господина пятна на лице.

– Нет, лучше воды для умывания. И саке – в два раза больше, чем всегда. А чаю совсем не нужно, – велел Айван. Потом он пил еще, и еще, и первый раз за пять лет гулял по ночному городу, хохоча и горланя песни, как грубый варвар. Никто из мира мертвых не преследовал его! А с живыми он справится! Вернувшись под утро, Айван упал спать, а проснувшись, смог открыть только один глаз, правый. Заплывшее нечто не назовешь глазом. Письмо от брата пришлось читать, превозмогая головную боль…

С момента, как Айван вступил на корабль, идущий в Лондон, до того, как перед ним открылись ворота к дому, укутанному увядающими розами, прошло больше полугода. Полгода ночного спокойствия, в которое сначала трудно поверить, а потом трудно представить, что было иначе. Айван думал, надеялся, что, ступив на землю отцов, скажет себе: «Я – дома!» – и обретет покой внутри себя. Но первым, кто встретил его в поместье, была девочка-подросток, которая лишила Айвана сна навсегда. Поставив корзину с зеленью на землю, девочка вытерла руки о передник и бесстрашно открыла калитку чужому человеку с изуродованным лицом. Перепачканные травами пальцы девочки остро пахли укропом, а сама она смотрела приветливо и дерзко, совсем не пряча глаз. Это было так не похоже на наигранную скромность или бесстыдство, которые уже встречал Айван у женщин на своем пути.

– Ты не боишься пускать в дом незнакомцев? – спросил он.

– Не боюсь, – просто ответила она. – Все когда-нибудь умрут. Это неизбежно… – И улыбнулась. – Проходите. Если не боитесь.

Девочка, подхватив корзинку, пошла вперед. Нет, поплыла. В ее движениях совсем не было угловатости, свойственной подросткам. И корсета, похоже, тоже не было. Айван как-то внезапно почувствовал свою ущербность: дикарь из далекой страны, странно одетый, одноглазый, как пират, с коркой въевшейся краски вместо губ. Гнев и желание почувствовал он. И что все возможно ему, молодому мужчине, в его двадцать один год, с этой дерзкой горничной, только протяни руку, дождись темноты и подходящего момента. Но тут на крыльцо вышел высокий темноволосый парень, и девочка помахала ему рукой, ускорила шаг и заулыбалась, кажется, даже спиной. По крайней мере, Айвану так показалось.

– Мишу, у нас гости! – крикнула она. А парень и без этого уже спешил к воротам. Да, это был Мишу. Тот испуганный мальчишка, каким брат его помнил, вырос и вытянулся, но стал хрупким, даже тощим. Поцеловав девочку в лоб, он схватил ее за руку и поволок обратно к воротам, к Айвану. И, конечно, заметил и изуродованное лицо, и неловкость, которую скрывал старший, но радость, детская радость все смыла, как разлившаяся река.

– Айван, брат! А говорят, что чудеса бывают только на Рождество! – смеялся тощий парень – и всё, как не бывало пяти с лишним лет разлуки. – Эта злая маленькая нимфетка, Ана Дэбервилл, мой самый дорогой человечек на свете, – представил Мишу девушку, которая присела в легком реверансе, при этом не сводя глаз с гостя. – Когда ей исполнится шестнадцать, мы поедем в Шотландию, в Гретна-Грин, и там поженимся. Я как раз успею накопить нужную сумму.

– А пока я помогаю Мишу: управляюсь с домом, пока он пишет свои истории, – когда Ана заговорила о брате, Айван пожалел, что не ему достается столько нежности. – Он очень ждал вас, сэр. Я накрою обед через полчаса. – И Ана ушла, понимая, что две пары мужских глаз глядят ей вслед, и каждый видит свое. Айван это явно почувствовал.

Ночью ему не спалось. Новый дом, новая страна, новая обстановка. Удушливо пахли розы, вспыхивали сполохи сухой грозы. Ана не шла из головы. Маленькая экономка, ловко ведущая хозяйство и сохранявшая нежную кожу благородной дамы, привлекала его, как ни одна женщина раньше. Она не носила ни пояса оби, как в Японии, ни корсета, как принято здесь, и прыгающая маленькая грудь под рубашкой так и просилась в руку. И живот у Аны, наверное, мягкий и белый, теплый. Слишком дерзко она держится, чтобы быть просто невинной девицей, не знающей, что такое мужчина. Вся гнется, как ива на ветру. Сидит, поджав ноги на диване, слушает разговоры мужчин, а у самой платье прилипает к бедрам. Айван представил, как запускает руку в вырез ее одежд, а потом опрокидывает ее на спину. Она вряд ли будет сильно сопротивляться, потому что у нее совсем другой взгляд.

Плоть отозвалась быстро. Он вспомнил, как девица смотрела на брата, а тот поцеловал ее в лоб. Всерьез хочет на ней жениться – или просто играет? А может, эта безродная горничная охомутала наивного юношу? Тогда, постучись сейчас к ней Айван, она тем более не будет сопротивляться: он старший сын – и владение отойдет к нему. Лучше спать с хозяином, чем с клиентом.

И снова жаром в паху заиграла плоть. Но брат, его только что найденный брат…

Айван понимал, что, освободившись от ночного проклятия, он наверстывает упущенное, познавая разом и доброе, и плохое, и горькое, и сладкое в жизни. И вкус ему очень нравился. Смесь свободы и возможностей опьяняла. Далеко не каждое утро он просыпался без головной боли и уколов совести. Сейчас, сидя на непривычно высоком ложе, Айван видел смутную черту, переступив через которую чью-то жизнь он точно изменит, может, даже разрушит. Кто-то из троих жильцов дома сегодня изменится навсегда, но кто и как, Айван пока не решил.

Он вышел из комнаты, намереваясь пройти в сад и довериться случайному знаку: судьба покажет, куда идти и что делать. Так проще, чем мучиться самому вопросом, кто в чьей постели сегодня встретит рассвет. Но за порогом он услышал то, что надеялся уже никогда не услышать.

Шаги и дыхание призрака, его проклятия раздавались в темноте, в дальнем конце коридора. Белая светящаяся фигура, висящая в воздухе, протянула руки к двери, за которой была спальня Мишу. Мерзкий душераздирающий скрежет железных когтей по дубовой двери. И взгляд из-под длинных распущенных кос: снежная дама пришла за своей добычей.

У Айвана было лишь несколько мгновений на размышление, и он потратил их, чтобы сделать два шага назад, в свою комнату. Там, рядом с постелью, лежал меч. Клинок послушно лег в руку. «Ты ничего не сделаешь мне, ведьма. А брата я тебе не отдам!» Жизнь Айвана обрела новый смысл. Готовый разить, он выскочил в коридор. Умертвие с шипением летело на него, обдавая холодом, но, натолкнувшись на невидимую преграду, развернулось на полпути и вылетело в окно, сорвав штору. Айван готов был преследовать призрака всю ночь, если надо. Но быстро потерял след в чужом саду. Мишу и Ана на грохот и шум выскочили на крыльцо в ночных рубахах, и Айван чуть не принял их тоже за привидения. Только свет свечи в руках брата привел его в чувство.

– Оставим объяснения до утра, – попросил Айван. Младший брат лишь согласно кивнул. В сторону Аны Айван старательно не смотрел. Но ее рубашка сползла на одно плечо. Ослепительно белое плечо.

Утром все пошло не так. Мишу выглядел лучше, чем вчера, а Ана – напротив. Какая-то уставшая и словно надломленная, она вешала сорванную штору на окно, стоя на высоком столике. Материя юбки оказалась не слишком плотной, и Айван не смог пройти мимо невозмутимо, как собирался. Девочка же слишком медленно смутилась, когда заметила, что ее разглядывают, а потом, как хлыстом, ударила взглядом. Девочкой больше Айван ее не считал, и то, что за отношения у Аны с Мишу, стало ему очевидно почему-то именно с этой минуты.

– Подержите столик или поможете вешать гардину? – спросила она.

– Столик, – ответил Айван.

– Я так и думала, – почему-то обреченно отозвалась девушка и встала на носочки, чтобы дотянуться до верха окна. Юбка колыхнулась чуть выше девичьих щиколоток, но показались только вязаные кружева. А потом Ана встала на одну ножку, чтобы дотянуться еще выше, взмахнув второй для баланса.

Айван заставил себя пройти в кабинет, где договорился объясниться с братом. Только закрыв за собой дверь, он перестал думать о девице и собрался заговорить о ночном кошмаре, но Мишу начал первым:

– Я хочу, чтоб ты знал, брат: Ана – не просто горничная. Через полгода ей исполняется шестнадцать, и я дам ей свою фамилию. Будь свидетелем на нашей свадьбе, брат! Не думай, Ана благородных кровей, но из обедневшего рода. Дочь джентльмена в услужении. Мы с ней равны по происхождению, и местные не признают нас одинаково: наш с тобой отец тоже неприлично поступил, женившись на нашей маме, чужестранке, где-то там, на другом конце земли. И я не объявляю ее невестой официально только потому, что она не ходит в нашу местную церковь, а здесь с этим строго. Тут вообще очень сложная система, но я хочу, чтоб ты знал: она – моя невеста, и только смерть разлучит нас.

– А смерть приходит за тобой каждую ночь и скребется в дверь или стоит в саване за окном, скрежеща зубами?

Мишу посмотрел на брата, как на сумасшедшего:

– Нет, мой призрак – высокий и худой клерк без лица. Понимаешь, совсем без лица. Ни носа, ни глаз, голова – как яйцо в шляпе. Помнишь, няня нам рассказывала про таких злых духов. Он появляется за окном и тянет руки к огню свечи, словно хочет погреться. И с каждым разом он все ближе, а мне не хватает воздуха. Словно я снова в том проклятом лесу и на меня давят одеяла и твои пальцы на лице.

А потом младший брат улыбнулся:

– Но этот клерк заглядывает редко, только если Ана в другой комнате. Вот уже полгода, как он совсем рассеялся. Точнее, этой зимой, когда в мою жизнь вошла Ана. Я считаю ее своим ангелом-хранителем. А вообще, тут, в Англии, полно привидений, так что…

Айвану стало страшно. Снова страшно, как все пять лет до этого. Цепочки совпадений превращались в смутные догадки. Но самый родной человек не должен страдать. Мишу так и остался наивным добрым, чистым мальчиком, каким его помнил старший брат. Мальчиком, не любившим охоту, предпочитавшим смотреть, как играют карпы в пруду. Облака улыбаются, глядя на таких людей.

– Прости, что наделал столько шуму сегодня ночью, брат. – Айван теперь взвешивал каждое слово, чтобы младший был защищен своим неведением от страшных знаний старшего брата. – Я тоже хочу извиниться перед своей будущей родственницей. Я ее напугал, наверное. Выгляжу диким уродливым варваром в ее глазах. Хочу купить ей подарок. Женщины много могут простить за красивую вещь. Что посоветуешь? Может быть… – он сделал вид, что задумался, – свадебные туфли… Я закажу их у лучшего местного мастера, только надо знать мерку. Тут, в Англии, у женщин совсем не видно ног, просто так не определишь… Отпустишь ее со мной к мастеру, а она заодно покажет мне город, где мне придется теперь жить, мою вновь обретенную родину.

– Отлично, мы все вместе доберемся до центра, там у меня разговор с издателем, я не говорил тебе? Я зарабатываю тем, что пишу заметки о жизни в Японии. То, что помню. Их охотно покупают, хоть платят немного. А вы быстро отыщете нужную лавку, пока я буду говорить.

Брат, кажется, забыл о ночном инциденте. «Какой он все же легкий человек, как бамбук, всегда устремлен вверх. И худой такой же, – подумал Айван. – Его ничто не может пригнуть к земле, ни горе, ни страх, ни смерть, которая ждет его за дверью. А я – словно камень среди песков».

Но вот Ана совсем не обрадовалась затее братьев. По ее мнению, если Айван хочет помочь деньгами брату, то лучше их пустить на еду или отложить на черный день. Ей туфли не нужны. Ей вообще подарков не надо. Она совсем не понимает, зачем они… И вообще, у нее полно дел по хозяйству. Только Мишу смог усмирить бурю ее эмоций, но она все равно не поехала. Айван смотрел, как легким румянцем покрываются щеки девушки, когда она сердится, как дрожат серьги в ушах, как выбивается локон из небрежной прически, и чувствовал, что если только она на пару шагов станет ближе к нему, если только он почувствует ее запах, если сможет дотронуться рукой до ее кожи, то все остальное на свете станет неважным. Даже мальчишка-брат, легко взявший за руку эту строптивую недотрогу. «Она сводит меня с ума!» – признался себе Айван. Собрав последние остатки воли, он попросил Мишу не настаивать.

Братья отправились в город вдвоем. Взяли кэб и молчали почти всю дорогу.

Лондон поразил Айвана высотой домов и тем, что многие из них очень напоминали виденные за морем. Умом он, конечно, понимал, что это раньше видел лишь списки с оригиналов. Но оттого ощущение уже виденного становилось сильнее и разочаровывало, словно его обманули как ребенка. Зато вышедший на обочину китаец удивил. Присмотревшись, Айван заметил: за спиной у китайца извивалась узкая улица, где со скатов крыш свисали круглые бумажные фонари.

– Китайский квартал, – Мишу перехватил взгляд брата. – Прачечные, чайные, опийные курильни. Туда как-то не принято ходить приличным людям.

Китаец тоже заметил интерес Айвана и замахал руками, залепетал что-то на своем, тыча желтым пальцем в сторону Мишу.

– Не обращай внимания, – отмахнулся юноша, – он вечно что-то пытается мне всучить. Какую-то коробку с безделушками. Что-то вроде талисманов. Я однажды взял, привез домой, показал Ане. Так она аж в лице изменилась – как можно, мол, что попало приносить в дом?! И дулась на меня, не разговаривала, не подходила, пока я эти таблички не выбросил.

– Ана очень красивая. И странная, – перевел тему Айван. Но тревога все нарастала. – Как ты с ней познакомился?

– Это было зимой, – с охотой начал рассказывать брат. – Помню, был очень холодный ветер, снег. Дома тоже холодно. Прислуга ушла, я остался один. Смотрел на огонь в камине и не хотел идти в холодную спальню. Грел руки у камина. Было грустно, как никогда. И вдруг в окно кто-то постучал. Я испугался, что призрак, который преследовал меня, решил войти и…

– Не надо, не рассказывай дальше, – попросил Айван. – Скажи только, служанка вернулась утром?

– Нет, вообще больше не пришла, – признался Мишу. – Я узнавал: она сильно простудилась в ту ночь. А потом уже и не нужно мне стало никого. Появилась Ана. – Лицо брата расплылось в блаженной улыбке. Зато Айван чуть не застонал от догадок. Проверить, все проверить! Сегодня же! Если он просто сошел с ума, отдав часть разума вместе с глазом слепой ведьме, то это лучшее всему объяснение! Для этого ему нужно купить Ане туфли, самые красивые, какие здесь можно найти, чтобы ни одной женщине не пришло в голову отказаться их примерить.

Вечером Айван долго не мог согреться. Попытался даже сам разжечь камин, но тот больше чадил и исходил густым дымом. Огонь маленькими язычками бегал по дровам, вспыхивая то там, то тут. Айван сунул руки в камин, в дым, прямо к огню, чтобы хоть немного ощутить тепло. Мишу и Ана где-то бродили вместе, а он сидел, грел руки и смотрел, как темнота выползает из укрытий и заполняет комнату, съедая мебель, оставляя лишь тени предметов. Сумерки кажутся гуще, если смотреть на них одним глазом. За окном еще светило солнце и было светло, а здесь уже хотелось зажечь свечи, чтобы избавиться от мрачных теней. «В моей жизни почему-то много мрака, а Мишу сейчас держит за руку ту, от которой у меня дух перехватывает. Он готов на нее молиться, а она млеет от одного его взгляда. И убьет его, если я прав. Я хочу ошибиться. Хочу, чтоб она оказалась просто майко, из тех, которым платят за один только взгляд. Или пусть она окажется развратной хитрой девкой, разыгрывающей невинность, чтобы разжечь страсть. Пусть она окажется кем угодно, лишь бы человеком». Айван чувствовал, как холод снаружи сменяется жаром в крови. Ему хватит сил, чтобы добиться живой женщины так или иначе. Но хватит ли сил у брата жить, если его любовь окажется страшным умертвием, которое высасывает душу и пожирает плоть? Двое мужчин и одна женщина – беда. Но это жизнь из плоти и крови. Мужчина и мертвая возлюбленная – погибель. Потому что выхода нет: два разных мира – и только смерть спляшет на свадьбе мертвецов, другим радости не будет.

Ана и Мишу вошли, держась за руки. Молодые, счастливые просто оттого, что они есть друг у друга. Вот уже много раз Айван видел, как его брат украдкой целует девушку в лоб, в висок, сжимает руку дольше, чем следует, а Ана опускает ресницы и откидывает голову так, чтобы обнажить пушок на затылке, куда тут же утыкаются губы брата, но не больше. Айван в такие моменты почти забывал, что Мишу – его брат. Просто мальчишка, которого легко отшвырнуть. Тогда все станет принадлежать Айвану. Вот и сейчас он едва смог сдержаться. «Брат не виноват, это все девчонка! Ее чары!» – сказал себе старший и вцепился в коробку серого сафьяна, перевязанную розовой лентой. В ней был ключ к истине.

– Хорошо погуляли? – спросил Айван, стараясь казаться доброжелательным.

– Прекрасно! Розы просто благоухают, когда увядают, и лепестки у них так изящно падают, можно любоваться и любоваться, – неожиданно мило защебетала Ана. Мишу снова поцеловал ее. – Такие нежные, особенно белые мне нравятся. – Девушка лукаво взглянула на Мишу, намекая на что-то, известное только им двоим. Тут уже парень засмущался:

– Я принесу свечи, а то мой старший брат сидит тут во тьме, пока мы с тобой гуляем среди роз. – И ушел куда-то в темноту, без капли опасения.

Ана прошла в глубь комнаты и села на диван рядом с камином, молча расправила юбку и, как ребенок, стала болтать ногами. Айван присел рядом и протянул ей коробку.

– Тебе нравятся белые розы – тогда это тоже понравится… – Он чувствовал, что времени немного. Еще чуть-чуть – и он потеряет над собой контроль: даже запах этой девицы сводил с ума. Девушка протянула руку и, улыбнувшись, взяла коробку. Белое тонкое запястье сверкнуло совсем близко. Снова обдало одуряющим запахом желания.

– Спасибо. – Ана улыбнулась еще раз, глянув из-под ресниц. Открыла коробку и изменилась в лице: – Спасибо, но я не могу это принять.

– Туфли, свадебные туфли из белого шелка, похожего на лепестки роз. – Именно такой реакции Айван и ждал. Сразу стало легче. – Прекрасные туфли в честь вашей с братом свадьбы. Знак нашего с тобой примирения. Я боялся ошибиться с размером, но, если не подойдут, мы обменяем. Позволь, я сам тебе примерю.

И он встал на одно колено, преграждая путь девушке, потянулся к краю юбки, с деловым видом чуть приподнял кружево.

– Я же сказала, мне не нужны туфли… – Голос Аны задрожал, изменился. Она наклонилась к Айвану и прошептала низким, взрослым голосом ему еще раз, в самое ухо: – Не надо. Это разобьет ему сердце. Мне не нужны туфли. Я буду тебе хорошей сестрой и так.

И никто не знает, каких сил стоило Айвану сдержаться и спросить:

– Тебе не нужны туфли, потому что у тебя нет ног? У призраков же не бывает ног.

Рука его прошила вязкую холодную пустоту там, где под юбкой должны быть теплые девичьи колени. Ана зашипела, как брошенный на печку снег, и отпрянула от мужчины. Он толкнул ее на диван.

Из девичьего рта метнулся длинный раздвоенный язык и спрятался, снежная дева из зимнего леса и страшный призрак из ночных кошмаров Айвана, увиденный вчера, слились воедино в лице юной красавицы. Каждая проступала в ней, и каждая плакала. И у него не было сил сопротивляться. Пожертвованный глаз работал – нежить ничего не могла сделать Айвану, и даже больше: сейчас часть ее, маленькая нимфетка, была практически в его власти, и это ему нравилось. Еще мгновение – и эта схватка человека и демона стала бы победой мужского над женским, но кожа Аны изменила цвет, засияла, три огонька засветились в глубине зрачков, и резкая боль пронзила затылок Айвана. Не магия, удар по голове заставил мужчину потерять сознание. Хорошо, что ненадолго. Он ощутил запах паленой шерсти, когда очнулся. Погасший подсвечник валялся тут же, на полу.

– Ана, открой! Открой! – Мишу настойчиво стучал в дверь в конце коридора. Слышно было, что он даже пытался ее высадить. Мальчишка, саданувший родного брата канделябром, сейчас рвался к своей любимой ведьме. Он же за честь ее заступился. Спас. Айван усмехнулся было, но холодный липкий пот выступил у него на лбу, и даже боль в голове не заглушила ужаса. Шорохи. Снова шорохи, шаги и вздохи, которых он не слышал уже полгода.

Старший брат поспешил к младшему: тот не знает, с чем столкнется, когда нежить откроет дверь. Собственная неуязвимость придавала сил, когда тело не очень-то слушалось. Мишу уже вырвал дверную ручку вместе с доской, когда Айван подошел. Тот и не заметил брата. Зато из пролома со свистом вылетел холодный белый воздух: снежная пыль и зимний свет ударили Мишу в живот с такой силой, что он отлетел к стене, прямо на руки брата. Тут же двери распахнулись уже сами.

– Ана, нет! Моя Ана! – зарыдал Мишу. У порога, заваленного снегом, в той же легкой одежде, в которой еще час назад она гуляла по саду, девушка лежала ничком, уткнувшись лицом в снег. И холод, совсем не зимний холод, заставил братьев отступить на шаг.

Все в комнате было заметено сугробами. Шапки снега лежали такие высокие, какие бывают лишь в самом сердце зимы. Эти завалы снега и иглы льда, похоже, служили Ане постелью и домом. Ее силуэт угадывался в кровати-сугробе, заснеженные кочки – кресло и стол. Но дальше, дальше, там, где должна была быть стена с окном, ничего не было. Пустота, из которой дул ледяной ветер.

– Ана! – Мишу вырвался из рук брата и бросился к невесте, обнял, перевернул. Краски жизни уходили с ее нежной кожи. Их присыпал снег, шедший прямо с потолка. На руках у жениха девушка стала белой, как полотно, а потом хоровод снежинок уже играл на безжизненном теле. В животе Аны торчало что-то вроде кинжала. Она держалась за него обеими руками, то ли втыкая оружие в плоть, то ли пытаясь вынуть. Но вокруг раны зиял черный, выжженный огнем круг. Такими же черными головешками стали и руки маленькой красавицы. – О, Ана! Любимая, зачем? Зачем? – спрашивал брат, надеясь на ответ, и целовал девушку, словно это могло ее оживить.

– Это сэппуку! – неожиданно понял Айван. – Женское харакири, и вместо меча – распятие. Брат, твоя невеста – демон. Снежная дева. Юкки-она. Оставь ее!

Но, конечно, брат не слышал. Он почувствовал лишь, что обугленные руки-головешки обвивают его, как щупальца, прижимают так, что нечем дышать и ребра трещат. Что холодные губы мертвой невесты впиваются в него, легкие сводит от холода, но даже кашель замерзает, иглы холода пронзают гортань. Ана открыла глаза, раскосые глаза без зрачков – на Мишу посмотрело иное существо. И уже у человека не осталось сил сопротивляться.

Но все закончилось в один момент: Айван схватил ее за волосы и оттащил от брата. Повинуясь силе заклинания, снежная дева не могла даже тронуть мужчину, но он поклялся бы на чем и чем угодно, что демон вдруг сам оттолкнул Мишу. Нет, несчастный не умер. Зайдясь в сухом кашле, он, выпучив глаза, смотрел на то, как его возлюбленная безвольно, словно игрушка, замирает под рукой брата. Только смотрит своими огромными нечеловеческими глазами, и упругие локоны девушки почему-то распрямляются, превращаясь в длинные черные прямые шелковые пряди. Они стелются, растут до самой земли, закрывая белоснежную, слишком белоснежную кожу груди, черноту обгоревших рук, шелк платья. И ветер из пустоты за ее спиной раздувает пряди, они тянутся к Мишу, но он смотрит только на изменившееся лицо любимой и крупные слезы на этом белом лице.

– Прочь! – Выкрик Айвана прогнал морок. Он резко отшвырнул девицу с ее космами. – Прочь в свою бездну! – И та полетела, как тряпичная кукла…

– Каждый раз после трубки опия последнее, что я вижу, – как она летит в лапы безликого клерка в холодную пустоту. Такая маленькая, такая красивая, моя Ана… – признавался Мишу брату много раз. – Потом я просыпаюсь, а ты сидишь рядом и греешь руки у дымного камина в курильне. Зачем ты вмешался, брат? Пусть бы я умер тогда, на белом снегу, рядом с ней. Или через полгода, когда бы она высосала из меня жизнь у церкви. Но я был бы с ней, я бы умер счастливым. Нет, я бы еще полгода жил счастливым. – Выцветшие от горя и опия глаза Мишу смотрели без упрека. Он просто мечтал. – Знаю, ты не виноват, а я тряпка. Но жить без нее… Если б было что отдать, я бы отдал за возможность снова… – Мишу никогда не заканчивал этой фразы.

…Почти пять лет прошло с той ночи, когда проклятые призраки наконец исчезли из дома братьев. Мишу тогда потерял сознание, а Айван отчетливо помнил все подробности: оторвав девку от брата, он выкинул ее прочь, в ту черноту, что ее породила. И в снежном вихре, этом рыке бездны, он тоже увидел высокую худую фигуру без лица. Силуэт из сгустка тьмы, омываемый нетающим роем снежных хлопьев, протянул длиннющие руки к девице, утягивая ее в свой мир. Но Мишу не видел, а Айван заметил, как обугленное распятие взлетело вверх, подкинутое одной из змеящихся прядей ведьмы. И в тот момент, когда руки-плети из снега уже смыкались над девой, металл вошел ей в живот и прядь, как живая, направила его слева направо и вверх. Крови не было. Были белые комки, вывалившиеся из чрева, и присыпанная снегом прощальная улыбка. Шум, шорохи и свист стали невыносимым гвалтом, и длинная фигура в метели задергалась, получив дважды мертвую добычу.

Айван чувствовал, как отнимаются обмороженные руки, но схватил брата, лежавшего без чувств, и потащил к выходу из комнаты. Дверь за ними захлопнулась сама, но то, что произошедшее – реальность, сомнений не вызывало. Как и то, что не время успокаиваться: братья в глухой обороне. Превозмогая боль, старший дотащил младшего до гостиной, сунул руку в погасший камин и сажей оттуда нарисовал на лице брата иероглиф «молчание». Так он сам прятался пять лет и так надеялся спрятать его от нечисти. В темноте, молчании и ожидании жутких атакующих тварей провел Айван эту ночь. Как тогда, в детстве, они с братом снова прятались от чужого мира, почему-то решившего, что эти двое людей должны мучиться или стать его частью. «Брата я вам не отдам!» – решил Айван тогда, хоть и не знал, что конкретно делать. Сеппуку Аны смешало все его преставления о ней. «Главное – продержаться до утра» – лишь это точно знал Айван. Но ни шорохов, ни стонов, ни шагов за стенами он больше не слышал, хоть и напрягал слух, превозмогая все растущую боль в руках. Лишь когда рассвело за окном, Айван, измученный событиями ночи и тупой распирающей болью, провалился в сон.

А наутро начался новый виток кошмара. Братьев разбудил констебль. В саду их дома нашли труп молодой девушки. Предстояло разбирательство. Невероятная истина, очевидно, была непригодна к рассказу в век, когда в науку и паровые машины верят больше, чем в силу проклятия. Мишу шепотом велел брату молчать или говорить только по-японски, делая вид, что не понимает языка полиции и судей. Перемазанных сажей, раненых, их забрали в участок, приняв за бродяг и грабителей. Несколько дней они провели среди нищих, сумасшедших, проходимцев и бандитов, пока кто-то из старых друзей отца не заехал навестить их в давшем трещину доме и, встревожившись, не начал поиски.

Конечно, братья были оправданы и выпущены через некоторое время: труп девушки подвергся осмотру, и стало ясно, что она замерзла еще прошлой зимой, как минимум полгода назад, и хозяева усадьбы тут совсем ни при чем. Но Айван понимал, что значили все звенья в цепи событий вокруг их семьи, когда говорили «полгода». Понял ли Мишу? Неизвестно. Младшему просто стало неинтересно жить. Что его сломало – события страшной ночи или время с отребьем в тюрьме, или что-то еще, старший брат не понял до конца. Навалилось слишком много дел, непривычных для двух молодых джентльменов, которые, по сути, никогда не жили без прислуги, а в «проклятый дом с трещиной» никто не хотел идти. Китайская пожилая пара оказалась сговорчивей. С ними в дом пришел относительный порядок, хороший чай и опий. Мишу все чаще именно так проводил вечера: с трубкой китайского зелья на диване в гостиной. Сначала он оправдывался, объяснял что-то про лекарства, а потом просто улыбался:

– Оно не сделает хуже, чем есть. Брат, незаслуженное проклятье никогда к невиновному не пристанет. Это зелье лечит. Все лечит, что болит. Попробуй, твои руки тоже будут болеть меньше…

Неизвестно, сколько тянулось бы это тягостное прозябание, если бы однажды Айван не получил в спину камнем. Так бывает, человек терпит, терпит град неприятностей, приворовывающую прислугу, скудный обед, не слишком чистые одежды и комнаты, но все как-то терпимо. Нерешенные задачи все как-то откладывает на завтра, на потом, на «пока подождем» и «время лечит», на «можно жить и так» и «эта жизнь лишь тлен, и дух томится в ожидании освобождения», но однажды какой-то соседский мальчишка кинет тебе в спину камнем и убежит с хохотом, потому что ты для него – одноглазый калека; проходящий экипаж обдаст тебя грязью из канавы, а на тебе последние чистые брюки – и ты вдруг понимаешь: «Все! Дальше так продолжаться не может! Лучше не будет! Это конец». С Айваном так и случилось.

Забрызганный грязью, он вбежал в дом и, увидев, что Мишу продолжает грезить на диване в гостиной, в засаленном уже халате, когда старая Яи тут же, при нем, прячет в складки одежды серебряную табакерку, он словно очнулся.

– Мы уезжаем, сегодня же, собирай вещи, – крикнул он брату и властно протянул руку к служанке. – Положи на место то, что взяла.

Старуха подчинилась, положив табакерку в покрытую шрамами руку мужчины.

– Ошибка, это ошибка, все время ошибка, – пробормотала она, но в ее голосе не было ни извинения, ни смирения, ни испуга. – Нет, это ошибка, господин. Я все исправлять.

– Убирайся, пока я не вызвал полицию! – Айван уже не хотел ничего слушать. Надоело быть щепкой в потоке вод судьбы.

– Нельзя брать то, что не знаешь, как работает, – сказала китаянка и посмотрела на Айвана выжидающе, – будет еще хуже. И брать то, что не надо брать.

– Верно, – сказал он. – Потому ты уволена. А табакерку, так и быть, оставь себе как плату.

– Господин начинает понимать, – старуха поклонилась и ушла. Но Айвану надоело слушать всякий бред. Он решил действовать. И это была первая настоящая победа. Победа над разливающейся в доме серой тоской.

Как тогда, в битве с призраками, Айван знал, что надо делать, и больше не раздумывал, не сомневался. Собрать чемоданы, купить два билета на ближайший корабль в Японию. В единственную страну, где он хоть что-то понимает. Долгая дорога без заходов в порт, смена обстановки и морской ветер должны будут промыть Мишу мозги, изгнать пары китайского зелья. Не только оно лечит. А дальше – пристроить брата там в одну из торговых миссий. Или при монастыре, что даже лучше, а самому – исправить то, что наделал. Если это еще возможно. Или сгинуть уже окончательно, чтоб «дух нашел освобождение».

Сейчас, как пять лет назад, Айван снова взялся за ту же ручку в виде разноглазой лисы. Меч снова был с ним, и снова нужно было задержать дыхание при входе в пыльную колдовскую лавку. Так учили древние свитки во дворце сёгуна. Мужчина вдохнул поглубже и отодвинул сёдзи.

Как и в прошлый раз, дверь закрылась сама, отрезав его от мира людей. Как и в прошлый раз, сумрак вокруг не был пустым. Но ничего не отражалось в лезвии меча. Не шевелилось за спиной. Никто не пытался высосать живое тепло из пришельца. Только где-то далеко, словно под кожей или за толстым стеклом и стенами, слышался гул и ритмичные удары. Сначала едва уловимо, так, что непонятно, морок это или твой пульс, потом все сильнее и громче, в такт с ударами сердца. Когда же воздух в легких закончился, когда кровь в висках застучала так сильно, что невозможно уже понять, сотрясаются ли стены или это галлюцинация, Айван выдохнул.

Ничего. Снова ничего. Он прислушался. Дыхание стало измерением времени. Вдох, выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Да, он услышал. Тихо-тихо, не громче, чем капли дождя, послышались удары о стекло. И так как больше Айвану некуда было идти, он пошел на звук. Вот тогда он увидел, что кто-то следует за ним, кто-то идет в темноте, повторяя каждый его шаг, каждое движение. Кто-то, кого замечаешь лишь краем глаза, кто-то, кто рядом, но держится в твоей тени.

Айван перехватил меч покрепче.

Чем ближе он подходил к скрытому источнику звука, тем сильнее приближалось к нему самому нечто в темноте, тем больше оно становилось, из бесформенного сгустка мрака проступали знакомые очертания. Но тощий силуэт человека без лица, который уже был заметен даже единственному глазу Айвана, словно перечеркивало что-то, шевелилось и пульсировало за черной спиной умертвия. Через затылок в мозг, как спица, вошел ужас. Необъяснимый страх темноты, холода и одиночества, когда все, что хочется, – это бежать, а пошевелиться нет сил. Айван снова почувствовал себя ребенком в шалаше среди ночного заснеженного леса. Холод сковал его руки, приморозив их к мечу намертво. Они отозвались болью, но стало только страшнее.

Стук усилился. Он не умолкал – становился все громче, громче. Потом какой-то скрип, похожий на крик сквозь толщу воды, и черные щупальца метнулись к Айвану. Как и пять лет назад, он отбил их клинком. Наугад, взведенный ужасом, как тетива лука, он рубанул мечом – и катана отсекла мрак, разрезав его надвое. «Страх – оружие, заточенное с двух сторон», – вдруг подумал Айван, словно и не с чудовищем вступил в схватку. Посторонняя мысль придала ему сил сбросить оцепенение, развернуться лицом к врагу и подготовить второй удар, сверху вниз и влево, рассечь на части. Осталось лишь сделать шаг и выпад, но отрубленный сгусток мрака – щупальце – схватил его за ногу, дернув, сбив шаг. А тощий перешел в атаку – вскинул руку и вытянул ее, целясь Айвану в горло. Дыхание мужчины остановилось раньше, чем костлявые длинные пальцы без ногтей сомкнулись у него на шее.

– Брат! Где ты? – Крик и свет извне спасли Айвана. Мишу стоял на пороге лавки, и дневной свет зашел с ним. Стоя в проеме, юноша не давал двери закрыться, и это элементарное действие принесло победу. Под солнечными лучами, попавшими в логово, монстр съежился и попытался уйти в тень, но Айван поймал луч солнца на лезвие клинка и ударил им во врага.

– Свет, Мишу! Нужен свет! Не закрывай дверь! Не входи! – прохрипел еще не до конца отошедшим горлом Айван, и брат, как в детстве, послушно кивнул и по-взрослому ударил кулаком по тонкому шелку сёдзи, разрывая ткань. Раз, другой, третий. Все новые лучи света прорывались в темноту лавки. Айван уже не гнал противника ударами, а бросился к окну и обрушил на пыльное стекло всю мощь древней стали. Оно осыпалось серым дождем, пропуская свет. Много света. Чудище мрака потеряло свою силу, стекло на пол и забилось в конвульсиях, издыхая.

Чтобы покончить с кошмаром навсегда, Айван подошел ближе к монстру, желая его обезглавить. С гладкой головы, покрытой жесткой фарфоровой кожей, похожей на скорлупу яйца, на человека с мечом смотрел его же собственный левый глаз. В разрезе рта проглядывал контур его же губ, словно изъеденные краской ткани перенеслись на лицо чудовища. Разодранное в клочья его, Айвана, лицо и собранное на гадком страшном чужом теле все, что он отдал когда-то, защищаясь от призрака, сейчас смотрело на него. Ошеломленный, Айван никак не мог понять, кто же перед ним: вынимающий душу полуночный клерк – или слуга белой ведьмы, которой он отдал глаз? А может быть, призрак, забравший Ану? Или он сам, он, Айван, не сдержавший слова, не уберегший брата, заслуживший проклятие тем, что пошел торговаться с нечистью.

– Айван! – Крик Мишу привел его в чувство. – Солнце скоро сядет.

– Точно! – И, уже не сомневаясь, он взмахнул мечом. Жижа, что была у существа вместо крови, разлетелась по всей комнате. Снова, как пять лет назад, Айван испачкал лицо. То, что от него осталось. И стук, стук усилился. Неужели не конец еще?

– Ты что-то слышишь? Как капли дождя о стекло… – Айван повернулся к брату. Капли жидкости застилали оставшийся живой глаз. Мишу в ужасе отшатнулся и замотал головой, чуть не выпустив сёдзи. – Как же ты не слышишь? Ведь кто-то стучит!

Лицо начинало жечь. Но Айван уже не думал об этом: свое красивое лицо он давно потерял, свое человеческое променял на общение с духами. Перессорил в лесу мир живых и мертвых, не дал счастья брату, пусть даже и с призраком, со снежной девой. Они тоже бывают хорошими женами, няня рассказывала. Не смог молчать там, где надо, навлек проклятие на семью, хоть и невольно. И пусть сейчас все сгорит, оплавится его единственный глаз, зато закончится вся эта кутерьма с привидениями, с жуткими ночными существами, и если есть на свете справедливость, то брат будет счастлив за них двоих.

И с этой мыслью Айван запустил руки в булькающую жижу тела безликого. Прямо в живот – стук шел оттуда.

В стеклянном шаре, внутри, среди летающих хлопьев снега, в искрах метели, кружилась невероятно прекрасная дама с длинными черными волосами, в белых длинных одеждах, скрывающих ноги. Юкки-она из заснеженного леса, маленькая Ана Деберхилл, замерзшая в Лондоне, белая колдунья с повязкой на глазах. Одна и та же – и три одновременно. Разгоняя снежные хлопья руками, она сопротивлялась пурге внутри шара и прижималась к стенам прозрачной тюрьмы и стучала, желая освободиться.

– Я слышу ее, она говорит, что ждала тебя, Мишу, что она тебя любит… – Айван не кривил душой, он действительно это слышал. Видеть уже не мог – кровь мертвого чудовища ослепляла. Но она же делала его частью чуждого людям мира, обостряя слух. – Она говорит, что просит прощения за своего господина. И однажды воплотится в земную девочку – кто-то похожий на ангела ей обещал, что скоро. Дождись ее, брат, найди и будь счастлив.

Руки Айвана совсем окоченели, держа ледяной шар. Он наугад, помня направление, протянул шар в сторону Мишу. Надо отдать брату шар с невестой. Найти и отдать скорее. Очень холодно. И шар так и норовит выскользнуть.

Мишу трясла крупная дрожь. Он видел то, что происходило со старшим. Как вытягивались его и без того худые, покрытые шрамами руки, как исчезали с пальцев ногти и как лицо покрывалось тонкой корочкой из засохшей крови убитой нечисти. Тонкой белой корочкой, похожей на скорлупу.

– Ты поймешь, когда это произойдет, а я приду погреться к вашему дымоходу, если… Нет, не приду. Вы вечно ссоритесь из-за меня.

Остатками губ Айван попытался улыбнуться, но лицо костенело, и он понял, что надо сказать, пока еще есть чем.

– Мишу, малыш, помни: незаслуженное проклятие невинного не коснется. Твой тощий брат-жердяй проследит за ночными кошмарами и призраками, чтобы не шалили. Никто безликий не выйдет из этой двери в мир людей. Только пусть топятся печи пожарче в домах твоего рода, я люблю погреть руки, ты помнишь. И береги свое лицо, не меняй его ни целым, ни частями. Лицо – это слепок души.

Он отдал шар и отвернулся. Чтобы брат не видел, что новые глаза у Айвана-жердяя проросли прямо в центре ладоней. Нельзя же, чтобы совсем не было глаз у хранителя двери в мир призраков.

Вячеслав Бакулин

Живой, мертвый, плывущий

Все люди делятся на три категории: живые, мертвые и плывущие по волнам.

Анахарсис, VI век до н. э.

Безвременье

В белесом, словно выгоревшая голубая джинса, небе кружится черный полиэтиленовый пакет. То сухо и мертво шелестит, безвольно провиснув, и медленно планирует вдоль каньона, то резко щелкает, враз натянутый до барабанной упругости, и торжествующе взмывает высоко-высоко. А потом, так же резко утратив жизнь, снова опускается нелепой птицей к пустынному шоссе, начало и конец которого расплываются и дрожат в раскаленном мареве. Летит, переворачиваясь, будто пародируя скачущие по равнине клубки перекати-поля. Кажется, еще чуть-чуть, и он коснется щедро припорошенного песком и пылью асфальта. Зашипит и съежится, не выдержав запредельной температуры. Утрачивая форму. Сплавляясь с ним в единое целое. Но всякий раз милосердный порыв ветра подхватывает бродягу в самый последний момент, и все начинается заново.

До тех пор, пока на горизонте не появляются две размытые точки.

Точнее, сначала возникает гул. Звучащий почти слитно рокочущий дуэт. В нем слышится неясная угроза, как в отдаленном раскате грома. Предупреждение. Неотвратимость.

По шоссе несутся бок о бок два железных зверя. Первый приземист, коренаст и неудержим, точно взявший предельный разбег атакующий носорог. Его сверкающая шкура отливает золотом, хромом и матовой чернотой. Второму, некогда темно-зеленому, а ныне почти бурому из-за грязи, пыли и ржавчины, больше всего подходит сравнение с крокодилом. Если, конечно, вы способны представить себе крокодила-гладиатора, ветерана арены, покрытого бесчисленными шрамами и оттого выглядящего еще смертоноснее. Именно он порождает дополнительный поток воздуха, который сбивает черный полиэтиленовый пакет с траектории полета. Миг – и вольный странник распластан по хищной морде зверя, вмят в ржавый частокол его клыков. Пакет отчаянно пытается соскользнуть с нее, вновь обрести свободу, но у бедняги нет шансов. Кажется, одно прикосновение к зверю искажает саму его сущность, даря новый, прежде невозможный смысл существованию. И вот уже он, преображенный, зловеще хлопает на ветру, точно рваное чумное знамя.

Стальные звери неутомимо пожирают пустынное шоссе, миля за милей. Они стремятся на юг и уносят с собой троих: человека, того, кто некогда был человеком, и того, кто им никогда не был.

Двумя днями ранее

Индеец совсем молод и очень напуган. Впрочем, у него есть для этого все основания – он лежит, связанный и здорово помятый, под деревом (кажется, это платан; впрочем, один из двух странников слаб в ботанике, а другому на нее плевать). И что совсем скверно – крепкий мужчина лет сорока, пыхтя и ругаясь сквозь зубы, только что вполз на мощную ветвь дерева и теперь прилаживает к ней веревку, оканчивающуюся скользящей петлей. Трое товарищей, вооруженные винтовками, подбадривают его с земли одобрительными выкриками. Время от времени один из них, тот, что помоложе, с огненно-рыжей шевелюрой, отвешивает связанному пленнику доброго пинка под ребра, как бы напоминая о своем присутствии. Хотя забудешь тут…

Первым, с резким визгом покрышек, останавливается мотоцикл. Точнее, трицикл – блестящий, новехонький «харлеевский» Tri Glide Ultra модной расцветки «песочный жемчуг». Рядом с «Доджем», «Фордом» и двумя «Бьюиками» почтенного возраста, на которых приехали сюда линчеватели и их жертва, он выглядит дико. Точь-в‑точь призовой арабский скакун, которого нелегкая занесла на нищее ранчо, в компанию изнуренных работой кляч. Из седла выбирается крепыш лет пятидесяти – невысокий, но длинноногий, что смотрится особенно комично в сочетании с изрядным пузом, растягивающим пижонскую куртку, явно пошитую на заказ. Впрочем, Алехандро – а именно так зовут владельца трицикла – весьма мало волнует впечатление, которое оказывает на окружающих его вид. Стянув с головы шлем, он небрежно вешает его на руль, потом не спеша вытаскивает из нагрудного кармана белоснежный носовой платок и тщательно вытирает лицо и шею. Подумывает, не расчесать ли заодно бороду, но потом решает, что незнакомцы обойдутся. Убрав платок, Алехандро высвобождает из специальных держателей умопомрачительную трость с рукоятью в виде драконьей головы (серебро высшей пробы!) и, небрежно помахивая ею, направляется к дереву и людям возле него. На лице пузатого модника сверкает ослепительная улыбка из тех, что так располагают к себе, но глаза холодны и не упускают не единой мелочи.

Тем временем его спутник, чей изрядно побитый жизнью в прямом и переносном смысле легендарный Bullitt Mustang 1967 года (да-да, именно тот, и именно темно-зеленого цвета, хотя сейчас определить это затруднительно) куда неповоротливее трицикла, сдает назад. Дверь со стороны водителя противно скрипит на тронутых ржавчиной петлях, и из салона выбирается Дон. Ему примерно столько же лет, что и Алехандро, но на этом их сходство заканчивается. Дон высок и худощав, если не сказать тощ, хотя отнюдь не выглядит слабаком. Его костистое желтоватое лицо с орлиным носом и щеками, впалыми настолько, что, кажется, они стремятся поцеловать друг друга, украшают роскошные черные с проседью усы, острые кончики которых свисают ниже подбородка. На голове Дона – широкополая шляпа, надвинутая до самых бровей. Мало того, что она стара, потерта и украшена парой дыр, здорово смахивающих на пулевые отверстия, к ее тулье прицеплена игрушечная звезда шерифа из облезлого пластика. Сунув руки в глубокие карманы светло-бежевого пыльника, он направляется следом за товарищем.

А тот уже достиг дерева и теперь оглядывает собравшуюся под ним четверку – веревка с петлей к тому времени покачивается на ветви, а привязывавший ее присоединился к товарищам.

– Хороший день, приятели! – произносит Алехандро, продолжая так же ослепительно улыбаться.

– Дерьмовый! – не соглашается с ним мужчина в красной клетчатой рубашке, спина и подмышки которой темны от пота. – Но мы это сейчас исправим. Марк! Джош! Поднимайте этого негодяя!

– Мне кажется, или вы собираетесь вздернуть беднягу без суда и следствия?

– А мне кажется, или ты лезешь не в свое дело, мистер?! – вскидывается рыжеволосый Марк. Его лицо, украшенное крупной россыпью веснушек, идет красными пятнами. Два его товарища выражают одобрение неясным гулом, в котором даже идиот различит неприкрытую угрозу. Особенно беря в расчет сжимаемое линчевателями оружие. А уж Алехандро кто угодно, только не идиот. Он прекрасно видит, что четверка на взводе и достаточно малой искры, чтобы неслабо полыхнуло. И все же не унимается:

– Очень может быть. Но все же мне хотелось бы узнать, чем провинился джентльмен.

– Этот грязный сукин сын убил моего кузена База! – хрипло рычит доселе молчавший здоровяк в бейсболке козырьком назад, напоминающий дальнобойщика. – И человек тридцать были тому свидетелями!

– А потом еще и попытался сбежать, угнав тачку Сэма Райли! – это уже Джош, косоглазый угрюмый тип с массивной нижней челюстью. – Два часа за ним гнались. Хорошо, что Сэм, жмот проклятый, никогда полный бак не заливает.

– Вот как? – Алехандро задумчиво покачивается с пятки на носок и, кажется, всерьез раздумывает, не предоставить ли индейца своей судьбе.

В следующий момент происходит сразу несколько событий. Очень-очень быстро.

– Это было случайно, клянусь! – голосит индеец и тут же хрипит, упав на колени – приклад винтовки безжалостно бьет его в живот.

– Слышь, ты! Проваливай! И дружка с собой забирай! – отчаянно вопит Марк. А потом он совершает страшную ошибку – направляет на Алехандро свой «винчестер». Правда, взвести курок не успевает – гремит выстрел, и рыжий опрокидывается навзничь с дырой во лбу.

– Проклятье! Дон! Нет!

Поздно. Две пули вырывают клочки ткани и плоти на груди и левом плече усача, в правой руке которого – «кольт» King Cobra с дымящимся стволом. Против ожидания, Дон не только не падает, но, похоже, не испытывает никаких особенных проблем. Его револьвер рявкает еще дважды, и под деревом становится на двух покойников больше, а Джош остается единственным живым линчевателем. Впрочем, косоглазому не откажешь в смекалке – он смещается влево, прячась за Алехандро, и, наставив полуавтоматический охотничий «ремингтон» на толстячка, голосит:

– Брось ствол! Ствол брось, твою мать! А то я твоего дружка…

Окончание фразы тонет в грохоте – пижонская трость в руках Алехандро оказывается с сюрпризом. Правда, оценить изящество идеи и конструкции уже некому – выпущенная с такого близкого расстояния крупнокалиберная пуля входит Джошу под левую ключицу и отшвыривает на несколько шагов, точно оплеуха невидимого великана.

Оглядев картину побоища – четыре трупа, залитые кровью и скулящий от ужаса индеец с закрытыми глазами, – Алехандро тяжело вздыхает: «М-да… Неудобно получилось…» и отбрасывает трость, а потом приказывает:

– Да оставь ты! Как маленький, ей-богу. Вытащу чуть позже.

Разумеется, он обращается к Дону, который, засунув в свежее отверстие на груди (что интересно, из раны совсем не течет кровь) палец, пытается определить, насколько глубоко вошла в тело пуля. Индеец, как раз решивший открыть глаза, близок к тому, чтобы хлопнуться в обморок. Однако у Алехандро несколько иные планы, в которые обморочный пленник не вписывается. Подойдя к связанному, он поднимает его и, прислонив спиной к дереву, интересуется:

– Это правда?

– А? – Индеец пытается смотреть на толстяка, но взгляд его против воли то и дело перескакивает на Дона. Тот невозмутимо откидывает в сторону полу плаща, открывая опоясывающий его талию патронташ, и заполняет опустевшие гнезда в барабане «кольта».

– Мертвееец… – хрипит пленник.

– Точно, – даже не думает отрицать Алехандро. – Месяцев шесть уже, а, Дон? Или сколько там прошло с момента нашего знакомства на мельнице?

Усач не удостаивает его ответом. Впрочем, что тут скажешь?

– Дон у нас молчун, – поясняет толстячок. – Надеюсь, ты не из таких? Потому что из-за тебя я вынужден был грохнуть парня, и теперь хочу понять, стоило ли оно того. Не то, чтоб я сильно переживал по этому поводу, но все-таки моя главная специализация – возвращать с Дальнего берега, а не посылать туда.

Индеец пытается сглотнуть, но губы его пересохли. Поняв, что от него сейчас мало чего добьешься, некромант – а толстячок Алехандро и впрямь самый что ни на есть настоящий некромант – начинает распоряжаться. Освобожденный от веревок индеец получает сначала вдоволь воды, потом пару глотков отменного бурбона и наконец-то оказывается способен поведать историю, произошедшую сегодня в городке с немудреным названием Москит.

Утром

10.00. В универсальный магазин, принадлежащий мистеру Уилларду Смиту, приходит ранний покупатель. Это Ричард Вессон, у которого закончился жевательный табак. Выдавая покупателю сдачу с двадцатки, мистер Смит не замечает, что две десятидолларовые купюры в его кассе склеились. Таким образом, Вессон не только получает табак совершенно бесплатно, но и остается в прибыли. В отличие от продавца, покупатель (весьма въедливый и дотошный тип, что совсем не странно для учителя математики) тут же обнаруживает ошибку, пересчитав полученную сдачу. И все же, немного подумав, решает не возвращать деньги и покидает магазин в чудесном расположении духа.

10.15. Мистер Смит, имеющий привычку в отсутствии покупателей сверять кассу, обнаруживает недостачу. Поскольку кроме Вессона покупателей сегодня еще не было, вывод очевиден. Возмущенный недостойным поступком («Черт возьми, и этот человек еще учит наших детей! Воображаю, чему!»), мистер Смит оставляет магазин на помощницу и выскакивает на улицу в поисках Вессона.

10.20. Престарелая мисс Элеонора Райли совершает утренний променад в компании своей болонки Миранды. Стоит отметить, что обе старые девы – на редкость склочные и мстительные особы, обладающие вдобавок визгливыми голосами. Внезапно выскочивший из-за угла запыхавшийся владелец магазина не оставляет почтенной девице Райли ни единого шанса и сбивает ее с ног. Следующие десять минут отмечены безобразной руганью, двумя укусами и смачным пинком.

10.30. Прокричав вслед удаляющемуся широкими шагами лавочнику последнее: «Грязная шовинистическая свинья!», мисс Элеонора движется дальше. Ее морщинистую щеку дергает нервный тик, тонкие ноздри раздуваются от гнева, а маленькие водянистые глазки за круглыми очками обшаривают улицу в поисках кого-то, на ком можно выместить досаду. Жертва скоро находится – это миссис Дебора Шульц, миловидная особа двадцати трех лет (год как замужем), которая идет навестить подругу. Миссис Шульц улыбается и что-то негромко напевает, и это окончательно выводит мисс Райли из себя. Преградив Деборе дорогу, она интересуется, отчего та столь весела и беззаботна. Поскольку, будь у мисс Райли муж (упаси, Господь, разумеется, это сугубо в качестве примера) и изменяй он ей столь откровенно и нагло на глазах всего города, ей было бы не до песен. А ведь всего год назад он у алтаря клялся хранить жене верность до гроба, да-да. Вот они, мужчины! С кем изменяет? Разумеется, с этой длинноногой вертихвосткой, Нэтти Холмс, все знают. Он и сегодня небось пошел вовсе не на службу, а к ней, бесстыжей…

Стоит ли говорить, что прелюбодеяние измышлено только что, а Нэтти Холмс, вокруг которой постоянно увиваются кошки, просто выводит мисс Райли и болонку из себя. Хотя стоит отметить, что мисс Элеонора и Миранда во всем городе привечают лишь преподобного Джебадайю Купера. Но главное – миссис Шульц прекращает петь и, пылая праведным гневом, устремляется к дому разлучницы. Почувствовавшие себя отмщенными компаньонки торжествуют.

10.45. Разумеется, теперь Уиллард Смит пребывает в столь скверном расположении духа, что вернуться в магазин выше его сил. К тому же подлая Миранда ухитрилась разорвать его левую брючину. Мистер Смит отправляется домой, чтобы переодеться, немного посидеть в тишине и успокоиться.

Тщетно! Едва войдя в дом, он сталкивается нос к носу с миссис Терезой Новак – матушкой своей супруги Шарлотты, зашедшей проведать дочь и внука. Как часто бывает, отношения с тещей у мистера Смита классические и колеблются от вооруженного нейтралитета до войны на уничтожение. Слово за слово – вспыхивает еще одна безобразная ссора. В результате миссис Новак, разгневанная не столько на зятя (что взять с этого мужлана и хама!), сколько на негодную дочь, посмевшую сделать попытку примирения сторон, вместо того чтобы решительно поддержать родную мать, удаляется. Мистер Смит, также доведенный до точки кипения недостаточной лояльностью супруги по отношению к мужу и отцу ее ребенка, тащащему на себе весь дом, торопливо натягивает первые попавшиеся брюки и отправляется в бар, чтобы пропустить стаканчик-другой.

11.00. Миссис Шульц врывается в дом Нэтти Холмс и с порога обрушивает на недоумевающую хозяйку град упреков. Они ведь были в школе просто неразлейвода. Да и теперь она, Дебора, даже после замужества не забывает старую подругу и каждые две недели приглашает к себе на ужин. И вот какой черной неблагодарностью отплатила Нэт за ее доброту!

Не слушая оправданий, Дебора настаивает на обыске дома. Нэтти предупреждает, что, в память о былой приязни, она проводит истеричку по дому, но пусть после этого та позабудет сюда дорогу раз и навсегда. Ра-зумеется, обыск не дает никаких результатов, и миссис Шульц удаляется, пообещав «это так не оставить». Мисс Холмс же, чувствуя себя униженной и оскорбленной, спешит к своей тетушке Лайзе Гиббс в поисках утешения.

11.15. Дерек Смит, двенадцатилетний сын мистера Уилларда, в отчаянии. Неделю назад он поспорил с рыжим Томом Гиббсом (сыном миссис Лайзы Гиббс, что тоже сыграет свою роль чуть позже) на три доллара, кто дальше плюнет. И, к своему стыду, проиграл две из трех попыток. Победитель великодушно предоставил ему отсрочку платежа, но вчера при свидетелях заявил, что более ждать не намерен. Беда в том, что накануне Дерек получил крайне низкий балл за контрольную по математике (чертов мистер Вессон!), и разгневанный отец на неделю лишил его карманных денег. Оставалась последняя надежда – бабушка Новак. Но из-за ссоры с па Дерек не успел выклянчить у нее ни цента.

Ма, заведенная до крайности, требует, чтобы сын не мешался у нее под ногами и отправлялся гулять. Стало быть, отсидеться дома тоже не получится.

Разумеется, по вселенскому закону подлости, первый, кого замечает Смит-младший на улице, – Том Гиббс. И что еще хуже, Гиббс замечает его. Через несколько минут мальчишки уже катаются в пыли, молотя друг друга кулаками. Победителем (хоть и не без труда) выходит Дерек. Том с заплывшим левым глазом и расквашенным носом удаляется, пригрозив, что до вечера все мальчишки в городе будут знать: Дерек Смит – брехло и баба, не держащая слова.

11.55. К тому моменту, когда побитый Том добирается домой, его матушка уже выслушала печальную повесть тети Нэтти (в которую Том тайно влюблен, но не признается в этом под самыми страшными пытками) и крайне возмущена поведением «этой сумасшедшей истерички Деб». Само собой, избитый ребенок не способствует душевному комфорту тети и племянницы. Еще час спустя муж Лайзы и отец Тома, мистер Шеймас Гиббс (тот самый напоминающий дальнобойщика здоровяк, которого через несколько часов отправит в мир иной пуля из «кольта» приехавшего на старом «Мустанге» чужака) возвращается домой на обед, и обе дамы наперебой живописуют ему страдания бедняжки Тома, требуя принять меры. Мистер Гиббс, сам не дурак подраться, куда больше раздосадован тем, что его отпрыска поколотил сынок этого «магазинного хлюпика». Как бы там ни было, он рявкает на женщин и идет разбираться.

12.20. После недолгих поисков Шеймас Гиббс обнаруживает Уилларда Смита в баре. К тому времени лавочник уже успевает изрядно набраться (но не успокоиться!), поэтому словесная перепалка доходит сперва до прямых оскорблений и угроз, а потом и до рукоприкладства. Что хуже, у обоих джентльменов в баре присутствует несколько друзей и родственников (каждому из которых, как оказалось, есть что припомнить соседям), так что поединок весьма скоро перерастает в массовое побоище.

Молодой индеец Чарли, пришедший утром в город в поисках работы, не успевает вовремя покинуть бар и оказывается против воли втянутым в драку.

На восьмой минуте членовредительства, получив от Чарли крепкий хук слева, Баз Гиббс, кузен драчуна Шеймаса, не сумев удержаться на ногах, падает, угодив виском прямо на угол барной стойки. Смерть бедняги наступает мгновенно. В ужасе от содеянного, Чарли, пользуясь всеобщим замешательством, выскакивает на улицу, запрыгивает в первую попавшуюся машину (принадлежащую, к слову сказать, внучатому племяннику мисс Райли, хотя это роли и не играет), в замке зажигания которой хозяин неосмотрительно оставил ключи, и дает по газам. Четверо из драчунов спешно вооружаются и пускаются в погоню.

Около 16.00. Путешествующие без особой цели некромант Алехандро и оживленный им мертвец Дон останавливаются, привлеченные непривычным действом, в результате чего один человек, который должен был по всем статьям умереть, оказывается жив, зато четверо других, и не думавшие помирать, отправляются к праотцам. С’est la Vie… Но постойте! Кажется, Чарли утверждает, что все еще можно исправить…

И снова днем

– Исправить? – искренне удивляется Алехандро, и даже невозмутимый Дон слегка приподнимает бровь. – Каким образом, позволь спросить? Конечно, поднять этих четверых, и даже того бедолагу, которого ты так неосторожно укокошил в городе, мне вполне по силам. Только вот вряд ли это устроит как покойных, так и их родственников. И потом…

– Нет-нет-нет, – торопливо мотает головой индеец, пребывающий в крайнем возбуждении и оттого осмелившийся перебить некроманта. – Никого поднимать не нужно. Нужно оживить!

Алехандро разводит руками:

– Прости, дружище, это ты не по адресу. Даже сохранить личность и разум у того, кто вернулся с Дальнего берега, у меня получилось пока лишь однажды. – Кивок в сторону Дона, который с крайне серьезным видом приподнимает шляпу. – А уж чтобы оживить совсем…

– Вот! – Чарли цепляется за его слова, точно утопающий за соломинку. – Вы все сами сказали. «С Дальнего берега»! Берег тот где? В Океане Времени! А я… – тут он замолкает, словно не решаясь сознаться, и наконец выпаливает: – А я – моряк, плывущий по его волнам!

Видя, что компаньоны мало что поняли, индеец вздыхает и принимается объяснять.

Жизнь – это великий Океан Времени, по которому все живое движется от рождения к смерти. Обычного человека просто влечет по течению вперед. Но иногда («Очень-очень редко!» – с гордостью уточняет Чарли) рождаются люди, которые могут не только видеть течения в этом Океане («Это уже не моряк, а лоцман получается, дружок», – хмыкает некромант), но и поворачивать их вспять.

– Хочешь сказать, что способен изменить будущее?

Индеец качает головой:

– Нет. Мой покойный учитель говорил, что будущего нет, а есть настоящее и прошлое. И как только что-то свершается, оно становится настоящим, чтобы сразу же стать прошлым… ох, я не смогу правильно объяснить…

Алехандро задумчиво барабанит себя кончиками пальцев по животу.

– Да нет, я понимаю, кажется, – медленно произносит он. – Неглупый малый был твой учитель… Так что, говоришь, ты умеешь?

Оказывается, Чарли способен повернуть время вспять. Да-да. Он не шутит. Правда, ему пока далеко до вершин мастерства. Его сил и умения хватает лишь на то, чтобы вернуть прошлое всего на сутки назад. Для этого, во-первых, нужно оказаться в том же самом месте, где произошло нежелательное событие…

– А во-вторых?

– А во-вторых, даже будь на моем месте учитель, один он бы не справился. Мы плывем по Океану Времени, но мы… как вы сказали? Лоцманы, да. Мы можем только видеть и указывать, куда плыть…

– …а крутить штурвал, чтобы корабль развернулся, должен кто-то другой?

– Верно, – с облегчением соглашается индеец. – Заменить ненужное нужным должен кто-то другой. И сделать это надо очень быстро.

– Насколько быстро? – уточняет некромант. Чарли вздыхает и тихо произносит: «За шесть-семь десятков ударов сердца»… А потом с отчаянной надеждой спрашивает:

– Вы ведь поможете мне, правда?..

Вечер

Они врываются в Москит на закате («Ты что, вестернов не смотрел? Индейцы всегда штурмуют бледнолицых или на рассвете, или на закате!»). Огненно-красное небо со спускающимся за горизонт золотым шаром солнца уже начинает темнеть, точно остывающие головешки в костре. Очень, очень красиво, но троице некогда любоваться красотами. Испустив душераздирающий вопль («Никогда не умел подражать всяким там койотам. Но пусть не говорят потом, что я пришел к ним тихо, аки тать в нощи!»), некромант выжимает из «харлея» все, на что тот способен. А способен трицикл на многое, благо путь до магазина мистера Смита Чарли описал весьма подробно, да и Москит не сказать, чтобы очень уж велик.

Человек, мертвец и их краснокожий лоцман несутся по улицам, как ангелы смерти, которыми и являются в какой-то степени, хотя их цель – вернуть к жизни пятерых. Дон, каким он был полгода назад, сказал бы, что от этой хрени у него мозги набекрень. А еще он обязательно поддержал бы вопль Алехандро парой выстрелов в воздух, потому что так веселее. Теперешний Дон не произносит ничего, а его King Cobra остается до поры лежать в кармане плаща. И все-таки, когда сапог мертвеца топит педаль газа в пол, губы Дона трогает едва заметная ухмылка. Сведущему человеку (такому, как Алехандро, например), она способна сказать многое. Похоже, Дон счастлив. Он давно уже не чувствовал себя настолько живым.

Они останавливаются напротив магазина, уже час как закрытого. Конечно, высшим шиком сейчас было бы влететь по ступенькам на заднем колесе «Харлея» и высадить передним дверь, но весящий полтонны трицикл – это вам не какой-нибудь круизер. К тому же налетчики действуют в соответствии с разработанным планом. Выскочив из «Мустанга», Дон тремя пулями расстреливает в хлам замок на двери (Чарли, покидая салон «Мустанга», отчаянно молится всем известным ему богам, чтобы сегодня это была единственная жертва. Судя по отдаленным возгласам, местные уже просекли: в городе происходит что-то неладное. Значит – скоро жди гостей, а уж на что способен мертвец, он сегодня уже видел) и распахивает ее ударом ноги.

И вот все трое в магазине, занимают свои места. Планируя операцию, дотошный некромант с секундомером в руках заставлял товарищей репетировать раз двадцать – ведь у них всего минута времени или около того. И все равно индеец полумертв от страха. Ведь он еще ни разу не поворачивал время один, без учителя.

– Давай, парень! – ободряюще шепчет ему Алехандро. А Дон просто улыбается и подмигивает. Чарли набирает полную грудь воздуха и дает…

День назад

10.00. В универсальный магазин, принадлежащий мистеру Уилларду Смиту, приходит ранний покупатель. Это Ричард Вессон, у которого закончился жевательный табак. Выдавая покупателю сдачу с двадцатки, мистер Смит не замечает, что две десятидолларовые купюры в его кассе склеились. Таким образом Вессон не только получает табак совершенно бесплатно, но и остается в прибыли. В отличие от продавца, покупатель (весьма въедливый и дотошный тип, что совсем нестранно для учителя математики) тут же обнаруживает ошибку, пересчитав полученную сдачу. И все же, немного подумав, решает не возвращать деньги, но тут на его плечо ложится чья-то рука.

– Что же вы так, старина? – с мягкой укоризной произносит бородатый толстяк в кожаной мотоциклетной куртке. – Всю жизнь прожили честно, так не портьте себе репутацию. Неужто из-за жалкой десятки вам охота прослыть жуликом? На вас же дети равняются…

Мистер Вессон чувствует, что краснеет. Он совсем неплохой человек, и слова незнакомца что-то трогают в его душе. Развернувшись на каблуках, учитель возвращается к кассе и протягивает злополучную купюру Смиту. Выслушав благодарность от продавца и пожелания удачного дня, Вессон направляется к выходу. На сердце его легко и радостно. Высокий худой усач в шляпе и плаще делает шаг в сторону, пропуская его, и неожиданно показывает большой палец.

Оказавшись снаружи, мистер Вессон пританцовывающей походкой направляется вниз по улице. Раскланивается с мисс Райт и ее болонкой (старая грымза, против обычного, вполне мила, а псина молчит и даже виляет хвостом), потом с миссис Шульц (она так хороша этим утром, что ей просто невозможно не сделать комплимент!) и машет издали рукой миссис Новак, спешащей проведать дочь и внука (старушка очень соскучилась по ним, особенно по милому сорванцу Дереку. Пожалуй, сегодня он получит от нее целых пять долларов). В душе учителя все поет. Хочется совершить какое-нибудь милое безумство. Стоп! А что, если…

Через четверть часа мистер Вессон уже стучится в дверь мисс Холмс, сжимая букетик незабудок. Девушка уже давно ему нравится, а он все никак не мог набраться смелости, чтобы сказать ей об этом. Но ведь лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть, верно?

– Привет, Нэтти. Я тут шел мимо и подумал… может, сходим сегодня вечером в кино?..

Чарли счастлив. Чарли хочет напиться в хлам и танцевать на столе. Или пройтись на руках вдоль главной улицы. Или просто сделать что-нибудь хорошее всем горожанам.

Чарли отчаянно трусит. Все-таки он впервые действовал без страховки, вдруг что-нибудь прошло не так, и за ним вот-вот придут разгневанные жители Москита, чтобы повесить? Ему жуть как хочется попросить Алехандро и Дона поскорее уехать отсюда на предельной скорости. Разумеется, взяв его, Чарли, с собой. Уж в такой-то компании ему сам черт не страшен!

И он действительно просит их. Просит остаться в городке до следующего утра вместе с ним, чтобы убедиться наверняка.

– Ты ведь никуда не торопишься, Дон? – ухмыляясь, спрашивает у мертвеца некромант. Тот отрицательно качает головой.

На следующее утро

Алехандро и Чарли будит шум, доносящийся с улицы. Дон, который, как и положено мертвецу, во сне не нуждается, стоит у окна и наблюдает, слегка отодвинув в сторону занавеску. Присоединившийся к нему Чарли охает: перед гостиницей, в которой остановилась троица, целая толпа человек в сорок – мужчины, женщины, дети. Вон семейство Смитов, вон Гиббсы, вон мисс Холмс под ручку с мистером Вессоном, за ней Дебора Шульц, мисс Райт, трое несостоявшихся линчевателей и другие. Болонка Миранда носится вокруг и возбужденно потявкивает. Неужели все-таки провал? Но местные неагрессивны и безоружны (хотя явно растеряны), да и мертвец не спешит вынимать свой ужасный «кольт».

– Кажется, это к нам? – широко зевнув, интересуется Алехандро. – Что ж, не станем заставлять достойных горожан ждать слишком долго.

Когда трое чужаков показываются на пороге гостиницы, шум в толпе нарастает, как волна. «Точно!», «Они!», «Я же тебе говорил, ма!», «Слышь, Баз! Вон тот смуглый тебя и того…», «А мужик рядом с ним, кажется, меня…», «Тяф-тяф!» – различает Чарли, обливающийся холодным потом. А потом звучит громкое и властное «ТИХО!», и шум действительно стихает. Вперед выходит представительный господин с роскошными бакенбардами, в отличном костюме-тройке цвета морской волны и белоснежном «стетсоне». Индеец готов спорить на свои лучшие штаны, что это какая-то местная шишка. Мэр или шериф.

– Кхм… Доброе утро, господа! – обращается к ним франт. – Майлз Кейн, мэр Москита.

«Ага, все-таки мэр», – отмечает Чарли, называя себя и пожимая холеную руку мистера Кейна.

– Поймите нас правильно, господа… Я отродясь не верил ни в какую чертовщину и, признаться, сейчас чувствую себя крайне глупо… Но все же, когда в одну ночь сорока семи горожанам, включая меня самого, снится один и тот же кошмар с вашим участием…

– Могу себе представить, – широко улыбается Алехандро. – Но не беседовать же нам на улице. Мне, например, неловко – все-таки тут дамы… – и он отвешивает почтительный полупоклон мисс Райт. Старуха в ответ скалит не по возрасту крепкие зубы в самой своей любезной улыбке.

Жители Москита узнают правду полчаса спустя, в городской ратуше. Разумеется, ту часть правды, которая касается непосредственно их – о своих способностях и уж тем более о сущности Дона Алехандро благоразумно умалчивает. К тому же это ровным счетом ничего не меняет.

Дав гражданам немного пошуметь, мэр Кейн вновь берет слово:

– …и я думаю, со мной согласится любой из здесь присутствующих, что, если мистер… хм… Чарльз возьмет, да просто так и уедет из Москита, это будет большой ошибкой.

Чарли внутренне сжимается и тоскливо смотрит на дверь. Далеко, не добежать… А мэр все говорит, говорит. «…представитель столь удивительной и, не побоюсь этого слова, престижной профессии…», «…на работу в муниципалитет Москита…», «максимально высокая заработная плата и все возможные льготы…» – доносится до индейца, как в тумане. И лишь после того, как Алехандро одобрительно хлопает его по плечу со словами: «Соглашайся, парень!», Чарли понимает – все это на самом деле. Кажется, он остается в Моските.

Не зная, куда девать глаза, он, запинаясь, лепечет что-то насчет «надеюсь оправдать…», но его перебивает восторженный рев Шеймаса Гиббса: «Качай его, парни!»

К счастью, мэр Кейн еще не закончил. Остановив разошедшегося здоровяка, он напоминает всем присутствующим, что в спасении Москита, кроме мистера Чарльза, принимали участие еще два достойных джентльмена… нет, мистер Гиббс, их качать мы тоже не станем… Одним словом, если наши гости нуждаются в чем-нибудь, и Москит способен им это предоставить…

– Душевное спасибо, дамы и господа, но у нас есть все необходимое, – с улыбкой разводит руками некромант. – А впрочем… может, тебе что-нибудь нужно, Дон?

Мертвец на миг задумывается, а потом, широко улыбнувшись, кивает и указывает на что-то пальцем.

– Что? Вы… вы имеете в виду… мисс Холмс? – в замешательстве бормочет мэр Кейн. Мистер Вилкинс вскакивает, сжав кулаки. Алехандро разражается громовым хохотом.

– Да уж! – вытирая слезы, заявляет он. – Мсье знает толк в извращениях!.. Взгляните, мистер Кейн. Слева, возле стула той прелестной мисс. Ведь я прав, старина?

Дон снова кивает, и уже через минуту мило краснеющая Нэтти передает ему маленькую трехцветную кошечку. Что удивительно, та совсем не против.

– Ее как-нибудь зовут, моя милая? – спрашивает Алехандро. Мисс Холмс качает головой.

Покосившись на Дона, который нежно почесывает громко урчащую кошку за ухом, некромант невинно интересуется:

– Может, Дульсинея?..

Безвременье

Стальные звери неутомимо пожирают пустынное шоссе, миля за милей. Они стремятся на юг и уносят с собой троих: человека, мертвеца и кошку.

Неожиданно Алехандро притормаживает и, съехав к обочине, глушит мотор «Харлея». Дон тоже останавливается. Спящая на пассажирском сиденье рядом с ним Дульсинея на миг приоткрывает левый глаз и, убедившись, что все в порядке, вновь закрывает.

Погладив кошку, мертвец вылезает из машины и присоединяется к стоящему рядом с трициклом некроманту.

– Я вот подумал… – задумчиво произносит Алехандро. – Интересно, как скоро наш приятель Чарли поймет, во что вляпался, и даст деру?

Дон вопросительно приподнимает бровь.

– Мне почему-то кажется, что местные уже через месяц войдут во вкус и доведут беднягу до ручки. По каждому чиху будут к нему бегать с просьбами отменить то или это. Понимаешь? Это ведь так просто – не признавать своих ошибок, не исправлять их самим, не извиняться перед тем, кого обидели. Просто – чпок! – и отмотать назад…

Мертвец разводит руками, словно говоря: «Что делать, таковы уж люди…»

– Угу, – кивает Алехандро и, еще немного помолчав, решительно опускает лицевой щиток шлема. – Поехали, старина!

Дон берется за ручку двери «Мустанга», но тут же разжимает пальцы. Обойдя машину спереди, он пару секунд смотрит на черный полиэтиленовый пакет, уголок которого застрял в решетке радиатора. А потом освобождает пленника. Ветер подхватывает пакет, и тот взмывает в небо. Торжествующе парит на воздушных потоках, поднимаясь все выше и выше. Он снова свободен. Он может лететь, куда вздумается…

Ни мертвец, ни некромант не знают, что в этот миг в Моските, на торжественном ужине, от участия в котором друзья решительно отказались, мэр Кейн как раз заканчивает произносить тост за здоровье всех моряков на волнах Океана Времени. А смущенный Чарли в ответ предлагает выпить за тех, кто сейчас в пути. И в одобрительных возгласах тонет окончание его фразы: «Даже если за некоторых нужно пить стоя… и не чокаясь».

Евгения Данилова

Последний рейс

Круг света от штурманской лампы желтым блином лежал на карте. Хотя лампу давно следовало выключить. Береговой прожектор простреливал рубку насквозь.

– Ну, и где твой старпом? – ворчливо осведомился старик с желтыми прокуренными усами. Имя швартовщика давно затерялось в глубине лет, и для всех он давно был просто Стариком.

Капитан со вздохом прикрыл дверь на крыло мостика. Сухой скрежет, доносившийся от трюмов, стал тише, но отчего-то въедливей.

– Да куда ты торопишься? Все равно некрофумигация не закончена. Давай еще по кофейку?

Старик встал с продавленного топчана, стыдливо прикрытого желтым клетчатым пледом, и подошел к окну.

– Не, – махнул он рукой, – это тебе до приемного буя глаза таращить, а я вас отшвартую и баиньки.

Капитан пожал плечами, но настаивать не стал. Залил кипятком коричневую бурду и встал рядом со стариком, разглядывая некрофумигаторов, ползавших по крышкам трюмов. В своих серых ребристых костюмах они напоминали гигантских гусениц, атаковавших яблоню. По рубке поплыл запах дешевого кофе.

– А чего ты старпома-то послал отход оформлять? – не унимался старик. Ответ его не особо интересовал, но сонную одурь ожидания хотелось чем-то разбавить. Хотя бы пустым разговором.

Время было между крысой и собакой – самый сон, а некрофумигаторы все не сворачивались.

– Третьего со старпомом за пьянку в прошлый заход списал, – капитан потер покрасневшие от недосыпа глаза, – старпом новый успел приехать, а третьего на замену так и не нашли. А позавчера второй на трапе поскользнулся, лодыжку сломал, – капитан раздраженно махнул рукой, едва не расплескав кофе, – в усеченном составе идем.

Въедливое жужжание наконец стихло. Серые гусеницы по одной сползали с трюмов на протопчины, метя свой путь ярко-оранжевыми кляксами – наклейками о проведенной некрофумигации.

– Сам, хочешь сказать, не употребляешь? – старик захехекал-заперхал.

– Употребляю, – с достоинством согласился капитан, – но они совсем край потеряли, на вахту под мухой заявились. Пришлось принять волевое решение.

– Уважаю. Не хотел бы я быть на твоем месте. – Выходить в холодное промозглое утро не хотелось, да и старпом еще не пришел, поэтому старик не торопился подниматься с места. – Я бы потом каждый раз мучился – правильно поступил или нет…

– Вот поэтому я и стал капитаном, – невесело усмехнулся собеседник, – чтобы не мучиться. Ладно, хватит трепаться, вон, старпом идет, пора к отходу готовиться.

Старик, прикрываясь ладонью от прожектора, вгляделся в черную фигуру, мелькавшую между куч песка и штабелей пиленого бруса, кряхтя, поднялся.

– Ладно, пойду. Хорошего рейса. Возвращайся. На рыбалку сходим, как раз чехонь пойдет.

– Костлявая твоя чехонь. – Капитан пожал ему руку и, не дожидаясь, пока старик спустится по трапу, защелкал тумблерами на пульте и закричал в динамик внутренней связи: – Петрович! Спишь, что ли, на вахте? Раскочегаривай жестянку, отход через пятнадцать минут!

Снизу рявкнули неразборчиво, и теплоход мелко завибрировал, выпустив из труб клуб черного дыма. Ожила, заворковав, рация. В проеме прохода показалась всклокоченная голова матроса Юйкова. Зевая и растирая глаза, он вполз в рубку, споткнулся о комингс и едва не упал. Следом поднялся старпом, прижимая к боку черную папку с документами.

– Отход через пятнадцать минут, – капитан поджал губы и отошел к топчану.

Старпом тут же взялся за дело, заполнив собою, казалось, всю рубку. Через пару минут матросы побежали к швартовам, а машина доложила о готовности. Капитан молча допивал холодный кофе, остро чувствуя свою ненужность. Ему бы радоваться, получив под свое командование такого опытного специалиста, но старпом вызывал у него неприязнь.

– «Стрелец», где доклад об отходе? – зашипела рация.

Старпом покосился на капитана, но, увидев, что тот не встает с топчана, сам взял спикер.

– «Стрелец», готовность к отходу пятнадцать минут, порт прибытия Скиатос, груз це-шесть, некрофумигация проведена.

– Иваныч, ты, что ли? – оживилась рация. – Опять на Грецию? Ну-ну… У вас уже и некрофумигацию можно не проводить. Если Васильевич какого некра засечет, сам на лоскутки порвет и за борт выбросит, даже спецов не придется вызывать. Ты ж слышал про сы…

– Доклад закончен, – виновато покосившись на капитана, сухо перебил старпом.

– Давай-давай, удачи, – нисколько не расстроилась рация, – от входного буя еще доложитесь.

– Добро.

На палубе черными жучками-короедами суетились матросы, выбирая швартовы. Старик на причале сбросил с тумбы последний швартов, махнул рукой и пошел досыпать в домик с облупившимися ставнями. «Стрелец» тяжело отвалил от причала.

Капитан вздохнул и щелкнул кнопкой чайника. Юйков стоял у манипулятора, сонно пялясь на гирокомпас. Старпом вглядывался в черное пространство, подмигивавшее огоньками буев, еще не разделенное полосой рассвета на море и небо. Впереди была неделя монотонного рейса.

Берег скрылся в тумане, оставив после себя только белесую полоску тумана, когда капитан спустился в каюту. Воровато оглянулся и, ругая себя за мальчишество, все же защелкнул замок на двери. Достал из-за стопки старых журналов плоскую фляжку с коньяком и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

Серые круги перед глазами постепенно трансформировались в белые саманные домики, страшно зиявшие выбитыми окнами, и оранжевый рассвет над пенистым морским прибоем. Зомбаки выступили из-за дамбы и из парка, отрезая пути к отступлению.

– Некр где-то рядом засел, крыса! – Сержант настороженно поводил дулом автомата из стороны в сторону. По его тельняшке расползалось красное пятно. – Лепит и тут же направляет.

Волна лизнула берег, затирая их следы. Вчерашний бой предоставил некроманту богатую базу для создания своей армии. Зомбаки неторопливо приближались, зная, что добыче не уйти.

– Сколько у тебя?

– Две, одна разрывная. – Василий перекинул автомат за спину и отцепил от пояса гранату. – Что, сержант, помирать, так с музыкой?!

– Давай, – засмеялся-закашлялся тот, сплевывая на песок сгустки крови, – бросай!

Зомбки, повинуясь неслышимой команде, бросились вперед.

– Да бросай же ты, сука, броса…

Василь Васильевич вздрогнул и открыл глаза. Скрипнули, будто вздохнули, створки шкафчика. Начало ощутимо покачивать. Капитан допил оставшееся в стакане. Сейчас нужно заставить себя лечь, через четыре часа на вахту. В окно застучали редкие капли дождя.

Он давно придумал средство от бессонницы – стопка коньяка на ночь и мерное покачивание судна успокаивали гораздо лучше, чем лекарства, прописанные врачами. Кошмары сниться перестали. Но и другие сны перестали приходить. Он проваливался в черное забытье, как в бездонный колодец.

– Василь Васильевич! – Голос старпома оборвал бесконечный полет. Стучали в дверь и, видимо, давно.

– Что? – Голос со сна звучал хрипло и неуверенно. Капитан прокашлялся. – Что случилось?

– Блуждающий шторм!

Впрочем, тот уже представился сам. Гулко ударила в борт волна, судно задрожало, пол едва не поменялся местами с переборкой. В иллюминатор уже не стучали редкие капли, а свирепо ломился ливень.

– Почему раньше не разбудили? – Кое-как расклиниваясь между переборками и мебелью, капитан добрался до двери.

– Только началось. – Старпом был в штормовой робе, мокрый с головы до ног, будто его окунули за борт.

Освещение в коридоре горело вполнакала, то и дело принимаясь тревожно помаргивать.

– Что в рубке?

– Нестеренко выводит на альтернативный курс. Герметизация надстройки проведена, – подстроившись под качку, старпом побрел к рубке.

Василь Васильевич, торопливо прихватив со стула китель, отправился следом.

Нестеренко стоял у манипулятора, держась свободной рукой за пульт. По штурманскому столу ездила незакрепленная коробка со старыми погодниками. Неначатый рулон укатился под радар, исчертив пол рубки белыми полосами. Судно уже вышло на новый курс, и качать стало меньше. Теперь волны били в нос судна, заставляя его содрогаться при каждом ударе.

– Где последний погодник? – Рев шторма в рубке был гораздо громче, и капитану пришлось почти кричать.

Нестеренко махнул рукой в сторону коробки, доехавшей до края стола и отправившейся в обратный путь. Последний прогноз почему-то лежал в середине, среди вороха старых – весь черный.

– Кто принимал?! – Василь Васильевич махнул рукой, понимая, что искать виновных уже бессмысленно. Разбор полетов можно устроить потом, на берегу, если выберутся. Хотя здесь уже не небрежностью попахивало, а саботажем. – Есть связь с берегом?

– Нету. – Старпом поймал рулон погодника и раздражающе неторопливо принялся его сматывать. – Магический фон повышен, связь пропала.

Нестеренко покачнулся, упустив манипулятор, и волна тут же ударила в скулу судна, заставив его застонать раненым зверем. Пол ушел из-под ног.

– Держать курс! – рыкнул капитан. – Угробить нас решил?!

Нестеренко замотал головой, на мгновение обернувшись. Он был бледен, волосы на висках слиплись от пота.

– Там, – он пошире расставил ноги, выравнивая судно, – я хотел штормовку закрепить…

– Что?

Дворники уже не справлялись с дождем, заливающим стекла рубки.

– Некрометр сработал.

Рулон погодника вырвался из рук старпома и покатился, перечеркнув рубку белой полосой – на одной стороне Нестеренко с капитаном, на другой старпом.

Василь Васильевич выдвинул ящик со штурманскими картами. Кожаный амулет с зеленым ограненным камнем тревожно мигал. Капитан беззвучно выматерился.

Уже одиннадцать лет прошло с момента окончания некровойны. Сначала некроамулеты висели в любом уважающем себя учреждении, на судах и в самолетах. Инструкция предписывала при срабатывании некроамулета задержать всех находящихся на объекте людей и вызвать спецов. Со временем амулеты забросили, а истории о появлении где-то некра или лича отошли в область подростковых страшилок. Сердце капитана пропустило удар и забилось неровно где-то у горла.

– Кто еще видел амулет?

– Никто, – старпом снова отловил непокорный рулон. – Нестеренко меня предупредил.

Василь Васильевич досадливо мотнул головой. Первый, обнаруживший сработавший амулет, должен был доложить капитану и никому более. Некр не должен был знать, что он обнаружен.

– Продолжайте удерживать судно на курсе. – Василь Васильевич попытался сглотнуть, но во рту было сухо. – Где рулевой с подвахты?

– Переодевается. – Нестеренко больше не рисковал отводить взгляд от гирокомпаса. – Они с Иванычем и Юйковым надстройку герметизировали.

Капитан поморщился, он не любил панибратства в рубке и перевел взгляд на старпома, с которого до сих пор капало. У его ног уже натекла лужа.

– Идите… Сергей Иванович, – он заставил себя назвать старпома по имени, – переоденьтесь.

Минут через пять, когда стало ясно, что изменения ситуации не предвидится, капитан спустился вниз. Коридоры были пусты. Работало только аварийное освещение. Петрович снял напряжение со всех бытовых систем. За переборкой бесновался шторм. А где-то в надстройке сейчас находился некр. Василь Васильевич крадучись прошел вдоль кают – за дверями было тихо. Экипаж спал или молился. Снаружи по надстройке что-то скребло, жестко и настойчиво, будто морское чудовище пыталось вскрыть жестянку и выковырять из нее людишек, рискнувших забраться в самое сердце блуждающего шторма.

Капитан спустился на первый дек. Здесь жилых кают не было. Только технические помещения. Дверь в румпельное болталась, грохоча о переборку. Он взялся за ручку и замер. В румпельном кто-то был. Осторожно брякнуло железо, по трапу мазнул мутный свет фонарика. Василь Васильевич похолодел. Кто бы там ни был, он таился. Капитан закрепил дверь на штормовку и стал спускаться вниз. Уже в румпельном он зацепил ногой ящик с промасленными тряпками, но звук заглушила волна, ударившая в борт. Болтало внизу меньше, но появилось ощущение, что находишься в железной бочке, по которой беспрестанно лупит киянка.

У ремонтного стола стоял сварочный аппарат, рядом в ящике перекатывались электроды. Василь Васильевич почти убедил себя, что звук постороннего присутствия ему почудился, как вдруг увидел сужающуюся полоску света от баллерной. Кто-то аккуратно прикрыл дверь. Капитан похолодел – в баллерной есть ручное управление. Достаточно просто вернуть судно на прежний курс. Пару ударов волной в борт, и оно опрокинется. Что сделает некр, когда получит судно в свое полное распоряжение?

– Стой! – заорал капитан, не слыша собственного голоса. – Стой, крыса!

Добежать до баллерной капитан не успел. Тот сам вышел ему навстречу, ослепив неярким светом фонаря и заставив зашарить по столу в поисках чего-то тяжелого, а потом обмякнуть.

Мимо капитана равнодушно прошел матрос Юйков, бессмысленно глядя перед собой глазницами, затянутыми бельмами. Он почти поднялся по трапу, когда капитан из металлического хлама в ящике выудил железную трубу. Трубой зомбака не остановить, но так капитан почувствовал себя увереннее и крадучись отправился за Юйковым.

Серый сумрак в темном углу румпельного шевельнулся под лучом фонарика, болтавшегося в безвольной руке Юйкова, на мгновение соткавшись в темный силуэт с лицом, скрытым капюшоном.

– Некр! – капитан сжал трубу и, отпустив переборку, бросился вперед.

Взревело так, будто волна уже проломила борт и теперь хозяйничала внутри. Судно легло на борт. Пол поменялся с переборкой местами, а ящик с электродами, грохоча, улетел в темноту. Но всего этого капитан уже не увидел – раскроил голову об угол сварочного аппарата.

Серый брезжущий свет, как неяркий осенний рассвет, никак не напоминает врата рая или хотя бы свет в конце тоннеля, который так любят описывать фантасты. Он постепенно разрастается, заливая черное пространство вокруг. Тишина наполняется шепотками, шелестом трав, и он, молодой уже, стоит у забора, глядя на сына в сандалиях с оторванным хлястиком, прячущегося за кустом шиповника.

«Санька! – орет бабка от дачной калитки. – А ну бежи домой! Где ты шляешься, оглоед?» Бабка подслеповато щурится на пустую дорогу, рассерженно хлещет по коленям полотенцем и уходит, хлопнув калиткой. Санька оглядывается, и мгновенный испуг сменяется щербатой улыбкой. Сын подмигивает ему и, получив едва заметный разрешающий кивок, бежит по дороге, взбивая клубы пыли. Впереди целый день свободы, раскаленных под солнцем пыльных дорог, от которых горячо ногам, одуряющего запаха полевых ромашек и ледяной воды плотинного озера.

Пора и ему идти следом, но ноги словно захлестывает ременная петля. Василий падает на землю, обидно выбивая дыхание, и цветной солнечный день крошится пазлом под чьей-то безжалостной рукой. Голос, перекрывая все вокруг, звенит в голове, заглушая мысли о сыне и доме, оставляя после себя только тупую, раскалывающую виски боль: «Властью, данной мне смертью и посмертием, силой моей крови заклинаю тебя вернуться в твое тело…»

Летний полдень осыпается сухим песком, его сменяет натужный скрип металла, темнота и привкус крови во рту. Грудная клетка бестолково дергается, словно капитан забыл, как делать вдох, а когда вспоминает, в легкие вместе с воздухом входит, раздирая, нестерпимая боль.

– Дыши! – сквозь зубы цедит кто-то. Черный силуэт колышется перед ним, расплываясь и снова складываясь в неясную фигуру с белым мазком лица. Сознание, не получая достаточно информации, издевательски дорисовывает ему то оскаленный череп, то печальное лицо отшельника из известного сериала.

– Оставь меня! – хрипит капитан. Вместо слов вылетает едва слышный шепот, но некр понимает.

– Дыши, сука! Ты – капитан, а не портовая шлюха! Ну, иди, спасай свое судно, а не валяйся здесь тряпкой!

И он дышит, надрывно, со всхлипом, пытаясь приподняться на дрожащих руках и рассмотреть ненавистное лицо, скрытое в тени капюшона штормовой робы. Но руки подламываются, и он падает, проваливаясь в черноту беспамятства. Уже без летнего полдня и нагретых солнцем дорог.

– Василь Васильевич! – кто-то настойчиво, раз за разом повторял его имя, заглушаемое грохотом кувалды, молотящей по листу стали.

В глаза ударил нестерпимый свет, но уже не потусторонний, а яркий электрический. Луч фонаря тут же убежал в сторону, позволяя рассмотреть лицо встревоженного старпома, склонившегося над ним. Позади неуверенно переминался с ноги на ногу Мальцев.

– Что произошло?! – Капитан приподнялся на руках и едва расслышал свой голос. «Кувалда» продолжала грохотать. Мальцев схватился за пиллерс. Его руки были перемазаны чем-то черным, на тыльной стороне ладони чернел порез.

– Кто-то заклинил баллер. – Старпом помог капитану подняться на ноги. Василь Васильевича замотало, но большая часть болтанки приходилась на качку, а на меньшее можно и не обращать внимание. – Судно начало разворачивать лагом к волне. Мы с Мальцевым побежали в румпельное и нашли вас.

Голову неприятно стягивала заскорузлая повязка. По узкому трапу пришлось подниматься самостоятельно. Старпом деликатно делал вид, что идет сзади исключительно из субординации, а не потому, что готов поймать потерявшего сознание капитана в любой момент.

– Баллер удалось разблокировать, сейчас Нестеренко выводит судно на курс.

– Связь есть? – Голос капитана утонул в очередном реве волны, но старпом угадал вопрос.

– Нет. – Он сделал попытку свернуть к каюте капитана, но Василь Васильевич упрямо направился к рубке. – Из зоны помех мы пока не вышли. По-прежнему приходится уходить с курса. Шторм не стихает… Василь Васильевич, вам лучше отдохнуть.

– На том свете отдохну.

Нестеренко стоял у штурвала, вглядываясь в черное месиво туч с едва различимой розовой полоской зари на горизонте. Грязно-белые мазки пенных барашков то и дело возникали вдоль бортов. Судно натужно вздрагивало, врезаясь в очередную волну, но продолжало упрямо разрезать носом морской простор.

– Что с судном?

– Сорвало правый якорь, он пропорол обшивку в районе боцманской. Пробоина визуально полметра на десять сантиметров, но выше ватерлинии, поэтому насосы пока справляются. Проверить до окончания шторма возможности нет. Носовая мачта то ли погнута, то ли переломилась. Проверим, когда окончательно рассветет. Кормовой датчик показывает заполнение пятого и седьмого балластных танков, но пробоина это или сбой датчика, пока не понятно. Завтрак отменен, экипажу будет выдан сухпай… – старпом помедлил, видимо, приберегая самую гнусную новость напоследок. Нестеренко с усилием потер лицо и обернулся, прислушиваясь к разговору… – После заклинивания баллера в… – старпом сверился с записью в журнале, – три-пятьдесят была встречена волна-убийца. В лоциях записано, что она иногда встречается в эпицентре блуждающего шторма. Экипаж был поднят по общесудовой тревоге… Баллер удалось разблокировать вовремя, и судно вернулось на курс уклонения, – старпом запнулся.

– Говори уже! – В принципе, Василь Васильевич уже знал, что услышит, но все равно вздрогнул. В суете судовых забот так легко можно поверить, что все ему примерещилось, а он просто ударился головой при падении.

– Матрос-рулевой Юйков пропал. Поиски в надстройке ничего не дали. В четыре-двадцать об этом была сделана запись в судовом журнале. Все выходы заблокированы, все личные вещи Юйкова на месте.

«А ведь он даже не удивлен», – подумал Василь Васильевич. Некрометр висел теперь рядом с гирокомпасом и исправно мигал зеленым. Впрочем, сложить два и два мог любой матрос, а старпом всегда отличался быстрой реакцией.

– Оставаться на курсе уклонения до окончания шторма. – Василь Васильевич попытался рассмотреть что-то на палубе, но серая предрассветная хмарь, густо замешанная на водной пыли, взбитой волнами, не позволила этого сделать. На крышках трюмов то и дело проступали какие-то призрачные силуэты, но через секунду они оказывались россыпью брызг на стекле или водяной взвесью, распадавшейся в следующую же секунду. – О любом изменении ситуации докладывать сразу же.

Старпом кивнул и, не дожидаясь, когда капитан уйдет с мостика, развернулся к погоднику, который как раз выплевывал ленту с очередным прогнозом. Лицо старпома в свете штурманской лампы было белым и осунувшимся, запястье пересекал узкий порез, а манжета кое-где была заляпана кровью.

В каюту Василь Васильевич заходить не стал, а спустился на главную палубу. Где сейчас затаился некр и что он задумал, было неясно. Где-то в надстройке бродит Юйков. И что ему прикажет его новый хозяин, остается только гадать: пробить пожарным топориком борт ниже ватерлинии, перекрыть подачу топлива к главному двигателю или просто перерезать горло спящим в каютах?! Василь Васильевич заглянул в румпельное, но спускаться не стал. Судя по вонючим клубам сигаретного дыма, Мальцев остался охранять баллер. В машинном сейчас дежурит Петрович, а он не то что неповоротливого зомбака, крысу в святая святых своего заведования не допустит. Коридоры были пусты, экипаж, свободный от вахты и не вызванный на подвахту, предпочитал пережидать шторм по каютам.

Некр, жестокий убийца, сейчас где-то здесь, на его судне. А он не может ничего сделать до приезда спецов. Только раз за разом обходить надстройку в надежде, что тот проявит себя. В ушах нарастал тоненький звон, кулаки сжимались от ярости.

– Ну, где же ты прячешься, тварь?! – Василь Васильевич дошел до кают-компании, по которой одиноко ездил от стенки до стенки пульт от телевизора, и повернул обратно. – Что же тебе, суке, надо здесь?! – настроение было пакостным, но ругаться более заковыристо почему-то не поворачивался язык, хоть слушателей и не наблюдалось, а отвести душу очень хотелось.

– Что тебе за дело до моих помыслов. Какое тебе, человеку, дело до судьбы некра?!

Василь Васильевич больно стукнулся локтем о переборку, не сразу сообразив, что слышит не злобный, полный ненависти шепот, а голос, звучащий в голове. Сознание мутилось, мысли разбегались, словно кто-то копался грязными руками в его памяти, перебирая воспоминания.

– Разве ты знаешь, что такое быть ненавидимым всем миром просто потому, что ты родился некром? Прятаться всю жизнь, скрывая свою природу, избегая крупных городов? Быть изгоем, потому что при приеме на любую работу тебя проверят некрометром?! Кто ты такой, чтобы судить меня?!

Василь Васильевич осел на палубу. В пустом коридоре не было ни души. Аварийное освещение аритмично помаргивало, где-то отходил контакт. Волны скребли борта, но уже без прежнего азарта, словно понимая – добыча ускользнула от них.

– Зачем ты тогда вытащил меня? – Губы не слушались, но Василь Васильевич предпочитал проговорить свой вопрос вслух.

– Да лучше б ты… – Дальше некр высказал все то, о чем промолчал Василь Васильевич. Видимо, не только у капитана было мерзко на душе.

Капитан поднялся в рубку, когда окончательно рассвело. Нестеренко вглядывался покрасневшими глазами в бурую мешанину из волн и туч с алыми мазками рассвета. Согнутая будто бы чьей-то шаловливой рукой носовая мачта лежала на баке. Якорная цепь одиноко скребла по правому борту. Чуть ниже была явно видна пробоина с рваными, загнутыми внутрь краями.

– Счастье, что якорь сразу оборвало, – пробормотал Нестеренко, – иначе полбака бы разнес, и мы бы сейчас рыб кормили, а не некров ловили.

Василь Васильевич вздрогнул, хотя Нестеренко озвучил всего лишь ходившую на военном флоте поговорку. В оригинале она была еще и нецензурной.

– Кто следом заступает? – Василь Васильевич подошел к зажужжавшему погоднику, выплюнувшему очередную сводку. Край черной карты побелел – шторм в ближайшее время если не закончится, то значительно ослабнет.

– Иваныч, – Нестеренко сверился с гирокомпасом и подкорректировал курс.

Василь Васильевич досадливо поморщился. Старпом – единственный человек, кого он так и не смог приучиться называть по имени-отчеству. Сергей Иванович Волков приехал с телеграммой из пароходства на место списанного старпома. Обязанности свои выполнял безукоризненно, но ни с кем из экипажа так и не сошелся. Водку не пил, в карты не играл, а свободное время предпочитал проводить в своей каюте.

– Связь?

– Повторный сеанс связи через тридцать минут. Но, по расчетам, помехи мы пройдем через час-полтора.

– Хорошо, держите в курсе. – Василь Васильевич спустился вниз и заглянул в каюту. На столе ездила от края до края банка сайры и пакет галет – сухпай, выданный экипажу вместо завтрака. Вид еды вызвал тошноту. Капитан дотронулся до повязки на лбу и растер между пальцами запекшуюся кровь. Где-то там под повязкой скрывалась рана, несовместимая с жизнью, и он прекрасно это знал. Зачем некру спасать капитана? Какие планы у него? Впрочем, планы понятны – выжить любой ценой, ведь сразу по выходу из зоны помех о присутствии некра на судне будет доложено на берег. Часа через три-четыре сюда, скорее всего, пожалуют спецы на вертолете для зачистки. А значит, ему не уйти живым. Не проще ли было перерезать весь экипаж во время шторма, а потом спокойно вывести судно на авторулевом и высадиться на шлюпке в виду любого необитаемого берега?! Василь Васильевич резко обернулся на звук, но в коридоре по-прежнему никого не было.

Сеанс связи через полтора часа. А там все кончится. Капитан вытер выступивший на лбу пот и отправился к старпому… «К Сергею Ивановичу», – одернул он мысленно сам себя. Нужно проверить личные дела матросов. Все ВУЗы оснащены некрометрами, а значит, некром мог быть только кто-то из рядового состава. Но зачем ему нужно было спасать капитана, да еще так подставляясь? И куда исчез Юйков?

Сергея Ивановича в каюте не оказалось, видимо, не одному капитану не давала спать мысль о находящемся на судне некре. Снизу потянуло свежим воздухом, и Василь Васильевич торопливо спустился на второй дек. Выход на шлюп-палубу был открыт, дверь болталась в такт качке, не успевая ни грохнуть по переборке, ни захлопнуться окончательно. У Василь Васильевича пересохло во рту. Кто бы там ни был – это был враг. Или некр, приводящий в исполнение свой замысел, или Юйков, отправленный туда по воле его нового хозяина. Капитан нащупал на пожарном щите топорик и, сглотнув всухую, вышел на палубу.

Его тут же окатило водяной взвесью. Во рту появился соленый привкус, то ли от осевшей на губах соли, то ли от прикушенной до крови губы, но это было уже неважно. Потому что у аварийного бота в штормовой робе с накинутым на голову капюшоном стоял некр. В руках у него был пистолет. И дуло смотрело в грудь капитану.

Василь Васильевич осторожно двинулся вперед. Рифленая палуба скользила под ногами, над головой мотался какой-то оборванный провод, но капитан шел вперед, не сводя глаз с лица старпома, настороженно целящегося ему в грудь. Когда до некра оставалась пара шагов, Василь Васильевич остановился. Они так и стояли друг против друга на мокрой палубе, обильно заливаемой брызгами в багрово-красных лучах прорвавшегося сквозь плотную пелену туч солнца. Говорить было не о чем. Перед глазами капитана промчались все события последних часов: темная фигура, мелькнувшая в румпельном, расплывающийся силуэт и злобный шепот, каждым словом разбивающий жаркий летний полдень, тонкий порез на запястье старпома… Сергея Ивановича.

– Зачем ты заклинил баллер? – в шуме волн приходилось кричать, но так было даже лучше.

Губы старпома кривились то ли в улыбке, то ли в гримасе отчаяния.

– Мне нужно было пройти через волну-убийцу. Это был мой шанс.

– Зачем?!

Старпом косо дернул плечами. Капюшон упал на плечи, и капитан увидел, что тот действительно улыбается, горько и безнадежно, как висельник, обводящий взглядом толпу, прежде чем ступить на эшафот.

– Есть легенда о том, что некр, пройдя через волну-убийцу, станет обычным человеком.

Капитан покачнулся, обретая равновесие после очередной волны, и только сейчас сообразил, что губы Сергея Ивановича не шевелятся. Голос некра звучал в его голове.

– Получилось? – безнадежно спросил он, уже зная ответ.

– Легенда оказалась ложью, капитан. Рассчитанной на глупых некров вроде меня. А ведь я всю жизнь шел к этому.

Старпом опустил руку, и пистолет загремел по палубе, тут же укатившись к краю и без брызг канув в море. У мотобота стоял безоружный некр. А перед глазами капитана снова горели саманные домики.

– Да бросай же ты, сука, броса…

Граната жгла руку, а он, оцепенев, наблюдал, как исчезает под телами зомбаков сержант. Его оборвавшийся крик еще долго звенел в ушах, заглушая остальные звуки. Но Василий уже не смотрел на жуткую мешанину тел. Слепо глядя затянутыми бельмами глазницами, на него наступал сын.

– Я дал себе клятву, – глухо сказал Василь Васильевич, – и я тоже шел к ней всю жизнь.

Шторм заворочался, обдав непрошеных гостей тучей брызг. Шлюп-палуба норовила выскользнуть из-под ног, так что пришлось сразу схватиться за леер.

Где-то там за тысячи миль, недалеко от приморского поселка, остался безымянный холмик. Могила сержанта – памятник его нерешительности. Капитан мотнул головой, оттягивая момент развязки.

– Что случилось с Юйковым?

Старпом удивленно покосился на капитана.

– Полез крепить аварийный плот. Я нашел его слишком поздно, чтобы успеть что-то сделать.

Вопросов больше не оставалось. Палуба угрожающе накренилась. Волна плотоядно потянулась к людям и отступила. Шторм заканчивался.

После печально известной Новосибирской аномалии, возникшей на месте Института молекулярной и клеточной биологии, некромутация довольно быстро распространилась по региону. Но правительство не стало выводить проблему на государственный уровень, ограничившись оцеплением района аварии. Новоявленные некры довольно долго были предоставлены сами себе. Сначала к ним обращались в надежде вернуть родственников и родных, чтобы вскорости обратиться уже об обратном упокоении. Зомбаки представляли из себя безвольных кукол, способных выполнять простые поручения хозяина – некроманта. Потом вышел закон, запрещающий некрообряды, и о некромантах забыли на долгие двадцать лет. Пока не стало слишком поздно. Потому что «вспомнили» о них «заклятые друзья» страны. И предложили то, в чем отказали остальные: признание, деньги, власть…

Новосибирск пал первым. Его жители так и не поняли, что произошло. Холодным утром пятнадцадцатого февраля две тысячи девяносто девятого года первая Новосибирская некроармия выдвинулась в сторону Кемерова.

После войны маятник качнулся в другую сторону. Некроамулеты висели на каждом углу. Спецы приезжали по вызову в течение десяти минут и увозили подозреваемого. Никто из задержанных больше не возвращался. Шептались, что некроамулеты ненадежны, дают погрешность в восемь-девять процентов. Шептались, что аппаратура спецов иногда сбоит. Шептались, но протестовать не пытались. Слишком свежими были воспоминания об ужасах недавней войны.

Холодный ветер ударил в лицо, заставляя зло сощуриться. Волны воинственно обрастали гребешками. Капитан с усилием потер лицо и недоуменно посмотрел на мокрые ладони.

– Не беда не дойти до цели. Беда – когда, дойдя к цели, ты обнаруживаешь, что она уже не нужна.

Топорик грохнул о палубу, расклинившись между водяными пазами шлюп-палубы, но капитан даже не посмотрел вниз. Он развернулся и, не оглядываясь, пошел в надстройку.

Солнце заливало рубку, заставляя щуриться и прижимать руку козырьком ко лбу. Тучи разошлись, оставшись клубиться где-то позади, а прямо по курсу желтела полоска берега, тщательно вылизываемого волнами. До порта назначения было еще около трех суток ходу, но вдоль берега волнения не будет, а значит, можно рассчитывать, что даже потрепанное судно дойдет без проблем.

– Капитан, – осунувшийся за ночь Нестеренко стоял, навалившись на рулевой пульт, – визуальный осмотр показал, что якорная цепь была перерублена.

– Юйков, – Василь Васильевич выключил ненужную уже штурманскую лампу и осторожно, как хрустальный, убрал погасший некрометр во внутренний карман кителя, – достойно.

Нестеренко помотал головой, осмысливая сказанное, но спорить или переспрашивать не стал.

– Василь Васильевич, есть связь. Приемный пост Селенга‑2 на связи. – Нестеренко протянул рацию капитану.

– Селенга‑2. – Капитан с усилием потер виски. – Судно «Стрелец», позывной Юнифом, Вики, Альфа, Лима. Находимся на траверзе мыса Вознесения, девять миль. Судно попало в блуждающий шторм, есть повреждения. Во время шторма пропали без вести матрос-рулевой Юйков и старпом Волков Сергей Иванович. Также во время шторма вышел из строя некрометр. Смыло спасательный мотобот. Предполагаемое время прибытия в порт назначения второе сентября две тысячи сто тридцать второго года.

Василь Васильевич аккуратно закрепил потрескивающую рацию в пазах и вышел на крыло мостика. Позади, уже едва различимый в мешанине волн, оранжевым маяком мелькал удаляющийся мотобот.

Сергей Игнатьев

Тоттен-штаффель «Уроборос»

(В)ступление

Город похож на действующую модель вселенной, как ее описывают святые отцы.

Внизу адская жара, клубы черного дыма и белого пара, исходящие ржавыми слезами лабиринты труб, где импами снуют чумазые истопники.

Вверху – серебряные сигары дирижаблей ползут меж острых шпилей и расписных пряников-куполов, блестят зеркальные грани, за которыми в алмазном сиянии и шелесте пальм обретаются князья мира сего.

Между верхом и низом – кипит жизнь.

Город напоминает живой организм – в струпьях сажи и плесени, вдыхает и выдыхает смог, потеет потоками грязи и талого снега, ржавая вода, дерьмо и пар струятся по кровеносной системе его трубопроводов.

Мы обретаемся между адом и раем.

По берегам затянутой радужной пленкой, запруженной судами Нави, чьи парапеты поросли ракушками и сизым мхом.

По берегам гнилостной узкой Яви, из омутов которой тянутся к поверхности, шумно лопаются пузырьки воздуха.

В осаждаемых клопами пыльных каморках много-квартирных домов. Под ажурными мостами, дрожащими от проходящих по ним составов. Под сенью рубиновых звезд и крыльями платиновых соколов.

Между небом и землей обретаемся мы – двенадцать миллионов живых историй, глупых мечтаний и черно-белых снов – гребаная душа этого города. То, что делает его по-настоящему живым.

Яр-Инфернополис. Город похороненных надежд. Это мой дом.

(Я)нкова

Я тяну абсент за столиком на верхнем этаже арт-кафе «Сад расходящихся Т».

Тускло светят неоновые лампы, мерцают на испещренных фианитами стенах, бликуют на обтянутых серебряной тканью диванах. Все пропахло приторными духами и перегаром, наркотиками и сексом.

Кроме меня, посетителей нет. Нет и персонала. Сегодня кафе закрыто. На высоких дверях, поверх традиционного «Мертвяков после 22:00 не обслуживаем», висит табличка:

«МОРИМ НАСЕКОМЫХ»

Это ложь. Просто я устроил себе выходной. Могу позволить – кафе принадлежит мне.

Некогда мое полное имя звучало как Фенхель Огюст Дюваль граф де Пуазен де Айпан-Тиат де Данст барон фон Мизгирефф.

Длинновато, а?

Было время, меня звали покороче – Пурга. Поганые были деньки.

Все это в прошлом.

Теперь, в арт-кафе «Сад расходящихся Т», я просто Фенхель Данст.

Если вы хоть однажды бывали тут – наверняка видели меня. Тот парень в фиолетово-черном фраке и цилиндре, в лиловых перчатках и с лиловой гвоздикой в петлице, вокруг которого здесь все крутится.

Я смакую призрачную зелень, мертвенную горечь абсента. Смотрю на пустую сцену, засыпанную цветными конфетти, спиральками серпантина и мерцающими блестками.

Вчера на этой сцене извивались расписные девочки с ангельскими лицами и бриллиантами в пупках. Гудел контрабас, звенел бубен, вибрировало под смычком полотно двуручной пилы, завывали трубы и хрипела каллиопа…

Смотрю на столы, на скатерти с винными потеками, пятнами жира, приставшими крошками и кокаиновой пылью. Вчера над ними разлетался хохот и визг, выстрелами хлопали пробки шампанского, шныряли клетчатые парни в шапках с бубенцами и карлики, жонглирующие ножами…

Мне нравится такая жизнь. Это и есть я. То, что было прежде, я почти позабыл.

Сегодня я утоплю остатки своей памяти в туйоновых парах и сладком дыму каруманьского гашиша. Хочу стать «человеком-без‑прошлого». И только одну историю из той, прежней, жизни я бы хотел сохранить.

Зажигаю сигарету, зажав ее в зубах, пододвигаю к себе массивный наборный аппарат.

Пальцы щелкают по клавишам, лист ползет из-под каретки, и рядами буковок-жучков передо мной встает минувшее:

«…Нас называли «крыланами». Ударная сила и авангард 4‑го Императорского флота, тоттен-штаффель «Уроборос». Три десятка дирижаблей-бомбовозов первой категории, класс «Химера».

Мы приходили с неба. Нас боялись, как боятся падающих с облаков туч саранчи, огненного смерча, дождя лютой кислоты, сокрушающих молний. Нас боялись флюги и тюрбаны, боялись рубберы и айсы, ихтины и вистирцы… Нас боялись даже свои.

Мы считались армейской элитой, но с репутацией хуже арестантских рот.

Папаша Ветчина говорил, потрясая своей паровой клешней-протезом: «Плох тот крылан, кто доживает до тридцати. Мне тридцать два, ребятки, и гляньте-ка на меня – кто я, если не поистине дерьмовой хренотени шмат?»

Не мне судить, какой он был «крылан», но мужик поистине классный.

Мы звались тоттен-штаффель «Уроборос». Три десятка экипажей по 15 «крыланов». У каждого – собственный штандарт.

По черному знаменному шелку вышит золотой змей, свернувшийся кольцом, выставивший острые гребни и узкие перья, сдавивший оскаленными клыками собственный хвост.

Выше – полукругом, изломанными, под старину стилизованными ладийскими рунами:

«В ЯРОСТИ ПАВШИМ НЫНЕ ПРИСУЖДЕН СЛАВНОЙ ВЕЧНОСТИ УДЕЛ»

– Снова твой гребаный роман, а?

Я чувствую приторный аромат духов.

Янкова совсем еще молодая для своей должности женщина, около тридцати. Заведует нижним этажом здания, в котором расположен «Сад», и работающими там девочками.

Это уродливый краснокирпичный куб между приземистыми складскими корпусами Шоколадной Фабрики Даля и поросшими чахлым леском Твариными.

Раньше здесь размещались Т-конюшни. Внешний вид и внутренняя планировка стандартные: стены покрепче, подвалы поглубже. Потом эскадрон перекинули куда-то рубберам под нос, и некоторое время здание служило местом пикников для местных люмпенов и фабричной мертвечины.

Оно мне сразу приглянулось. Напомнило одну почти забытую историю. Можно сказать, ключевой момент моего гребаного романа.

Впрочем, я отвлекся…

Итак, в подвале бывшей Т-конюшни, а ныне «Сада расходящихся Т», заправляет Янкова – присматривает, чтобы все желания клиентов были исполнены, но «материал» не попортился. Сама давно не работает. Где-то за пределами Яр-Инфернополиса, на западе, в Любшице или Вилице, у нее остался муж. Приличный тихий человек.

Ее холодные голубые глаза чуть прикрыты длинными ресницами, на губах застыла всегдашняя полуулыбка. Светлые гладкие волосы аккуратно уложены.

– Мы закрыты, – говорю я. – Видала вывеску?

– Решила проведать тебя, птенчик. Узнать, не смогу ли развеять твою печаль?

– Вряд ли, детка.

– Позволь попробовать?

Оборачиваюсь, смотрю на нее. Холодная, змеиная красота. Отточенное совершенство порока. Оно завораживает.

Боюсь представить, что ее интересует во мне. Не хочу знать.

Заводит все – ее будуар, вульгарный, жаркий, пропахший сладкими духами. Зеркало в вычурной раме, заставленное множеством флакончиков, бутылочек, пудрениц, пуховок, шкатулочек. Эти ее длинные ноги, разведенные ножницами поверх леопардовых покрывал, и туфля с высоченным каблуком и пушистым помпоном, падающая на толстый ковер. Звериное соединение двух тел, больше ничего…

– Спустишься ко мне, когда закончишь?

«Да какого черта», – думаю я.

– Я закончил со всем этим, – вырываю лист из каретки, комкаю его. – Пошли.

Янкова сидит у зеркала, расчесывая светлые волосы щеткой, на ней бесстыдно распахнутое хынькайское кимоно, светло-голубое, с серебряными сакуровыми ветвями. Косметика размазалась, на щеках довольный румянец.

Лежу на гигантской кровати под расшитым пасторалями балдахином, среди одеял чудовищной леопардовой расцветки.

Пускаю вверх, в розовощеких амуров и грудастых пастушек, клубы табачного дыма и потягиваю из бу-тылки.

– Девочки мои изрядно напуганы, – говорит Янкова. – Слыхал про Веди-Ребуса? Извращенец гребаный…

– О чем речь?

– Что, зайчик, не читаешь газет?

– Никогда, детка.

– Вчера на крыше Окружного банка нашли еще три тела.

– Три?

– Он всегда убивает по трое. Всегда в полнолуние. И выкладывает трупы на крыше. Типа какой-то фигуры магической.

– Чушь собачья.

Она улыбается, смотрит через плечо:

– Хочешь еще разок?

Я лениво машу рукой, разгоняя табачный дым:

– Надо позаниматься с бумагами. Вся эта бухгалтерия… Оформить малышей с ножами. Публика от них в восторге, а мы до сих пор не утвердили тарифную сетку.

– Узнаю старину Фенхеля! Все мысли только о работе.

– Уж такой я замороченный парень.

– Иначе б не отхватил это лакомое местечко, а?

Я молчу. Место я получил случайно. Один приятель из Верхнего Города искал, куда бы незаметно вложить деньги. Другой приятель из Нижнего искал, куда бы незаметно вложить деньги. В пьяных разговорах с обоими проскальзывало: «Нам нужен свой долбаный бар!» А здание уже тогда было у меня на примете.

Когда были улажены все вопросы с Верхним и Нижним начальством и дело даже начало приносить прибыль, оба парня пропали с горизонта. Первый уехал за океан, в одно из наших консульств у рубберов. Второго взорвали вместе с его шикарным пароциклетом.

Мне это заведение давно осточертело, но из уважения к покойникам…

– Когда-нибудь, – мечтательно тянет Янкова, – когда соберу достаточно гребаных красненьких бумажек на своем счету… Я завяжу со всем этим. Уеду в провинцию и открою маленькую гостиничку. В медвежьем углу. Парное молоко с утра, свежий сыр… Всякая такая пежня.

– Об этом тебе надо переговорить с Разилой. Он разбирается в вопросе.

Янкова смеется:

– Твой Разила – настоящее животное. Не понимаю, за что ты держишь этого парня? Постоянно пялится на мои сиськи, чуть не слюну роняет… Того гляди сожрет, ха-ха-ха!

– Он надежный, как имперская «Армадила». А на твои сиськи я и сам роняю слюну, детка.

– Ох, Фенхель, – Янкова откладывает щетку для волос и смотрит на меня умильно. – Никто не умеет говорить комплименты, как ты…

(Р)егина

Госпиталь Преподобной Даны – одно из самых мрачных и величественных зданий Яр-Инфернополиса. Строилось оно как дворец для тогдашнего нашего императора Павела Шестого Полоумного. Парень зациклился на покушениях, интригах и мятежах и свой дворец спроектировал чем-то средним между крепостью, многоэтажным линкором и купеческим особняком. Грандиозная серая махина в побеленных голубиным пометом химерах и облупившихся ангелах, двенадцать этажей Истинного Имперского Величия.

С Региной мы встречаемся у восточного крыла, где располагается психиатрическое отделение. Здесь она работает медсестрой.

Молча гуляем по больничному саду, дождь шелестит в ветвях. Над нами зеленая дымка расцветающих почек, в которой теряются дождевые капли. Я только сейчас замечаю – весна. В городе забываешь, что существует что-то, кроме постоянного дождя и пара, черного снега и душного смога.

В эти цветущие дебри в духе рубберских «живоградов», за высокие крепостные стены госпиталя, с трудом пробиваются зловонные городские испарения. Кажется, мы находимся в параллельной вселенной.

Напоминание о том, где мы на самом деле, – сутулые и мрачные фигуры в застиранных полосатых пижамах. Это психи из «спокойных», которых выпускают на прогулки.

За переплетениями цветущих ветвей виднеются зарешеченные окна-бойницы, из них изредка доносятся вопли и крики «буйных».

Регина говорит:

– Мне уже пора… Ты так и не сказал, зачем приходил.

– Увидеть тебя.

– Фенхель, не начинай опять.

– Мы давненько не встречались. Нашим старым составом… Клуб Покойников, а? Как тогда, на Циприке, помнишь?

– Не хочу вспоминать. Как там Кауперманн?

– Сто лет с ним не виделись. Но отрадно знать, что хотя бы его судьбой ты озабочена.

– О чем ты?

– Не хочешь спросить, как мои дела?

– А зачем? Раз пришел – значит жив.

– Он тебе всегда нравился? Кауперманн?

– Я думаю, у него большое будущее.

– А как же Ибис?

– А что Ибис?

Зачем я сюда приперся, думаю я.

Все, что было, быльем поросло. Нас теперь не связывает ничего, кроме общих знакомых. И кроме той истории, из-за которой мы познакомились.

Нам навстречу идет вислоусый худой старик в полосатой пижаме, машет сухонькими ладошками, бурчит себе под нос: «…над ареной ярой моря буревестником слетавши, я, как пингвин, нежно спрячу тело жирное в утесы…»

Проходит мимо, бормоча, жестикулируя и не замечая нас. Останавливаемся, чтоб пропустить его. По лицу Регины пробегает тень.

– Смешно и страшно, – говорит она. Внезапно оборачивается ко мне. – Знаешь, кто это?

– А должен?

– Лукисберг-старший.

– Автор «Имперских Хроник»?! Ох, жжешь, гребаный заедрический…

– Да, я примерно так же подумала, когда узнала. Наш живой классик… Младший Лукисберг часто бывает тут. Хороший сын. Да и человек, судя по всему, хороший. Находит время, несмотря на всю эту свою занятость синематографическую, навещает. А помочь ничем не может.

– Грустно, Регина.

– Грустно, Фенхель, – кивает она. – Иногда мне кажется, что и мы тоже… Впрочем, неважно. Мне пора идти.

Она вяло машет ладонью, прощаясь, уходит прочь.

Я смотрю вслед удаляющейся хрупкой фигурке в белом халате.

Регина – единственная женщина, которую я сделал героиней своего гребаного романа.

Что она имеет в виду? Мы – такие же психи, как старший Лукисберг, на синеме которого я вырос? Мы – потерявшиеся в реальности живые трупы?

Я не смогу уточнить – она не расскажет мне. Хотя раньше я был бы первый, с кем она поспешила бы поделиться. Мы чужие люди, нет никакого «мы», есть она и есть я. И остались только воспоминания о том дне, когда мы праздновали свое чудесное спасение, выпивая вчетвером в Т-конюшнях возле циприкской гавани, а у пристаней шумела толпа, завывала сирена, гнусаво бубнили громкоговорители.

О том дне, когда нас объявили покойниками и вычеркнули из списков.

«…в тучах рыжего песка, царапающего линзы защитных очков и респиратор, под палящим солнцем, на краю пустыни и неподалеку от центра ада – затерялись мы.

Выброшенной на берег китовой тушей громоздился дирижабль, вихри самума безжалостно терзали его, спешили занести песком. Черный штандарт колыхался над руинами.

Самум нес со стороны Каярратских минаретов, из-за дрожащих в мареве дюн, бредовые переливы: «…лелеи лелеи ла‑а‑аи ди лаалима аафрина ди хуузаин ди ди…»

Я стащил респиратор, злые солнечные лучи впились в кожу. Поднес к пересохшим губам горлышко фляги. Пусто.

Ибис, кряхтя и спотыкаясь, тащил по крыше тела в белых бурнусах, выкладывая из них триангуляцию, – знак тем, кто придет за нами с неба.

Солнце прожигало насквозь кожу летного комбинезона. Я прижимался затылком к стене, слушал, как плачет эта девчонка из Благотворительной миссии. Все плачет и плачет, и не было никаких сил ее успокаивать. Хотелось кричать: «Дура, ты должна быть счастлива, что мы тебя вытащили. Пока до тебя не добрались джаферы или национальное ополчение Файдала. У тех и других руки по локоть в крови, а у тебя слишком рыжие волосы и слишком голубые глаза, которые не спрятать ни за какой паранджой. А им уж нет разницы – приехала ты сюда кормить их чумазых детей пилюлями или прилетела, как мы, жечь их напалмом и травить хлорцианом. Если будет приказ…» Но у нас не было даже этого долбаного приказа – травить и жечь. Не было сил на крик. Оставалось только ждать.

Ибис остановился посреди крыши, над телами в белых бурнусах. Козырьком приложил руки в перчатках к гогглам. Потом заковылял ко мне на полусогнутых, бормоча сквозь респиратор. Стал показывать знаками, но солнце слепило, и опять проснулась боль в левом боку: «Твою мать, Ибис, ты можешь говорить внятнее?!» Он повалился на каменное крошево рядом со мной: «Всадник, Пурга, я вижу всадника!»

Я на карачках пополз к митральезе на краю крыши. Черное полотнище трепетало над ней.

Полз и думал, какая ирония будет погибнуть именно тут. Рядом с этим городишкой, ставшим местом действия стольких героических баллад и торжественных гимнов, исполняемых на ладийском, фурунси и джаферском. Он был знаком с самого детства по красочным картинкам в книжках. Библиотека у отца была отличная, дома он появлялся редко – разъезжал по экспедициям. Я и его представлял себе вроде каярратского фараона. В бороде и меховом малахае, на которые так похожи были сшитые из леопардовых шкур колпаки фараонов. Только вместо трона из слоновой кости – сани, запряженные собаками, вместо церемониальных жезла и зеркала – секстант и теодолит.

Теперь предстоит подохнуть в прямой видимости города своих детских грез. Ирония, в корень ее ядрить. В том самом городе, где высаживался десант генералиссимуса Сирена-Ордулака, князя Буконийского, графа Хиризтанского, Легендарного и Непобедимого. Все эти его гренадеры, и мушкетеры, и драгуны с казаками.

В Каяррате были аж три чуда света – Маяк Похититель Солнца, Библиотека Викитолиса и Пирамида Завета. Но контр-адмирал фон Корпс (напудренный парик, треуголка, золотая шпага), осмотрев место высадки со своего флагмана через подзорную трубу, бросил крылатую фразу: «Мне нужен обзор!» Артиллеристы взяли под козырек, обстрел продолжался трое суток. Каярратские чудеса превратились в живописные руины, растиражированные впоследствии на миллионах открыток. Город-призрак грудился по берегам мутной желтой речки, выставив иглы минаретов. Скопище причудливых многоэтажных построек, стилистика всех минувших эпох, глинобитные хибары, выжженные солнцем площади, уставленные пестрыми рыночными палатками и торчащими то тут, то там пучками блеклых пальм и кактусов, именовавшиеся в довоенных буклетах Легендарными Каярратскими Садами, Четвертым Каярратским Чудом. Все это выгорало на солнце сотни лет, пока полковник Файдал Аль-Гассейни не решил плеснуть немного маслица на сковородку, и две супердержавы сделали на него ставку, и оба высочайших монарха решили, что новая подружка даст ему первым. Нас подняли по тревоге, а потом в Каяррат вошли джаферы. Но мы все равно успели первыми. Что не отменяло того факта, что теперь мы, дружок мой Ибис, в полной заднице…»

Мы с Ибисом сидим во флюговской пивной «Оркел Жуковице».

Подвальный этаж утопает в клубах табачного дыма. С кухни несет тушеной капустой. Радиоточки по углам ведут репортажи со скачек на Каян-Булатовском Гипподроме, забегов Т-варей на Визардовых болотах и рубберского Чемпионата по хедболу в Линьеже. Смутные личности в потертых пиджаках сопровождают их возгласами радости и отчаяния, со звоном сдвигают кружки и брякают ими по дощатым столам.

Ибис самый спокойный, нормальный из моих приятелей. Знакомы чертову прорву лет, с тех легендарных времен, которые я хочу забыть. Ему в моем гребаном романе отведена значительная роль.

Пенистый, отдающий кислятиной «оркел» Ибис цедит с таким же выражением лица, с каким, наверное, пьют чай на приеме у ихтинской королевы.

– Как идут дела, Ибис?

– Дела не идут. Дела стоят.

Он заведует рекламой в «Гаймен&Притчетт», сети магазинов мужской одежды, поэтому одет как истинный денди.

– Недавно виделся с Региной.

– И как?

– Никак.

– Ясно.

Молчим, тянем пиво, слушаем бормотание комментаторов. Закуриваю сигарету.

– Есть вести от Кауперманна?

– Никаких.

– Все вращается в кабинетах, а? Небось далеко пойдет.

– Кто его знает? Может, плюнул на все и загорает на пляже где-нибудь в Ливадане, тянет коктейль через соломинку. Он всегда был замороченным парнем. Себе на уме.

– Точно.

С Ибисом приятно просто помолчать.

– Ты не думал о том, чтобы уехать отсюда?

Отпив из кружки, я недоуменно переспрашиваю:

– Уехать из Яр-Инфернополиса?

– Да.

– Как-то не задумывался…

– Я бы хотел свалить отсюда, Фенхель. Туда, где жизнь, понимаешь? Что-то такое… Не знаю, как сказать… Настоящее. Солнце и… море… Что-то реальное, яркое…

Он тихо смеется.

Я неуверенно пожимаю плечами.

– Все это вздор, – говорит Ибис, поднимая бокал. – Выпьем за то, что нам удалось выбраться живыми из всего того дерьмища, через которое мы прошли.

Мы пьем, не чокаясь.

Я думаю над его словами. Уехать… Но куда? И зачем?

Мечты. Его рекламные рисунки, все эти буклеты-приветы, плакаты и витрины… Ведь собирался стать настоящим художником. И мой гребаный роман. Нужны ли наши мечты кому-нибудь за пределами Города, если даже здесь на них нет спроса?

(О)леся

Олеся Клокендорф – дочь моего бывшего сослуживца, военврача нашего штаффеля.

Я почти не пишу о нем в своем гребаном романе. Не такой уж был и интересный человек.

Только двух вещей про него я не понял. Как он умудрился оказаться у нас? Каких военных богов прогневил тихий человек с собачьими бакенбардами, пенсне на сизом от пьянства носу и манерами доброго, ленивого гувернера? Когда-то, сто тысяч лет назад, в сказочном золотом детстве, у меня был такой воспитатель. В моей памяти эти двое смешались. Ну, и второе – как ему только в голову взбрело переложить ответственность на свою драгоценную дочурку (безвременно ушедшая чахоточная мать, похожее на монашескую оби-тель Благотворительное Училище за счет Генштаба – полный набор для дешевого романа) на меня? Перед смертью, сквозь кровавый кашель: «Фенхель, заклинаю, позаботься о моей дочке».

Да каким местом он, мать его, вообще думал?

Но отказать я не мог.

Я устроил Олесю секретаршей к одному своему старому приятелю – некрократу, чиновнику окружной Пожарной инспекции.

Эти ребята после всех тех метаморфоз, которые претерпевает их организм на госслужбе, не особенно склонны к романтическим отношениям.

Нет, в физическом смысле никаких проблем. Теоретически могут разжиться кучей детишек и румяной женушкой-хозяюшкой. Или неделями не вылезать из борделей (и я знавал и тех, и других, а один даже совмещал обе ипостаси). Но вот в эмоциональном смысле – что-то меняется кардинально.

Поэтому за добродетель своей воспитанницы я был спокоен.

По поводу ее свободного времени тоже не беспокоился. Секретарша в окружной Пожаринспекции (тем более, под началом у некрократа) – не та работа, после которой остаются силы шляться по ночным клубам типа моего и цеплять ребят типа меня.

Это та работа, после которой хочется прийти в свою комнатушку в общежитии для госчиновников (строгая вахтерша на входе, пропускной режим), бросить на пол портфель и завалиться спать, не снимая чулок, туфель и строгого делового костюма.

Мы с Олесей встречаемся в «Зугмильском Розане», в переулке сразу за Площадью Архиличей и Костяным собором. Эта кофейня известна своей чопорностью, высокими ценами и псевдовосточными интерьерами. Само название отсылает к Зугмиле-Пеле, городку на востоке Вистирии, на границе с джаферами, в затяжных боях за который положили в свое время треть 1‑го Ударного Куруманского корпуса.

Владельцам кафе это, наверное, невдомек. Но их интерьеры мне нравятся.

«Розан» – не место для романических свиданий. Здесь крупные дельцы заключают сделки, обмываемые ведрами шампанского. Знаменитости дают симпатичным журналисткам приватные интервью за бокалом шерри. Сюда ходят чопорные пары, чтобы отметить N‑ный юбилей, а маститые академики чествуют своих лауреатов. Никакой романтики. Все по-деловому.

Поэтому и вожу сюда Олесю.

Мы говорим о литературе. Обсуждаем графа Парагорьева, пишущего в «Ладийское душемерцание» под псевдонимом м-р Твинпикс.

Его очерки блистательны и противоречивы, некрократическая цензура рвет его на части, он официально отлучен четырьмя официальными церквями Империи, публика им восторгается. Настоящий властитель дум.

Я говорю, а сам смотрю на Олесю. Она из тех девушек, для которых сложно подобрать другие эпитеты, кроме как «ангельской красоты». Пошло и избито, но она похожа на ангела. У нее волосы цвета платины, точеная фигурка, громадные голубые глаза с искорками насмешливой иронии и звонкий, совсем детский голосок.

В наших отношениях нет и намека на большее, чем просто беседы. Для меня это важно.

Между нами грань, стеклянная стена, которую выстраиваю я сам. Это помогает. Я отвык общаться с такими девушками.

Но всякий раз меня волнует ее присутствие. Сам факт того, что я сижу с такой девушкой в кафе, что она слушает меня…

Так не похожа на своего отца. Гостья из другого мира. Может, спустилась сюда с Млечного Пути… Сюда, ко мне.

Приказываю себе не думать так.

Глаза ее светятся любопытством, но это не оловянный отблеск навязчивой домохозяйки, не похотливый глянец мальчишки-лифтера, заглядывающего в декольте роскошной дамы. В ее глазах чистая, открытая жажда знания, жажда нового.

Этой жаждой она, будто вампир, одаривает и меня.

– Парагорьев поражает меня, – говорю я, – с самого детства. Громадные масштабы, движения войск, панорамы сражений…

Мы обсуждаем новый роман «Баталии Пир», исторический эпос, где переплетаются темы взаимоотношений аристократических родов Яра и Шнеебурга, ладийцев и адриумцев, фарлецийцев и флюгов, широчайшая панорама Винклопенских войн и нравов той поры.

– Почему же он так поступил с Ксенией? – спрашивает Олеся. – Она была легкая, чистая, как мотылек. То есть она и была мотыльком… Все первые три части. Ее полеты над отчим краем, прекрасные крылья и усики… А в конце? Дети, семья. Она становится маткой Роя… Земная основательная барыня! А где же тот легкий трепетный мотылек? Безвозвратно погиб. Это несправедливо.

– Быть может, это неизбежно для любой девушки… Для людей вообще. Может, это просто взросление?

Олеся смотрит на меня удивленно:

– Вы правда так думаете? Мне кажется, это мужской взгляд. Взгляд собственника. Мужчины хотят запереть женщин в золотые клетки, прервать их полет. Превратить из мотыльков – в неповоротливых маток.

Олеся задумчиво молчит, добавляет:

– Я не хотела бы такой участи. Я хочу полета.

Меня захлестывает чувство ирреальности происходящего. Не знаю, что возразить.

– Знаете что, – говорит Олеся, и на губах ее вдруг расцветает улыбка. – Принесите мне еще что-нибудь того автора, у которого страшные истории? Этот руббер…

– Поэ?

– Да, он!

– Понравился вам?

– Очень, ведь у него так стра-ашно! – Она смеется, показывая жемчужные зубки, и возле ее глаз пролегают крошечные складочки. – Он мне нравится даже больше, чем этот ваш Парагорьев. Все-таки он невозможный зануда!

– Хорошо, – улыбаюсь я. – Только обещайте, что не будете винить меня в ночных кошмарах.

Глаза ее становятся задумчивы.

– Ох, Фенхель, – говорит она негромко. – Не в кошмарах мне бы хотелось вас винить…

Олеся, смутившись, обрывает себя на полуслове. А я только рад переменить тему. Гребаная стеклянная стена.

Очередной вечер в «Саду расходящихся Т». Полный аншлаг. На сцене выступает мой приятель Витольд – конферансье Мосье Картуш, пародист и мастер стэндап-скетчей.

В длинных руках пляшет бамбуковая тросточка, пиджак в красно-черно-белую клетку, соломенное канотье, канареечные брюки, рыжие гамаши. Одна половина лица под слоем белой пудры, из уголка глаза срывается нарисованная слеза, другая половина – скалится красной полуулыбкой, залихватски заломлена нарисованная бровь.

Картуш имеет необыкновенный успех. Действия его на сцене довольно незатейливы.

Например, он говорит, указывая на сидящего в зале тросточкой: «Лысина этого парня смахивает на жопу». Все смеются. Он говорит, указывая на другого: «Эй, старичок, давно ли потрясал своими седыми мудями?» Все смеются.

Он просто говорит со сцены «жопа» и «мудя». И все смеются.

Я рассеянно слушаю шуточки Витольда и хохот публики. Сижу на втором этаже, у перил, читаю газету.

Заголовок кричит:

«НОВОЕ КРОВАВОЕ ПОСЛАНИЕ ОТ ВЕДИ-РЕБУСА! ВАШ ХОД, ГОСПОДА ПОЛИЦЕЙСКИЕ!»

На Тваревых Выпасах нашли еще три тела. Полиция не дает комментариев, но на одном из трупов якобы обнаружены вырезанные ножом символы. Тайная руническая азбука гриболюдов? Рубберская пиктография?

Представление заканчивается, под грохот аплодисментов Витольд покидает сцену, я комкаю газету и иду к нему в гримерку.

Комната завалена книгами на языках, которые я вряд ли выучу, и пустыми бутылками, которые мы опорожнили вдвоем.

Витольд стирает свой «двуликий» грим. Идею подсказал ожог на щеке – напоминание об одной танковой атаке на Вистирском фронте, в ходе которой джаферы покрошили половину его батальона.

– До чего надоело все это дерьмище, Фенхель. Что за публика, а?

– Как там продвигается с твоими пьесами?

– Цензура, мать ее.

Традиционные вопрос и ответ. Немногие знают, что весельчак Картуш, звезда «Сада расходящихся Т», и анонимный драматург Мистер Смех – две половинки одной маски. Двуликий Витольд. Первый делает мне отличную выручку, второго преследует полиция и некрократы из Цензурного комитета. У первого любимая фраза «Помацал титеньки», у второго «Одумайтесь, дураки».

– Плюнь, – говорю я.

Чтобы подбодрить, предлагаю сигару.

Витольд ухмыляется уголком рта, на котором остался след помады. Вытаскивает из кармана свою заветную «удачную» сигару.

Пьесы мистера Смеха в списках и перепечатках гуляют по Яру, вызывая известный резонанс. Но ни одна еще не была поставлена на столичной сцене. В день, когда это произойдет, Витольд и раскурит сигару.

Мы давно уже разыгрываем эту пантомиму.

Я знаю, что он мистер Смех, он знает про мой роман. Парочка наивных циников, затерявшихся посреди Яр-Инфернополиса, города мертвых снов.

Тащу Витольда в мой кабинет в мансарде пить коньяк и получать зарплату. Открываю сейф, выдаю толстые пачки купюр. Курс падает с каждым днем, пачки становятся все толще. Того, что можно на них купить, – все меньше.

Ребята, сидящие в Башнях Верхнего города, знают верное средство, чтобы привести все к норме. Им нужна новая война. Об этом пишет в своих едких пьесах и отрывках-диалогах мистер Смех, об этом говорят на засыпаемых дождевой моросью улицах и в пропахших спиртом чайных.

Я баюкаю в руках бокал и смотрю в раскрытую пасть сейфа. Мятый лист белеет поверх пачек «красненьких». Вытаскиваю, разглаживаю на колене:

«…Папаша Ветчина везде разгуливает в вязаной шапке и расхристанном, перепачканном смазкой комбинезоне. Офицеры при встрече берут под козырек. Изу-родованные застарелыми ожогами щеки заросли щетиной. Она совершенно седая.

Раньше он командовал тоттен-штаффелем, а теперь, списанный по ранению, заведует Ангаром.

Сжимая початую бутылку в стальной клешне на паровом движке (из-за заслуг Ветчины военное министерство в кои-то веки расщедрилось), он сипит:

– Вы хорошие ребята. Запомните – всех победить невозможно. Смотрите не расшибите себе башку…»

Спасибо тебе, Папаша. Мы постараемся.

Я провожаю Витольда до выхода, сажаю на извозчика.

Сам уже слегка пьян, а мне еще предстоит важное дело. Оставляю кафе на Разилу. Он у меня – главный специалист по безопасности.

Это дюжий парень из славоярских крестьян. Тех самых, что славятся своим высоким ростом и лихим нравом. И тем, что сплошь заросли, как медведи, густым бурым волосом.

Говорят, славояры на родной сторонке разгуливают по лесам голышом и обходятся четырьмя словами: «гыыы», «ололо», «аррр» и «водка».

Разила на соплеменников мало похож, изъясняется по-городскому, одет в отличный костюм, чисто выбрит, благоухает одеколоном. Только густые баки и красная, шелушащаяся от постоянного бритья кожа на лбу и скулах указывают на его корни. А еще привычка отставлять мизинец, опрокидывая рюмку и после смачно утирать толстые губы накрахмаленным манжетом.

– Ну как, босс, – спрашивает Разила, – разобрались со своими бабами, ы-ы?

Смотрит ясными серыми глазами. Спрашивает с искренним интересом и заботой. Всегда говорит то, что думает.

– Это не так просто, Разила.

– Там, откуда я родом, – басит он, – все решается просто, босс. Женщина сама выбирает, кто ей по нраву. И ежели сумеет одолеть молодца в схватке – знамо им суждено быть вместе вовек.

– Эх, Разила…

– Ыыы, босс?

– Хороший ты парень. Смотри не…

Разила смеется, показывая острые белые зубы. Обожает щеголять фразочками, которыми я поучаю свой персонал и приятелей:

– Знаю, босс. Всех-то одолеть невмочно! Смотри, Разила, не расшиби свою тупую волосатую башку, ыыыы!

Я хлопаю его по плечу, поправляю меховой воротник пальто, выхожу за вращающиеся стеклянные двери.

(С)ильвия

Сегодня на верхнем этаже «Сада расходящихся Т» мы чествуем нашего гения Леву Карпоффа. Наконец защитился на доктора мортомеханики.

Событие выдающееся.

Для героя дня, гордости Имперского Изыскательного Департамента, эта докторская далеко не первая. В семнадцать защитился по некромномике, в восемнадцать – докторская по научному спиритуализму, в двадцать два отхватил Именной Грант и Благодарственный Титул от Императора.

В Департаменте у него давно свой кабинет – крохотная комнатушка с видом на проспект Сирена-Ордулака. Наряду с чертежными досками и шкафами, забитыми пыльными папками (непременный гриф «Мантикора» – строго секретно), в ней есть множительный аппарат. Благодаря ему Яр-Инфернополис и познакомился с пьесами мистера Смеха.

Несмотря на юный возраст, Карпофф уже похож на сумасшедшего профессора из дешевых романов. Рыжие волосы всклокочены на славоярский манер, на конопатом носу – круглые очки. Одет в традиционный твидовый пиджак, под ним – вязаный жилет с танцующими оленями. На облике нашего Гения Витольд с удовольствием оттачивает свое остроумие.

Карпофф, впрочем, за словом в карман не лезет. Перечитал столько литературы (включая запрещенную цензурой) и столь частый гость в синематографических салонах, что свободно поддерживает разговор на любую тему, засыпая собеседника специфическими терминами в диапазоне от сленга тарчахских контрабандистов до тонкостей рубберского художественного бисеро-шрамирования.

– Пью за своего героя! – горланит Витольд, потрясая кубком пунша. – Чтобы в дополнение к очередной докторской нашел себе девушку! Такую же умную, как ты, Лео! И чтоб она так много читала, что с ее близорукостью невозможно было заметить этих твоих оленей!

– Спасибо, мессир Хохотунчик! Ты мой кумир! – орет в ответ Карпофф. – Господа… За некрократические ценности – ДО ДНА!

Рядом у стойки скрежещет жвалами (он так смеется) Грегор, мой адвокат. Он из флюгов, проще говоря – жук. На хитиновом брюшке еле сходятся пуговицы взятого напрокат фрака. Давно собираюсь его уволить, но держу при себе из ностальгических соображений. Сто лет назад он защищал меня на процессе, который устроил мой дядюшка, самый толковый из рода баронов фон Мизгирефф. Мы с Ибисом тогда ошивались на ливаданском учебном авиадроме, грезя предстоящим первым полетом. Узнав, что я записался в ВВС, дядюшка решил юридически доказать, что я спятил, и лишить меня титула и наследства. У него получилось.

Его жабы-законники против моего адвоката-жука, с которым мы познакомились в баре перед отъездом на Ливадан. Эти расисты паршивые раздолбали линию защиты Грегора, как рубберский десант воинов-ягуаров разнес фарлецийских королевских мушкетеров – к чертовой матери в муку!

Но жук старался, надо отдать ему должное, бился с уродами до последнего. Мы стали друзьями.

Я смотрю на присутствующих – тут коллеги Карпоффа из Департамента, мои артисты, богемная публика, ярмарка тщеславия, многообразие ярких, вычурных, шокирующих нарядов. Мужчины, исключая богему или лиц при мундирах, выглядят рядом с женщинами тускло в своих серых и черных костюмах.

А вот и Сильвия. Сегодня на ней нечто вроде длинного клетчатого сарафана, под ним оранжевая блузка. На ногах рыжие сапожки. Вокруг тонкой шеи обмотан светлый шарф. Русые волосы собраны на затылке на манер растрепанного птичьего хвоста. Косая челка падает на лоб.

С ней тип с безразличным сухим лицом. Похож на кельнера или дворецкого, но на нем шикарный костюм банкира. Очередной из длинной плеяды ее ухажеров-информаторов.

Совершая маневры среди захмелевших гостей, улучаю момент, когда «дворецкий» отчаливает к стойке, оказываюсь рядом с Сильвией.

Она – Золотое Перо Яр-Инфернополиса, ценнейший кадр газеты «Ярские Ведомости».

– Привет, подружка!

– Привет, Фенхель! – Сильвия салютует мне бокалом «Карпахского егеря» (сливки-ром-анисовая-ягелевка).

– Вполне. Как там мистер Неразговорчивый?

Сильвия хохочет, толкает меня в плечо.

– Завернул очередную статью. Зацени название – «Нерезиновая столица». Про притоны рубберов, хедбольных букмекеров и гамибировых барыг.

– Актуально!

– Еще бы, хрюнтель ты эдакий!

Главный редактор у Сильвии – важная шишка, «зашитый» некрократ, консерватор, вхожий в высочайшие кабинеты. Сильвия с веселым бешенством воюет с ним за каждую заметку.

– Слушай, а что там с этим маньячилой?

– Ты про Веди-Ребуса? Знойный материал, старичок. Но тебе-то что?

– Мало ли, собираю материал для книги, например.

– Хахаха! Решил попробовать себя в детективах?

– Почему нет, вон как твоя подруга, рыжая красотка!

– Жоан Солодовски?

– Да-да. Она еще была, когда Грегор, мой адвокат, накирялся и показывал нам флюговские танцы?

– Жоан сегодня не смогла. Но могу свести вас, если хочешь. Только вынуждена предупредить, ты не в ее вкусе!

– Да?! А кто тогда – в ее?

– Ну вот хотя бы… Вон этот, слева от Карпоффа?

– Что? Гребаный Макфлай?

– Угу, он ей приглянулся в тот раз!

– Ты разыгрываешь меня?! Он коротышка!

– Есть такое популярное женское мнение, что…

– Совсем забыл, ты же специалист по популярным женским мнениям!

– Фенхель, я тебя ненавижу!

– Ой, Сильвия, прости, что напомнил про твои заметки в «Инфернополитан»! Как там? «10 главных вещей, которые не стоит говорить Ему на первом свидании»? «5 главных блюд, который разожгут в Нем Огонь»?

– Это пытка! Я все скажу, только прекратите, инквизитор!

– Итак, Веди-Ребус?

– Итак, очуменный материал, старичок! Жаль, толстожопый трупак снял меня с дела. Знаешь, у меня много недоброжелателей в Департаменте полиции. Ребята просто завидуют мне, гребаные хорьки.

– Ох, девонька моя, что ж тебя все время тянет на передовую, а?

– Ты так пьян, что путаешься в словах. Не на передовую, а на передовицу, хахаха!

– Точно-точно, так что там с ним?

– Поклянись, что не разболтаешь щелкоперам из «Инфернопольского Упокойца»!

– Клянусь моим цилиндром!

– Верю, красавчик. Вообрази, какая история. Нападает по ночам. Всякий раз по три трупа. Жертвы – всегда – мертвяки! Всякая рвань бездомная, которые ночуют в канализации и под жэдэ-опорами. Но однажды прихлопал и фабричного. Хоть тот сидел на синем, совсем дохлый… Впрочем, чего я рассказываю, у вас в районе их толпы, да?

– Еще бы. Кстати, классный шарфик. Такой… искорками. Вульгарный, люблю.

– Подлец, убери лапы! Отвлекаешь! Тут проскочила хорошая конспирологическая идейка – не могла не тиснуть в статью…

– Ага. Вот почему твой «зашитый» шеф взбеленился?

– Еще бы – рука руку моет же! На последнем Съезде Архиличей зам по соцвопросам толкнул с трибуны телегу, что, мол, давно пора Городу избавиться от этих беспризорных мертвяков, которые везде разгуливают и жрут, что под ноги попадется, и вообще портят пейзаж. Мол, это насмешка над высокими принципами Некрократии, и с точки зрения банальной экономики совсем не Вин, совсем не Тор, совсем не Айс.

– Новая фразочка?

– Ребята из представительства в Торнхайме научили, там местные наци новый лозунг задвинули… Вин! Тор! Айс!

– Дико интересно, но отвлеклись!

– Так вот… Ох, убери же свои загребущие лапы наконец! Кстати, клевые перчатки! Ладно, можешь оставить. Нет-нет, повыше, вот так… Шалунишка, хехе! Так вот, идея насчет некрократической провокации не прокатила. Но там и без того есть что обмозговать… На одном из тел, в первой тройке найденных, вырезана ножом буква «В» – поэтому его и прозвали «Веди». В последующих случаях снова буквы. Повторяющийся почерк – как заявили жопоголовые мудрецы из Департамента полиции. Тайное послание.

– Поэтому и прозвали Ребусом, читал твои заметки.

– Лестно, миляга! Итак, следующие буквы. Ты слушаешь? «Я» и «Р».

– Яр?

– Получается «В ЯР». Банальное начало для открытого письма, да?

– А дальше?

– В том-то все и дело. Дальше круг.

– Круг?

– Скорее овал, эдакая загогулина. Почерк у парня не ахти. Много спорили, что это – буквы или магические знаки? Птичья азбука! Он гребаный мясник, этот Веди, никакого стиля. Помню, когда в позапрошлом ловили Каллиграфа – у того был целый арсенал, специальные крючки, стальные перышки, для работы по коже…

– Ох, избавь от подробностей, нам еще предстоит жаркое… И, опережая события, поварята превзошли себя!

– Пьяница, язык снова подводит тебя – предстоит не жарко́е, но жа́ркое!

– Весь внимание, моя богиня!

– Следующее послание. Буква «С».

– С? После круга?

– Ну да, определенно ладийская «Эс», адриумская «Цэ». Но Неразговорчивый начальничек, перданиол зашитый, снял меня с дела. Тупари из полиции ломают голову, а я могу объяснить, в чем тут штука, уже сейчас! Это не ребус и не магические знаки…

– Тогда что?

– Веди пишет какую-то фразу, понимаешь? По одной букве и каждый раз три трупа… Разрази меня гром, если я знаю, что у него на уме. Но в предыдущий раз был не круг, а буква «О». Он пишет В, Я, Р, О, С… Вярос!

– Бессмыслица же. А что говорит полиция?

– Фенхель, поцелуй меня.

– Что?

– Да поцелуй же меня, идиот!

В камине весело горит огонь. Завороженный и пьяный, смотрю, как, играя огненными бликами, в рюмке переливается янтарь.

– Не спи, замерзнешь, – Сильвия тыкается носом мне в щеку.

Растрепанная русая челка, чуть вздернутый нос, зеленые глаза чертовки и мальчишеская улыбка. Похожа на девочку-подростка.

Это очень привлекает состоятельных женатых мужчин. Ее квартира забита сверкающими безделушками и нарядами. «Моя коллекция, – говорит она. – Я изучаю жизнь…»

Я готов часами слушать ее истории про города, в которых я не был – Сен-Фюнеси, Монто-Карпах, Шнеебург, Мурьентес, Тольбано… Даже от простого перечисления названий веет другой, праздничной и яркой жизнью.

Мы пьем кальвадос из высоких рюмок, и хоть тут я опережаю. Сильвия привыкла пить, как сапожник, и не пьянеть.

– Почему мы вместе?

– С тобой весело, – отвечает она, смеясь.

– Брось их всех! – смеюсь я в порыве сладкого бе-зумия. – Переезжай ко мне!

– В твой кабак? И буду танцевать у шеста, а вокруг карлики будут жонглировать ножами?

– Но ведь это не главное! Я брошу все это! Уедем в деревню. Медвежий угол! Свежий сыр. Молоко… Какая-то еще пежня!

Она кивает, легко соглашаясь:

– Конечно, милый, конечно.

Сильвия умеет лгать. Это у нее профессиональное.

Я залпом выпиваю рюмку, отставляю ее на пол.

С обнаженной груди Сильвии сполз край одеяла, я ловлю губами ее острый сосок. Она лежит, раскинувшись на темных простынях, запрокинув голову и свесив тонкую руку с разложенной кушетки. Огненные блики гуляют по животу, по круглой, как монетка, впадине пупка. Доходят до кустика волос ниже.

Сильвия пахнет морем. Я чертовски давно не был у моря, вокруг этот черный снег и липкий дождь или снег с дождем… Все время одно: и ржавые крыши, и клочья пара, и эти дирижабли, и зеркальные башни, и скользкие улочки.

– Не думай, что это надолго, – улыбается Сильвия. – Это очень хорошо. Но это не навсегда.

– Почему? – спрашиваю я, зная, что это правда.

– Мы хотим от жизни разных вещей.

Сильвия гладит меня по голове, и я боюсь открыть глаза, прервать чувство близости, потерять его.

В отличие от Янковой, Сильвию хочется ревновать ко всем. Неистово, яростно. К богатым старикам, к сальным толстякам, к ловким дельцам, к черномундирным некрократам…

Терзает мысль, что и с ними она была такой – лениво-пресыщенной и в то же время сосредоточенной. И тоже брала все – от информации до постели.

Не думать об этом. К черту, к черту их всех.

Здесь и сейчас я верю, что нас только двое. И больше никого…

Крупнейший синематеатр Яр-Инфернополиса на площади Ориона Бомбардина. Новейший паровой энергокомплекс, из-за коррупции в Департаменте строительства его так и не достроили и превратили в шикарный синематографический мавзолей – «Тристар Пандемоуним», «Орионовский» или же, с намеком на первоначальный замысел, – «Большая Грелка».

Сегодня идем на премьеру исторической драмы «Боги Долин», режиссер – Лукисберг-младший.

Витольд выступил в качестве приглашенной звезды. Исполнил юмористическую роль Прошки, легендарного денщика генералиссимуса Сирена-Ордулака. В роли блистательного стратега – лауреат премий и орденоносец, суперзвезда и мощный старец Коннор де Шаун.

Витольд встречает нас на ступенях, в роскошном фраке, проводит за толстый бархатный канат и оцепление охраны – тщательно выбритых громил-славояров, одетых в клюквенные казачьи кафтаны.

Толпа за канатом волнуется, шныряют спекулянты с веерами фальшивых билетов, искрят вспышки блицей, из толпы кричит срывающийся девичий голосок: «Картуш, сделай мне ребеночка!»

Подгоняя нас, Витольд рассеянно демонстрирует репортерам вытянутый средний палец.

В тесном смокинге и накрахмаленной манишке я чувствую себя ослом.

Здесь безумие. Не привычное мне безумие «Сада расходящихся Т», а ступенью повыше, овеянное звездным блеском, хрустящее парадным глянцем. Пахнущее тщетой мирской, большими деньгами и мнимым бессмертием.

Утешение нахожу у фуршетного стола.

Отвлекаюсь от выпивки, ища взглядом Сильвию. Стоит возле колонны и общается с типом из кафе, похожим на дворецкого. На этот раз его тонкие губы растянуты в подобие улыбки.

Улучив момент, когда тип отвлекается на другую даму, видимо, супругу, иду к Сильвии, подхватываю под локоток:

– Что за нахрен?

– О чем ты?!

– Может, хоть на людях сделаем вид, что мы вместе?

Сильвия вырывает локоть. Выпила уже прилично и всем видом показывает, что в моих нотациях не нуждается:

– Это что за тон еще? Собственнические чувства взыграли?

Я только рукой машу.

Возвращаюсь к фуршетному. Официант-андрогин, наряженный ордулаковским гренадером, кивает мне, как старому приятелю. Ему тошно находиться в компании этих расфуфыренных девиц и господ в смокингах, увенчанных звездным сиянием. Хороший парень. Ну, или баба, хрен их разберет, андрогинов. Печально улыбнувшись, соображает мне двойной коньяк.

И тут среди блистательной толпы я вижу Регину.

С ее рыже-красными, огненными волосами, с ее хмурой складочкой меж бровей и чувственными полными губами. Несомненно, она. Но тут, среди «звезд», в серебристом вечернем платье?

С ней какой-то кудрявый красавчик с переливающейся в свете ламп бабочкой. Лицо у него еще ярче.

Идут под руку, мило перешептываются.

Никогда не замечал за Региной тяги к светским мероприятиям. Впрочем, я много чего не замечал. Поэтому она и ушла.

И мы должны снова встретиться? Здесь? И я, в нелепом смокинге. И, конечно, со стаканом в руке!

Ну, уж нет.

Совершаю сложный маневр, пытаясь затеряться в толпе…

Натыкаюсь на Ибиса.

– И ты здесь?! – говорим мы хором.

– Какими судьбами?

С Ибисом под ручку хорошенькая брюнетка.

– Изучаю рынок. Наша контора сработала форму для синемашки. Одного шитья золотого знаешь сколько? А фианитов на ордена?! Офигительный контракт! Да и на половине присутствующих я узнаю, так сказать, знакомые фасоны… Ах да, Тина! Тина, мой друг Фенхель… Писатель.

– Очень приятно! – пожимаю узкую девичью ладонь.

Прожигаю Ибиса испепеляющим взглядом. Он беззвучно ухмыляется.

Тут появляется Сильвия.

– Глянь, Сильвия, кого я встретил! Сильвия! Тина! Сильвия! Ибис…

Подружка Ибиса приподнимает брови, услышав его старую кличку. Готов поспорить, он не рассказывал ей о героическом прошлом.

Сильвия обворожительна. Тут же вовлекает Ибиса с его пассией в светскую беседу. Заминка с прозвищем из прошлой жизни забыта.

Я даже прощаю Сильвии ее дворецкого. Уже действует выпитое, да и ждать от нее другого – глупо.

Синема идиотская. Об этом я уже знаю от Витольда. Поделиться с ним впечатлениями не могу – после окончания просмотра Мосье Картуша обступают поклонники и поклонницы.

Выйдя в фойе с Сильвией, вновь сталкиваемся с Ибисом и Тиной.

– Ну, как синема? – спрашивает Ибис.

– Раньше я думал, – говорю я, – что самое жалкое зрелище на свете – это мой адвокат Грегор, исполняющий по пьяни народные флюговские танцы. Но эта синема его переплюнула.

Ибис заходится беззвучным смехом:

– Только прошу, не говори этого режиссеру. С недавних пор он мой приятель. И у моего начальства на него планы… О! Как раз сейчас познакомлю!

Ибис с Тиной выдвигаются на пару корпусов вперед.

Излучая волны дружелюбия, Ибис направляется к кудрявому красавчику, под руку с которым шествует Регина.

Тут происходит заминка. Потому что, радостно поздоровавшись с приятелем, Ибис узнает Регину. Косится на меня.

«Яр-Инфернополис маленький город?» – хочется сказать мне.

Кошачьи зрачки Регины заполняют собой радужку.

Но светские манеры берут верх.

Нас представляют друг другу, будто мы не знакомы, и мы делаем вид, что так и есть.

Сильвия блистает, кудрявый рассыпается в комплиментах, Ибис предстает в образе тонкого ценителя синематографа. Регина пялится на меня, покусывая губу, а я решаю, что пора навестить фуршетный столик.

Сидим на мягких красных диванах и ведем светскую беседу.

Кудрявый красавчик, как выяснилось, Лукисберг-младший, излагает свою концепцию искусства, рассказывает о том, как при помощи гриболюдской медитации будит в себе творческое начало, внутреннего гения, и дарит людям надежду и счастье.

Тина и Ибис удачно шутят и поддерживают беседу.

Сильвия молчит, прислушивается, приковывая к себе горящий взгляд кудрявого гения. Он не представляет, в какой опасности. В голове моей подружки наверняка зреет По‑настоящему-Разгромная-Статья.

Впрочем, если синема уже одобрена НекроЦензурой (а иначе бы ее премьера не проходила с такой помпой в «Большой Грелке»), почти наверняка ее «зашитый» шеф никогда статью не напечатает.

Регина бросает взгляды исподтишка – на меня, на Ибиса, снова на меня.

Я налегаю на выпивку.

– Фенхель, вы же писатель? – говорит Лукисберг. – Интересно, что вы думаете по этому поводу?

Я давлюсь коньяком. Прокашлявшись, посылаю улыбку Ибису. Тот невозмутим.

В глазах Сильвии появляется огонь. Ждет скандала.

– По поводу вашей теории, – говорю я, устраиваясь поудобней. – Вот вы говорите про внутреннего гения, скрытого в каждом, это красиво, в этом что-то от воззрений халкантийских философов… Гора Оливус, вдохновенные творцы, расцвет поэзии. С другой стороны, наблюдая окружающий мир, что мы видим?

Я делаю выразительную паузу.

Все молчат. Втягиваюсь в роль светского льва. Регина барабанит пальцами по внешней стенке бокала. Делаю изрядный глоток, улыбаюсь:

– Видим, что большинство представителей человечества бесконечно далеко от халкантийского идеала. Неравенство здесь заключается даже не в социальном положении, а в изначальных предпосылках. Люди не равны. А некоторые вообще не люди. Не всем суждено быть гениями. А что до идеалов… Мне нравится думать, что хрен у меня размером тридцать сантиметров… Хотя на самом деле он на пять сантиметров меньше.

Повисает звенящая тишина. Ибис довольно крякает.

Лукисберг хлопает глазами, а потом расплывается в улыбке.

Все оживают.

– Блестяще, – говорит Лукисберг. – Как выразительно! Правда, дорогая?

Последняя реплика предназначается Регине. Надо видеть ее лицо при этом «дорогая».

Ибис производит неимоверные усилия, чтоб обрести контроль над лицевыми мышцами.

Сильвия радостно хохочет.

Тина, кажется, ничего не поняла.

Еще одна ночь вдвоем.

Огонь в камине бросает на нас тени. Я сижу на кушетке, завернувшись в халат, с незажженной сигаретой в руке, смотрю на Сильвию.

Расхаживает от окна к двери, читает мою рукопись, хрустя большим зеленым яблоком. Светлые волосы распущены по плечам, из одежды на ней только ажурные чулки и намотанный на шею шарфик. Тот самый – вульгарный, с искорками.

Любуюсь, какая она грациозная, гибкая, нездешне загорелая.

– Ну? – спрашиваю, ломая в пальцах сигарету.

Небрежно отмахивается. Читает дальше, мягко ступая по паркету узкими ступнями.

Наконец, дочитав, аккуратной стопкой складывает листы на краю стола. Садится на стул, поджав под себя одну ногу, смотрит на меня, задумчиво хрустя яблоком.

– Что скажешь?

– Хороший рассказ, – говорит она. – Но его никогда не напечатают.

На миг я чувствую себя на месте ее некрократического шефа. Кажется, будто с моим ртом тоже поработали ниткой и иголкой. Не представляю, что сказать в ответ.

– Ох, Фенхель, – улыбается Сильвия. – Целуешься ты классно. Но как писателю-фантасту тебе еще учиться.

– В каком смысле?

– Ну, знаешь, есть такое специальное определение, как вистирская поэтика. Когда пишешь про флюгов, всяких там мотыльков и гусениц и Винклопенские войны, а имеешь в виду то, что происходит у тебя за окном. Читал же Парагорьева? Вот он тут особенно преуспел.

– Но ведь это не фантастика, – шепчу я. – Это все было! На самом деле…

Сильвия смеется. Я смотрю на раскрошенную в клочья сигарету, отряхиваю руки от табачной крошки.

– Ну да, – продолжает Сильвия, – понимаю. Ты сроднился с героями, пока все это писал. У меня такое было с очерком про гриболюдов, когда целый месяц тусовалась в коммуне этих ребят. В курсе, что один из них консультирует самого Императора? Поговаривают, у него интрижка с Ее Величеством…

Я не понимаю, о чем она говорит. В голове крутится – не роман, а рассказ. Не мемуары, а фантастика.

– Хотя сюжет мне нравится. Четверо ребят оказались в заднице мира, в гребаном аду, меж двух огней. И из-за их действий начинается война. А когда возвращаются – никому уже нет до них дела. Круто. Только надо перенести происходящее ну… например, к рубберам. В эту их материковую Латоксу, как ее там… Лаалокль-Аатцль-Тцааяс! Язык сломать можно! Если поменять сеттинг – есть шанс, что прокатит.

– Наверное, – я устало потираю виски. – Наверное, поменяю сеттинг. Да, ты совершенно права, Сильвия. Спасибо!

– Не грусти, Фенхель. И да, кстати… Слушай, у меня тут такие новости… Э‑э‑э, внезапные… В общем, я уезжаю из Яра.

– Что?

– Уезжаю. Тот парень, помнишь? В «Саду» и потом – на премьере в «Грелке»?

– Похожий на дворецкого?

– Не знаю, на кого он похож… Но это Иванов-Индиана, профессор археологии… тот самый, да, не делай такие глаза! Он заведует в Изыскательном этнографической секцией и рулит всеми «полевыми» проектами. Он сделал мне предложение.

– Руки и сердца?

– Смешно! Нет, речь идет об экспедиции по Сабинее. Земли, пострадавшие от Мора. Начиная с города Масочников – Маскавеллы. Потомки пострадавших от Мора, никогда не снимающие своих масок, город их стоит на воде и там каждый день – карнавал. И заканчивая Филинийскими островами. О том, во что превратилось тамошнее население, известно только по слухам. Ну и по романам фантастическим, конечно, хаха!

– Даже тут не могла от шпильки удержаться?

– Прости. Это профессиональное.

– Рад за тебя, Сильвия, что еще могу сказать. Отличный шанс для карьеры, да?

– Верно, Фенхель. Будешь скучать по мне? Ну, чиво у нас такие пииичальные глазоньки, чивооо? М-м? Как насчет прощального секса?

– Почему бы, собственно, и нет. Только одно условие.

– Какое, что-нибудь насчет языка, м-м?

– Не совсем. Передай-ка вон ту бутылку с зеленой девочкой на этикетке. Угу. И стакан…

– Сию минуту, мой господин.

– Хотя… Знаешь…

– М-м?

– Бутылка. Давай ее сюда. А стакан не нужен.

(Т)амара

Все наше общество собирается в галерее «Аллея Фавна».

Здесь и всклокоченный Карпофф, который выглядит так, будто его подняли с постели ревом авиадромной сирены.

И Витольд, блистательный мистер Смех. Здесь, не таясь, предстает в своем главном амплуа, ведь ни одному полицейскому агенту не взбредет в голову плестись в художественную галерею – не настолько идиоты, как принято считать.

Витольд фраппирует публику нарядом рубберских трапперов, охотников за скальпами – из кожи и перьев, с длинной бахромой и вышивкой. Окружен хихикающими девицами.

Причесанный и смазанный бриолином Разила скалит зубы, с громким хлопком открывает шампанское, срывая бурную овацию.

Грегор с видом тонкого знатока поводит усиками и скрежещет, быстрыми движениями лапок делится тонкими замечаниями, переходя от картины к картине.

Сильвия отбыла два дня назад в составе экспедиции профессора Индианы.

От Регины никаких вестей, впрочем, их не было и раньше. Зато светская публика уже сплетничает насчет рыжеволосой пассии Лукисберга-младшего, которую он повез с собой в Ливадан. На съемки очередной серии «Имперских Хроник». Хороший сын продолжает отцовское дело.

Нет Ибиса, видимо, занят своими рекламными делами.

Зато сегодня присутствует мрачный Кауперманн. Не виделись сто лет, все витал где-то в высших сферах. Наш герой-гвардеец, одетый хоть и в черное, но в гражданское. Еще один из героев Романа. Впрочем, если верить Сильвии – это не роман. Это фантастика, выдумки. Бред воспаленного сознания.

Кауперманн под стать моим мыслям – мрачнее тучи, смотрит из-за угла, баюкая в руке стакан.

А мне и самому тошно, нет желания подойти и поговорить.

Публика рассредоточилась по залам галереи группками. Я, как мотылек от цветка к цветку, порхаю от одной компании к другой, удачно шучу, легко завязываю разговоры и прерываю их, подхватываю с подноса Разилы бокал с шампанским… Выбиваю клин клином.

Вот еще история из прошлого – обворожительная Тамара, черная принцесса, причина нашего междусобойчика. Автор работ, развешенных по стенам. Новая техника – икс-рэй коллаж, что-то фотографическое, связанное с передовыми технологиями. Я в этом не разбираюсь. Но, на мой вкус, прекрасно соответствует тому, среди чего мы живем.

Выворотные изображения – белое на черном, черепа с темными впадинами глазниц, оскалы голых улыбок и кости… Изгибы и излучины, заборы ребер и порочные овалы таза, раскрытая и избавленная от плоти структура момента, вывернутая наизнанку суть жизни. Показать то, что скрыто. Добраться до сердцевины. Вернуться к истокам. Просветить насквозь.

Про Тамару можно говорить что угодно, но в одном ей не отказать – она художница!

Ее черно-красные волосы падают на плечи, тонны косметики, эбенового оттенка помада, ошейник с шипами. Вампирша, лунная фея, символ некрократической столицы.

Ухажер ей под стать – чиновная шишка в черном мундире, с блестящими пуговицами и шитым серебром воротником, с серым лицом. Не улыбается, не смеется. Никаких эмоций. Некрократ.

Черная хламида Тамары расстегнута, спадает складками, волочится по паркету, под ней платье черного бархата, открыты взору стройные ноги в сетчатых чулках и высоких ботинках на шнуровке.

Курит черную сигариллу в мундштуке. Кончик носа припудрен белым порошком. Тамара или не хочет замечать этого (что? приличия?), или просто уже не замечает (что, на хрен, происходит?).

Я имел несчастье изучить все ее ужимки. Рад, что теперь она так счастливо устроилась.

Налегаю на выпивку. Потом оказываюсь на втором этаже, перегнувшись через перила, смотрю на зал, по которому бродит публика.

– Фенхель, лапочка…

Тамара умудрилась разыскать. Интересно как? Впрочем, у меня в кармане нечто, что, подозреваю, она сможет разыскать даже в глубинах Яр-Инфернопольской Свалки, которую еще называют иногда Восьмым Ладийским Морем. По запаху.

Взгляд ее полон ласки, обожания, света и радости, и мне прекрасно известно, что служит этому причиной.

– Дружок, нет ли у тебя чуточку гамибира для старой подружки?

– Принимаешь меня за барыгу?

– Ну, миленький мой… Совсем чуточку, ты же знаешь, как он действует на твою кошечку?

– Ты больше не моя кошечка, забыла? Что подумает большой мертвый парень?

– Мы ему не расскажем, правда? – проводит языком по черным губам. Язык проколот двумя сережками. – Я смогу отблагодарить, не сомневайся… Помнишь, как в старые-добрые?

– Старые и добрые закончились, подружка. Пришли молодые и злые.

Она нервно одергивает хламиду, кусает губы:

– Какого хрена? Будешь читать нотации?!

– Эта штука тебя прикончит.

– Плевать! Никто обо мне не поплачет, хаха!

– А как же мистер Растопи-мой-айсберг-крошка?

– Ох, да иди ты… Ненавижу тебя. Представить не могу, как я могла с тобой трахаться!

– Было довольно мило.

Сменяющая яростную гримасу улыбка делает ее похожей на хорошенькую гимназистку, немного бледную и слегка увлекшуюся экспериментами с маминой тушью (или сапожной ваксой?).

Я вспоминаю ее скандалы. Трижды у меня были проблемы с полицией.

– Как там твой роман? – решила сменить тактику.

– Надо же, ты помнишь!

– Еще бы, – заправляет в мундштук новую сигариллу. – Такая скука… Тебе всегда не хватало ярости. Страсти. Пишешь, как амеба. Для того чтобы написать хороший роман, нужны яйца.

– Это вызов? – беру ее за подбородок.

– Отстань, – дергает шеей, отворачивается. – Секунду назад у меня внутри все кипело. Теперь между нами – снега. Все, не хочу с тобой разговаривать.

– Для чего ты рисуешь?

– Что?

– Для чего рисуешь? – повторяю я, мыслями находясь далеко-далеко отсюда. – Для чего все это… картины, выставки. Просто от скуки…

Она склоняет голову к плечу, думает. Забыла, что не хочет разговаривать, забыла даже про гамибир.

– Для чего? – шепотом повторяет она. – Чтобы… ну, для того, чтобы быть услышанной. Зритель… Тот, кто увидит мои картины…

– Чтобы быть услышанной, – повторяю я эхом.

Кажется, я нащупал важное. Что-то, что не давало покоя все прошедшие дни, тревожило, как монотонная зубная боль, сквозь пьяное марево продолжало настойчиво звать.

Просто быть услышанным. Просто, чтобы тебя заметили.

Например, вы оказываетесь в заднице мира, в охваченной самумом пустыне, под палящим солнцем. И выкладываете на самой высокой точке, которую удалось отыскать – на развалинах фараоновской гробницы – знак своему брату-«летуну». Триангуляция.

Я здесь! Заберите меня!

И когда тебя не забирают… Когда даже элитный гвардейский отряд, последняя надежда на спасение, терпит в пустыне сокрушительное поражение. Просто прекращает существовать, и остается от него один всадник – легендарный и непобедимый ярконник, но всего-навсего один.

И тебе приходится выбираться из ада, по территории противника, под огнем, по песку.

Каждому экипажу положен свой штандарт. Ведь все-таки вы армейская элита, хоть и с репутацией хуже арестантских рот.

И вот ты – все, что осталось от твоего штаффеля, – обмотавшись под комбезом штандартом, пытаешься выбраться к своим.

Спустя много лет все это рикошетом отдается в голове.

И что ты делаешь?

Днем пытаешься быть обычным человеком, самым нормальным из нормальных, сидишь в офисе своей конторки, придумываешь идиотскую рекламу, тебе неплохо платят. А ночью – ночью ты берешь нож поострее… И идешь строить триангуляции из трупов, чтобы кто-нибудь прилетел за тобой и забрал отсюда.

Из этого гребаного города, который ломает своих жителей об колено. Из Яр-Инфернополиса, города похороненных надежд. Города, который населяют призраки и которым управляют мертвецы.

Мне становится смешно. Хохочу в голос, стучу ладонью по перилам. Это шокирует даже безумицу Тамару.

– Что с тобой не так? Приход словил?

– Ох, Тамара… Милая моя девочка… Слушай, сейчас у меня будет одно важное дельце. Не знаю, чем оно закончится… Словом, если завтра я буду еще жив, – может, выйдешь за меня, а?

– Совсем спятил, Фенхель… Иди в задницу!

Она громыхает сапожищами, шелестит хламидой прочь – искать своего кавалера-покойника.

Я смеюсь. Была такая старая коррадская сказка, еще времен Вторжения из Нового Света. Про одного мальчишку в далекой северной деревне, где-то на границе с Фарлецией, который все кричал: «Рубберы! Рубберы идут!» Всякий раз поднималась паника, а потом выяснялось, что маленькому паршивцу просто нравилось смотреть на испуганные рожи односельчан. И когда рубберская волна дошла наконец до этой деревеньки и на виноградниках замелькали плюмажи воинов-ягуаров и их голые татуированные тела заблестели под ленивым коррадским солнцем… Мальчишка прибежал в деревню с этим своим традиционным воплем…

Ему никто не поверил, да.

Видимо, кому-то из деревни удалось выжить – может, попал на невольничий рынок или на галеры. Кто-то должен был донести до нас историю с моралью?

Эта история – про меня.

Если очень долго строить из себя мартовского котяку с хвостом трубой, рано или поздно тебя перестают воспринимать всерьез.

Если очень долго пытаешься что-то забыть, в конце концов, оно нагоняет тебя. И со всей дури бьет по башке.

Я нахожу Кауперманна внизу. С мрачной отрешенностью тянет коньяк.

– Кауперманн, дружище… Сколько лет, сколько зим?

– Прилично, Фенхель. Впрочем, мы пили с тобой на прошлый Новогод. Ты, видимо, забыл?

– Старик… Ты прав… У меня к тебе дело на миллион кредитов.

– Что, собрался кого-то убить?

– Совсем наоборот, приятель. Наоборот. Пошли со мной!

– Стоп-стоп, куда еще? И выпусти мой рукав. Это гребаный «Гаймен и Притчетт», знаешь, сколько стоит такой пиджак?

– Еще бы мне не знать, наш общий дружище Ибис столько раз грузил меня на тему шмоток.

– Ха, на это он горазд.

– Хахаха! Не только на это!

– Да что на тебя нашло, приятель? Снова запутался в бабах? Даже не начинай рассказывать. Мне это все равно. Открою небольшой секрет – сегодня я хочу основательно нажраться. Просто и со вкусом. Если составишь мне компанию – я иду с тобой. Если нет – то катись к чертовой матери, дружище!

– Если разделишь мое маленькое путешествие, то предложу тебе кое-что получше выпивки.

– Излагай.

– Приходилось пробовать гамибир?

– И этим ты рассчитывал купить меня? Да ты рехнулся!

– Давно лазал по крышам?

– Хм…

– Если пойдешь со мной, возможно, нам доведется встретить рассвет на высоте пяти-девяти этажей на границе между Мушиной Топью и Твариными Выпасами с прекрасным видом на наши красные звезды и платиновых соколов. Или мы никогда больше не встретим рассвета.

– Ага, Фенхель… На улице льет как из ведра. Я пока прикончу коньяк, а ты иди и нарой-ка нам пару зонтиков.

Лаалокль-Аатцль-Тцааяс, в просторечии – Латокса. Она же – Империя рубберов, привнесла в нашу культуру много нового. Ставки на хедбольных матчах, где играют отрубленной головой. Или жанр вестерн-синема: страшные кровавые истории из времен Вторжения, провал экспедиции Коламбуса и Флот из Нового Света, беспощадные охотники за скальпами, расширение «живоградов», джунгли наступают на ржаные поля и средневековые замки, жрецы Пернатого жгут инквизиторов и благородных донов на площади в Мурьентесе… Или взять хотя бы томатный кетчуп! Я уж не говорю про тонизирующую «матэ-коку»! Или легендарная потэйта. Это лакомство даже мне не посчастливилось попробовать.

Но гамибир – это, бесспорно, одно из важнейших культурных явлений, привнесенных в Ладию рубберами.

Маленькие конфетки, разноцветные, в форме священных зверьков Аоле‑ва‑аалоков, похожих на мишек. Страстное увлечение богемы, светских хлыщей и порочных светских львиц, завсегдатаев высочайших балов. Популярность наркотика оказалась так высока, что ее приверженцы нашлись даже среди некрократии.

Это не просто вызывающее смертельную зависимость средство для улучшения настроения, снятия стресса, путешествия в собственное подсознание или кратковременного разгона организма.

Гамибир – инструмент, при помощи которого все ваше существо претерпевает метаморфозы. Сожрав пару цветных мишек, вы становитесь чем-то принципиально другим.

Как тщательно засекреченные морт-техники превращают покойников в правящую элиту – некрократов. Как в термометаморфических Котлах тягловый скот, пройдя сквозь процесс «варения», превращается в необычайно выносливых Т-варей или самые обычные скаковые лошади – в грозных ярконей.

Только в случае с гамибиром процесс обратим. Обратим для тела, потому что пережитые эмоции не могут не оставить следа в человеческой психике.

Должно быть, рубберы всегда чувствуют себя подобным образом…

Невероятно гибкие, ужасно сильные, прыгучие и ловкие, мы с Кауперманном скачем по крышам, заряженные гамибиром под завязку…

Мы ищем нашего друга.

Грохочет гром, молнии озаряют Яр-Инфернополис, ливень хлещет по ржавым крышам, по готическим шпилям и расписным куполам, по ажурным мостам железных дорог и лоснящимся бокам пришвартованных к вышкам дирижаблей.

Мы, безумцы, ищем нашего безумного друга. И находим.

В потоках ливня, в розовых отсветах неоновой рекламы, он тащит по крыше бара «Мутный Хэнк» вяло сопротивляющееся тело в лохмотьях. Пятиметровый парень в шляпе набекрень, с надкушенным яблоком – реклама бара – смотрит на него сверху вниз с глупой ухмылкой.

Ибис облачен в черную клеенчатую накидку с просторным капюшоном. Призрачный Жнец, отложенное возмездие, отправитель писем-покойников.

«В ЯР…», до востребования…

Двое связанных мертвяков, мычащих и похрюкивающих, поводящих тупыми бельмами полутрупов, ждут Ибиса и своего третьего товарища посреди крыши.

Немая жертва глухим богам. Очередная безумная ночь в Яр-Инфернополисе.

– Ибис! – кричу я.

Он не слышит нас за раскатами грома.

– Ибис, идиот гребаный! – орет Кауперманн.

Он не видит нас за вспышкой молнии.

Ибис занят важным делом – составляет из вяло отбивающихся, скрученных мертвяков триангуляцию.

Сигнал для «крыланов». Для тех, кто должен был забрать нас из-под Каяррата, но так и не забрал.

Для тех, кто должен забрать Ибиса из Яр‑Инфернополиса.

Мы пришли. Он нас дождался.

– В ярости павшим ныне присужден славной вечности удел, – цитирую я шепотом.

И хотя нас разделяют четыре крыши, гремящие под дождевыми потоками, хотя вовсю грохочет гром и бурлят водостоки, – он меня СЛЫШИТ.

Ибис оборачивается, стаскивает с головы капюшон. Слепо щурится сквозь тьму и дождь, пытаясь разглядеть нас. Хватает ртом воздух, насыщенный озоном и ядовитыми испарениями мириад городских труб, заткнуть которые не под силу даже грозе.

– На очереди буква Т, – говорит Кауперманн, вытаскивая револьвер. – Сколько вариантов для трактовок, а?

– Но не успеет вырезать, ведь так?

– Да.

Мы идем вперед, сквозь грозу.

Мы сумели расшифровать послание нашего друга. Увидели его знак. Мы здесь, чтобы навсегда забрать нашего друга из Яр-Инфернополиса…

Что же произошло дальше? Мы застрелили его из револьвера Кауперманна? Или сдали безумца полиции, и все закончилось публичной казнью маньяка? Навечно упекли его за решетку, в восточное крыло госпиталя Преподобной Даны? Упрятали его в одну из коммун гриболюдов, а ведь все знают – эти ребята творят чудеса – и, возможно, теперь он даже идет на поправку?

А может, мы просто упустили его – и он скрылся в струях дождя, блистая розовыми бликами на своей накидке, так похожей на балахон Призрачного Жнеца? Ведь мы были обсажены гамибиром…

Кто знает, что с ним сталось…

Эта крыша, со сложенными в триангуляцию стонущими мертвяками, с парнем, который собрался их прикончить, с двумя его приятелями, которые обнаружили его так вовремя. И главное, с этой наглой неоновой мордой Мутного Хэнка, которая всю ночь светит розовым на перекрестке между Мушиной Топью и Тваревыми Выпасами…

Эта крыша, возможно, и есть тот самый Сад Расходящихся Т.

И только одной «Т» так и не суждено было появиться – той, что Ибис собирался вырезать на лбу у одного из тройки бедных мертвых ублюдков.

Это я могу утверждать точно. Не будь я Фенхель, мать его, Данст!

Уже светает, когда я, чертовски пьяный, мокрый и грязный, на полусогнутых подгребаю к краснокирпичному кубу с бледно-зеленой неоновой вывеской. Щурюсь на надпись, пытаюсь прочитать.

Ну да, все правильно.

Мое арт-кафе. Правда, буква «Т» погасла… Когда просплюсь, надо будет сказать Разиле, чтоб разобрался.

Я не поднимаюсь на «свой», второй, этаж, следую в подвал.

Спотыкаясь и матерясь, отдергиваю портьеры, стучу в двери – ищу Янкову, хочу снять стресс. Пить вино, курить кальян, заряженный куруманским гашишем, и валяться на ее леопардовых простынях.

Вхожу в коридор, обитый плюшем, под красными чань-фэйскими фонариками. Останавливаюсь и не верю своим глазам.

Передо мной, прямо посреди коридора, Олеся…

На ней яркий макияж шлюхи. Глаза густо подведены черным, слой белой пудры, кроваво-красная помада, блестки на скулах. Дополняют образ туфли на высоченных каблуках, чулки с подвязками и боа из перьев.

Она пьяна вдрызг, или накурилась, или обсажена гамибиром.

– О, Фенхель! – хохочет Олеся. – И ты здесь?! Вот совпадение! Будешь первым клиентом! Ты ведь не против, мам?

Янкова смеется русалочьим смехом. Подмигивает мне.

– Доброе утро, котик! Рад, что зашел. Только глянь – она неподражаема, правда? После четвертой затяжки называет «мамой».

– Какого попирдолия тут творится, твою мать? – спрашиваю я.

– Новая девушка, – представляет Янкова. – Танья. Сегодня дебютирует! Правда, она мила?

– Какая еще Танья?!

Олеся хлопает накрашенными ресницами, надувает щеки. С шумом выпустив воздух сквозь сжатые губы, начинает смеяться:

– Как у этого! Аххаха! Ну, твоего друга! В пьесе его!!

Я вспоминаю, как читал ей пьесу мистера Смеха. История про парня, который сбежал из Города в глушь, встретил там новых интересных людей, влюбился в хорошую девушку и нашел друга…

А в итоге застрелил друга и навсегда потерял любовь. Сильная штука.

Она мне так понравилась, что я поделился ею с этой малолетней идиоткой.

Поворачиваюсь к Янковой:

– Я ее забираю.

Глаза моей старой подруги округляются.

– О, конечно! – говорит она. – Для тебя бесплатно и на любой срок. Ну, в разумных пределах…

– Ты, кажется, не врубилась? Я забираю ее насовсем. Где ее гребаные шмотки?!

Подхожу к Олесе, которая хохочет до слез, тыкая в меня пальцем и зажимая рот рукой.

– Что на тебя нашло? – Янкова искренне недоумевает. – Фенхель, ты даешь нам это помещение, есть договоренности… Это бизнес, мать его, верно? Что, к чертовой матери, с тобой не так?

– Это моя старая знакомая.

Олеся, давясь смехом, съезжает по стене. Сидит, расставив длинные ноги, в бесстыдной и соблазнительной позе. Но вместо похоти это вызывает во мне прилив бешеной ярости.

Опускаюсь на корточки, беру ее за голову, смотрю в расширенные зрачки.

– Эй?!

Насмешливо надувает щеки, качается из стороны в сторону.

– Чем вы ее накачали, сволота гребаная?

В дверях появляется Али. Одет в серую тройку и пепельный галстук. Но повыше галстука – истинный тарчах – борода лопатой, бледные узоры татуировки на выдающихся скулах, маленькие свирепые глазки, до синевы выбритый череп. Курирует заведение Янковой. Раньше мы, изредка встречаясь, обменивались приветствиями и, как в любом приличном бизнесе, – подарками на Яр-Новогод, Смеходень и Тезоименитства.

– Какие-то проблемы, Фенхель?

– Очень понравилась наша новая девушка, – улыбка на лице Янковой тает. – Собирается забрать. Насовсем.

Поднимаясь в полный рост, оборачиваюсь к Али. Тот, пронзая меня колючим взглядом, шевелит бородой:

– Что за дела, Фенхель, дружище?

– Али, дружище, произошло недоразумение. Девочка оказалась не в том месте не в то время. Готов уладить вопрос финансово.

Киваю на Олесю, которая уцепилась за край моего пиджака и бубнит что-то веселое, но неразборчивое. Затем вытаскиваю портмоне.

Волосатая лапа Али ложится поверх моей руки.

– Постой, – щерится он. – Фенхель, она сама пришла к нам. Милая девушка, как раз собирался попробовать… Но если настаиваешь, по дружбе, уступлю тебе первому.

Ухмыляется, показывая крепкие желтые зубы.

Олеся слабо поводит руками, запинается высоченными каблуками, моргает, издает неопределенный возглас.

– Похоже, девушка не хочет идти с тобой, Фенхель! – ржет Али.

Янкова вторит ему русалочьим смехом.

– Вы оба, заткнитесь! – приказываю я. – Я плачу за нее. И я ее забираю.

– Остынь, дружище. Что-то раскочегарился сегодня не на шутку. Не ошибся этажом – так говорить?

– Али, не нужно, – обрываю я. – Не нужно усложнять.

– Сам усложняешь, – он резко подается вперед, обдавая меня перегаром и табачным духом. – И дело тут не в деньгах, приятель. Дело в уважении…

Я отпаиваю Олесю горячим грогом в одной из укромных ниш на втором этаже «Сада». И предположить не мог, что она когда-нибудь окажется здесь. Увидит, как я живу.

Она сидит на обтянутом серебряной тканью диванчике, укутанная в шерстяное одеяло, трясется от озноба.

– Ты совсем дурочка?

Только стучит зубами в ответ. Тушь потекла, помада смазалась. Перепуганная и больная девчонка.

– Как отогреешься, отвезу тебя домой.

– Нет! – просит она. – Пожалуйста! Не хочу я туда, там все эти соседи, и вахтерша… Если увидят – будут разговоры…

– Чего ты этим добивалась?

Олеся утыкается носом в край одеяла, всхлипывает.

– Прекрати! Этого только не хватало.

– Подумала… все равно… Я неудачница, ничего хорошего мне не светит. Одно и то же – каждый день, эти бумажки, бумажки… А так – хоть весело, хоть попробовать…

– Весело?

Еще глубже зарывается носом в одеяло.

– Да у тебя совсем чердак поехал, малышка.

– Простите! Не хотела побеспокоить вас. Я не знала, что все зайдет так далеко. А потом опьянела, ничего не понимала. Вы меня выручили… Какая же я дура!

Она шумно шмыгает носом.

Я машу рукой.

Во всей этой истории я тоже выгляжу паршиво. Читал ей пьески про высокие отношения, заботился о карьере и нравственности, хренов благодетель. А сам якшаюсь со шлюхами и жульем, заведую притоном. Хорош ухажер!

Подхожу к столу, наливаю кальвадоса. Жадно опрокидываю рюмку. Цепляю из пачки сигарету.

Тяжелая бархатная портьера, отделяющая нас от зала, деликатно отходит в сторону, в просвете появляется физиономия Разилы.

– Ыыы, босс?

Я выхожу из ниши, обмениваемся парой-тройкой реплик. Ситуация с Али, в целом, улажена. Могут возникнуть некоторые вопросы на уровне Округа, но это Разила берет на себя.

Он молча тыкает себя в заросший густым волосом лоб. Я вспоминаю про свою шишку и чертово мокрое полотенце, которое до сих пор держу в руке. Прикладываю ко лбу.

– Спасибо, Разила!

– Аррр… Просто делаю свою работу, босс!

Возвращаюсь в нишу. Сажусь за стол, бросаю мокрый ком полотенца, наливаю еще одну рюмку.

– Я не думала, что все так далеко зайдет. Хотела просто посмотреть. Немного выпила, а потом эта женщина…

– Эта шлюха, – поправляю я.

Олеся снова утыкается носом в одеяло.

– Видел бы тебя отец…

Она ревет пуще прежнего.

Вот я и ввязался в очередную историю. Что же мне теперь с ней делать? Оставлять ее одну я не мог. Но быть с ней – да что я вам, гребаный святой?

Где же мне найти того, кто сможет о ней действительно позаботиться?

Я закуриваю сигарету, выхожу из-за портьеры, рассеянным взглядом обвожу зал, выпуская через ноздри струи дыма.

И вдруг вижу Карпоффа, раннюю пташку.

Сидит за столиком, разложив на нем свои чертежи, что-то увлеченно черкает в них, прикладываясь порой к кофейной кружке.

Какой-то гребаный день добрых дел, думаю я, стряхивая с сигареты пепел.

Направляюсь к Карпоффу, на ходу натягивая на лицо улыбку. Самую обаятельную из моих улыбок.

(И) Сад Расходящихся

Жизнь идет своим чередом.

Между прочим, у нас тут произошел государственный переворот.

Некрократия, конечно, сохранилась. И императорское правление – куда без него. Живем же с ним как-то вот уж, почитай, две тысячи лет, глядишь, и третью как-нибудь протянем. Хоть бы и со скрипом. Лишь бы войны не было.

Курс стабилизировался, нет такого дефицита. Все как-то устаканилось.

Но ведь всегда найдутся те, кому и этого мало?

Этот лысый парень, Чайна Льенин, все призывает к революции, толкает речи на секретных собраниях, мол, выжечь золоченую сволочь, разрушить башни. По городу гуляют распечатки его предшественников, братьев Строггейц, Марека и Энгла, у которых первым пунктом в политической программе стояло: «Счастье для всех, кто с нами, а из тех, кто против нас, – никто не уйдет!»

Д-р Карпофф стремительно растет по службе, получил кабинет побольше, расхаживает в черном вицмундире с серебристым шитьем. Теперь, говорит, перед ним замаячила реальная возможность стать некрократом. Подумывает принять это щедрое предложение. Тем более, им с Олесей вскоре понадобится более просторное, чем холостяцкая мансарда Карпоффа, жилье. Молодое семейство ожидает прибавления.

Успешно развивается и карьера Разилы. Он по-прежнему снимает шляпу при встрече со мной, но «боссом» уже не называет. По решению Окружного Схода Тваревых Выпасов ему отошло заведение Али. Того, кстати, только на прошлой неделе выловили из Навьи. Экспертиза округа установила причину смерти – «Самоутопление по причине безудержного пьянства сего лица и следующей за ним черной меланхолии сиречь бодунного синдрома». Бордель этажом ниже «Сада расходящихся Т» процветает. Прежние сотрудники сохранили свои места. С Янковой мы с тех пор не виделись, но поговаривают, мнение свое о Разиле она переменила и теперь сожительствует с ним душа в душу.

Похоже, Витольд скоро раскурит наконец свою «счастливую» сигару. Тамара при помощи своего жениха-некрократа протолкнула-таки одну из его первых пьес. Там нет и намека на того Мистера Смеха, которого знает город по зачитанным до дыр, скверно пропечатанным серым листкам. Зато пьесу собираются ставить в «Терпсихоре». Конечно, не обойдется без минимальной правки. Но Мосье Картуш ухмыляется уголком рта и крутит свою тросточку: «Живем один раз, Фенхель, а я все-таки люблю помацать жизнь за титеньки!»

Никаких вестей от Сильвии. Никаких вестей от экспедиции профессора Иванова-Индианы.

Регина сменила род деятельности и фамилию. В новой синеме Лукисберга-младшего играет Катарину Остиниановну, великую нашу императрицу-реформаторшу. Синема посвящена памяти Лукисберга-старшего, преставившегося в госпитале Преподобной Даны.

Жоан Солодовски выпустила новый суперселлер – политический триллер «О чем молчит некрократ».

Я все еще собираюсь уволить этого жука Грегора, своего гребаного адвоката-неудачника. Впрочем, он, когда напьется, так потешно танцует свои флюговские танцы! Это надо видеть.

Вывеску на моем кафе так и не починили. Руки не доходят. Временно оно именуется просто: «Сад расходящихся…»

Веди-Ребуса не поймали. Впрочем, и убийства давно прекратились – кто теперь вспоминает ту историю?

Что касается Кауперманна… Этот парень нас всех удивил. Я же уже упоминал государственный переворот? В общем, когда следующим утром по Яр-Инфернополису начали гулять листовки с портретом нового диктатора…

А впрочем, это уже совсем другая история.

Юлия Рыженкова

Z-люди

Я спустился по заплеванной лестнице на первый этаж общаги, и подъезд привычно встретил сладковатым трупным запахом. На корточках сидели трое зомбяков в шапках-петушках и замызганных комбинезонах с логотипом компании. На мне был такой же, но это единственное, что нас объединяло. Они молча проводили меня взглядами и даже не пошевельнулись: так и будут сидеть, пока их не потащат работать или пока не сгниют.

Позавтракать перед выходом мне не удалось: ржавый чайник вместе с припрятанными чайными пакетиками стырили еще месяц назад, а денег на новый не было. В таких случаях меня выручал Стас, но я уже давно его не видел. Неужели уволился, мне не сказав? Умыться тоже не получилось: очередь к умывальнику надо было занимать в шесть утра. Я решил, что начальство переживет мои нечищеные зубы: нужно, чтобы я закручивал гайки по десять часов в день, желательно без выходных и перерыва на обед, остальное никого не волнует. Я и закручивал. Уже семь лет. Как переехал сюда из Марютино, как устроился на завод, так и закручивал.

Пока шел от общаги до завода, неожиданно обратил внимание, что в мире вовсю бушует весна: птицы щебечут так, будто сошли с ума, бабочки бьются о мои плечи, не замечая, куда летят, ярко-красные и ядрено-желтые тюльпаны жадно впитывают солнечные лучи, стремясь вытянуться повыше. Я аж замер. Оглянулся по сторонам. Спокойной полноводной рекой к заводу стекались такие же работяги, но где шутки и смех? Где разговоры и приветствия? Улыбки, в конце концов?

«Какие, к черту, улыбки утром в четверг?» – ответил мне внутренний голос. Хочется лишь спать и дотянуть до вечера пятницы. Все. Руководство со вчерашней недели увеличило норму выработки, и мы уже ко вторнику еле переставляли ноги от усталости. Что нам эта весна, если всю ее пролежим под капотом грузовика? Что нам тюльпаны, если мы нюхаем лишь пары кислот лакокрасочного цеха? Я вздохнул и пошел, как все.

У проходной стояла незнакомая компания и отчаянно смолила, выдыхая серый дым в ярко-синее небо.

– Слыхал, в сборочный цех хотят пригнать зомбяков? – громко возмутился бородатый, смачно сплюнул и почему-то недобро на меня зыркнул. Я прошел мимо, хотя хотелось остановиться и расспросить. Сборочный – это же мой! Не дай бог, если и до нас доберется эта мертвяцкая зараза!

Удивительно, но ведь все произошло всего несколько лет назад! Кто бы мог подумать, что за такое короткое время мир изменится до неузнаваемости! Как там эта китайская корпорация называется? «Индастри зэд» вроде. Наши ее иначе как «Индустриальный зад» не называют. Они ведь придумали и запатентовали способ оживления мертвецов. Ну как, оживления… зомби из них делают. Поначалу народ решил, что человечество победило смерть, а потом понял, что это смерть победила человечество. Любимых так не оживить, а вот работники получаются отличные! Корми раз в сутки баландой, гоняй, как хочешь, зарплату платить не надо – ну просто идеальный работник! Не дешев, конечно, но окупается довольно быстро. Хочешь, чтобы подольше пожил, – подкармливай кровушкой, тогда и разваливаться на куски не начнет, даже соображалка появится. Так-то они лишь на тупую работу годятся, вроде как гайки закручивать, а на крови и что посерьезней делать будут. Вот у птицефабрик и появились заказы: живого барана или корову ж не будешь возить своим «работникам», а кур – легко! Не удивительно, что в нашей столовой по понедельникам обязательно делают куриный суп…

Руки привычно возились с проводами, я изредка поглядывал на цифровое табло, отсчитывающее такт движения – 220 секунд на операцию, – но думал о другом. Если вместо нас поставят зомбяков, окажемся на улице, как тысячи других безработных. И что делать? Найти работу таким, как я, с появлением «Индустриальной задницы» стало невозможно. Человек – это невыгодно. ИТР, инженер – это да, им зомбяки не конкуренты, но мне до ИТР, как до Китая. Пойти в одну из этих организаций, что вопит, будто отстаивает права рабочих? Ерунда. Они только языком чесать умеют да шумиху поднимать, но еще ни одна компания не отказалась от зомбяков, вернув на работу людей. Только наоборот происходит. Да, шум сейчас большой: в телевизоре политики и общественники только и твердят о новом законе, запрещающем использовать зомби в промышленных целях, но где он, закон? Говорят, прошел первое чтение Госдумы… года два назад. Больше его никто не видел.

Так что, возвращаться в Марютино? И чем там заниматься? Бухать? Там, конечно, нет зомбяков, но нет и работы. Совсем. Мать жалко. Если меня уволят, то она останется без денег: на ее пенсию можно только помереть.

В таких невеселых думах прошла половина рабочего дня, прозвучал сигнал на обед. Конвейер встал, повинуясь начальнику смены; я распрямил спину, прогнулся назад. Услышал, как хрустнули позвонки. От пневматического гайковерта гудели руки, ноги отваливались из-за того, что с утра не присел ни на секунду.

При найме это называли красивым словом «соцпакет», но реально это выглядело как слипшийся ком остывшей каши, недосоленный суп, носивший в меню по недоразумению название борща, и компот. Раз в неделю, как я уже говорил, давали курицу.

Ровный гул висел в столовой, но если прислушаться, становилось ясно, что состоял он лишь из шарканья ног по плиточному полу, стука ложек о тарелки, покашливаний, скрипа стульев. Казалось бы, на обеде можно расслабиться и поболтать? Ха! Как бы не так! Обед всего сорок пять минут, и за это время нужно успеть дойти до столовой, а это корпус в противоположной части огромной территории, выстоять очередь, поесть и вернуться обратно. Успеть вовремя можно, только если очень торопиться. За опоздание к пуску конвейера – режут десять процентов зарплаты. Три-четыре раза опоздаешь, просидишь потом месяц на чае с сухарями – и научишься есть быстро и молча.

После еды накрыло: хотелось спать, не просыпаясь, часов двадцать, все равно где, на третьем ли ярусе кровати в общажной комнате, под покачивающейся ли кабиной недособранного грузовика, в подъезде ли, пропахшем зомбяками, или среди алого моря тюльпанов. Но вместо этого я вернулся к конвейеру и… обомлел. Конвейерная линия стала границей, и, кажется, назревала война. С одной стороны нестройными, но все же рядами стояли зомбяки. С другой – работяги сборочного цеха. Отличить одних от других можно было по злости, с которой люди сжимали гаечные ключи, ломы, обрезки труб.

Зомбяк, вообще, очень похож на человека. Ну, до тех пор, пока разлагаться не начнет, конечно. Но отличить все же можно. Во-первых, он не моргает, во-вторых, если его порезать, то не пойдет кровь, ну и, в-третьих, он туп и ему на все плевать. Бывают, правда, исключения: если зомбяк напьется живой крови, лучше человеческой, тогда он на время становится самим собой, каким был до смерти. И если он был профессором математики, то вполне способен решать дифференциальные уравнения или что там делают профессора. Ну и моргает как миленький. Короче, внешне вообще не отличить от живого, только кровь из него не идет, если порезать.

Но тут разделение проходило четко: зомбяков с живыми никак не перепутаешь, одной курицы в неделю хватает, чтобы плоть не начала гнить, но не на осмысленность. «Все-таки бородатый был прав. Нам пригнали дешевую рабочую силу, и прости-прощай, ты теперь безработный двадцативосьмилетний парень из деревни», – сообщил очевидное мой внутренний голос.

– Что тут происходит? – взвизгнул начальник смены, вернувшийся наконец с обеда. Зомби молчали. Работяги тоже. Я дернулся было присоединиться к нашим, но понял, что не хочу влезать в драку. К тому же достать прямо сейчас оружие уже не получалось. При таких раскладах разумнее было спрятаться.

– Мертвяков на кладбище! Завод – для живых! – крикнул Ваныч, шкаф под два метра ростом, с кувалдой в руках. Ему всегда было до всего дело, так что я не удивился, увидев его во главе бунта.

– Они уже заняли ваши места. И это не мое решение, а распоряжение главного, – развел руками Ильдус Хасанович, маленький, ладно скроенный мужичонка с небольшими черными усиками. Я всегда относился к нему с симпатией, хоть и знал, что начальник смены – тот еще лис.

– Вот поэтому мы требуем сюда главного! – сверкнул глазами Ваныч, до белизны пальцев сжимая кувалду. – Иначе будет хуже. Люди на пределе! Не видишь, что ли?

Он сам был на пределе, голос срывался, но он все еще держал ярость в себе. Как и остальные.

– Ваныч, ну перестань. Ты же понимаешь, что ничего не изменится. Вам выплатят компенсацию за три месяца, они обещали, и это неплохо. На других заводах просто вышвыривают, и все, – устало, как маленькому, разъяснял начсмены.

Может, ему бы удалось успокоить мужиков, если бы не тупые зомби. Прозвучал сигнал начала работы, и те двинулись к конвейеру. Работяги же решили, что те прут на них, и с криками «Вали тварей» вломились в ряды мертвых.

Тяжелая кувалда снесла голову первому мертвяку, опрокинула на пол второго, Ваныч замахнулся на третьего. Силы и злости ему было не занимать. Следом за ним и остальные дали волю ярости: с утробным криком они ринулись на ненавистные создания. Сзади раздался визг баб, пришедших повозмущаться, но не готовых к бойне. Я прямо ощущал разлитую в воздухе ненависть к зомбякам, отнимающим работу и деньги. В школе мы проходили восстание луддитов, ломавших станки, потому что те заменяли собой рабочих. Зомби не станки, но… тоже механизмы. Хотя как по мне, так крушить нужно было «Индустриальную задницу», а не мертвяков.

Наши раскромсали с десяток зомби, когда до тех наконец дошло, что происходит. А, может, они просто, как акулы, почувствовали запах человеческой крови, но в мгновение ока из туповатых недотеп превратились в героев фильма ужасов. Бешеные глаза, звериный оскал и рык, сгорбленное, готовое к броску туловище, вытянутые вперед руки со скрюченными пальцами… У меня волоски по всему телу встали дыбом. Некоторые работяги тоже струхнули, сделали шаг назад, но других, залитых адреналином по уши, это лишь подхлестнуло, и они поперли второй волной.

Ваныч скинул с себя двоих, еще одному размозжил лицо, но тут же трое набросились сзади, повалили на пол и вонзили зубы во вздувшиеся от напряжения и злости вены на шее. Брызнуло темно-красным, от чего остальные взвились и, толкая друг друга, полезли отбивать добычу. Завязалась потасовка уже между мертвяками, и этим воспользовались работяги, насаживая тех на стальные обрезки труб, кромсая нежить монтировками, ломами и даже гаечными ключами.

Я ни разу не видел зомбяков в таком состоянии, а ведь это, оказывается, не только выгодные работники, но и удобные солдаты! Не чувствуя ни страха, ни боли, каждый в состоянии берсерка стоил как минимум троих, а то и пятерых усталых тружеников. Кто бы мог по-думать, что человеческие зубы и ногти – смертельное оружие! Зомби рвали живую плоть, напитываясь кровью, и от этого становились на порядок умнее и сильнее. Куски мяса, оторванные руки и ноги валялись на окровавленном полу вперемешку с трупами, пневмоинструментами, проводами и клочьями одежды. Кто-то нажал кнопку пуска, и ожил конвейер. Оранжевые, белые, песочные кабины с тактом в 220 секунд двигались вперед, собирая на себя ошметки человеческих тел и унося эти трофеи на главный конвейер.

То ли бабы позвали помощь, то ли работяги с главного конвейера сами все поняли, но в зал влетела толпа хмурых, вооруженных ломами и обрезками труб мужчин. Вовремя. К тому времени зомбяки почти выиграли битву, прижав сборщиков к стене. Тех осталось человек тридцать, две трети валялось с разорванными шеями. Мертвяки, хоть и пострадали: кто-то остался без руки, кому-то вырвали кусок мяса, один так просто шел с воткнутой в спину тонкой трубой, – выглядели бодрыми. У каждого рот и руки перемазаны красным, а в глазах лишь одно желание: убивать!

Вопль ужаса вырвался у подоспевшей подмоги. Кого-то стошнило прямо под ноги, но большинство вцепились покрепче в свое импровизированное оружие и с гортанным криком побежали на врага. Зомби отпрянули. Пятясь, они дошли до моего убежища, и уже невозможно было оставаться незамеченным. Безоружный, я вылез в самую гущу бойни, но к тому времени смешалось все: на меня нападали как зомби, так и люди, я уворачивался, отбивался, работая, по примеру мертвяков, руками и когтями, лишь бы живым и здоровым выбраться из этой мясорубки.

Обрезок трубы промелькнул слева, так близко, что вытерся о мой комбинезон и вонзился в живот зомбяка. Тот шагнул вперед, насаживая себя на железную палку еще сильнее, будто бабочка на иголку. Я увидел полные ужаса серые глаза молодого, лет восемнадцати, парня, сжимающего обеими ладонями трубу. Ему бы отпустить ее, отпрыгнуть назад, но он стоял, будто загипнотизированный. Острые зубы вонзились в тонкую шею и прокусили сонную артерию. Кровь забулькала, парень замахал руками, задергался, но зомбяк держал его крепко, прижимая к себе и жадно высасывая жизнь.

Я сам не заметил, как весь наш дерущийся клубок переместился в литейку. Огляделся, лишь когда услышал утробный, нечеловеческий рык: неисчислимое количество зомбяков бросило работу и хлынуло на пиршество. Литейный цех, как опасный для здоровья, одним из первых перевели на зомби-производство, и сколько их тут было – одному начальству известно. К тому времени я разжился небольшим ломом, забрав у убитого, и это пока спасало мне жизнь. Приходилось им работать как взбесившейся секундной стрелке, отмахиваясь ото всех, желающих меня сожрать или размозжить голову кувалдой.

Поскальзываясь на мокрой и липкой крови, вымазавшись в красном и черном с головы до ног, я еле держался. Стоял нестерпимый, одуряющий запах сладкой гнили, пота, фенола и крови. Нос забила мелкая черная пыль, от которой першило в горле и становилось тяжело дышать – сюда не рекомендуется входить без респиратора. Когда я уже был готов просто опустить руки от бессилия и умереть, распахнулись ворота и вбежала охрана. Не обычная, заводская, а Z-войска, созданные специально для усмирения зомби.

На легких черных скафандрах, чем-то напоминающих костюм аквалангиста, серебристый логотип «Industry Z», шея и голова защищены шлемом, крепящимся к скафандру. На плечах лежат будто небольшие гранатометы. Я вздохнул с облегчением: неужели сейчас все закончится? Но тут же снова напрягся: их всего четырнадцать.

Отряд перегруппировался, расположившись в шахматном порядке. С негромким хлопком из «гранатометов» вылетело разом семь сетей, накрыв и спутав ближайших дерущихся. Через секунду вылетело еще семь сетей, затем еще и еще. Стреляли безостановочно, так что меньше чем за минуту четверть уже валялась на полу, пытаясь разорвать крепкие двойные синтетические нити. Беда только в том, что точно прицелиться в таком месиве оказалось невозможно, так что в сети попадали и люди, которых мертвяки тут же радостно разрывали на части. Живые, впрочем, тоже не церемонились, разбивая головы плененным зомби. Начальство от этого явно будет не в восторге, не очень-то зомбяк дешев. Вот и присланный отряд не убивает их, а лишь обез-движивает.

Мертвяки, увидев нового врага, ринулись на него, и Z-войскам уже приходилось не столько усмирять, сколько защищаться. «Гранатометы» не успевали выплевывать сети, и вперед вышли трое бойцов с баллонами красного цвета. Они поливали особо ретивых сжиженным газом, замораживая их, и те замирали навсегда белоснежными статуями.

«М-да, кажется, дело плохо», – решил я. Если Z-войска начали убивать, то ситуация вышла из-под контроля. Впрочем, это стало очевидно всем буквально через минуту, когда насытившиеся зомбяки, обретя разум и оценив ситуацию, прекратили бессмысленную уже битву и бросились в противоположную сторону, к воротам, которые никто не подумал закрыть на замок. Выбежав на улицу, они первым делом рванули к ближайшему заводу: прессово-рамному, практически полностью работающему на зомбяцкой силе. Надо отдать должное Z-войскам: они делали все, что могли, но четырнадцать человек не способны остановить больше сотни зомби.

А после того, как открылись ворота прессово-рамного завода, на территории автомобильного гиганта включилась сирена и началась эвакуация.

Не знаю, о чем думали начальники, почему так долго не появлялась подмога и на что вообще все эти люди надеялись, но лично я одним из первых метнулся к выходу. Увы, то же сделали и все остальные, как люди, так и зомби, у которых к тому времени восстановилась способность думать и бояться. Наверное, они даже снова чувствовали боль. И уж точно им не хотелось умирать по второму разу! По большому счету, мы сейчас почти ничем не отличались: осмысленный, но затравленный взгляд, страх, желание выжить. Просто у кого-то при этом еще и колотилось от ужаса сердце, перегоняя кровь, а кто-то очень хотел этой крови напиться.

Я опять оказался в самой гуще, но теперь на меня никто не нападал: мы все просто хотели оказаться подальше отсюда. И ворота пали. Зомби хлынули на улицы города. Я попытался нырнуть во дворы, но наткнулся на работягу с монтировкой.

– Эй! Я свой! – заорал я, поднимая ладони вверх, но он меня будто не слышал. Следующее, что я помню – удар тяжелым по голове.

Когда очнулся – дико болела башка. Не сразу понял, где я. Подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Какой-то подвал, над потолком – окно с выбитым стеклом, сквозь него сочится лунный свет, так что вполне себе можно оглядеться, что я и сделал. Тут же вскочил на ноги: я был не один!

– Тшш, тихо, не бойся меня, – голос показался знакомым, откуда-то из другой жизни.

Темный силуэт медленно приближался, и в серебристом свете я разглядел широченные плечи, тугие бицепсы, обтянутые рубашкой, тяжелый подбородок, взъерошенные волосы, неоднократно сломанный нос. Он напоминал тафгая, и от этого становилось не по себе.

– Санёк, это же я.

Я вздрогнул. Санёк… Да, это я. Но откуда он меня знает? Уже смелее вгляделся в лицо, хотя для этого пришлось задрать голову.

– Стас? – В голове всплывали обрывки воспоминаний.

Он улыбнулся до ушей и отчаянно закивал:

– Санёк, чертяка! Рад тебя видеть!

Я тоже улыбнулся. Стас – мой давнишний товарищ, кстати, он действительно раньше был тафгаем, но после травмы колена не смог больше играть в хоккей и устроился на завод. Правда, я его уже давно не видел.

– Ты куда пропал? Неужели уволился? – спросил и увидел, как улыбка сползает с его губ.

– Нет, Санёк, просто мы теперь работаем в разных сменах…

Я похолодел и инстинктивно отшатнулся. На нашем жаргоне «перейти в другую смену» означало стать зомби. Их старались не ставить вместе с людьми. Либо отдавали одну, чаще ночную, смену, либо все, и тогда цех полностью избавлялся от своих наемных работников.

Стас – зомби… Принять это было тяжело.

– Ты ведь был в этой заварушке?

Он кивнул, чего я, собственно, и ожидал. Понятно, почему он сейчас выглядит нормально: кровь. Все, кто там был, напились ею до отвала, так что с неделю, если не больше, будут людьми. И Стас сейчас – тот самый, мой товарищ, добряк и весельчак. Надолго ли?.. Этого не знает никто, даже он сам. Я перевел разговор на другую тему:

– Как я тут оказался?

– А ты сам что помнишь?

– Помню, как все высыпали из ворот, как попытался спрятаться во дворах, но нарвался на одного ретивого урода с монтировкой. Все.

– Я как раз был рядом с этим ретивым уродом, и когда увидел, на кого он поднял монтировку, – забрал тебя и отнес подальше, вот в этот подвал. Потом просто ждал, очнешься ли ты, но твоя башка оказалась крепкой! – чуть улыбнулся он.

– Да, хлипкий нам дают инструмент, – усмехнулся я в ответ.

Следующий час мы решали, что делать дальше. Казалось бы, очевидно: выбираться из города, пока не объявили карантин и не начали тотальную зачистку. Но я не мог взять Стаса с собой и не мог бросить его тут: оставаться в городе он категорически не хотел. Производители уверяли, что зомби безопасны и что страхи, будто от их укусов человек может стать таким же, – не более чем вымысел писателей и сценаристов. Но лично я не верил «Индустриальной заднице». Да, мертвяки спокойны, пока тупы и им раз в неделю дают куриную кровь, но как они себя поведут в городе, среди людей? Не решат ли, что человеческая кровь вкуснее? И что станет с человеком, останься он в живых после укуса? Говорят, «Индастри зэд» создает зомбяков, используя контролируемый вирус… Может, брешут, и Стас, конечно, мне друг, но выпустить его, дав полную свободу… Ох… Слишком тяжелый выбор для парня из деревни.

Вслух я всего этого, конечно, не сказал, нес какую-то чушь, убеждая, что остаться в городе безопаснее. Стас, кажись, тоже все прекрасно понимал, соглашался с моими доводами, но при этом гнул свою линию. В итоге мы пришли к компромиссу: идем вместе до границы, а дальше решаем, что делать: уходить или оставаться. В конце концов, мы еще можем и не дойти.

С предрассветной дымкой пришли заморозки. Ёжась, мы беззвучно выскользнули из подвала и пошли на запад, вжимаясь в стены при малейшем шорохе. Все переправы, скорей всего, закрыли, так что двигаться надо было вдоль реки, но глухими дворами.

Почти сразу мы нарвались на Z-патруль. К счастью, боец в этот момент стоял к нам спиной, так что успели спрятаться. Но встречающиеся чуть не в каждом дворе войска оказались не самым страшным. Гораздо страшней были зомби и люди, причем я не мог бы сказать, кто больше. Зомби, если сыт, может и не наброситься, но что сделает человек? Решит ли на всякий случай размозжить нам головы или не тронет? Непредсказуемо. Вот у Стаса, хоть он и зомби, остались эмоции, он помнит нашу дружбу и рад мне. Но что-то я сильно сомневаюсь, что какие-то эмоции, кроме злости, были вчера у Ваныча и остальных наших, хоть они и люди.

За всю жизнь я ни разу не дотронулся до зомбяка, при виде них хотелось взять что-то тяжелое и вдарить со всей силы, чтобы башка раскололась, как кочан капусты, но Стас… это Стас! Мы поначалу брезговали друг другом, хоть и старались не показывать этого. Но когда лежишь с товарищем плечом к плечу, всматриваясь в голодную тварь посреди двора, объясняешь жестами, что вот сейчас пора делать рывок, а после сумасшедшего бега на пределе дыхания скатываешься в овраг, судорожно глотая воздух, то перестаешь обращать внимание на такие мелочи. К вечеру следующего дня мы, не задумываясь, подавали друг другу руки, помогая выбраться из очередной дыры, пили воду из одной фляги и не боялись заразиться зомби-вирусом.

Однажды пришлось даже сражаться спина к спине: напоролись на трех голодных зомбяков. К счастью, это случилось вечером того дня, когда мы разжились на помойке двумя обрезками труб. Стас еще с заводской битвы вынес отвертку, которую намеревался использовать вместо ножа. Зомбяки зарычали, и мы рыкнули в ответ. Подействовало. На пару мгновений они замерли, и я воткнул одному из них кусок стали в правый глаз. Товарищ тем временем отбивался от двух других, сбивая тянущиеся руки со скрюченными пальцами и черными ногтями. Неожиданно он сделал шаг прямо навстречу нападавшим и, очутившись почти вплотную к одному из них, вонзил в висок отвертку. Чувствовал ли он что-то, убивая своих? Не знаю… и не хочу знать.

Третьего мы завалили вдвоем довольно быстро, размозжив ему голову. Кажется, уже появлялась сноровка.

А дальше мы засели. Приблизиться к границе города оказалось невозможно. Z-войска прочесывали периметр, не пропуская даже собак.

– Баста. Ждем, – махнул рукой Стас, забиваясь в очередной подвал без окон. Мы ждали. Когда-нибудь они уйдут, главное – дожить до этого. В подвале воняло кошачьей мочой, забивающей даже запах тухлятины, но к концу третьего дня мы уже ничего не чувствовали. Хотелось пить и есть. Хотя бы пить. Пару раз Стас выбирался на разведку и приносил несколько глотков мутной воды, от которых жажда только усиливалась.

– Как думаешь, мы выберемся? – Я разглядывал паука, охраняющего свои владения.

– Не знаю.

– А если выберемся, что делать будем? – не отставал я. – Работы-то больше нет.

– Можно уехать в другой город…

– Сейчас везде «Задница».

– Тебе-то чего об этом думать? Это вот мне надо бояться «Задницы», – скорбно протянул тафгай.

Я вздохнул. Да, один из нас зомби, так что проблема работы его не волнует. Мы снова замолчали.

– А зомби хотят есть? – не выдержал я. Наверное, это был невежливый вопрос, но я надеялся, что Стас меня простит.

– Хотят. Но еда им не жизненно необходима.

– Когда выберемся отсюда, я буду долго пить. Чистую холодную воду, – перед моим взором летали чаны с водой, манили, дразнили и исчезали, как только я протягивал руку.

Стас бросил: «Я скоро», – и выскользнул из подвала. На мгновение отодвинулись доски, прикрывающие вход, и я увидел на небе звезды. Красиво. Увижу ли я их еще? От жажды и голода мысли путались, сознание уплывало. Я забывал, где я, куда мы идем, кто рядом со мной. Мерещилось, что со всех сторон зомбяки и они стучат по моей голове, я кричу, но они не обращают внимания.

– На, – Стас протянул мне что-то теплое, оно билось в его широкой ладони, запах крови ударил в нос, я подскочил.

– Что за черт?

Стас держал умирающую крысу.

– Тебе надо поесть. Иначе конец.

– Я не хочу жрать это, – хотя проснувшиеся инстинкты пещерного человека кричали, что мясо и кровь – это еда и питье, меня трясло от отвращения. – Ешь ты, тебе нужней!

Он покачал головой.

– Я… уже… – сглотнул он. – Ешь. Нам тут еще долго сидеть. Улицы кишат патрулями.

Я заметил следы крови на его подбородке. Так, значит, он понял, что теряет человеческий облик, и нашел кровь. Спасибо, что крысы, а не мою… Крысы ли? Не встретил ли он человека во время своей «разведки», а меня милостиво не стал кормить сердцем или печенью?

– Ешь, – повторил он. – Ты же не хочешь сдохнуть тут? Мы уже четвертые сутки без воды и еды. Выпей хотя бы это.

Он был прав. Я протянул ладони. Крыса уже почти не дергалась, лишь чуть подрагивала. Жизнь стремительно покидала ее. Я закрыл глаза. Стараясь не думать о том, что это, вонзил зубы в тонкую шею. Теплая соленая жидкость потекла в рот, вливая в меня силы. Я остро осознал: дойду. Буду жрать крыс, спать в кошачьем и собачьем дерьме, отбиваться от зомби рука об руку с зомби, но дойду.

Патрули ушли к вечеру шестого дня, но граница города, конечно, светилась от фонариков Z-войск. Нам понадобилась половина ночи, чтобы найти дыру – все же это наш город, и мы его знаем лучше!

– Ну что, надо решать, кто из нас выходит отсюда, – закусив губу и опустив взгляд, сказал Стас. – Извини, но я тебя не выпущу.

– Ты обалдел, да? Ты хочешь выйти наружу?! – сделал я ударение на последнем слове. – Ты же сейчас все соображаешь, неужели готов рискнуть обычными жителями?

– Ты о чем? – вскинул он голову.

– Ты же зомбяк! – в сердцах выпалил я. – Тебе нельзя туда!

– Я?! – Его и так большие глаза стали чуть ли не в половину лица. – Это ты зомбяк!

Мы замолчали, уставившись друг на друга.

– Бро, я все понимаю, тебе тяжело это принять, особенно сейчас, когда, напившись крови, ты чувствуешь себя человеком, но… я сожалею.

– Так ты не помнишь, – тихо протянул он. – Не помнишь, как спас меня?

Что он такое несет? Это он о походе до границы? Или…

– Примерно месяц назад мы с тобой работали с кабиной, и ее повело. Полтонны начало падать, сорвавшись с конвейерной ленты, и ты среагировал первым – вытолкнул меня из-под нее. Сам тоже попытался отпрыгнуть, но чуток не успел. Не возился бы со мной – успел бы. Тебя не придавило, нет, только чуть чиркнуло острым углом по виску. Врачи сказали, ты умер сразу, ничего не почувствовав. Шухер стоял страшный, смерть на рабочем месте, все дела…

Стас нашарил на земле осколки битой бутылки, выбрал почище, обтер о рубашку и размашисто резанул себя по предплечью. По руке тут же потекли красные струйки. Стас стоял, не шевелясь, только на щеках появились две мокрые дорожки.

Я молча поднял другой осколок, закатал рукав по локоть и чирканул себя. Стекло глубоко разрезало мясо, но я не почувствовал боли. Рука осталась сухая. Чирканул еще раз, рядом, сильнее и глубже, но с тем же результатом. Хотел порезать третий раз, но Стас перехватил мою руку.

– Я… я… этого не может быть! Я все помню! Я человек!

– Что ты помнишь? С какого момента?

Я напряг память, которая начала мне подбрасывать картинки. Работа на заводе. Общага. Обед. Работа на заводе. Я знал, кто я, откуда, помнил свою мать и Стаса, но не мог докопаться ни до одного воспоминания ранее двух последних недель. Что я делал в детстве? Где учился? С кем впервые поцеловался? Как я… умер? Ничего. Вот только… Я вспомнил ночной двор, единственный тусклый желтый фонарь и сгорбленную фигурку человека. Как я там оказался? Не помню. Помню вкус живой крови во рту и блаженство.

– Стас, я… я не знаю, что мне теперь делать?

– А чего ты хочешь?

– Спать. Долго-долго. Всегда.

– Ты можешь вернуться на работу. В отличие от меня, ты ценный сотрудник, – грустно улыбнулся тафгай.

Я покачал головой.

– Я устал. Я всю жизнь завинчивал гайки на конвейере. Не хочу делать это еще и после смерти.

– Уверен на все сто? – спросил он.

– Да.

Мы крепко обнялись на прощанье, и я еще долго смотрел вслед ускользающей тени, опасаясь услышать звук выстрелов, крики Z-бойцов, увидеть свет их ярких фонариков. Но тишину не нарушили даже цикады. Стасу все же удалось выйти из города незамеченным, и это было хорошо. Значит, не зря я еще немного пожил. Теперь пора на покой.

Я осмотрелся. Бутылки, фантики, куски бетона и другой хлам. Нет, здесь мне умирать не хотелось. В последнее время я уже плохо соображал, мало что помнил, но одно воспоминание бередило душу. Тихо, стараясь не привлекать внимания, я двинулся обратно, на завод.

Путь назад оказался легче: многие зомбяки либо погибли во время первых дней схваток, либо отупели без крови и растеряли агрессию. Несколько раз я дергался, вскидывая обрезок трубы, но на меня никто не нападал. Z-патрули тоже встречались реже, так что при должной внимательности не составляло большого труда вовремя спрятаться.

Я шел всю ночь, с рассветом укрылся в подвале и выбрался лишь к вечеру. Очень не хотелось куда-то идти. «Зачем? – спрашивал я себя и не находил ответа. – Чем плох этот подвал? Какая разница, где умирать?» Но все же стряхнул оцепенение и побрел. Внимание притупилось, я шел, почти не прячась, мне было все равно, поэтому и наткнулся на него. Не было времени разбирать, кто это: туповатый зомби, жаждущий крови, или человек, желающий размозжить голову еще одному зомбяку. Я поднял свое оружие и пошел вперед. Из нас действительно получились бы хорошие воины! Всего несколько дней драк, и у меня появилась сноровка, страха не было, боли тоже, как и сожаления. Я смотрел на застывшие голубые глаза молодого парня, из горла которого вырывалась толчками кровь, и ничего не чувствовал. Наверное, он имел больше прав на жизнь, чем я, наверное, по нему будут плакать близкие, но меня это не волновало. Я имел право на смерть, и никто его у меня не отберет!

Чем ближе к заводу, тем меньше на пути встречалось людей и зомби. Дураков нет! С рассветом я вошел на территорию застывшего автогиганта: сорванные ворота валялись метрах в тридцати. Первые лучи просыпающегося солнца добрались только до крыш цехов. Похоже, кроме меня тут никого не было.

Тюльпаны были на месте. Они росли в стороне от прессово-рамного завода, так что их не затоптали в пылу битвы. Аккуратно, стараясь ступать меж стеблей, я пробрался в самую середину и лег, примяв несколько бутонов. Вот теперь можно уснуть.

Под щебет птиц алые бутоны раскрывались навстречу солнечным лучам, к ним деловито подлетали пчелы, проносились шмели, кружились бабочки в танце любви. Весна буйствовала, возвещая о новой жизни.

Михаил Кликин

Дети

В понедельник, когда крикуны притихли, эти двое встретились на гулкой лестничной площадке и долго стояли друг против друга, не зная, как начать разговор – и надо ли его начинать. Наконец тот, что был постарше, шагнул вперед, кашлянул и задал первый вопрос:

– Тебе сколько лет, мальчик?

– Шесть.

– А мне восемь. Тебя как зовут?

– Коля Птицын.

– А я Сашка. Я тебя помню. Ты с пятого этажа.

– Я из квартиры тридцать три.

– Твоя мама в школе работает.

– Да.

– Я ее видел. Там – во дворе…

Сашка уже давно не выходил на улицу. Маму Коли Птицына он видел с балкона – она бросалась на железную дверь гаража, за которой прятался Сашкин отец. Потом отец вышел с бензопилой и отрезал Колиной маме руку…

– Она моего батяню загрызла, – сказал Сашка и заплакал.

– Я хочу к маме, – сказал Коля.

– Нет, нельзя. – Сашка испугался и сразу перестал плакать. – Нам нельзя вниз. Пойдем, я отведу тебя к нашим…

* * *

Они жили в огромной квартире, занимавшей два верхних этажа шестнадцатиэтажки. Здесь всё принадлежало четырнадцатилетнему Даниле и его десятилетней сестре Марианне. Их родителей, как обычно, не было дома – отец пропал на работе, о которой никто ничего не знал, а мама, когда еще всё было нормально, ушла в салон и не вернулась. С детьми оставались дом-работница Зульфия и гувернантка Надин: сейчас одна ворочалась в заколоченном туалете для гостей – она, рыча, бросалась на дверь, когда кто-нибудь из детей проходил по коридору; другая, подвывая, бродила по запертой лоджии и время от времени испытывала прочность бронированных стеклопакетов, – она была крикуном.

– Это Коля Птицын, – представил Сашка нового приятеля. – Он с пятого этажа. Из квартиры тридцать три. Его мама моего батю загрызла. Она в школе рабо-тала.

Двенадцать пар глаз с любопытством смотрели на нового члена общины.

– Что ты умеешь делать? – спросил Данила.

– Заправлять кроватку, – неуверенно сказал смущенный Коля. И, подумав, добавил: – Играть на барабане.

– Ты будешь собирать воду, – решила Марианна. – Раньше это делала Света, но теперь она пойдет работать на кухню.

Невысокая рыжая девочка выступила вперед и взяла Колю за руку.

– Я тебе покажу, как собирать воду, – сказала она. – Это несложно, ты справишься. Надо будет выходить на крышу, когда идет дождь, и ставить кастрюли.

– Мой папа крышу тоже купил, – гордо сказал Данила. – У нас там сад.

* * *

Дождь был почти каждый день, и Коля быстро запомнил свои немудреные обязанности. Конечно, таскать полные кастрюли с крыши на кухню было тяжело, но он не жаловался, видя, как работают другие.

Рыжая Света – моет и чистит посуду.

Некрасивая Жанна – готовит завтраки и обеды.

А серьезная и почти уже взрослая Марина ухаживает за тремя малышами, которые едва научились ходить.

Мальчики работали не меньше девчонок. И уж точно их работа была опасней – они проникали в чужие квартиры и собирали там всё ценное – в первую очередь продукты. Ребята часто встречались с хозяевами квартир, и тогда за дело брались пятнадцатилетний Лёва Кашкин по прозвищу Молчун и четырнадцатилетний Вовчик «Каратист». Они выступали вперед – Лёва держал в руках ружье Бенелли, а у Вовчика был легкий карабин Сако – с остальным оружием из арсенала отца Данилы дети справиться пока не могли.

«Бах!» – ружейный выстрел сбивал с ног и цель, и стрелка.

«Бух! Бух! Бух!» – карабин делал несколько аккуратных дырок в теле хозяина квартиры, прежде чем одна из пуль наконец-то попадала ему в голову – только так можно было убить зомби.

А потом «Тюфяк» Миша и Стёпка «Грузчик» брали труп за ноги и, ругаясь по-взрослому, волочили его к ближайшему окну, чтобы выкинуть наружу.

Да, определенно, Коле нравились его обязанности…

Только Данила и Марианна ничего не делали. Но они были главными – и в этом заключалась их работа.

* * *

Ночами было очень страшно.

Электричества не было, и не было света.

Каждую ночь дом словно погружался в чернильное море, по дну которого бродили ужасные создания – они издавали жуткие звуки, слышные даже при закрытых окнах, даже под одеялом, даже под подушкой.

Коля сворачивался клубочком и затыкал уши пальцами. Он вспоминал маму и папу, вспоминал колыбельную, которую они ему пели. И сам начинал ее напевать, глотая всхлипы и растирая слезы ладонями.

И тогда к нему приходила Марина. Она садилась на краешек кровати, гладила Колю кончиками пальцев и тоже пела – так тихо, что Коля замирал и переставал дышать.

«Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю…»

Он слушал колыбельную и забывался беспокойным сном.

Ему всегда снились ходячие мертвецы – зомби и крикуны, – он бродил среди них и искал маму.

«Придет зомби-старичок

И ухватит за бочок.

И потащит под мосток,

Под ракитовый кусток.

Баю-баюшки-бай-бай,

Мама, сынушку встречай…»

Марина тихонько поднималась с кровати и уходила спать, но ее голос продолжал звучать в снах Коли – колыбельная песня превращалась в зловещую считалку.

«Баю-бай, баю-бай,

Маме в голову стреляй».

Коля вздрагивал, просыпался и опять начинал плакать.

* * *

Они не знали, почему все взрослые превратились в чудовищ.

Они не знали, почему все дети остались людьми.

Кажется, в новостях рассказывали о чем-то страшном и странном – но дети не смотрят новости.

Мир изменился за три дня – любящие родители стали монстрами, а их чада превратились в легкую добычу.

Вряд ли в мире было много мест, где дети могли защитить себя или хотя бы просто выжить.

* * *

В воскресенье ночью случился сильный дождь, и Коле пришлось вставать и идти на крышу. Закрытая в туалете домработница Зульфия до полусмерти напугала его, когда он крался по темному коридору, – запертая дверь вдруг задергалась и застучала, сердце Коли остановилось и словно оторвалось, а потом подскочило и заколотилось, как дикая птица в тесной клетке. Коля задохнулся и тут же поймал ладошками едва не вырвавшийся визг – шуметь ночью было нельзя, шуметь ночью было страшно.

Он выбежал под темное небо, не помня себя, но холодный дождь быстро привел его в чувство. Коля, слушая птичье трепыхание своего маленького сердца, перелил воду из наполнившихся кастрюль в ведра и вернул опорожненную посуду под тугие струи. Надо было нести воду вниз, пока кастрюли не наполнились вновь, а он боялся возвращаться в черный коридор и идти мимо красной двери.

Возможно, он так и простоял бы на крыше до самого рассвета, если бы не тень, шевельнувшаяся за бетонным колодцем вентиляции. Черная промокшая фигура медленно поднялась на ноги и, качаясь, двинулась к Коле. Мальчик пока не замечал её, он слушал звон кастрюль и биение сердца – это была почти музыка. Коле вспомнились домашние концерты, когда он сам стучал по «барабанам» – перевернутым детским ведеркам, а улыбающийся папа бренчал на старой гитаре, и мама подыгрывала им обоим – у нее было музыкальное образование, у нее был кларнет…

– Хр-р…

Холодная рука легла мальчику за плечо.

Тяжелое ведро упало, выплеснув воду, и покатилось, грохоча, к невидимому сейчас черному обрыву, к многоэтажной пропасти, по дну которой бродили полчища мокрых стенающих зомби.

– Хр-р…

Коля взвизгнул, выгнулся и потерял сознание.

* * *

«Придет зомби-старичок

И ухватит за бочок…»

Марина пела свою страшную колыбельную. И Коле не хотелось просыпаться.

«Баю-баюшки-бай-бай,

Мама, сынушку встречай…»

Мама играла на кларнете, а папа бренчал на гитаре. Сейчас они отвернулись от него, и он не видел их лиц. Он позвал их, но они будто не слышали, и тогда Коля шагнул к родителям, почему-то не чувствуя под собой ног. Он увидел, как мама и папа встают, как они неуклюже поворачиваются и неловко поднимают руки.

«Хр-р…» – сказали они.

По их лицам текла холодная вода – по серой порвавшейся коже, по выпученным белым глазам, по изжеванным губам и ввалившимся носам.

«Баю-бай, баю-бай,

Маме в голову стреляй».

Коля поднял тяжелое ружье Бенелли.

И очнулся – безоружный, маленький, одинокий и слабый. Кто-то склонился над ним, заслоняя от дождя, падающего из мрака. Кто-то протянул к нему руки. И сказал:

– Храни тебя Господь, малыш…

* * *

Старик попросил называть его дядей Борей. Старику было сорок пять лет.

– Я следил за вами из дома напротив. – Он протянул руку в дождь и показал куда-то во тьму. – Следил всё это время. И готовился. А когда всё было готово, я решил пойти к вам – за вами…

Широко открыв рот, маленький Коля мок под дождем и слушал рассказ о том, как старик выбирался из квартиры и пробивался на чердак, как он мастерил хитрую петлю из проволоки и ремня, а потом долго полз по стальному тросу, несущему тонкий кабель, и боялся смотреть вниз, и несколько раз срывался, и резал руки…

Два часа полз дядя Боря с одной крыши на другую.

И потом еще три часа лежал за колодцем вентиляции, не имея сил двинуть ногой или рукой.

– Почему вы не зомби? – тихо спросил Коля.

– Я не знаю, – ответил старик. – Крикуны на меня не действуют…

Они спустились в квартиру и вместе прошли мимо красной двери туалета, за которой бесновалась домработница.

– Кто там? – спросил старик.

– Зульфия, – ответил Коля. И, помолчав, добавил: – Я её никогда не видел.

– А кого вы держите на балконе?

– Надин. Скоро её убьют, потому что нам нужен балкон, чтобы смотреть вниз.

– Я слышал выстрелы, – кивнул старик. – Я слышал много выстрелов… Вы уже многих убили?

Коля пожал плечами – он не знал; его дело было носить воду.

– Вы же дети, – сказал старик. – Вы не должны так поступать.

– Моя мама, – спокойно сказал Коля, – загрызла папу Сашки. Он отпилил ей руку, а она всё равно его загрызла. И теперь они оба внизу. Иногда мы их видим – я вижу свою маму. А Сашка – своего папу. Мы все смотрим вниз. Там наш двор. Там все наши соседи…

* * *

Они смотрели вниз каждый день.

У них не было ни компьютеров, ни телевизоров. Игровые приставки не работали, радио молчало, в плейерах сели батарейки. Иногда они читали книги, но чаще просто смотрели во двор – на собравшихся там взрослых. Дети знали здесь почти всех – кого-то называли настоящим именем, кому-то придумывали прозвище. У многих в толпе затерялись отцы и матери, старшие братья, дяди, бабушки, знакомые и знакомые знакомых – увидеть их было удачей. С высоты не было заметно, как сильно изменились эти люди, превратившись в зомби. Поэтому при некоторой фантазии можно было представить, что во дворе просто идет собрание, и скоро оно закончится, и тогда опять всё будет как раньше.

«Смотрите! Смотрите! – кричал Стёпка «Грузчик», свесив ноги с подоконника и опасно наклоняясь вниз. – Мой брательник объявился! Вон идет!»

У Стёпки была большая семья, и она почти вся собралась у подъезда.

«Привет, ма! – громко кричал Стёпка вниз. – Привет, па!»

Зомби поднимали головы, эхо отражалось от стен соседних домов, и казалось, что это родители отвечают Стёпке.

Вот ради таких моментов дети и проводили у окон почти всё свободное время.

Каждый день они смотрели вниз и видели всё, что делают взрослые…

* * *

– Почему вы не зомби? – спросил утром Данила у старика, сидящего за столом. Тот молча пожал плечами, отхлебнул горячий бульон из фарфоровой чашки и положил в рот два сухарика с чесночным вкусом.

На кухне собрались все – это была большая кухня. Ребята с тревогой и надеждой смотрели на взрослого, который каким-то непостижимым образом оказался здесь – среди них.

– Где вы были, когда появились крикуны? – продолжал допытываться Данила.

– Дома.

– Вы слышали их?

– Конечно.

– Но все взрослые, которые слышали крикунов, рано или поздно превращались в зомби.

– Я знаю.

Данила долго молчал, подергивая себя за губу. Потом объявил:

– Вы должны уйти.

– Почему? – удивился старик, бережливо смахивая крошки в ладонь и отправляя их в рот.

– Вы превратитесь в зомби и наброситесь на нас.

– Не собираюсь я ни в кого превращаться. Я хочу вам помочь.

Данила хмурился, догадываясь, что этот дядя Боря скоро начнет всем здесь заправлять.

– Уходите!

Старик подвинул к себе кухонный нож и улыбнулся:

– Нет, дети, я уже не уйду.

* * *

Опасения Данилы оправдались – с приходом дяди Бори жизнь в квартире стала меняться. Он был странный человек – не похожий на тех, кто сейчас бродил во дворе. Он много шутил и смеялся, играл на гитаре и пел непонятные песни. Он заставлял ребят читать и запрещал подходить к окнам.

– Там нет ничего хорошего, – говорил он. – Там только мерзость, ужас и смерть. Вы не должны это видеть.

Дядя Боря учил не слушать крикунов, хотя всем было известно, что это невозможно: безумные вопли проникали в голову, даже если закрыть окна и заткнуть уши.

А еще дядя Боря обещал, что однажды они все выйдут из этой квартиры и отправятся в безопасное тихое место, где можно будет навсегда забыть о страхе. Некоторые ребята верили этим рассказам. Но остальные пока больше прислушивались к Даниле – ведь они жили в его доме, он был здесь главным.

– Не нужно никуда уходить, – говорил Данила своим товарищам в четверг. – Это наш дом и наш двор. А там внизу – посмотрите! – там же наши родители.

Старшие ребята – все, кому уже исполнилось двенадцать, – стояли на лоджии, курили и смотрели вниз. Там внизу лежало тело Надин, похожее на раздавленного таракана.

– Если мы ничего не сделаем, то старик нас убьет, – едва слышно говорил им Данила. – Крикуны превращают в зомби всех взрослых. Скоро придет его очередь, и тогда он сожрет нас… Мы должны от него избавиться!

* * *

В ночь со вторника на среду Коля Птицын проснулся от непонятного шума. Ему хотелось пить, и он выбрался из своей кровати, чтобы пойти на кухню, где с недавних пор обосновался дядя Боря и где на столе всегда стоял графин с кипяченой водой.

Коля крался на цыпочках мимо закрытых комнат, где отдыхали другие ребята.

Но вот опять впереди что-то стукнуло, и Коля замер, таращась в темноту. Ему показалось, что там мелькнул неясный свет, – но единственный работающий фонарик был у одного Данилы, а спичками и зажигалками разрешалось пользоваться только старшим ребятам.

Так кто же там шумит? И не накажут ли его за хождение ночью?

Коля постоял, ожидая, не повторится ли шум. Потом все же решился и, прижимаясь к стенке, двинулся дальше – к кухне. Он оставался в тени, и поэтому его так никто и не заметил. А вот он видел всё.

– Что случилось? Кто вы, ребята? Что происходит? – спрашивал дядя Боря, пытаясь заслониться ладонью от колючего света фонаря.

Ему не отвечали. Пять человек стояли полукругом. Он не мог их рассмотреть, но он знал, кто это.

– Вы что, пришли меня убить? Но вы же дети! – недоверчиво улыбающийся дядя Боря начал подниматься со своей постели, похожей на большое птичье гнездо. И тогда грянул первый выстрел, опрокинувший и цель, и стрелка.

Но старик остался жив. Он хрипел, царапал стену и пытался встать. Кажется, он что-то говорил, но вместо слов из его рта вырывалась густая и яркая кровь. В боку дяди Бори хлюпала большая дыра. Перебитая рука болталась на каких-то тонких веревочках, словно оторвавшаяся конечность игрушечного робота-трансформера.

Четыре раза хлопнула винтовка – четвертая пуля попала старику в глаз.

И всё кончилось.

Застучали двери. Завизжали девчонки. Заплакали малыши.

– Дядя Боря превратился в зомби, – объявил Данила, выключив фонарь. – Нам пришлось его застрелить.

Коля пятился, пятился и пятился, закрывая рот руками, боясь, что крик правды сейчас вырвется, и тогда он сам увидит два черных глаза, направленных на него, – глаз Бенелли и глаз Сако. Тени шевелились на стенах, будто готовились броситься и задушить.

Он наткнулся на заспанную Марину, выходящую из девчачьей комнаты.

– Что случилось? – спросила она.

Он не ответил, только прижался к ней, дрожа. Она провела рукой по его волосам – он вспомнил маму и зарыдал.

Пятнадцатилетний Лёва Кашкин, проходя мимо них, ущипнул Марину за грудь. От него пахло порохом и еще чем-то незнакомым.

– Идите спать, дети, – сказал он ломающимся голосом. – А к тебе, Маринка, я загляну завтра вечером…

* * *

Остаток ночи прошел спокойно.

И даже утром еще ничего не произошло – в комнате, где отдыхали ночные герои, было очень тихо, и никто не решался их потревожить. Только в обед обеспокоенная отсутствием брата Марианна отправила Свету проведать закрывшуюся компанию, узнать, всё ли у них в порядке.

Коля как раз нес воду с крыши, когда Света открыла дверь – и завизжала.

Почему-то Коля сразу понял, что произошло. Он бросил ведро – и через минуту это спасло ему жизнь – нагоняющий его зомби поскользнулся в луже и упал.

Но это случилось позже.

А пока Коля просто стоял и смотрел, как из комнаты выбираются жуткие фигуры: у одной за спиной болталось ружье Бенелли, другая волочила за собой винтовку Сако, третья все еще держала в руке фонарь – но выронила его, потянувшись к Свете.

– Мама! – вскрикнул Коля и бросился вперед. Он схватил перепуганную девочку за руку и потащил её в сторону. Наверное, зомби настиг бы их, но тут в его объятья угодил всезнайка Вадик, выскочивший из бильярдной. Мальчик закричал, зомби крепко обнял его, и они вместе повалились на пол…

Их было пятеро – те самые подростки, что ночью пришли на кухню, где спал дядя Боря. Тогда они были людьми, пусть и маленькими. Теперь они повзрослели и стали монстрами.

Коля подтолкнул Свету к выходу на крышу и увидел Марину.

Пятнадцатилетний Лёва Кашкин, превратившийся в зомби, тоже увидел её и шагнул ей навстречу…

Если бы не лужа на его пути, если бы не ведро у него под ногами, – из той квартиры не ушел бы никто.

* * *

Потом они стояли на краю пропасти: перепуганные девочка-подросток и два ребенка.

– Дядя Боря говорил, что из города можно убежать, – сказал Коля.

– Да, я помню, – отозвалась Марина. – Он рассказывал, что в гараже его дома стоит большой фургон, в котором есть еда, вода и бензин. Ключ уже в замке зажигания.

– А ты умеешь водить машину? – спросила Света.

– Немного, – кивнула Марина. – Папа учил меня…

Крики в квартире стихли. Закрытая дверь дернулась несколько раз, щеколда отлетела, и на крышу выбрался первый зомби. Он был весь перемазан кровью, но дети узнали его – это был Стёпка «Грузчик».

– Они убили дядю Борю, – сказал Коля. – Он не был зомби. Он до конца оставался человеком. Я всё видел.

– Идем, – сказала Марина.

Она крепко взялась за стальной трос, по которому вился тонкий провод, закинула на него ногу и повисла над краем пропасти, на дне которой ворочалась гниющая толпа.

– Держись крепко, не упади, – сказала Света, помогая Коле забраться в петлю, сделанную дядей Борей из ремня и проволоки. – Не смотри вниз и не слушай крикунов, если не хочешь стать такими, как они.

Она подтолкнула зажмурившегося мальчика и, обернувшись на ковыляющего к ним зомби, тоже ухватилась за провисающий трос.

Им предстоял длинный и трудный путь; начиналась долгая самостоятельная жизнь…

Евгения Максимова

Данька

Здесь практически не было жизни – она осталась внизу.

Тут – гудел в ушах ветер, тут питало солнце синюю-пресинюю толщу воздуха. И только где-то далеко-далекооооо – зеленела земля, расчерченная на пестрые лоскуты – леса, поля, речка… Но Данька вниз не смотрел – он видел лишь друга Кольку: в нем как раз жизнь бурлила.

Бурлила она и в Колькином «тандем-мастере», и в том, кто катал его, Даньку.

Но взрослые дяденьки, безэмоционально выполняющие свою работу по – наверняка! – пятитысячному разу, не были интересны восьмилетнему мальчугану. А вот Колька, жадно впитывавший солнечную синеву, круглые очертания горизонта и с заявленной скоростью двести километров в час приближающуюся землю, вызывал целую бурю чувств. Висел он в небе напротив Даньки, в каких-то десяти метрах – его радость была самой что ни на есть светлой и чистой, как воздушный поток. И именно это примиряло Даньку – с чуждой средой и отсутствием жизни в ней.

– Как здорово!!! Давай еще!!!!!!!!!!!

– Еще? – Данька нервно передернул плечами.

С одной стороны, ему не хотелось расстраивать друга. С другой – идти против неписаного закона, которому подчинялись все на аэродроме: сюда приходят, чтобы прыгать. Против законов вообще идти сложно, а против неписаных – тем более.

Но главное было «в-третьих»: Даньке была нужна жизнь. Сама жизнь как таковая. Здесь, внизу, она была повсюду – не только и не столько в охваченных жаждой неба парашютистах. Она пульсировала в воробьях, клевавших покрошенную им булку. В червяках, рыхлящих почву. В самой почве, таящей мириады грибных нитей…

Как это объяснить другу, в глазах которого только жадное желание вновь окунуться в звонкую синеву? Как достучаться до него, если обидные слова – о трусости – уже готовы сорваться с его языка?

Помощь пришла неожиданно:

– Отвяжись, – с грубоватой, но прочувствованно-неподдельной заботой буркнул парень, катавший Кольку. – Против воли прыгать нельзя.

– Почему? – Колька, на какое-то время забыв о друге, с восторгом уставился на бывалого парашютиста. – А как же…

– Смелость? – улыбнулся летун – почему-то с грустью. – Смелость – это хорошо. Но ее одной недостаточно. Иногда прыгать нельзя.

– Нельзя? – От такого поворота разговора Колька нахмурил лоб.

Как это? Там же… так… так… непередаваемо здорово! Как можно отказаться?

И Колька оглянулся по сторонам, будто ища поддержки у парашютистов. Потом перевел взгляд в небо – такое синее и манящее.

– Как так – нельзя прыгать? – не найдя ответа у окружения, вопросительно уставился он на своего тандем-мастера.

Тот присел на корточки:

– Надо уметь слышать себя. Вот он – умеет.

– Да? – Колька по-новому посмотрел на закадычного друга. С уважением и… благодарностью. Благодарностью за то, что этот всемогущий летун разговаривал сейчас с ним как с равным.

А потом выпрямился во весь рост и взял его, Кольку, за руку:

– Тебе ведь нравится у нас? Пойдем, познакомлю со всеми.

И они ушли. Данька поймал ощущения Кольки – мгновение колебания: мол, нельзя оставлять друга одного. Но оно длилось лишь секунду или две, а после порядок, властвовавший на аэродроме, целиком подчинил себе мальчишку.

* * *

Данька остался один.

Ему не было скучно, отнюдь. И даже не потому, что рядом были родители – и его, и Колькины, относившиеся к нему, как к сыну. И не потому, что кругом жили парашютисты – жизнью аэродрома, исполненной не только страха и его преодоления, но и рождающейся в результате этой борьбы невероятной свободы.

Просто здесь, на земле, была жизнь. Та самая, к которой он принадлежал и которая питала его. Которая звала его, Даньку, на помощь.

– Сейчас! – деловито отозвался он.

И, чуть задержавшись, – взлетал самолет, уносивший ввысь его друга, – бегом побежал к кромке леса.

Там, у корней дуба (а это был именно дуб, а не сумрачная ель или звонкая сосенка, Данька знал совершенно точно!), попал в беду птенец. Данька видел его – желтоватый пушистый комочек, оплетенный, пронизанный серо-сизым страхом. Видел и спешил на помощь, повторяя, как заклинание: «Потерпи».

– Потерпи! – Совсем-совсем юная девушка-парашютистка неудачно приземлилась и уже минут пять сидела на поле, держась за лодыжки и умудряясь при этом манипулировать стропами. Как именно – Данька не знал, но отчетливо чувствовал, зачем: чтобы строгий дядька, от которого зависело, пустить девчонку в небо сегодня еще раз или нет, не запретил ей следующий прыжок. Лицо у девушки было растерянно-обиженное (словно ее вот-вот оставят без сладкого). И эта вот обида перекрывала нешуточную боль в ногах.

– Потерпи! – Нескладный, но не по-детски решительный мальчишка лет восьми через поле бежал к девушке. И, хотя расслышать что-то в гуле приземляющегося самолета было почти невозможно, она уловила это его «Потерпи». Двигался он странно, отступая на полном ходу то вправо, то влево – будто обходя что-то там, в траве.

– Потерпи! – Мальчишка приложил маленькую обветренную руку, и боль утихла.

Нежданный спаситель утер капельки пота со лба:

– Тебе лучше? Ты потерпи. Я скоро!

И, прислушиваясь к чему-то, виновато добавил:

– А то он…

Что именно «он», мальчишка не договорил. Вскочил и тем же самым странным бегом, с зигзагами вправо-влево, бросился в сторону леса.

– Потерпи! – Желтоватый комочек уже совсем пропитался сизой бедой. Даньке осталось всего несколько шагов.

– Потерпи! – Мальчик остановился, протянул обе руки. Одну в направлении комочка. Вторую – вниз. И оттуда тоже шел зов – огненно-красный призыв о помощи вместо холодно-красноватой жизни дождевого червя.

– Потерпи! – Подземный житель был спасен! Его жизнь виделась Даньке тоненькой ниточкой. Просто разорвать, просто стянуть и связать расползающиеся кончики. И вот оно, снова живое. Теперь – на помощь птенцу, выпавшему из гнезда. Выпал бедолага неудачно, повредил косточки. Много-много косточек.

– Ты потрепи, – Данька гладил птенца осторожно: лечить сразу было опасно. – Потерпи, пожалуйста.

И мальчик зажмурился, уходя из этого мира и оставаясь в нем одновременно; устремляясь в другой слой, на этот раз… на этот раз… На этот раз… все-таки – жизни.

– И что с тобой делать, несмышленым? – Данька открыл глаза.

На ладошке сидел уже здоровый и зверски голодный коричневый птенец. Широко и возмущенно разевал он желтый клюв.

– Что с тобой делать, тебя спрашиваю? – насмешливо обратился к спасенному мальчик, прикидывая, как быть. Родители птенца могут не принять – такое случалось, и не раз. А времени проверять – прижился ли обратно? – не было.

Его, Данькины, родители «живность» домой не возьмут: у матери аллергия. Колькины – тоже, у них кошка. Парашютистам подкинуть? Свой же летун, «аэродромный»… Пожалуй, можно попробовать. А кому?

Данька прикрыл глаза, вспоминая, кто из прыгунов подобрее сердцем к братьям меньшим.

– «Тандем-мастер»… не подойдет. И этот – нет. И этот… – Данька сосредоточился, ощупывая внутренним зрением суетившихся на поле людей. – …А вот эта… – есть контакт!

И мальчик, едва не крича от радости, помчался обратно на поле – к той самой девушке, что баюкала еще гудевшие болью ноги. Девушку надо было еще немного подлечить, а заодно – познакомить с новым пернатым приятелем.

* * *

– А я говорю, вставай!

Данька сурово насупил брови: и кто тут «трус»? Он, не стремящийся, как все, в небо? Или девчонка, испуганно вцепившаяся в птенца, как в последнюю опору?

Из клюва прирожденного летуна торчала половина червяка. Вторая, извивающаяся, осталась в земле. Данька был доволен собой: разделил подземного жителя аккуратно, не повредив.

– Вставай! – мальчику нужно было туда, на поле.

Там озирался по сторонам уже приземлившийся Колька. Другу не терпелось рассказать, поделиться, похвастаться! Даньке не терпелось еще больше – ухватить, почувствовать, впитать Колькино счастье. Такое живое и озорное, такое емкое. Такое… Колькино. Даня так щедро черпал из внутреннего источника, помогая девушке и птенцу, что теперь глоток чистого, как колодезная вода, наполненного солнцем счастья был для него лучшим средством восстановить силы.

– Вставай! – Данька терял терпение. – А не то тот всемогущий дядька…

Какой именно «дядька» и чем он был на его, Данькин взгляд, «всемогущ», мальчик уточнить не успел: девчонка, с ужасом оглянувшись на аэродромную метеостанцию, вскочила на ноги.

Замерла, приготовившись упасть, вскрикнув от боли. Шагнула – неуверенно, едва не раздавив птицу, что держала в руках.

Но Данька был готов и к такому повороту событий: сдерживая желание броситься к другу, он успокаивал девчонку:

– Сколько тебе лет-то?

– Двадцать, – девушка сделала еще шаг. Потом еще.

«А по ощущениям, – неуверенно подумал Данька, – моложе меня».

Девушка шагнула в четвертый раз. А потом и вовсе затанцевала вокруг распластавшегося на траве красного купола…

– Точно, моложе! – Данька все-таки не вытерпел – отобрал у нее птенца. – После верну!

И помчался туда, где ярко-ярко полыхало Колькино счастье.

* * *

– Ты даже не представляешь! – друг так и светился.

Он был неправ. Данька представлял, и еще как. Представлял и ощущал – его, Колькиными, чувствами. И это вот, несравнимое ни с чем: «Уже первый пошел. А теперь второй… Осталось всего два человека; я – следующий. Третий пошел. Четвертый… Обрез. Неужели я – снова туда? Да, конечно! Я – смелый мальчишка, и… шаг! И нет ничего лучше свободы и полета…»

А еще – ветра, что гудит и раздувает его щеки.

И толщи неба, синего-пресинего; и солнца, что пронизывает ее!

И так жаль, что нет рядом Даньки.

И так прекрасно, что можно будет с ним поделиться, а он – обязательно разделит и поймет…

Все это Данька впитывал, переживая, словно собственное, накипевшее солнечной синевой в мальчишеской душе.

– …А потом нас дернуло, и парашют раскрылся! Как мы летали под куполом!!! Он, – Колька поискал глазами тандем-мастера и, не найдя, вцепился взглядом в Даньку, – он закладывал такие виражи… Ух!.. Откуда, кстати, птенец?

– Из лесу, вестимо, – Данька улыбнулся смене настроения, такой характерной для Кольки.

– Пристроил? – Друг деловито осматривал коричневую с белым пичугу. – Дрозденыш, так?

– Ага, – Данька не стал показывать, что так и не удосужился изучить названия птиц. Колька занимался в зоологическом кружке, на его мнение всегда можно было положиться. – Кажись, я его и впрямь пристроил… Прости, забыл, что вам в кружок требуются.

– Мы их все равно раздаем, – Колька был великодушен. – А кто хозяин? И как зовут?

Хозяйка нашлась быстро. Она успела оправиться от излишней радости и сама искала Даньку.

– Юлькой меня зовут, – протянула ладошку девушка.

– А меня – Николай, – приосанился закадычный друг. – У тебя сколько прыгов?

– Двадцать ровно…

Завязался обычный для аэродрома разговор.

Однако девушка все чаще задумчиво поглядывала на свои ноги. На Даньку – с благодарностью и испугом. На дрозденыша…

– Вот уж кому суждено летать! – вырвалось у нее.

– Ты о чем это? – подозрительно уставился на нее Колька.

Юлька пожала плечами и отошла. Данька смотрел на нее – никак, выросла? За какие-то полчаса…

…Или – нет.

– Подержишь? – немного виновато обратилась Юлька к Даньке. – Пойду, в подъем запишусь.

Он нее веяло страхом и надеждой на чудо. Чудо полета? Свободы?

– Подержу, – посочувствовал Данька. – Только я не знаю, когда мы уедем…

Он повернулся в сторону родителей. Те общались с друзьями; были увлечены общими впечатлениями.

– Хотя… не скоро еще. Иди.

Девушка убежала, а Данька, посадив птенца за пазуху, занял наблюдательную позицию.

Новая приятельница вернулась скоро.

– А вот и я!

На Юльке была надета система, руки девушки стискивали шлем. Сейчас она была еще более беспомощной и маленькой, чем тогда, в траве, на поле. Полностью во власти настроения, царящего на аэродроме. Сразу несколько струн в ее душе уже звучали небом – желание проверить себя, не показаться трусихой. Красота неба. Мощь стихии.

«Да они похожи! – Данька, разинув рот от изумления, смотрел на Юльку во все глаза, которые светились точно таким же радостным сиянием, что и Колькины. – Интересно… А как остальные? Тоже такие?»

Мальчишка, не обращая внимания на теребившую его Юльку, внимательно присмотрелся-прислушался к парашютистам.

«Нет, – спустя какое-то время сказал он самому себе. – Не все тут… поэты. Кто-то себя преодолевает, кто-то за компанию, кто-то парашютист от Бога».

И уже, не только для вида, но с искренним интересом посмотрел в небо. Туда, где раскрываясь, громко (и это на расстоянии километра от земли!) хлопали разноцветные купола.

А спустя недолгое время (хватившее на несколько виражей под куполом) Юлька посерьезнела: парашютисты заходили на посадку. Один за другим, по одной и той же траектории, как бы очерчивая параллелепипед.

– Ага, поворот над ангаром, – сосредоточенно и серьезно проговаривала девушка. – Плохо у меня с посадкой-то. Вот и смотрю, как другие садятся… Ага, а над манифестом – второй поворот… О, Господи!

Один из парашютистов приземлялся не так, как остальные: его размотало куполом… и по косой шарахнуло об землю!

– Быстрее! – Данька среагировал мгновенно: сунул птенца в руки Юльке. – Ну?

– Погоди, – инстинктивно схватилась та за пичугу. – Подожди…

Чего именно «ждать», девчонка не знала.

Она понимала, что парашютист приземлялся не по той траектории.

Видела, что он шлепнулся плашмя, да еще и на бетон.

Осознавала, что после этого он не поднимался…

…А вот сделать выводы не могла.

– Но он ведь жив? – испуганно спросила тогда Юлька.

Данька прислушался.

– Жди! – бросил он. И помчался, не обегая дождевых червей – не упустить время! – туда, где распластался на бетоне совсем еще молодой парень.

Куда уже огромными скачками несся его тандем-мастер.

Где, визжа колодками, тормозила «Скорая».

Куда постепенно стягивалась стайка парашютистов…

Но Данька видел не спешащих людей, а крошечный язычок угасающей воли. И жизни.

– Потерпи! – Мальчик шагнул за ней.

Зеваки толкались, пытались не пустить. Кажется, кричала мать. Данька не обращал внимания – все это было далеко и нереально. Реальной была тонюсенькая ниточка жизни. Реальной была лужа крови внутри тела – нужно было пережать источник.

– Потерпи, – начал мальчик свое заклинание.

– Потерпи! – До больницы. Может быть, там помогут осушить саму лужу.

– Потерпи! – Позвоночник, шея. Это ему по силам, это он срастит. Только…

Только Данька чувствовал – силы тают, а сделать надо так много!

…И мать успокоить бы не мешало…

– Потерпи!..

– …Дань?..

Это был Колька. И помощь.

Данька на пару секунд поделил внимание – глотнуть воды. Бросил, не оборачиваясь:

– Предки!

Колька – друг, он должен понять.

– Потерпи! – Уже не хватало сил. Но их можно было взять, если по чуть-чуть – из каждого человека, из искреннего желания помочь. Жаль, что без спроса…

Данька потянулся мыслями к полусотне источников так необходимой ему сейчас силы. Толпа начала рассасываться – ее интерес угасал. Возле упавшего оставались тандем-мастер, дядька, которого так боялась Юлька, и врач «Скорой».

– Потерпи!

Кости на ногах парашютиста начали срастаться; он, прежде лежащий без сознания, шумно втянул полуоткрытым ртом воздух. Но и женщина-врач медленно оседала на траву, теряя сознание, и бледный, как мел, мастер едва держался на ногах.

«Все, хватит! – сказал себе Данька. – Остальное – само».

В сознание ворвалось солнце. А за ним – голоса: Колька, родители. И почему-то Юлька.

– Что это было? – хотели знать все: родители и тандем-мастер; Юлька и дядька, которого она так боялась (оказавшийся начальником наземной безопасности аэродрома); остальные – парашютисты и сочувствующие.

Данька сказал:

– Тут требовалась помощь, и я помог.

Разумеется, ответ никого не удовлетворил: люди зашумели… и затихли, недоуменно переглядываясь. Потом раздалось робкое: «Чудо!»

«Чудо!»

«Чудо!!» – разлетелось по толпе.

А потом опять смолкло; все взгляды вновь устремились на Даньку.

Данька говорить не стал – больше всего на свете он хотел лечь и уснуть. Он оглянулся на Кольку в ожидании помощи.

– Это он так всегда, – неуклюже вступился за друга тот.

Встал между ним и толпой; раскинул, защищая, руки… Спустя миг к нему присоединилась и Юлька:

– Не видите, что ли?! – тыча в толпу пичугой, крикнула она. – Силы потратил человек. Совесть поимейте!

Это были, конечно, самые несвязные аргументы на свете, но толпа откатилась на пару шагов. Данька опустил голову на руки, чувствуя, как трава щекочет щеку.

– Спит! – прислушался к дыханию друга Колька.

Парашютисты потолкались, а потом разбились на кучки – обсудить происшествие.

С Данькой остались пятеро – родители, Колька, Юлька и птенец. Они не участвовали в спорах – потом узнали, что между жаждой сенсации и осторожностью (подсудным могло оказаться дело, не случись чуда) победила осторожность.

Не смотрели они и на Даньку – думали, каждый о своем.

Мать – что-то такое неопределенное и теплое.

Отец – приблизительно то же, только с примесью: «Надо было все-таки купить новый велосипед. Завтра же в магазин!»

Колька думал о птенце – хорошо, что останется у Юльки!

А Юлька… Юлька не думала, она знала – какая-то пара десятков прыжков, и они ей больше не понадобятся. Кажется, за эти минуты она все-таки стала немного взрослей.

Птенец же просто радовался жизни.

Наталья Колесова

Случай из смерти

– Какие лю-уди!

Васильев вышел из-за стола, словно намеревался заключить гостя в сердечные медвежьи объятия, но, в конце концов, протянул широкую ладонь. Кирилл с трудом выдрал помятую руку из немилосердно-дружеской хватки и спрятал обратно в карман. На улице моросил дождь, пальто намокло и воняло шерстью – плюсом ко всем стойким и привычным запахам морга.

– Давненько ты к нам не заглядывал!

И еще бы век не заглядывать! Не вынимая рук из карманов, Кирилл прошелся по тесному кабинету, выглянул в окно. Темнота, дождь, струящиеся огни машин, мерцающие – фонарей и окон. Ветер раскачивал деревья, и ветки настойчиво стучали в окно, желая то ли войти, то ли разбить его окончательно – вот и давняя трещина, залепленная скотчем. Сколько он себя помнил, стекло никогда не меняли. Вообще здесь ничего не менялось – ни в запахах, ни в обстановке. Разве что… – он посмотрел в окно, выходящее в соседнее помещение, – рентген вон подвезли. Помнится, Васильев все ругался, мол, чтобы установить, как именно были раздроблены кости, вместо обычной рентгенограммы вскрывать приходится. Добился, значит.

– И что же привело к нам, сирым и убогим, мага высшей категории, а, Кирюша?

Только Пашка Васильев так его и называл. Да еще бабушка.

– Не свисти, – сказал Кирилл сквозь зубы. – Тебе ведь уже звонили из СКМ[8].

Васильев отпираться не стал.

– Ага! Что, все-таки по вашей линии?

– А ты и рад! – буркнул Кирилл. Обыкновенная и магическая полиция, как и медики с волшебниками-целителями, хоть и сотрудничали в особо сложных случаях, но всегда радовались, если этот самый случай выпадал другому. – Мне обещали копию акта осмотра места происшествия. Передали?

– Я ж тоже был на выезде со следственной бригадой! – Васильев стянул со стола листок, театрально потряс в воздухе и вручил Кириллу. Следующим судмедэксперт с готовностью протянул акт исследования тела и сообщил гордо, словно ожидая похвалы: – Ради тебя сегодня на планерке труп у начальства стребовал, в секционной работал! Сказал, нужны данные для моей диссертации.

– Ай, ты моя же молодца! – пробормотал Кирилл машинально, читая сразу заключение: то же, что и в предыдущих случаях. Изнасилование. Удушение.

– Тут приходил эксперт из магов, – пренебрежительно сообщил Пашка. – Тоже выдал свой акт. Вот ни черта я не понимаю в этих ваших… остаточных следах некромагии и прочих… эманациях!

– А я ни черта не понимаю в этих ваших пробах на идеомускулярную опухоль, но ведь верю же… Родственники, надеюсь, еще не объявились?

– Не-не, все путем, все на законных основаниях, разрешения спрашивать не у кого! Девочка вся ваша!

Машинально разминая пальцы рук, Кирилл рассматривал тело, лежавшее на каталке. «Труп женщины правильного нормостенического телосложения, удовлетворительной упитанности, скелетная мускулатура умеренно упругая на ощупь, не рельефная…» Говоря человеческим языком, ладная девочка.

Была.

Кирилл всегда отказывался работать с детьми и подростками: личный профессиональный принцип (а попросту – задвиг), который имеется у всякого высоко-квалифицированного спеца. Сейчас открутиться не удалось. Нарисовалась серия ритуальных убийств именно подростков, совершенная преступником с магическими способностями. А потому СКМ совместно с полицией и Слухачами рыли землю не то что копытами – бульдозером, и любой уклонявшийся от сотрудничества становился в их воспаленных глазах если не подозреваемым, то его пособником… Да и разве он сам не хочет это остановить?

Но, глядя сейчас на мертвую девочку, Кирилл остро сознавал, что пожалеет о своем согласии. И еще как.

– Мозг опять в живот зашил?

– Не-не, на месте, сказали же, что ты работать будешь, а тебе такое не нравится! Только зря, подтекать ведь будет, – недовольно заметил Васильев.

– У меня не будет, – пообещал Кирилл. Даже начинающий некромант может без особых усилий удерживать тело от дальнейшего разложения в течение нескольких дней. Опытный – девять. Ас – сорок. Правда, необходимое условие длительного… хранения – это самое тело должно находиться в непосредственной близости от «запечатавшего» его мага. Насколько долго мог держать печать он сам, Кирилл не знал, но уже и не задумывался над этим.

– Я вон и шовчики смотри какие аккуратные сделал! – заискивающе указал Павел.

– Не подлизывайся, – произнес Кирилл сквозь зубы, – можешь оставаться. Только сиди в углу и не мешай.

Магия уже поднималась по телу холодными кольцами ползущей по дереву темной змеи. Пока она не достигла рук, Кирилл поспешно стряхнул с кончиков пальцев заклинание, заключившее судмедэксперта в невидимый кокон защиты.

За себя он уже давно не боялся.

Васильев забился в угол, переводя взгляд с лица Кирилла на белое тело на каталке. Какое – мешать! Он даже дышать будет через раз – как всегда, когда наблюдает за работой некров.

Некромантов как таковых в магической среде наперечет: подобные способности очень редки и даже самые опытные Слухачи не всегда могут определить их у одаренного ребенка. Говорили, Кирилл был суперталантлив. Даже не обладающий никакими магическими способностями Павел мог сравнивать и понимал, что так быстро, четко, уверенно до небрежности работает только один Нефедов. И, в отличие от коллег, уходил некромант после сеанса на своих двоих не только не обессиленным, а, кажется, еще более энергичным. Будто черпал силу – не то из самих поднятых (а в них есть сила?), не то и вовсе из потустороннего мира (а он существует?).

Как-то Васильев настолько достал Кирилла своими бесконечными вопросами, подкрепленными нескончаемыми же дозами спиртного, что изрядно набравшийся некромант даже попытался ему объяснить способы и технику поднятия и упокоения мертвых. Но в памяти судмедэксперта остались практически одни лакуны, разбавленные парой предложений – да и то не сам смысл, а скорее жутковатые ощущения то ли темной волны магии, захлестывающей с головой, то ли бесконечно вьющейся по телу ледяной змеи, пожирающей это самое тело и самое себя тоже…

* * *

Он прекрасно помнил, как увидел этого парня впервые.

При задержании полиция застрелила похитителя детей. Никто не знал, где тот держит пленников, и по логике вещей после трех дней одиночества в замкнутом пространстве, без еды и воды, те вполне уже могли погибнуть.

Тогда и привели некроманта.

…Маг был слишком молод.

На взгляд Пашки Васильева, танатолога-интерна бюро судмедэкспертизы, некромант вообще тянул на старшеклассника – это в лучшем случае. Невысокий худой парень двигался по указанию сопровождавших его куратора и следователя, жмурился на длинные лампы дневного света, оглядывался по сторонам, втягивал голову в плечи… Будто был в морге в первый раз.

Или в первый?

«Но покойника он явно видит не впервые», – понял Пашка, когда маги остановились перед каталкой с трупом похитителя. Парень задумчиво подпер подбородок длинными тонкими пальцами, поглядел пару минут. Потом двинулся кругом: медленно, чуть ли не приставляя носок к пятке, как будто измеряя длину мертвеца (единица измерения – длина стоп некроманта). Остановился над головой похитителя, наклонился низко, разглядывая его лицо, как птица – то одним, то другим глазом. И вновь двинулся в обход каталки… К девятой петле у Васильева уже голова кружилась.

Наконец парень то ли нашел, что искал, то ли попросту собрался с духом. Кивнул неотступно следовавшему за ним куратору, словно что-то подтверждая или… разрешая? Маг поспешно достал из квадратного саквояжа пузырек, капнул маслянисто отливающую в тусклом свете жидкость на лоб трупа, на живот, потом на каждую из синих громадных стоп. В холодильной сразу запахло чем-то горьким и морозным. Парень окунал палец в жидкость, точно в чернила, и оставлял на теле похитителя знаки, заковыристые, как иероглифы. Куратор сунулся было что-то поправить или подсказать – парень дернул головой и зашипел на него так, что даже Пашку пробрало. Маг поспешно попятился к стене, напряженно наблюдая за некромантом: так, и кто же тут кого курирует?

Парень стоял в головах трупа: глаза закрыты, неподвижные руки со сложно сплетенными пальцами застыли над лицом похитителя. Некоторое время ничего не происходило.

…Разве что в комнате постепенно становилось темнее, как будто падало электрическое напряжение, лампы начали мигать, точно собираясь перегореть. Наверняка из-за этого лицо мага приобрело такой же бескровный оттенок, как и лицо трупа. Парень медленно поднял голову к потрескивающим лампам (остроносый профиль, опущенные веки, оскаленные зубы), руки взметнулись следом, описывая в воздухе замысловатые фигуры…

Труп шевельнулся. Вернее, по нему прошли судороги: вначале еле видные, потом заметнее, сильнее. Потом мертвец приподнялся – резкими судорожными движениями, как заржавевший робот, и сел, сложив на голых коленях длинные мосластые руки…

Он отвечал на вопросы следователя – сипел трудноразличимые слова и резко дергал головой, обозначая «да» или «нет». Когда оперативник не понял, где находится сарай с запертыми детьми, даже попытался начертить схему. Реагировал мертвец только на вопросы и команды некроманта, повторявшего ему слова следователя, и не сводил с него тусклых бельм – точь-в‑точь верный пес, ждущий похвалы от любимого хозяина. Зато пожилой угрюмый следователь даже глаз ни на кого не поднимал, сидел, нахохлившись, подняв ворот пальто, водил ручкой по бумаге, конспектируя признания похитителя. Под конец еще и расписаться заставил. Пашка задумался: а насколько правомерно признание, данное преступником уже ПОСЛЕ смерти?

Осмелевший интерн крутился рядом, разглядывая сидящий труп: в первый раз такое видел. Даже пару раз потыкал пальцем. Но когда мертвец повернул в его сторону голову – резкими, отрывистыми, какими-то… куриными движениями, Васильев мгновенно потерял охоту к контакту. Хотя интересно было бы проверить рефлексы, ведь в мединституте никогда не изучали посмертных.

Потом некромант и поднятый несколько часов сидели бок о бок в ожидании, пока подтвердятся данные. Павлу все больше казалось, что в холодильной сидит не один, а сразу два трупа: таким бледным и изможденным выглядел молодой некромант. Он задремал, и мертвый похититель начал заваливаться набок, едва не упав с каталки. Маг-куратор издал короткий возглас, парень вздрогнул, просыпаясь, открыл глаза и сел прямее – мертвец, словно передразнивая, синхронно повторил все его движения.

…Следователь выслушал, что ему сообщил зажужжавший телефон, сказал, ни на кого не глядя: «Нашли», – поднялся и ушел, держа одной рукой папку, а другой застегивая пальто. «Мог бы и спасибо сказать, между прочим», – подумал Васильев, неожиданно задетый.

Не только подумал, но и, оказывается, произнес вслух, потому что пожилой маг, бледно ему улыбнувшись, отозвался:

– Люди редко испытывают к нам благодарность. Кирилл, можешь отпускать. Кири-ил, ты меня слышишь?

– А? – Парень вскинул голову, точно опять задремал или глубоко задумался. – Всё?

Неожиданно легко и резко поднялся, потянулся, покрутил затекшей шеей. Мертвец начал было вставать следом, тоже пытаясь потянуться, – смотреть на это было жутко. Кирилл небрежно махнул на него рукой, точно стряхивая с пальцев капли воды – и у куклы-трупа как будто разом отрезали все связывающие с кукловодом нити – он сначала повалился на каталку, потом, согнувшись, грохнулся на пол.

Маги направились к двери.

– Эй, – пробурчал Пашка, – а прибирать кто за собой будет?

Юный некромант бросил, не оглядываясь:

– Ты и приберешь!

И Васильев понял, что тоже не любит некромантов.

* * *

Сейчас они стали лет на пятнадцать старше, на столько же опытней, несколько (некоторые и в несколько) тяжелее и куда циничней – ну что такое бравирующий своим мужеством студент-медик, впервые очутившийся в анатомическом театре, по сравнению с теми, кто ежедневно работает с трупами?

Или поднятыми.

«Но иногда и нас все еще пробирает», – думал Васильев, наблюдая, как Кирилл укутывает девушку халатом, поспешно сдернутым с вешалки в кабинете судмедэкспертизы. Девушка – она уже сказала, что ее зовут Алиса, – держала у груди простыню и озиралась по сторонам. Встречая взгляд ее больших голубых глаз, Васильев всякий раз дергался, еле удерживаясь от дурацкого желания пробормотать «свят-свят-свят».

Все пошло наперекосяк.

Правда, поначалу Кирилл этого не понял. Работал как обычно – по ключу-жесту вошел в измененное состояние, в котором видят, слышат и ощущают куда больше и тоньше, чем в обычном. Заученные жесты, слова-формулы, восстановление разрушенных связей, нервов, волокон мышц, по которым пойдут электрические и энергетические импульсы, на время заставляющие мертвое тело двигаться, слышать, видеть… Иногда даже чувствовать.

Никаких зелий – допингов или релаксов – он на своих сеансах не употреблял. Просто не нуждался в них. Разве что пару лет назад, когда при аварии на шахте пришлось поднимать погибших при повторном взрыве метана горноспасателей, чтобы те продолжали вытаскивать еще живых шахтеров… Последние дни спасательно-разыскных работ Кирилл жил уже на психотропных. Мертвецы стали его глазами, руками, которыми он находил и вытаскивал на поверхность тех, кто не сгорел, не задохнулся, кого не придавило рухнувшими угольными пластами… А потом еще месяц чувствовал себя полуослепшим инвалидом с ампутированными конечностями – так остро ему не хватало его поднятых…

Сейчас Кирилл вспоминал об этом со стыдом. Он ведь всегда так гордился, что относится к своей работе как… к работе.

Присутствие он заметил не сразу: привык к тому, что при обращении к смерти рядом появляется множество странных сущностей, теней, сгустков чуждой энергии и прочего непознанного, а возможно, и непознаваемого, с чем некроманту-практику просто некогда разбираться. Вот и сейчас маячило нечто на периферии зрения и границе сознания – то ли легкая туманная дымка, то ли белое свечение… Свечение становилось ярче, начало мерцать, мигать… пульсировать. Словно чье-то ритмично бьющееся сердце.

Кирилл наконец повернул голову, чтобы посмотреть, что это еще за новое явление…

* * *

В любой религии существует такое понятие, как душа – как ты ее ни называй, под каким соусом ни преподноси. Нечто эфемерное, наукой не подтвержденное, беспристрастными приборами не зарегистрированное. В нее верят все, без исключения, некроманты – даже те, кто с нею никогда не сталкивался.

Кириллу сталкиваться приходилось.

В первый раз в раннем детстве.

Во второй раз – в двадцать пять. Тогда академик Ким Баев, на учебниках которого выросло не одно поколение студентов-магов, ушел в своих исследованиях так далеко, что уже не смог вернуться. Вытаскивали его втроем, но, как оказалось, поздно.

По мнению Кирилла, самого молодого из тройки-сцепки магов, поднятый Ким держался бодрячком. Для начала ученый вкусно обматерил коллег, которые, на его взгляд, сработали так непрофессионально и неосторожно, что он сам мог бы утянуть их за собой в смерть лишь одним движением пальца. Когда он продемонстрировал это самое движение, Кирилл и впрямь почувствовал, как нечто в нем ворохнулось – словно грудная клетка раскрылась, как шкатулка, готовясь выпустить на волю его собственную бабочку-жизнь. Быстро и остро глянувший на него Ким – лысый, костлявый и древний, как сама смерть, – смущенно хмыкнул и опустил руку.

Баев отнесся к своему посмертию философски. Несколько дней вместе с коллегами не вылезал из лаборатории, делая какие-то замеры, соскобы, облучения, пробы, надиктовывая «путевые записки», как он называл собственные погружения в смерть.

Кириллу приходилось торчать тут же. Он не понимал, почему Баев не отпускает его ни на шаг, даже еду ему приносят в лабораторию: несколько загруженных тарелками подносов. Хотя Кирилл и без того не жаловался на аппетит, теперь он был постоянно голоден. И постоянно хотел спать. Поначалу Нефедов думал, что придремывает исключительно со скуки: не был он ни разу теоретиком и из всей ученой болтовни его интересовали лишь практические наработки, способы ускорения процесса поднятия-упокоения мертвых и защиты – чтобы не вернуться однажды вот таким вот… Баевым.

И еще Кирилл мерз, кутался в теплые вещи и жался к батарее, которые в учебных и научных заведениях традиционно еле тлеют: не дай бог мозги студентов и академиков размякнут и перестанут работать от излишнего тепла. Очнувшись в очередной раз от судороги холода, Кирилл передернул плечами – заболевает он, что ли? Или от недосыпа трясет? Поднял голову и встретил взгляд Баева. Мертвый некромант стоял неподалеку, оценивающе рассматривая его немигающими глазами.

И Кирилл наконец понял. Да ведь было уже такое, было!

– Вы?!.

Синие губы старика скривились в сардонической усмешке. Он не стал отпираться.

– Я. Ты моя батарейка, малыш! Редчайшая, мощнейшая батарейка. Но, кажется, и твой заряд уже садится. Давно на себя в зеркало смотрел? – Баев демонстративно принюхался и провозгласил: – Ну что, кажется, тут наконец запахло мертвечиной? Пора мне уже подыхать окончательно! – И на хор протестующих (хоть и не полностью искренне) голосов: – Что мог, рассказал и передал. Остальное в ваши тупые головы все равно не влезет, хоть останься я тут с вами до самого своего… разложения.

Умирать во второй и окончательный раз Баев решил в компании старого друга и опять же – Кирилла. Нефедов упирался до последнего. Его все еще временами пошатывало и трясло – и от слабости, и от негодования: так вслепую его никто не использовал… с детства! Баев, словно ядовитый клещ, заморозил место… укуса и мог высосать Кирилла целиком, а тот бы этого даже не заметил!

Старики сидели тихо, обнявшись. Кирилл торчал у дверей, сложив на груди руки, остро ощущая неловкость и собственную здесь неуместность.

– Тело мертво, а мозг готов проработать еще хоть целое столетие… Жаль, что не дожил я до того времени, когда будут пересаживать мозги. А то и душу. Вот в такое вот молодое тело, – под тоскливыми взглядами стариков Кириллу захотелось тут же выпрыгнуть за дверь. Баев слабо усмехнулся: – Не дрейфь, малыш! Душа моя тоже устала и готова уйти. Так что это даже не смерть – освобождение. Но что ты будешь делать, когда душа будет отчаянно цепляться за умершее тело?

…Вот сейчас он это и узнает.

* * *

Васильев недаром столько раз присутствовал на сеансах некромантов. И потому, когда Кирилл внезапно застыл на добрую пару минут, а потом повернул к нему слепое лицо (вместо глаз – бельма, что у тех мертвецов) и прохрипел: «Не… пустышка!» – понял сразу.

В панике обвел взглядом холодильную: девчонке очнуться голой в компании двоих мужиков в непонятном месте… Сообразил:

– Давай живо в приемный кабинет!

Некр кивнул и налег на ручки каталки. Васильев распахнул двойные двери, но, спохватившись, выставил перед каталкой ногу.

– А с этим… ты ничего не хочешь сделать?!

Кирилл по его кивку обернулся. Сначала не понял, потом сморщился, как от ноющей зубной боли: в дверцы холодильных камер стучали, долбили и бились… Изнутри. Совершенно потерял контроль, запаниковал, магию пустил веером! Раздраженно махнул рукой, и звуки мгновенно стихли. Вот радость-то будет завтрашним дежурным, обнаружившим трупы, замершие в самых разнообразных позах!

Девушка уже дышала – то есть грудная клетка рефлекторно пыталась подняться и сжаться, – когда они поспешно обернули ее простыней и переложили на кушетку за ширмой в кабинете. Кирилл застыл рядом, глядя то на часы, то на… пациентку. Так что первым, что увидела открывшая глаза девушка, было его склонившееся над ней лицо.

«Импринтинг», – вспомнил Васильев. Так объяснял ему некр: при личной, не дистанционной работе поднятые запечатлевают некроманта, как только что вылупившиеся утята – свою мать. И потом идут за ним покорно куда угодно – вплоть до следующего своего конца.

Женщина-следователь, ожидавшая снаружи, задавала неторопливые четкие вопросы, переспрашивала, повторяла. Девушка отвечала – с заминкой, тихим сдавленным голосом, но отвечала.

…Ей сказали правду: что она находится в отделении судмедэкспертизы. Похоже, Алиса решила, что это такая больница, куда ее доставили без сознания. Никто не стал ее разуверять. Даже матерая «следачка» на вопрос «А можно мне позвонить родителям?» ответила мягко:

– Не стоит, Алиса. Сейчас глубокая ночь, не надо их будить. – Она поглядела на некра и танатолога и добавила: – Им сообщат.

Выскользнувший за следователем в коридор Кирилл увидел, что женщина курит, прислонившись к стене. Не глядя, протянула ему пачку.

– Будете?

Он засунул руки в карманы пальто, поднял плечи.

– Нет, здоровье берегу.

Следователь бледно улыбнулась:

– Ну да, при вашей-то работе нужно просто железное здоровье!

– Как и при вашей.

Улыбка пропала с лица женщины.

– У меня дома своя такого же возраста…

– Того, что она сказала, достаточно для задержания?

– Возможно. Но вы пока не… торопитесь. Нам же все равно надо будет еще опознание проводить.

– Угу. – Кирилл потер уже выступившую щетину. Надо было хоть с собой бритву прихватить. Второй раз он девчонку поднять не сможет. Да и не захочет. Так что ночь предстоит длинная…

Или даже несколько дней и ночей.

* * *

Заложив руки за спину, Кирилл двигался по комнате… лаборатории? часовне? Внимательно изучал пентаграммы, зачитанные до растрепанности фолианты зловещего вида (жалкая подделка чернокнижия), перевернутые кресты, черные свечи, сатанинские маски на стенах… Убийца, похоже, поклонялся дьяволу. Здесь он и проводил свои «черные мессы», как он это назвал: исполнял обряды, призывал сатану, насиловал и убивал детей. Не надо обладать магическими способностями, чтобы ощутить ауру этого места – страх, бессилие… смерть.

Выездная бригада, занимавшаяся своими делами (отпечатки-снимки-опись‑акт), на некра косилась, но прогонять не прогоняла. Кирилл бесшумно прошел по коридору, остановился в дверях кухни: следователь работала с задержанным тут же, в квартире, буквально по горячим следам. Убийца – мужик лет сорока, обычной внешности, если не считать пристрастия к оккультным украшениям и к черному (вон, даже взлохмаченные волосы выкрашены в неестественный чернильный цвет). Отвечает и рассказывает охотно, да чего там, поет, что твой соловей! Такое впечатление – радуется, что его наконец-то нашли и теперь узна́ют обо всех совершенных им убийствах.

Кирилл постоял, послушал. Подивился выдержке следователя: ведь даже глазом не моргнула и бровью не повела, переспрашивая и записывая все до мельчайших отвратительных подробностей. Привычка? Профдеформация? Его самого от услышанного уже воротило.

Сказали, что хозяина квартиры еще будут изучать на предмет вменяемости. Кирилл очень надеялся, что тот будет признан нормальным и не доживет до суда, либо не выживет в колонии, или куда там его определят. Сейчас очень модно сочувствовать тяжелой судьбе убийцы, объяснять преступления трудным детством, промахами семьи и школы…

Кирилл же помнил о тех, чьи судьбы разрушены.

Одна такая сидела в его машине. Тонкие руки, тонкие плечи. Живая душа, заключенная в мертвую плоть. Кирилл очень надеялся, что теперь, когда убийца пойман, она освободится, уйдет… туда, куда уходят все души.

И очень боялся, что придется выдирать ее с мясом.

– Завтра пойдем на опознание, – сказал он Алисе.

– А потом я смогу вернуться домой?

Ей сказали, что, пока не поймают убийцу, для бе-зопасности придется пожить в его квартире: ну не держать же девчонку до тех пор в морге!

– Да… Вернешься.

И Кирилл почти не кривил душой: ведь в широком смысле смерть – дом, всеобщий дом, порог которого все когда-нибудь перешагнут.

* * *

Нефедов присутствовал на опознании в качестве временного опекуна несовершеннолетней жертвы: таковым де-факто и даже де-юре признавался для поднятых некромант – своеобразный повторный родитель.

Собственно, и опознания никакого не было. Едва Алиса переступила порог, убийца выпрямился на своем стуле:

– Так ты же умерла?!

После этого слова́ девушки уже стали чистой формальностью. Не обращая внимания на дальнейшее, убийца рыскал взглядом по лицам окружающих, пока не наткнулся на некра, державшегося у двери. Кирилл увидел, как он заулыбался – словно встретил долгожданного дорогого друга. Убийца даже попытался встать, удержал полицейский.

– Это ведь ты ее поднял?

Нефедов поглядел на обернувшихся к нему людей и пожал плечами.

– Ты! – с восторгом повторил убийца. – Ты и я – мы оба служим Госпоже Смерти! Я приношу ей жертвы, а тебе она позволяет ими пользоваться, чтобы нести смерть в мир!

Кирилл молча слушал. Он как-то все разом про убийцу понял. Слабенькие магические способности, которых хватит разве что на сведение бородавок. Неоправдавшиеся амбиции, переросшие в гипертрофированный комплекс неполноценности, и как следствие – ненависть и к несправедливому миру, и к самому себе. А рядом – талантливые юные волшебники, которые станут тем, кем тебе никогда не быть… Тут либо самоубиться, либо запить, либо пойти в служение чему-то великому – неважно, по-настоящему великому или лишь в твоих собственных глазах, – что оправдает и даже возвысит твое никчемное существование… Истовая вера, дающая смысл и силы жить дальше; вспышки энергии, получаемые при насилии и убийстве, радость победы над соперником. Соперником, назначенным тобой самим…

Врачи, солдаты, спасатели всех мастей в своей работе постоянно сталкиваются со смертью, иногда даже выигрывая – в краткосрочной перспективе. Некроманты одалживают у нее тела, от которых отказалась жизнь… Уважают, считаются, осторожно сотрудничают, играя с ней в поддавки. Но никто из них не преклоняется перед смертью и не служит ей.

Кирилл помолчал, подыскивая слова, которые могут задеть куда больше, чем «убийца», «маньяк» или даже проклятия родителей погибших детей.

Нашел.

Шагнул вперед, вплотную. Заметил незаконченное движение полицейского: тот то ли хотел остановить его, то ли, наоборот, отодвинуться подальше. Некромант наклонился к убийце, произнес, четко выговаривая слова:

– Что – Ты – Знаешь – О – Смерти?! Ты еще смеешь равнять меня с собой? Ты, неудачник! Жалкий дилетант!

* * *

Васильев нервно барабанил пальцами по столу, слушая гудки вызова. Он уже не раз и не два набирал номер Нефедова, но палец нерешительно замирал на последней цифре.

Некромант отозвался глуховатым голосом:

– Да?

Павел не стал ходить вокруг да около, выпалил сразу:

– Кирилл, ты что делаешь, возвращай девочку!

Тишина. Патологоанатом сбавил громкость.

– Родители подали в розыск, мы тянули, сколько могли, но больше я тебя прикрывать не буду. Давай, Кирилл, пора… Кирилл? Кирилл!

И Васильев выругался, услышав короткие гудки в трубке.

– Кто это был? – спросила Алиса.

– Да так. Никто.

Он рассматривал дождь за окном, словно не было для него ничего интереснее в мире. Лишь бы не оглядываться, не видеть, как светится в мертвых глазах живая душа. Душа, которой не дали пройти свой путь, исполнить предназначение – жить, страдать, любить и сиять, сиять…

С пустышками в миллион раз легче – поддерживай «запечатанную» плоть, отдавай приказы, следи за исполнением – и так до тех пор, пока их тела окончательно не сносятся. Душа же нуждалась не только в физическом теле, не только в энергии некроманта: в самой жизни. И теперь с него одновременно тянули силы и мертвое, и живое. Некромант знал, что надолго его не хватит – не в этот раз.

– Кирилл, – сказала девочка своим тихим сдавленным голосом так близко за его спиной, что он не выдержал и оглянулся. – Кирилл, не отдавайте меня… им. Мне… страшно.

– Знаю.

* * *

Васильев сидел за своим столом, откинувшись на вечно расшатанную под его весом спинку кресла. Некромант присел на угол стола – как был, в пальто, не снимая перчаток. Покачивал ногой и смотрел в окно на нескончаемый дождь.

Девочку он привез сам, на своей машине. Предупрежденные работники встретили на входе, сноровисто перехватили закутанное в плед тело, унесли в глубины морга. Теперь Алиса – как оно и положено – лежала с биркой на ноге на каталке. Ждала своих родителей.

Павел молча смотрел на профиль Нефедова. За эти три дня некромант постарел на добрый десяток лет: вон, даже седина во весь висок. Осунулся, глаза впали. Танатолог не стал ничего спрашивать – тем более, не задал вопроса, который всегда крутился у него на языке: а тебе не кажется, что упокаивать – это то же самое, что во второй раз убивать? Вздохнул и открыл запертый на ключ ящик стола. Спирт для дезинфекции – снаружи и изнутри – у него не переводился. Разводить не стал, плеснул в коричневатые от чая кружки. Придвинул поближе бутылку минералки.

– Ну что, помянем рабу божию Алису? Пусть теперь покоится с миром.

Привычно отдышался, запил тремя глотками воды, прислушался к обжегшему пищевод и желудок зелью.

Некромант покрутил в руках чашку. Отставил. Произнес, поглубже засунув руки прямо в перчатках в карманы – теперь он непрерывно мерз.

– Ты никогда не спрашивал меня, как я стал…

* * *

На Бабуле держался весь мир маленького Кирилла.

Мир наступал, когда Бабуля разнимала ссорящихся родителей. А если не наступал, то уводила Кирилла в свой дом, и тогда он все равно наступал. Бабуля кормила его печеньем и блинами, играла с ним, какие бы игры он ни выдумывал, и никогда не отмахивалась от бесконечных вопросов: «Да ты достал уже со своим «почему»!»

Кириллу было пять, когда она умерла. Позже он думал, что, если бы хоронил ее вместе со всеми, ничего бы не случилось. Но родители проявили невиданную до того чуткость, решив, что для ребенка это будет психологической травмой. Поэтому слово «умерла» ему ничего не говорило: как будто Бабуля уехала далеко и надолго, но все равно вернется.

Он удрал в бабушкин дом на третий день. Родители теперь ругались непрерывно, а если он попадался им на глаза – а как этого избежать в однокомнатной квартире? – перепадало и Кириллу. Бабулин дом стоял среди высоток; небольшой, как он теперь понимал, покосившийся и старый. Бабушка наотрез отказывалась отдавать дом на снос: «Похоро́ните меня вместе с ним!» Но вот дом еще стоял, а Бабуля…

Кирилл открыл дверь стащенным ключом, аккуратно запер ее за собой. В доме было темно и холодно. Кирилл тихонько окликнул бабушку, смутно надеясь, что она всех обманула и спряталась здесь. Тут-то его в первый раз и накрыло: он наконец понял, что Бабули не будет никогда-никогда. Он долго рыдал, лежа на нерасстеленной кровати, пока не уснул, кое-как закутавшись в холодное сырое одеяло.

Проснулся на рассвете. Рядом на стуле кто-то сидел – сгорбившись, неподвижно.

– Бабуля? – вскочил он, еще не до конца проснувшись. – А они сказали, ты умерла!

– Вставай, Кирюша, – сказала она негромко. – Иди умывайся… Завтракать пора.

Он умывался и говорил-говорил-говорил взахлеб: ведь столько новостей накопилось, пока Бабули не было рядом. Она молчала, слушала и накрывала на стол.

Ставни они не открывали, свет не зажигали, из дому не выходили – Кирилл сам предложил от всех спрятаться, и Бабуля молча согласилась. Она вообще говорила мало и стала какой-то неповоротливой – надолго замирала, не сразу отвечала, как будто не слышала вопросов, и отзывалась лишь тогда, когда Кирилл прикасался к ней. Словно включалась. Но зато она улыбалась ему, звала его привычно «сынок» и гладила по голове. Этого было достаточно.

На третий день у Кирилла отказали ноги. Он попытался встать с постели и шлепнулся обратно – чтобы не упасть на пол. Ноги онемели, как будто он отлежал их за ночь. Он сначала засмеялся, потом испугался. Бабуля постояла в дверях. Потом сказала: «Потерпи, сынок» и принесла ему каши. Каша была невкусной, с сором, без молока и масла – ведь в магазин они тоже не ходили.

– Я заболел, да? – спросил Кирилл, когда уже не смог даже сидеть, но Бабуля опять сказала: «Надо потерпеть, сынок», и он послушался. Бабуля теперь спала рядом с ним, и у него немел бок – как будто он спал на сквозняке.

Кирилл открыл глаза и понял, что может шевелить только веками и еще губами. И что ледяное на его лбу – не грелка со льдом при температуре, а рука Бабули.

– Бабуля…

– Терпи, сынок, – сказала ему Бабуля в сумерках. Заскрипели половицы, потом открылся замок.

Позже он узнал, что Бабуля добрела до соседей. Узрев почившую девять дней назад соседку-старуху, те, то ли умно́, то ли с перепугу, вызвали полицию. Прибывшая полиция – некромантов. Те дошли за поднятой до ее дома и обнаружили Кирилла.

Его вынесли на руках – свет был зажжен, и Кирилл ясно видел свои руки и ноги – тонкие палки, обтянутые синей кожей. Вокруг все кружилось, толпились люди, звучали незнакомые голоса и незнакомые слова. «Такой маленький… девятка некроуровня…» Потом он увидел свою Бабулю – та сидела покосившейся горой на табурете – и закричал что есть силы (на самом деле выдохнул): «Бабулечка!» Он даже умудрился свеситься и дотянуться до ее протянутой руки. Тревожно забубнили люди вокруг, Бабуля качнулась от сильного толчка, но зато улыбнулась ему так, что и он улыбнулся в ответ.

– Отпусти меня… сынок… Сейчас. Уж очень я устала.

Отпусти.

То ли по ее просьбе, то ли просто от слабости он разжал пальцы и увидел, как она повалилась на пол.

– Бабуля!

* * *

Зачарованно слушавший танатолог машинально налил себе вторую порцию и плеснул в нетронутую чашку некроманта.

– Она ушла, хотя знала, что далеко от меня уходить нельзя… и что когда придут люди, безвозвратно умрет сама… – Кирилл вновь подержал в руке чашку. – Ты как-то спрашивал – не боюсь ли я мертвых. Еще тогда я понял, что бояться надо только живых. И что для души смерть – еще не конец.

Некромант выпил спирт – не запивая, не поморщившись, как пьют простую воду, – и слез со стола. Направился к выходу.

– Кирилл, – сказал Васильев ему в спину. – Давно хотел спросить… А вот когда придет твой час… ты бы хотел быть… жить… существовать… как Алиса? Как твоя бабушка?

Обернувшийся некромант молча ему улыбнулся и пропустил входящих в двери родителей девочки.

Игорь Корель, Наталья Федина

Дочь Таксидермиста

Тридцать из семидесяти окон женской гимназии Святой Варвары выходили на набережную Умревы. С третьего этажа, из кабинета естествознания, были хорошо видны старый острог и церковь на другой стороне реки, паромы и памятник длинноусому казаку, основавшему город. Умрева ещё не встала. Стремнина боролась с молодым настырным ледоставом и пока проигрывала – накатывалась волнами на голубую кайму и отступала назад. Что будет с городом, когда встанет лёд? Какое зло придёт с крутого левого берега, поросшего корабельными соснами? Никто не ответит, разве что патруль: угрюмые солдаты в серых шинелях на пароме знали чуть больше других. Говорили, что Братынска больше нет, давно не было вестей из столицы и вот уже второй месяц не ходит паровоз по Чаинской ветке.

Тридцать окон женской гимназии Святой Варвары были завешаны линялой парусиной – ученицы боялись смотреть на реку. Ольга Свешникова, сидевшая на последней парте у окна, упрямо отгибала край и скрепляла заколкой. С ней не спорили, с ней вообще старались поменьше общаться – так всем было проще. И девочкам, сторонившимся мрачной, пахнущей химическими реактивами одноклассницы, и учителям, избегавшим встречаться с девушкой взглядом… И самой Ольге, которая чувствовала, как неловко в ее обществе этим напуганным людям. Им было страшно. Но все в гимназии понимали одно: очень важно, чтобы обычная жизнь – пусть даже она лишь отзвук жизни прежней – продолжалась. Иначе конец всему, тени победят без боя. Поэтому профессор Скрымник, шепелявя, вновь рассказывал у доски про членистоногих и тыкал деревянной указкой в пожелтевший учебный плакат. Поэтому Ольга продолжала ходить в гимназию, прилежно делать вид, будто слушает унылого Скрымника, и смотреть в окно на набережную.

Среди редких прохожих девушка выделила одного солдатика. С виду он ничем особым не выделялся: высокий, худощавый, узкоплечий. Поднятый ворот, фуражка с козырьком – разве что красный шарф не по уставу. Лица сверху не разглядеть, но что-то в движениях солдатика показалось Ольге знакомым. Слишком знакомым. В висках застучала кровь, щёки налились румянцем. Свешникова прикусила указательный палец. Палец пах кожей и клеем. Парень прохаживался вдоль реки взад и вперёд, внезапно останавливался, уходил решительным шагом, но всегда возвращался к крыльцу гимназии. Под мышкой он держал сверток из вощеной бумаги. Ольга прикусывала палец всё сильнее, гадая, тот ли это, о ком она подумала, а если да – её ли ждёт.

– Свешникова! Ольга! Вы почему сидите? – профессор Скрымник натянуто улыбался, в глазах его застыла грусть. – Урок закончился пять минут назад.

Девушка обвела взглядом пустой класс, схватила сумку и бросилась вон. Сбежала по центральной лестнице, прыгая через три ступеньки, но перед выходом остановилась, поправила светлую косу и вышла на улицу уже совершенно другая – прямая спина, скучающая улыбка.

Увидев гимназистку, солдатик отвернулся, но в ближайшем же переулке она услышала сзади его шаги. Ошибки быть не могло – Ольга знала их и ждала.

– Девушка, девушка!.. Подождите, пожалуйста! Ну, не бегите вы так! Оля… Вы меня помните? В мае, на выпускном…

Ох, этот май. Он был в другой Ольгиной жизни – далёкой и настоящей. Или далёкой и ненастоящей? Звуки вальса, шелест бархатной шторы, блеск темных глаз. Девушка остановилась, сердце стучало как швейная машинка «Зингер», на которой мама шила Ольгино бальное платье.

Мама тогда еще была жива.

* * *

Гремел вальс.

Оживлённые, смеющиеся пары кружились по залу. Мелькали белые фартучки, цокали каблучки.

Маленькая Лидочка Иванцова испугалась выстрела шутейной бомбы, и все утешали ее наперебой, а разноцветный дождь конфетти осыпал танцующих, застревая в волосах, откладываясь на воротниках.

Ольга поправила серебристую ленточку серпантина, обвившуюся вокруг шеи, проводила любопытным взглядом стайку смеющихся выпускниц. Такие красивые. И совсем взрослые! Через год и ей выпускаться, начнется другая жизнь.

Девушка еще не решила, кем хочет стать – врачом? Учительницей? Или… Она перехватила заинтересованный взгляд какого-то мальчишки и слегка покраснела. Может быть, через год она выйдет замуж. Впереди была большая прекрасная жизнь, разноцветная, как конфетти, легкая, как серпантин, пьянящая, как вальс.

– Фруктового квасу? – темноглазый выпускник протянул Ольге кружку.

– Спасибо, благодарю, – девушка сделала неловкий книксен.

Ольга не считала себя красивой – слишком высокая, слишком худая, волосы как мел – и не привыкла к мужскому вниманию.

Она протянула руку за квасом. Выпускник резко передал кружку, и на новом белом Ольгином платье начало медленно расплываться темное пятно.

Девушка зажмурила глаза, ей казалось, сейчас она умрет со стыда.

Парень не растерялся. Решительным движением он сорвал с окна бархатную штору, набросил Ольге на плечи и опустился перед ней на одно колено. Вся в пурпуре и золоте, девушка стояла посреди бального зала и чувствовала себя величественно и нелепо одновременно. Кем она себя больше определенно не чувствовала – это незаметной дурнушкой.

– Я приеду через полгода, – сказал выпускник. – И привезу самое красивое платье, какие только бывают на свете.

Было много шума, все утешали Ольгу – даже маленькая Лидочка. Мальчишку под конвоем старшеклассников вывели из зала, а после бала он уехал из города, и Свешникова не знала, как его найти. Спрашивать его родных не позволяла гордость.

Выпускника звали Митя.

Какими нелепыми сейчас казались эти бархатные шторы. Парусина куда практичнее и легче. Но они действительно висели на окнах гимназии! Всего полгода назад.

А словно жизнь прошла.

* * *

Некоторые вещи долго не случаются. Зато потом они начинают происходить так быстро, что голова идёт кругом. Пройтись вдвоем вечером по городу – еще в мае такое было невозможно. Сейчас всё иначе. Час спустя – малознакомые влюблённые – Ольга и Митя уже целовались в парке, и им казалось, так было и будет всегда.

– Я хочу сказать тебе что-то. Это важно, – голос солдатика был серьёзен, губы его дрожали. – Ты только не смейся. Я тебя люблю.

Ольга не ответила, характер не позволял ответить сразу, но вместо мелкого хмурого дождика с неба начало падать цветное конфетти. А само небо стало розовым и голубым.

И Митя действительно привез ей платье. Из парашютного шелка, на два размера больше, чем нужно, но самое красивое, какие только бывают на свете.

Неделю парочка встречалась каждый вечер.

Открыв глаза утром, Ольга начинала улыбаться: сегодня она увидит Митю. Она дотрагивалась до своих ладоней с благоговейным ужасом: этих рук касался Митя. В каждом предмете, в каждой тени, в каждом пятне света она видела Митю, а больше ничего и не существовало. Весь мир был им одним, и ей хотелось кричать два слога. «Тяааааа!» «Миииии!» Митямитямитями… Ольга перестала отдергивать парусину на окнах гимназии и так внимательно слушала Скрымника, что он начал бояться странной ученицы еще больше.

Всё изменилось в четверг.

Митя привычно целовал Ольгу, от этих поцелуев губы горели на ветру, а сердце в груди горело и сладко рвалось на части.

Но он был как-то не похож на себя. Под глазами залегли тени, взгляд уходил в сторону.

Ненаглядного что-то мучило, и Ольга решилась.

– Помнишь, ты говорил, что… Митя, и я тебя люблю! Давно. С того самого бала.

Солдатик недоверчиво поднял глаза, они стояли молча минуту, другую. Ольга боялась дышать, чтобы не спугнуть мгновение волшебства, но потом всё вдруг изменилось.

Линия Митиных губ стало жесткой. Он убрал руки с Ольгиной талии, сунул в глубокие карманы шинели.

– А вот этого не надо.

– Чего не надо?

– Любви не надо, – его глаза метали молнии, черты лица затвердели. Он даже словно стал шире в плечах. – Поцеловались – и хорошо. Приятно провели время. Может быть, ещё увидимся, если время найду. А ты… Знаешь, люби не меня, а что-нибудь другое.

– Что? – машинально спросила обескураженная Ольга.

– Да всё равно что! Стоящее что-нибудь, – бросил уже не Митя – Дмитрий и ушёл прочь, пиная камни мостовой.

На ватных ногах Ольга вернулась домой. У лестницы в особняк стояла невысокая женщина, в своем пуховом платке похожая на белую мышку, и нерешительно нажимала на электрический звонок. Ей не открывали.

Высокой Ольге она доставала до плеча.

– Добрый день, – тускло сказала девушка. – Вы к кому?

– Здравствуйте, я к таксидермисту, Свешникову. – Глаза у женщины-мыши были красными, опухшими.

– Вам придется ждать до вечера, но, может быть, я смогу помочь.

– Я не знаю ничего, девочка… Мой муж у вас… Там… А дома дети… Все боятся… – Женщина по привычке всхлипывала, но слёзы уже были выплаканы. – Раньше хоронили, а как мёртвые из могил вставать начали, всех к вам везут… Я слышала, если взять домой это…

– Чучело. Говорите, не бойтесь, я понимаю.

– Д-да. Его, чучело. То оно сохранит дом от тьмы.

– Вы хотите забрать чучело мужа? В этом нет ничего стыдного. Многие так поступают. Оно защитит вас от ходунков, от тьмы защитит. Вы всё правильно говорите.

– Как же я его отсюда понесу? По улицам?

Ольга достала из сумки тетрадь, вырвала лист и черкнула пару строк.

– Я дам вам адрес артели, они помогут, дадут шарабан. Приходите завтра и ничего не бойтесь. Вы же… любите его? Он вас тоже? Всё будет хорошо.

Прежде Свешниковы жили в другом доме, поменьше. Работа таксидермиста была незаметной, многого себе не позволишь. Но той жизни в июле пришёл конец, когда усопшие покинули городское кладбище и заполонили улицы. Не все из них были опасны, но жути нагнали очень даже. Вот тогда Свешниковым и понадобился большой дом, и деньги, если они имели теперь значение, текли в него рекой, более широкой и полноводной, чем Угрева. Но радости от этого было мало.

Ольга поднялась по мраморной лестнице. Наверху, в операционной, пел отец. Уже навеселе. Комната была заставлена чучелами и гипсовыми моделями экспонатов. На стене в резной рамке висела голова Тоби, любимого пса Свешникова, умершего пять лет назад.

Отец улыбался пьяно, но светло, искренне – Ольге редко так улыбались люди. Обычно отводили глаза, отгоняя мысли о смерти.

– Привет, дочка! А я тут вот… Работы много…

– Ага, я вижу. Бутылку поставь.

– Ну что, бутылка? Это ведь мелочь, такая мелочь… Подумаешь, бутылка… Ты, дочь, знаешь, чем я занимаюсь? Вот ты год назад могла бы представить себе такое?

Ольга только махнула рукой. Половину работы отец уже сделал: натянул кожу на манекен, сварил клей. Успел бы ещё хоть что-нибудь, прежде чем кулем повалится на засыпанный окровавленными опилками пол. Девушка поднялась к себе, открыла окно, впустив в комнату морозный воздух, и долго смотрела, как на катке зажигаются карбидные фонари. Заиграла музыка, пары пошли кругами в не слишком умелом танце. Лёд на пруду встал всего две недели назад.

Дмитрий был там. Никогда прежде Ольга не видела его на катке, но сегодня ошибки быть не могло. Та же осанка, те же порывистые движения, тот же громкий смех. Поверх шинели – алый шарф не по уставу. Ольга смотрела, как парень, которому два часа назад она призналась в любви, обнимал другую, как что-то шептал на ушко. Маленькая Лидочка Иванцова, за год переставшая быть маленькой, заливисто смеялась в ответ. Девушке стало плохо. Несмотря на открытое окно, не давала дышать духота. Не глядя, Ольга нащупала вазу с крашеными сухоцветами, грохнула об пол, за ней – кувшин. Осколки усыпали пол. Не помогло. Девушка стояла у окна и не могла оторвать взгляда от двух кружащихся под музыку фигурок.

Ольга медленно закрыла окно.

– Какое же ты ничтожество! – закричала она, но никто не услышал. – Вы все будете здесь! Все! Будете чучелами!

Ольга бросилась на кровать и зарылась головой в подушки. Прошёл час, другой, музыка на катке стихла. Девушка скинула платье, надела рабочий костюм и вышла в операционную. Отец храпел на диване, на груди его, словно котенок, расположился череп. Ольга укрыла обоих пледом, попробовала консистенцию клея для папье-маше, взяла пилу. Закончить бы к утру.

Она управилась раньше. Ольга работала со страстью. Ей не раз случалось помогать отцу, но никогда ещё у неё не получалось всё так хорошо и так сразу. Даже шитьё, которое она не могла терпеть, выходило ровным и аккуратным. Ей казалось – она делает чучело любимого, которого теперь так ненавидела. Её руки были быстрыми и беспощадными. К трём ночи чучело было не отличить от краснолицего лавочника, которого горожане еще долго будут вспоминать из-за лучших в городе бубликов. К утру отец проспится и останется доволен своей работой. Он искренне считает, что пусть бессознательная, но частая практика повышает его мастерство. Ольга посадила чучело в коляску и повезла в галерею.

Просторный холл был уставлен человеческими телами. Они стояли в разных позах, но в этом был свой порядок. Ольга искала этот порядок, постоянно что-то поправляла и пыталась улучшить. Лавочника она поставила в арку между врачом и актрисой – интуиция подсказала единственно правильное расположение. И едва она это сделала, чучела задвигались.

Всё это тоже походило на танец. Жуткий, странный танец смерти. Ольга сидела в углу, наблюдая, как мёртвые оболочки, так похожие на людей, движутся по галерее, приседают, касаются лбами стен, трогают пол. Но если смотреть пристальней, в их движениях появлялся смысл – это была реакция на вторжение. Чучела касались теней, вытекающих из щелей, и черные языки прятались обратно.

– Вы мои стражники… – ласково шептала Ольга, но в её сердце росла своя собственная чернота.

Она так переживала, что не заметила, как тень надвинулась на её ноги, обняла, обхватила и побежала выше, выше, коснулась лица.

– Здравствуй! – пронеслось в её голове. – Полюби меня, и я тебя не брошу, – шептал нежный голос. – Я так давно ждал этой встречи. Тебе так грустно. Давай всё исправим…

И в её мыслях замелькали образы. Трагичные, прекрасные, зовущие… Она видела себя чёрной королевой, и весь мир был у её ног. Ольга даже не думала сопротивляться. Всё вдруг обрело смысл, всё стало правильным, справедливым. Её качало на волнах причудливых видений, а погибающий мир казался нелепым и жалким.

* * *

Профессор Скрымник прижался спиной к стене, лицо его покраснело. Казалось, профессора сейчас хватит удар. Он боялся.

Весь класс, пятнадцать пар глаз не отводили взгляда от Ольги. Во всех плескался страх. Во всех прятался ужас. Теперь они боялись не смерти, к которой Свешниковы подошли слишком близко. Они боялись саму Ольгу, будто это она и была – Смерть.

Резким движением девушка сорвала парусину с окна, на минуту замешкалась – не набросить ли на плечи? – но швырнула на пол, пнула ногой.

– Смотри на меня, не прячь взгляда, – крикнула она Лидочке Иванцовой, пытающейся укрыться за учебником.

Лидочка заплакала.

– Я больше сюда не приду, – сказала Ольга и мотнула головой.

Чёрная, как Умрева зимой, коса змеёй взметнулась, опала, с силой ударила по узкой спине девушки. С раннего детства Оля была блондинкой, волосы потемнели за одну ночь. Ту самую страшную ночь.

Ольге не было жаль истеричку Лидочку. Ей не было жаль Скрымника и глупых одноклассниц. Просто больше не было смысла притворяться, что однажды наступит другая жизнь. Будто не всё потеряно.

Вчера к Свешниковым принесли тело маленькой женщины, похожей на мышь. Неподвижные красные глаза смотрели в потолок.

Не помогло ей чучело. Не защитил муж от теней. Не любил, наверное. Или она его не любила. Что ж, не удивительно, любви в этом мире всё меньше и меньше. Чёрных язычков, аккуратно слизывающих город, больше. Никому не спастись, никого не жалко.

Ольга усмехнулась.

По городку ужами ползли слухи, что чучела Свешникова больше не помогают, не защищают от наползающих теней. Некоторые даже осторожно шептали, что чучела начали убивать своих близких. Пусть кумушки болтают. Всё равно в городке был только один таксидермист.

Час спустя Ольга разгладила кожу на груди молодого человека, затоптанного второго дня ходунками – родного брата Лидочки. Чучело было готово, но не нравилось Свешниковой.

Не было в нём какого-то благородного безумия. Ольга схватила ножницы, решительно вспорола ему шею и со словами «Так дело не пойдёт!» начала вытаскивать вату и опилки. Схватила зубами себя за руку, рванула кожу: на запястье появились алые капли крови. Ольга вытерла руку о вату и затолкала ее назад. Сделала пару стежков. Чучело на глазах преображалось: в нём появилась стать и даже особый хищный взгляд.

Оно начало медленно протягивать к Ольге руки.

– Объявляю вальс! – громко сказала девушка и положила ладонь на плечо чучела.

Чёрные тени в такт танцевали на стенах.

* * *

Зимнее солнце вставало всё позже, Ольга работала ночами и совсем перестала его замечать. Ей казалось, мир заполнила бархатная тьма. Теперь она знала все её оттенки, умела говорить с ней, радовалась её обществу. Это было совсем не страшно и очень интересно. Жизнь в городе еще теплилась, но Ольгу она теперь мало интересовала.

Её волновало другое. Источник темной силы будто иссякал, что-то мешало её воцарению. Весы замерли в зыбком равновесии. Ни туда – ни сюда. А Ольга теперь знала свою сторону. Вот и этот гвардеец – кто он будет? Защитник своей невесты или её погибель? Ольге было всё равно, но чёрные язычки так забавно лизали ей руки.

Всего-то одна капелька из пальца. Пусть у них будет так же, как было у неё. Митя, мама… Это справедливо. Никто не будет счастлив, никто не спасётся.

Никто.

Ольга задремала к утру, но выспаться снова не удалось: разбудил стук в дверь.

– Кого ещё нелёгкая принесла…

Ольга накинула поверх костюма халат, пригладила волосы и с лампой в руках спустилась к дверям.

На улице ждали двое солдат. Рядом лежали носилки, в них – кто-то неподвижный, в холщовом мешке.

– Доброй ночи, барышня. Мы к таксидермисту Свешникову.

– Отец спит. Он двадцать часов работал, будить не стану – даже не просите. – Патрульные переглянулись. – Но могу принять тело, если поможете отнести в подвал. – Ольга показала на носилки. – А завтра отец с ним разберётся.

Патрульные кивнули. Сначала друг другу, потом – Ольге.

– Вы только передайте, что это хороший парень. Герой, можно сказать.

– Для меня это не имеет значения, – Ольга осеклась, прикинув, не сболтнула ли лишнего. Зачем кому-нибудь знать, что последнее чучело таксидермист Свешников закончил в августе, а она – два часа назад.

– И всё же. Он герой, барышня. Знаете, если город переживёт зиму – это всё благодаря ему. Их вообще-то трое было, но вернулся только он. Дополз, вернее. Они знали, что на смерть идут. Зелёные совсем, их ведь и не просил никто. Эх, юность-дурость. Месяц лежал, уже думали, выкарабкается. Но нет…

– Там, понимаете, очаг в старой шахте, – перебил второй патрульный. – Лезло из неё всякое. Такое, знаете, не опишешь даже. И не подойти никак. Кто сам валится замертво, кого потом в лесу ходунком находят. А эти орлы старые маркшейдерские карты отыскали, пробрались и взорвали шахту.

– Наглухо завалили! Там теперь хоть бы и вам с собачкой прогуляться можно. У вас есть собачка? Никакой опасности. Только дыра в земле дымится.

Патрульные втащили тело в дом и поволокли в подвал. Спешка выдавала страх. Мало кто решался по своей воле и без необходимости войти в дом таксидермиста. Матёрые и угрюмые патрульные выглядели испуганными мальчишками.

– Это пока. Рано ещё выводы делать.

– А чего ж рано?

– Ну, мы пойдём лучше. Вам необязательно знать эти подробности, барышня. Главное – спите спокойно, теперь можно. Теперь лучше будет. Завтра ротный батюшка к вам подойдёт. Бумаги, все другие дела. Вы уж отцу передайте, что отличный малый в этом мешке лежит…

Патрульные торопливо поднялись по ступеням, чуть погодя хлопнула дверь. Ольга развернула мешок и зашипела громко, горько:

– Так это был ты? Ты нам помешал? Из-за тебя я как проклятая шью этих остолопов?

Задохнулась от негодования, остановилась. Перекинула через плечо чёрную косу, помолчала немного.

Положила под голову мертвеца подушку, поправила на его шее окровавленный, когда-то ярко-красный шарф и продолжила уже тихо-тихо, словно стала на минуту прежней Олей, нежной романтической дурочкой:

– Митя… Я знала, что это ты, я всё поняла. Минуту назад. Ты узнал, что придётся погибнуть, и побоялся оставить меня с болью в сердце. Поэтому были эти глупые слова и дурацкие танцы под окнами. Ты хотел мне сказать, что жизнь будет продолжаться и в ней остаётся место радости и счастью. Но знаешь что? Это было жестоко и глупо. Разве любви прикажешь?

Ольга взяла скальпель.

В её черной как смоль косе, доходившей до самого копчика, появилась светлая прядь.

Дарья Зарубина

Я буду ждать тебя в зимнем лесу

Здесь холодно. И все тысячи душ, что толкутся в ожидании второго шанса возле узловатого ствола своего дерева, за сотни лет не согрели этот мертвый лес даже на градус. У каждого из них, еще не мертвых, но уже не живых, изо рта вырывается облачко пара. Как на той стороне, в реальности, где остались их семьи, работа, друзья, долги. Они кажутся живыми, но одним усилием воли ты можешь выключить всех, сделать лес пустынным и гулким, как январская полночь в анфиладе городских дворов. Лесное тело – это всего лишь иллюзия, и в то же время – еще одна оболочка, которая может умереть, сойти с ума, испугаться, погладить по косматой голове пса, внезапно вынырнувшего из-за дерева и усевшегося у ее ног. Она до конца осознает себя человеком, покуда розовый лед не поглотит по молекуле упавшее в снег тело, не затянет искристый бриллиант Дворца в свои чертоги тех, что покрепче. Хотя – все это мираж. И хорошему некроманту не составит труда сделать невидимыми толпы мечущихся фантомов. Тогда исчезает ад, и остается только лес. Зимний лес и одинокий пес, бегущий по опавшей хвое.

Толпа заполнила площадь до самых витрин магазинов, занимавших первые этажи. Зеваки отчаянно пытались пробиться поближе к помосту, расталкивали локтями ленивых любителей бесплатного шоу, но замирали, натыкаясь на плотно сомкнутые ряды сектантов. Это были в основном женщины – подчеркнуто-кроткие, напряженно-улыбчивые. Но их благостный вид никого не обманывал – сунься кто оттеснить одну из них, и остальные накинутся на чужака, как голодные чайки. Одинцов помнил из детства, как такие же женщины без возраста часами сидели в очередях к врачам районных поликлиник или в банках в день пенсии и готовы были разорвать любого, кто попытается без очереди получить от жизни положенный ему кусок – нет, не пирога – хлеба. Лучшей защиты Воскресший Отец выдумать не мог – не станет полиция под внимательными взорами телекамер СМИ и телефонов блоггеров приближаться к кротким сектанткам в белоснежных платках. Двинься опера чуть ближе – и тотчас заголосят «Убили!», «Прощайте, бабоньки, устраняют меня. Не вернусь уже», «Сохраните, не дайте искалечить, не позволят мне возродиться, так хоть Отец Воскресший в мое тело доброго человека переселит!».

Игорь почувствовал, как сжал кулаки стоявший рядом Лешка Лысов. В толпе то здесь, то там видны были напряженные лица оперов и экспертов-некромантов. И некроманты, и оперативники в форме ходили редко, в гражданском держались естественно. Оружие перед операцией заставили сдать – выдали шокеры. А то случись, запаникует кто, откроет стрельбу, даже если вернуть потом удастся всех, адвокаты, нанятые сектантами, выколотят себе такие привилегии, что сегодняшний цирк с публичным воскрешением покажется детской шалостью.

Одинцов наблюдал за толпой, отмечая малейшие признаки нетерпения. Сторонники «Праведного воскресения» ожидали своего вождя, противники, затаившиеся до времени, – удачного момента начать потасовку. Полицейские изводились от бессильного негодования. Вот он, преступник, маньяк, а взять не за что. Все воскрешения Келин проводит по правилам – с разрешениями от родных, все переселения и подселения возвращенных в чужое тело – с необходимыми бумагами, хозяином этого тела подписанными. Много месяцев целые отделы копали вглубь и вширь – искали хоть что-то, позволяющее упрятать маньяка-некроманта за решетку. Келин был умен, осторожен. И невероятно силен.

Немудрено, что в конце концов Воскресший Отец почувствовал себя неуязвимым. Иначе как решился бы он на столь открытую демонстрацию своих сил.

– Ну, где ты, гадина? Где?! – прошипел рядом Лысов так тихо, что услышал только Игорь.

Некроманта на помосте все еще не было. Несколько крепких парней уже установили по центру косой крест с ремнями для рук, ног и головы, закрепили рядом тонкий белый столбик с ременной петлей на вершине – для жертвы. Однако она, видимо, таковой себя вовсе не считала. Центр всего шоу, Марина Кашурина, девятая из гражданских жен Евгения Келина, того, что называл себя Воскресшим Отцом, сидела под столбиком на низком деревянном табурете. Как васнецовская Аленушка склонив голову набок, молодая женщина скользила лучистым синим взглядом по лицам и белым платкам подруг в первых рядах, словно искала кого-то.

– Дочку выглядывает, – словно прочитав мысли Одинцова, буркнул за спиной кто-то из молоденьких оперов.

И тут тошнота подкатила к горлу. Одинцов зажмурился, стараясь унять приступ. Слишком напряжены были нервы у всех, вот и дала о себе знать проклятая «болезнь некроманта». Усилием воли эксперт заставил отступить серые сполохи, замелькавшие перед глазами, а когда открыл их – действо уже началось. По толпе прокатился вздох – Келин, в длинной черной мантии, прошел по помосту и дал знак помощникам подготовить Марину.

– Кашурину крепят к столбу, – тихо пробормотал Лысов в микрофончик на лацкане пиджака. – Остановим?

Видимо, ответ руководителей операции не пришелся Алексею по душе, он выругался и сплюнул себе под ноги. Не могли они прервать переселение, если все бумаги у некроманта в порядке. Жертва сама хочет, чтобы ей подселили вторую душу.

Марина покорно подняла руки, позволяя привязать себя за запястья к столбу и ввести смесь лекарств, вызывающую судороги. Келин, картинно распластавшийся на косом кресте, дожидался, пока ему закрепят руки и ноги. А потом он начал петь. Нести какой-то звучный бред на латыни, в котором – Одинцов хорошо знал латынь – не было ни капли смысла, но сторонники тотчас принялись подвывать ему, в толпе послышались истерические вопли. Келина колотило все сильнее, он бился в ремнях, хрипя, едва не захлебываясь пенящейся слюной, но толпа, уже захваченная экстатическим восторгом, все громче повторяла пропетые им строки. Одинцов сам почувствовал, как шибанула по всем некромантам на площади волна людского воодушевления.

– Переходим, – скомандовал Лысов, и эксперты нырнули под эту волну, позволяя ей увлечь себя в мир мертвых, где и должно было развернуться основное действо. Действо для избранных – только для своих: кто понимает, рвется с поводка от ярости и ничего не может сделать.

Они перешли почти одновременно. Зимний лес встретил знакомым шелестом хвои. Но никто не успел даже броситься на Келина – приготовившаяся к захвату чужого тела душа и пришедший за ней пес не задержались и на секунду. Все было подготовлено заранее – полицейские некроманты даже не успели рассмотреть того, чью душу избрал для воскрешения вождь сектантов. А все так надеялись, что уж тут-то он проколется – выберет из «устраненных», из тех, кого возвращать запрещено законом. Тогда можно будет посадить «спасшего» и изгнать из тела преступника-подселенца, пока он не поработил носителя.

Пес и человек скрылись каждый в своей норе, ведущей в мир живых. Одинцов нырнул в собственное тело, досадуя на то, что не успел хоть как-то усложнить задачу проклятому сектанту. Нора закружила серым, пасмурным – и вот он уже на площади, сидит на земле, в пыли. Откуда-то кричали – кто радостно, кто испуганно. Рядом внезапно оказался Лешка, сунул в руки Одинцову какой-то сверток. Голова у Лысова отчего-то осталась собачья – словно он научился и здесь, в реальности, оборачиваться лайкой. Вой толпы перерос в оглушительный гул. Игорь поднял голову: в пасмурном небе плыл Келин, в черной своей развевающейся мантии и серой рясе похожий на дракона, и держал в когтях недавно устраненного предводителя террористической группы «Лес» Антона Ромашова.

– Попался, курчавенький, за Ромашова тебе, скотина, устранение легко подпишут, – злорадно подумал Одинцов, перехватил сверток. Тряпки разъехались, и на Игоря уставился младенец – бледный и сонный. Эксперт опешил, глянул по сторонам в надежде отдать кому-то ребенка. Но Лысов исчез, растворились в толпе все опера, Игоря обступили кротко улыбающиеся сектантки в белых платках, потянулись скрюченными пальцами к младенцу, и тот закричал так пронзительно, что Одинцов вздрогнул и проснулся.

– Задремали, Игорь Ярославич? – участливо спросил водитель труповозки. Автомобильная сирена, мгновение назад вырвавшая некроманта из полусна, резко замолчала.

Игорь потер шею и виски, пытаясь отряхнуть остатки дремоты. Усмехнулся, припоминая приснившееся. Как, случается, перепутает все бессознательное, вырываясь на волю: не было в тот день пятнадцать лет назад на Келине ни черного плаща, ни рясы – некромант вышел к последователям в простом синем костюме и белой рубашке, без галстука. И над площадью не летал. А уж то, что он возвратил с той стороны террориста Ромашова, выяснилось много позже шоу с воскрешением. После того, как у Кашуриной началось отторжение подселенной личности и женщина во второй раз попыталась покончить с собой.

Вот ребенка – девочку, дочку Кашуриной и предводителя секты Справедливого Воскрешения, Милену – Одинцову и правда пришлось держать на руках. Хотя тоже не в тот день, а на суде. Девчонка орала как резаная, так что ее пришлось вынести из зала. Одинцов к тому времени свои показания уже дал и – узнать бы, кому пришла в голову безумная мысль – получил на выходе в руки орущий кулек с напутствием: «Уйми там ее, в коридоре».

Ух, он тогда попрыгал. Маленькая поганка замолчала, только когда Игорь догадался со всей силы дунуть ей в рот. Захлопала голубыми глазами, обиженно засопела – но успокоилась.

– Борь, а к чему дети снятся? – спросил Одинцов у водителя. Тот пожал плечами, усмехнувшись: «Дети-то? Вроде к новому делу».

– К новому. Со старым бы разобраться.

Верно, из-за этого расследования вернулся в сны некромант, устраненный пятнадцать лет назад. Слишком много последнее время приходилось Одинцову переходить, проводить посмертных допросов. Вот и вымотался.

Машина въехала в проулок. Игорь дождался, пока шофер выскочит и откроет перед ним дверь, взял с сиденья чемоданчик и выбрался из газели, на ходу оглядывая место преступления.

Паренек, совсем молоденький, с длинными светлыми патлами, опустив голову, шел прямо на стену. Задел виском водосточную трубу. Голова дернулась, на скуле и виске остался широкий порез, а в шве трубы – прядь волос. Парень ткнулся в стену лбом с таким звуком, словно кто-то невидимый попытался разгрызть орех. Беднягу откинуло назад, но он снова сделал шаг и впечатался головой в кирпичную кладку.

– Ходунка-то остановите! – крикнул Игорь издали.

Сашка Мунин поднял голову:

– Возвращать не велено.

– А так просто, по-человечески, парня вам не жалко? – пробормотал судмедэксперт, подходя ближе. Светловолосый парнишка бился и бился о стену, и ореховый звук становился все более хрустким и мерзким. Холодный ветер пробрался под пиджак. Одинцова передернуло.

– Извините, не положено, – проговорил коренастый оперок из местных. Видно, его не предупредили, что эксперт будет работать на улице, учитывая, что нет ордера на возвращение.

– Одинцов, полиция Советского района.

– Тогда милости просим, – весело сообщил оперативник, которому уже махал рукой Мунин, пытаясь предупредить, что эксперт не любит фамильярности. Одинцов прошел мимо, одарив весельчака тяжелым взглядом. Тот сразу притих и опустил глаза.

Второй Сашка, Хугин, длинный и черный, как ворон, стоял рядом с парнем у стены и невозмутимо наблюдал, как тот крошит себе череп.

– Я пытался остановить, Иггорь Ярославич, – проговорил он, чуть заикаясь, – так погганец мне чуть плечо н-не вышиб.

Заикался Хугин с тех самых пор, как умер впервые, поймав пулю в погоне за подозреваемым. Потом, когда он сам передал в прокуратуру приказ о невозвращении своего убийцы, заикание почти исчезло, но напоминало о себе тотчас, стоило Сашке понервничать. Нынче было от чего. Они шли по следу некроманта вторую неделю. Ежедневно Одинцову приходилось нырять в лес на допрос, а Хугину и Мунину – вылавливать по улицам уныло бредущих «ходунков». Но ни лесные допросы жертв, ни самые тщательные осмотры тел упокоенных зомби пока не дали следствию ни одной толковой зацепки.

Одинцов окинул взглядом «ходунка»: парнишка не просто таранил лбом стену – его руки и ноги мелко тряслись, на губах еще видны были остатки пены.

– Ну, что думаешь? – спросил Хугин, поглубже запахивая черный, лоснящийся, как вороново крыло, плащ.

– Да что тут думать, – встрял Мунин. – Наш это. Серия. Как знал…

– Не к-каркай, дурилка, – оборвал его напарник. – Еще бабушка надвое сказала. Пока Иггорь Ярославич не скажет, что почерк тот же – н-не серия это.

Одинцов положил чемоданчик на асфальт. Жестом поманил к себе полицейского. Тот удивленно заморгал, еще не понимая, что требуется, но к нему подскочил Хугин и подтолкнул опера, так что парень в пару шагов оказался за спиной эксперта.

– Ходунка кладите, – проговорил Одинцов, раскатывая брезент. Полицейский все еще стоял столбом, глядя на полсотни ампул в чемоданчике эксперта.

– Парня клади, – рыкнул на него Одинцов.

Разом растерявший веселость опер бросился помогать Мунину, который попытался не позволить мертвому парнишке очередной раз ткнуться в стену. Лобная кость бедняги уже превратилась в крошево, и удары теперь напоминали не разгрызание ореха, а неопределенный, но неповторимо гадкий звук, словно какой-то идиот кидает о стену большой кусок студня. В глаза парнишке тек раздавленный мозг.

Мунин вдвоем с постовым все-таки оттащили бедолагу от стены и подволокли к эксперту. Одинцов уже набрал в шприц миорелаксант, вколол мертвецу через рукав. Спустя пару секунд тот обвис на руках полицейских. Его уложили на брезент, и Игорь наконец мог разглядеть жертву.

– Можно подумать, если возвращать не велено, так мне и показания снимать вот с такого… – пробурчал он раздраженно. – Эх, маньяк не ловится, не растет кокос… Оцепите, Саш, чтоб на меня кто не наступил.

– Игорь Ярославич, – спросил Мунин, – может, не с улицы? Или хоть бригаду вызовем…

Хугин встал между напарником и экспертом, загораживая друга от убийственного взгляда Одинцова.

– Бриггаду? – одними губами произнес он и выразительно постучал по лбу пальцем, мол, совсем дурак. Если такой некромант сам не вернется, его никакая бригада не вытащит. Мунин пожал плечами, мол, а я что, просто предложил.

– Дождь со снеггом обещали, Иггорь Ярославич… – заметил как бы невзначай Хугин. – Давайте мы п-парня в подъезд занесем. Там, наверное, сподручнее будет.

– Наверное. Но я уж лучше тут, у стеночки, – отозвался Одинцов. Его указательный палец замер над рядами ампул. От гексенала после пробуждения болела голова и выпадали фрагменты предыдущего дня. Ретроградка в его профессии – дело привычное, но последнее время восстановление потерянных воспоминаний требовало не только усилия воли, но и медикаментов, которых в крови и так было слишком много. С тиопентала натрия голова здорово кружилась, и несколько дней держалось слюноотделение, как у собаки Павлова. Одинцов, поразмыслив, выбрал второе лекарство: пусть башка кружится, лишь бы помнить, от чего. Он закрепил на предплечье «прогулочную» кобуру – широкий ремень с кармашками для ампул. Подсоединил к кобуре таймер, который через восемь минут активирует подачу полупроцентного раствора седуксена, потом второй – одиннадцатиминутный – на однопроцентный раствор тиопентала натрия. Последнее время возвращение давалось тяжело – каждый второй поход заканчивался не базовым седуксеном, а барбитуратами. Но такая уж работа, не опаснее, чем у Хугина и Мунина. Они под пули лезут каждый день. Вот Сашку Хугина – уже однажды убивали. А кто знает, сколько смертей ему природой отмерено – иной по пять раз воскресает, а иному и одной пули бывает достаточно. От нервной системы зависит, внутричерепного давления, гормонов.

Так уж повелось – дано обычному человеку больше одной жизни. Второй шанс. Заботится о тебе твой собственный мозг – запускает систему заново, если ты ее не слишком загадить успел. Возвращаешься ты после смерти в собственное тело и понимаешь – умнее надо быть, на рожон не лезть, а иначе в следующий раз обратной дороги не будет. Поэтому Хугин такой осторожный, а Сашка Мунин – нестреляный – лезет, куда не просят. Значит, придет и его время из зимнего леса обратную дорогу искать, подставиться.

Одинцов этой дорогой каждый день проходил. За грань жизни и обратно. Одно название – некромант. Хотя нет – до пятнадцати это был диагноз. Эпилепсия. А с таким в современном мире оставалось только два пути – или в инвалиды, или в правоохранительные органы. О втором знали не все. Игорю повезло – во время очередного приступа, когда он отчаянно скулил в лесу, напуганный толпой, его вывел Олег Днепров, ведущий в то время некромант района. Он же шепнул кому-то из приемной комиссии в Высшей школе милиции, что «щенок может стать неплохим экспертом».

– Эксперт-некромант мирового уровня, – усмехнулся воспоминаниям Одинцов. – Ас.

Расстелил на асфальте свой видавший виды синий плащ, сел, прислонился спиной к стене. Приготовился к переходу: еще раз бросил взгляд на таймеры и ампулы, ввел в вену иглу-бабочку. Достал из кармана рабочий стробоскоп, усовершенствованную им самим некромантскую каппу, уже давно в органах получившую название «улыбка Одинцова», и погрузился в воспоминания.

Коллеги работали по-разному. Кто-то резко включал в наушниках музыку погромче, чтоб тяжелые басы эхом гудели в позвоночнике, кому-то помогал хороший глоток спиртного. Было время, и Игорь выпивал грамм пятьдесят перед «прогулкой». До той ночи, когда они гнали Келина. Когда погиб Леша Лысов.

С тех пор Одинцов научился переходить без спиртного. Память обходилась дешевле и била только по нервам, минуя печень.

Игорь, не отрывая взгляда, положил стробоскоп на колено, позволяя рукам расслабленно опуститься на асфальт, а воспоминаниям – захватить его, унести на пятнадцать лет назад. В день гибели Лешки. После недавнего сна это оказалось совсем просто.

Шесть минут. Разношерстная свора голов в пятнадцать шла широким полумесяцем, вынуждая человека и его пса уходить все глубже в лес. Мужчина бежал тяжело. Его товарищ, крупный пегий волкодав, оборонялся отчаянно и жестоко, то и дело схватываясь на бегу пасть в пасть с кем-то из самых настойчивых преследователей.

Шесть минут. Несмотря на то, что за многими псами тянулся след алых капель, казалось, человек и волкодав обречены. Наконец мужчина споткнулся и упал. Ткнулся лицом в снег, и мелкая белая крупка, сыпавшая с неба, тотчас начала заметать его. Пес развернулся к стае. Широко расставив крепкие лапы, приготовился к обороне. Верно, судьи, подписавшие приговор, не подозревали, насколько крепок старый некромант Келин. Одна часть его души уже была мертва – сухопарый мужчина не шевелился, снег не таял в его волосах. Но вторая не желала сдаваться без боя.

Они были в лесу уже шесть минут. Медленно текла седьмая.

Одинцов знал, что у него есть еще минута с четвертью. Игорь был самым выносливым из выпуска и мог продержаться в лесу полных четырнадцать минут. Шесть на обратный путь. Если задержаться даже на секунду – нервная система даст сбой, нора закроется и на той стороне останется только сотрясаемый судорогами «ходунок», которого, скорее всего, усыпят. Кому нужен некромант, не сумевший вернуться?! Тогда у пса, запертого в лесу, ненадолго появится товарищ – душа некроманта Одинцова.

А дальше – два пути. Первый – принять смерть как данность, повернуться и брести в белый край. Когда кончатся силы, лечь на снег и позволить ему поглотить себя, превратив в едва заметный холмик, а через сотню лет – в горсть мелкого розового льда. Или караулить в лесу, поджидая, когда явится кто-нибудь из «гостей». Когда пес оттеснит «гостя» в сторону, человек может успеть ринуться в чужую нору, возрождаясь в другом теле.

Всегда остается такой шанс для хорошего некроманта, но, во-первых, хороший так не поступит. Низко, гадко. Никакое отчаянное желание жить не может стать оправданием убийства. А вырваться из леса в чужое тело – убийство. Преступление – отобрать у человека его второй шанс, не оставить другого пути кроме обреченного движения по снежной пустоши к Ледяному дворцу. А до дворца, говорят, мало кто доходит…

Зато туда гонят. Туда, в снег, под самые ледяные арки, загоняют способных на убийство ради нового воплощения.

Когда Марина впала в кому, а Келина осудили за непредумышленное убийство, по его следу пустили целую стаю: всех полицейских некромантов центрального региона и полтора десятка нанятых частников. Загонять взяли всех, кто мог продержаться в лесу больше десяти минут. В отряд устранителей отбирали лучших. Нельзя было дать преступнику даже призрачный шанс выбраться из снегов. Сперва никто не подумал об Одинцове: своими талантами Игорь никогда не хвастал, на работе вел себя скромно, делал то, что положено, и героя из себя не строил. За него попросил Лысов. Сам Лешка в лесу становился лайкой. Собака выносливая, ловкая, быстрая. Гнал и искал Лысов великолепно. Свидетеля разговорить мог одним видом. Одинцову такое и не снилось. Сядет Лешка у ног объекта, голову наклонит, ласковый, придурковатый. И отчаявшаяся вернуться душа тотчас присядет на корточки, потреплет его по густой теплой шерсти. Лешка тотчас ткнется под руку, завиляет хвостом.

– Эх, собаченька, если бы знать, за что он так со мной поступил. Ведь Ромка мой самый близкий друг. Может, и не хотел он убивать, а видишь, как получилось.

Собаченька тыкается влажным носом в ладонь и слушает, слушает. А потом возвращается некромант, докладывает, пишет рапорт. И в течение трех часов «друга Ромку» выводят в наручниках опера, что работают с экспертом.

Одинцову это давалось с трудом. Какой напуганный собственной смертью человек станет откровенничать с огромным черным псом ньюфаундлендской породы, больше похожим на медведя, чем на «собаченьку»? Зато, если предстояло схватиться там, за краем, с нарушителем, звали не очаровательных лаечек, а «медведей» вроде Одинцова.

Может, поэтому и уговорил Лешка взять в основную группу Игоря, громадную черную псину, так плохо приспособленную к лесному гону. Потому что приказ был не загнать – убить пса, уничтожить оборотную сторону души некроманта.

Одинцов хорошо помнил, как выбивался из сил, пытаясь держаться со стаей. Как налетел на кого-то, когда свора внезапно остановилась – человек упал.

Медленно, как капля смолы по стволу, ползла минута. То один, то другой загонщик пытались нападать, но громадный волкодав Келина был слишком грозен. Пара лаек, переглянувшись, напали вдвоем, но серый пес отшвырнул ту, что ринулся справа, и в одно мгновение перегрыз глотку второй.

Минута текла. Тикала в каждом. Некроманты послабее начали разворачиваться и уходить. Сначала по одному, потом группами – по двое-трое. Сперва – виноватой рысью. Потом, когда седьмая минута истекла и началась восьмая, опрометью, не оглядываясь, только чтобы успеть нырнуть в свой лаз, в потрепанное переходом тело.

К концу девятой минуты рядом с волкодавом осталось только двое – Одинцов и Лысов. И тут Келин, видимо, почуявший, что силы начинают таять, перешел от обороны к нападению. Громадная лохматая туша в один прыжок оказалась рядом с Игорем. Он развернулся, принимая бой. Келин прыгнул вновь, но лишь затем, чтобы оттолкнуться от бока ньюфаундленда и всей мощью обрушиться на лайку. Лысов, взвизгнув, покатился по снегу. Келин насел сверху, но Лешка умудрился уцепить его за горло. Осужденный давил лайку немалым весом, одновременно снова и снова пытаясь прихватить за холку, чтобы одним рывком переломить позвоночник. Лешкина хватка слабела. Игорь лихорадочно думал, как подступиться к ним. Казалось, мгновение замерло, так быстро мелькали в уме тысячи решений, каждое из которых так или иначе оказывалось неверным.

Наконец Игорь повернулся и бросился назад. Лысов глянул на него тоскливо и прикрыл глаза, сдаваясь противнику. Келин попытался еще раз покрепче прихватить лайку пастью и всего лишь на секунду, отвернувшись, выпустил Игоря из виду.

Одинцов резко развернулся и с разбегу, давая тяжелому неповоротливому телу набрать скорость, врезался в бок волкодаву, так что обеих собак отшвырнуло на пару шагов от замершей лайки. Келин рванулся в воздухе, целя лапами в морду противника. Боль пронзила голову Одинцова. Когти волкодава впились в левый глаз.

На снегу Келин еще пытался отбиваться, несколько раз зло клацнул пастью и затих. Удар Игоря переломил ему хребет. Более мелкая собака не сумела бы такого. Но черная косматая туша лесной сущности Одинцова смела волкодава, как лавина ломает вековую ель.

Предсмертные судороги еще встряхивали тело осужденного, а Игорь уже бросился к Лысову. Тот был цел – ни единой капли крови на белом с золотистыми пятнами меху, ни одной раны. Но сразу стало ясно – мертв. Может, крупная псина оказалась сильнее и просто задавила лайку, а может – Лешка сдался сам, увидев, как разворачивается в сторону леса последний из товарищей. Одинцов рассуждать уже не мог. Не оставалось времени.

Он бросил мертвых собак в заснеженном поле и, напрягая остатки сил, рванул обратно в лес. Левый глаз не открывался. Боль пульсировала в собачьей голове, накатывала тошнота – видимо, там, в реальности, его пытались реанимировать. Но Игорь не мог напоследок не оглянуться, и то, что он увидел, заставило сбиться внутренний счетчик драгоценных секунд – лесное время, более медленное, чем в реальном мире, загустело и остановилось. Игорь увидел лайку. Лешку. Живой и невредимый, он несся по снежному полю, но не вслед убегающему другу, а туда, где на горизонте сиял ослепительной белизной Ледяной Дворец.

Игорь никогда не смотрел туда, даже если работал в снегу: просто не приходило в голову поднять глаза. Только сейчас, следя за лайкой, он понял, отчего души уходят из леса и пытаются пересечь поле. Дворец притягивал, как огромный магнит, заключенный в чистейшей воды бриллиант. Он сиял на белоснежной ткани снега драгоценной серебряной фибулой, звал и манил, так что лапы Одинцова приросли к холодной земле. Игорь не мог отвести взгляда от тонкой цепочки собачьих следов, стрелкой указывающих на сверкающие кристаллы дворца. Говорили, там открываются норы в другой мир для самых выносливых душ. Еще говорили, что только там можно умереть окончательно, освободиться наконец от всех оболочек и лететь над миром совершенно свободным, легко проникая всюду – к живым, мертвым или застывшим на грани жизни и смерти. А еще говорили, что никто не может сопротивляться силе Дворца. Если он позовет – ты побежишь к нему со всех ног, забыв о лесе и мире.

Одинцов не верил тому, что говорят. Может, взгляни он на проклятый ледяной чертог двумя глазами – не сумел бы противиться его силе, но разодранный волкодавом глаз не открывался. Игорь тряхнул черной густой шерстью, позволив боли разрушить морок, и, поскальзываясь на хвое, рванул к своему дереву, нырнул в лаз. Умирающее тело не сразу приняло в себя вернувшуюся с задания душу.

Стробоскопические вспышки страха, вины, боли, отчаяния того дня так глубоко отпечатались в подсознании, что теперь, пятнадцать лет спустя, достаточно было только вспомнить, чтобы «некромантова болезнь» сдавила горло, скрутила мышцы и вытолкнула Одинцова в лес.

Едва вспыхнула в памяти та, последняя минута – Игорь тотчас ухнул вновь в черную пустоту норы. И мгновение спустя косматый одноглазый ньюфаундленд едва не кубарем вывалился из лаза, распахнувшегося между плотными узлами древесной коры.

В лесу было людно, как на рынке. Умершие и «гости», все вперемешку, только что прибывшие и отчаянно не желавшие уходить от навеки закрывшихся нор, толклись между толстыми стволами. Кто-то плакал, умолял дать еще один шанс, винил своих убийц или себя. Кто-то просто стоял, обреченно глядя остановившимся взором под ноги. А потом поворачивался и начинал медленно двигаться в сторону белеющего вдалеке поля. От шума и крика закладывало уши, и – собачий слух Одинцова четко различал каждый голос – это была не полифония оркестра. Каждый слышал лишь свой голос, эхом дробивший безмолвие леса. Охваченные паникой люди метались, не наталкиваясь друг на друга – проходили сквозь. Этот лес, погруженный в вечные сумерки, был пустым и холодным прибежищем страхов и теней – для каждого. И каждый, пришедший под его кроны, по своей или чужой воле, становился пленником тончайшего прозрачного лепестка загробной реальности, сквозь который не мог разглядеть других, но отчетливо видел простирающийся справа и слева бескрайний лес. А впереди – мерцающее между стволами снежное поле.

Все они были видны только тому, кто пришел в лес не человеком, а псом. Некроманту. Одинцов шел сквозь толпу. Он сосредоточился, заставив слух разделить этот шумный ад слепого одиночества на квадраты, выключил усилием воли звук во всех, кроме нужного. Лишившись голоса, души тотчас утратили и оболочки. Лес опустел, только в выбранном квадрате осталось полтора десятка человек, среди которых Одинцов без труда отыскал свой объект – светловолосого парня. Тот сидел, обняв руками колени, и чуть покачивался – видимо, нервная система у бедняги оказалась крепка, и он все еще чувствовал отголоски страданий своей земной оболочки.

Игорь сосредоточился на объекте. Парень молчал, не поднимая головы, и Одинцову пришлось ткнуться носом ему под руку, лизнуть в лицо.

– Как ты умер? – произнес мысленно Игорь, поймав безразличный взгляд объекта.

– Я умер? – переспросил тот без выражения.

Игорь кивнул, тряхнув лохматыми ушами, и парень тотчас протянул руку и ухватился за это ухо.

– А ты как живой, – проговорил он. – Тоже умер?

Одинцов снова кивнул. Он почти не обманывал. Каждый раз, когда некромант переходил в лес, – это была смерть. Просто Игорь оказался из тех, кто знает обратную дорогу в мир живых.

– А за что тебя убили? Покусал кого-то? Или сожрал что неположенное? – Парень едва заметно усмехнулся. – Что-то сегодня убивают много собак.

Одинцов постарался сделать удивленную морду, и, кажется, получилось.

– Я здесь в лесу уже двух видел. Одна красавица. Пушистая такая, синеглазая. Хаски, кажется. Пробежала вдалеке с санками. Подумал, везет кого-то. А это что значит – ее вместе с хозяином убили? Хотя… может быть. Нашлась же тварь, которая меня чем-то ткнула. Мужик какой-то. Вот зуб даю, я этого мужика в первый раз видел. Что я такого ему сделал, что он меня на тот свет отправил? А вторая псина – чистый волк. Такого бы и я стрельнул из винтаря, попадись на дороге. Бросался, как полоумный, куртку порвал. Они с той, синеглазой, в соседние деревья разом сиганули. Думаешь, вернулись? Я вот не могу никак. Ведь ни разу раньше не умирал, думал, хоть разок да вернусь… А ты ничего, здоровый как медведь, но сразу видно – добрый. Хоть сказал бы, куда мне теперь? Здесь сидеть? И что, всю вечность?

Одинцов толкнул носом парня под локоть, раз, другой, заставляя подняться на ноги, а потом, то и дело оглядываясь, потрусил туда, где белело поле. Парень быстро сообразил, что к чему, и двинулся за псом. Разговорчивость его все усиливалась. Словно стремясь хоть как-то продлить уже оборвавшуюся жизнь, он рассказывал Одинцову всю ее, с самого первого оставшегося в памяти мгновения, но Игорь не слушал, лишь изредка оживляясь, когда парнишка возвращался к моменту своей смерти. Все некроманты учатся слушать только «по делу» – в грехах исповедовать должен священник, а не эксперт на оперативной работе.

После полутьмы леса снег ослепил бедолагу, и тот замолчал, прикрыв рукой глаза. Сверкнуло что-то вдали. Одинцов быстро опустил голову, чтобы Дворец не успел захватить его, а парень вовремя заслонился рукавом, не почуяв зова. Присел, а потом и прилег на белое покрывало, непроизвольно свернувшись, спрятал руки в рукава. Одинцов опустился рядом, положив лапу ему на плечо. Снежная крупка тотчас стала гуще и в несколько мгновений укрыла пса и лежащего на снегу человека.

– Здесь настоящая смерть, да? – сиреневыми губами прошептал парень и закрыл глаза.

Одинцов кивнул. Потом вскочил на лапы и бросился обратно в лес, одним длинным прыжком нырнул в нору, с тоскливым облегчением чувствуя мучительную дрожь тела. Он успел отстегнуть кобуру и выключить таймер и стробоскоп. Вернулся без лекарств. Стараясь окончательно не перепачкаться слюной, вынул изо рта «улыбку», вытер бумажным платком рот.

Возле эксперта на корточках уже сидел Хугин.

– Ну что, Иггорь Ярославич?

– Серия, – дрожащими губами проговорил некромант. – Опять он. Овчарка, похожая на волка.

Хотя допрос прошел неплохо, удовлетворения от выполненной работы Одинцов не испытывал. Информации собрал более чем достаточно, и «более» никак не укладывалось в ту картину дела, что они успели выстроить с парнями.

О хаски с санками Одинцов решил не упоминать. Не хотелось вешать на ребят еще одно дело. Одно – серийный убийца, оставляющий след из зомби, другое – некромантка, промышляющая вывозом мертвых со снежного поля. За такой ушлой хаски, способной спроецировать в лесном измерении материальный объект, пусть даже простенькие санки, нужно следить: дежурить в лесу, провести несколько рейдов, выяснить, кого она пытается вывезти и кто встречает на этой стороне. Такими вещами занимаются совсем другие службы. Им при случае и будет вскользь упомянуто про хаски с санками. Пусть разгребают.

– Серия. Твою мать… – сердито выругался Хугин. – Иггорь Ярославич, вы все? Увозить м-можно?

Игорь дернул головой. Хугин махнул напарнику. Мунин опустился на одно колено, ввел еще трепыхающемуся зомби дозу панкурония с хлоридом калия и, не дожидаясь, пока стихнут последние конвульсии, застегнул мешок, который тотчас запихнули в машину и увезли в морг. По уму, стоило запрыгнуть в труповозку и отправиться с покойником, поскорее доделать все нужные анализы, произвести вскрытие, но Одинцов не стал торопиться. Он и так знал, что обнаружит. След от укола на плече или бедре и критическую дозу коразола. Цикутотоксин был введен только одной из семи жертв – первой. Еще троим кололи стрихнин, варьируя дозировку. Видимо, искали способ не слишком повредить тело и одновременно вышибить «гостя» в лес так, чтобы не мог вернуться. Обычно таким промышляли торговцы органами. Вышибут человека из тела, и пока он отходит – разбирают на запчасти, так что и возвращаться становится некуда. Но в этот раз работали явно не они – во-первых, хотя жертвы были относительно здоровы, весь ливер остался на месте. Во-вторых, поблизости не было замечено ни машины, в которой можно разместить оборудование для изъятия органов и их сохранения, ни подходящего укрытия, чтобы спрятать невольного донора во время операции.

Маньяк? Жертвы не были связаны ничем, кроме способа убийства. Мужчины и женщины, молодые и в возрасте, разного социального статуса и уровня доходов. Возможно, выбор жертвы осуществлялся по каким-то другим признакам. Скажем, убийца как-то узнал, что их норы закрываются чуть медленнее, чем у большинства. Не пускать лесную оболочку к открытой норе – истинное наслаждение для некроманта-садиста. Но данные по закрытию норы – реанимационному времени – хранятся в базах, доступ к которым имеют очень немногие. К тому же крайний парнишка сказал, что раньше не умирал, значит, на него данных вообще быть не может.

Одинцов искал связь и не находил.

Но что, если предположить, что хаски и волк работают вместе – хотят вынуть кого-то из леса? Тоже не вариант: жертвы подбирались бы одного пола с тем, кого пытаются вернуть. Иначе несоответствие закончится печально для возвращенного – в лучшем случае, годами психиатрической лечебницы, в худшем – отторжением лесной оболочки и комой, в самом обычном – суицидами разной степени успешности. А может, посчастливится, как Кашуриной, пройти через все три и пополнить ряды полоумных самоубийц-коматозников.

Заказное убийство тоже отпадает: слишком уж невысокий социальный статус у половины жертв. Киллер не станет убивать ради искусства, а кто будет платить убийце-некроманту по тройному тарифу, если можно нанять парней с битами, которые просто раскроят клиенту череп, чтобы некуда было возвращаться?

А что, если часть жертв – это только репетиция? Если некромант подбирает лекарство, после которого возвращенный сможет легче обжиться в новом теле? Первые жертвы упоминали только об одной собаке, которая не позволяла приблизиться к норе. Шестая и седьмая говорили о двух. Красивой хаски и кобеле, похожем на волка. Седьмая и допрошенный сегодня парнишка сказали: хаски что-то тащила за собой. Что-то или кого-то. Пустые санки или на них уже кто-то был? Кто?

Хаски могла быть сообщницей, а могла – случайным свидетелем убийства. В любом случае, ее стоило отыскать как можно скорее. Но как? Караулить у выхода из норы? Бессмысленно. Незнакомка могла выйти в лес из любой части города, страны, мира. Могла взять заказ в другой части света.

Одинцов потер ладонями лицо, стараясь собрать предположения и догадки в сколько-нибудь стройную картину преступления. Хугину и Мунину он сказал, что это серия – версия не хуже и не лучше прочих. Зато серийник-некромант привлечет внимание ребят из соседних районов и, случись там что-то похожее, информация будет сразу передана Одинцову.

Игорь поднялся, с трудом преодолевая дрожь во всем теле, подобрал плащ, перекинул его через руку, взял в другую саквояж и неторопливо побрел к остановке – машину он в силу профессии не водил.

– Игорь Ярославич, подвезти? – сунулся Мунин. – Сашка пока тут все закончит. А вам бы поспать…

– Тебе бы, Сашок, только подушку давить да табельным размахивать, – отмахнулся Одинцов. – А бумажки пусть напарник пишет? Иди, работай…

Одинцов повернулся и пошел к троллейбусной остановке, прибавил шаг, заметив колыхание проводов – едет. Услышал, как обиженно фыркнул за его спиной угодливый Сашка Мунин. «Эх, молодость, – усмехнулся про себя Игорь. – Нельзя забывать, какой у некромантов слух. Я ведь и припомнить могу». Игорь был даже рад, что удалось так просто отделаться от любопытного Сашки. Над делом стоило крепко подумать, а сделать это под сорочью болтовню Мунина удалось бы едва ли. Можно было обсудить дело с Хугиным, но тот считал своего шефа едва ли не богом, поэтому стоило Одинцову завести с ним разговор о деле с глазу на глаз – тотчас начинал заикаться так, что не мог связать пары слов. По большому счету, для обсуждения дела Игорю не нужен был собеседник – скорее слушатель, от которого требовалось лишь стать молчаливой чашкой Петри, в которую некромант помещает, критически разглядывая, мысль за мыслью. Стать зеркалом, стоя перед которым эксперт с хирургической отстраненностью оперирует сложившуюся в собственной голове картину мира. Последние пятнадцать лет у Игоря был такой собеседник – коматозный пациент палаты номер двенадцать Алексей Ильич Лысов.

Зеленый троллейбус с рекламой сока на правом борту со вздохом распахнул двери. Игорь пристроился у окна, поставил на колени сумку, задумался. Он не слышал, как закрылись двери, не почувствовал, как качнулся салон – ухнул в сон, как в нору. На этот раз снилось что-то совсем смутное. Незнакомые люди в погонах приказывали ему загнать в снежное поле очередного врага. Но врагом оказался Лешка Лысов. Тот, беспокойный, как при жизни, расхаживал по тесной камере, дожидаясь смертельной инъекции.

– Чем ты провинился-то, Леха? – спросил Игорь, приникнув к прутьям решетки. А Лысов все ходил по камере из угла в угол, не приближаясь к другу.

– Отпусти, Игорь, – попросил Лысов тихо. – Я сам уйду. Только до снега меня проводи, а уж там – до Дворца рукой подать. – Алексей невесело усмехнулся. Вытянул вперед руки, и они тотчас превратились в собачьи лапы. – Отчего ты меня держишь?

«Не я…» – хотел сказать Одинцов, но Алексей не слушал – все мерил шагами камеру, обрастая светлой шерстью – уже на четвереньках.

– А если я отпущу, ты расскажешь, что там? – прошептал Одинцов. Лайка склонила голову набок, словно спрашивала: «Где – там?»

– В Ледяном Дворце? – уточнил Игорь. Мысль, что, отпустив Лешку, он сам окажется в такой же камере, не пугала. Разве ж свободен он был последние пятнадцать лет?

– Да я и так скажу, – прозвучал в голове голос Лешки. – Наклонись поближе.

Одинцов приблизился. Лысов положил на плечи друга собачьи лапы. Лизнул в лицо.

– Мужчина, вам плохо? – спросил встревоженный женский голос, и что-то холодное снова коснулось щеки Одинцова. Едва он открыл глаза, кондуктор, миловидная дама в форменной куртке, тотчас отдернула руку.

– У вас жар, – проговорила она с жалостью. – Давайте, я позвоню, мы вас у станции «Скорой помощи» высадим, а они подхватят. Укольчик сделают. Вы понимаете меня?

– Это не у меня жар, а у вас руки холодные, – пробурчал Одинцов, раздраженный тем, что снова заснул, и неуместным участием кондукторши. – До второй клинической долго?

– На следующей выйдете, – бросила дама и удалилась в другой конец салона.

В дверях палаты у Игоря на мгновение появилось какое-то смутное ощущение, что Лешка ждал его. Врачи каждый раз намекали Одинцову, что дешевле и этичнее будет отключить товарища от аппаратов и позволить уйти. Игорь продолжал платить и навещать. Проще было решить, что из чувства вины. Но виноватым он себя никогда не чувствовал. Всякое бывает на оперативной работе. Он удерживал Лысова на грани жизни по той самой бесчеловечной, но важной причине – асу посмертной криминалистики нужен был друг. Не такой, с которым ходишь в боулинг и в сауну по пятницам. То, что связывало их – было сильнее всех связей, возможных в мире живых. Зов Ледяного Дворца. Лысов ушел, не сумев преодолеть его. Одинцов остался, но с того самого мгновения чувствовал себя словно не совсем живым – сказочный мальчик Кай с льдинкой в сердце. Он ходил в лес и возвращался – не как обычный человек, переживший два-три воскрешения. Нет, Игорь воскресал ежедневно, иногда – три-четыре раза на дню, если погружение давалось легче или случалось много срочных потусторонних допросов. И каждая из этих тысяч смертей и возвращений словно забирала из его души частичку живого, заменяя гранулой розового льда. И чем холоднее становилось на сердце, тем сильнее было желание поднять голову и позволить Ледяному Дворцу притянуть его к себе, как огромный магнит тянет металлическую стружку. Чем дальше, тем сложнее было оставаться среди живых, говорить с ними, боясь, что тот же любопытный Мунин или внимательный Хугин догадаются: душа Игоря Одинцова умерла пятнадцать лет назад в лесу, ушла следом за лайкой Лысова, и остался только равнодушный «ходунок-эксперт» в мире да потрепанный ньюфаундленд в пустом гулком лесу, отдавший глаз за ненужное и страшное знание – каков он, зов Ледяного Дворца. Пугала не смерть – она давно была для Игоря работой. Страшила неизвестность. Где-то в глубине души Одинцов отлично понимал, как смешны такие его мысли, но где-то, еще глубже, все-таки надеялся, что бегущая по снегу лайка достигла цели, и Леха Лысов отыщет способ послать с той стороны хоть намек, что ждет под ледяными сводами.

Но иногда Игорю хотелось, чтобы Лысов просто остался жив. Чтобы был рядом крепкий и выносливый напарник для вылазок в снег. Остальные некроманты в городе – коллеги, вольные стрелки, стажеры – все выдерживали не дольше привычных одиннадцати минут. Ни с одним из них Игорь не рискнул бы отправиться в снежное поле, а сходить стоило. Если хаски и волк работают в паре, тот, кого они пытаются вытащить, скорее всего, лежал на приличном расстоянии от края леса, а так далеко уходят после смерти только некроманты или осужденные, которых загоняет свора. Мирный народ тратит силы и время в лесу – наплакавшись и накричавшись у закрывшегося дерева, они ложатся в снег совсем близко от леса. Если заказ у «возчика» на осужденного, то по месту раскопанной собакой лежки мертвеца можно определить, кого пытаются вынуть. Возвращаясь, спецы из своры всегда отмечают на картах места, где остался преступник.

– А что, если это была не просто репетиция, а, Лех? – спросил Игорь, откинувшись, насколько это было возможно, на жестком больничном стуле. – Что, если наш «волчок – серенький бочок» выбирает такие разные жертвы, чтобы мы не догадались, кого именно он наметил? Решил выдать захват тела за ошибку маньяка?

Если тот, кого заказали волку, умен, он попытается выдать себя за владельца оболочки. Полиция так обрадуется, что маньяк совершил прокол и жертва осталась жива, что будут искать зацепки и улики, а не сидеть у постели выздоравливающего «счастливчика», поджидая, не проколется ли тот, кто занял его тело.

– А ведь хорошая мысль, Леха, – усмехнулся Одинцов. – Молоток ты у меня еще, брат.

Он достал телефон и наскоро набросал письмо для ребят из других районов с просьбой извещать эксперта Октябрьского о нападении, пусть даже неудачном, на ВИП-персон, при которых жертве вводились судорожные яды. Он не сомневался, что информация о «статусной» жертве не заставит себя ждать – хаски уже вывезла клиента из снега, осталось подготовить нужное тело. На «мороженого», если оставить в лесу надолго, могут случайно наткнуться эксперты, вышедшие на лесной допрос. Отправить письмо Одинцов не успел – телефон зазвонил в его руке, напоминая, что рабочий день в разгаре.

– Господин Одинцов? – сообщил безразлично голос диспетчера. – Депутатское восстановление. Ваш район.

– Игорь Ярославич, – торопливо проговорил, вклиниваясь в разговор, Мунин. – Я понимаю, что вам восстановиться надо, но у нас проблема. В общем, наш маньяк, похоже, важного человека зацепил. Тварь неуемная. И жертву выбрал не из простых. Секретарша вызвала «Скорую», а те сообщили нам. Сумеете или…

Договорить смущенному Сашке Одинцов не позволил. Радость от того, что догадка оказалась верна, сменилась страхом – только бы не передали депутата другому некроманту. Могут. Ведь это не допрос уже – «оперативная работа в лесном секторе», шанс взять маньяка тепленьким. Логично послать не усталого эксперта, едва восстановившегося после перехода, а отдохнувшего спеца из тех, кто окажется поблизости. Но послать другого некроманта – подстава, а может и приговор. Только он, Одинцов, знает, что на той стороне будет не одна – две собаки, и депутат – не просто очередная жертва, а цель всей операции.

– Адрес, – буркнул Одинцов. – Сколько минут назад ушел?

Он постарался придать голосу побольше бодрости.

– Восемь, – протараторил Мунин. – Я адрес больницы вам на ящик кинул. Гляньте. Через пару минут доедем. Успеете? Медики тело уже к аппаратам подключили, дождется.

– Понятно, Саша, я рядом, встречу в приемнике. Сейчас нервная система активизируется, тело поднимется. Главное, не дайте важному человеку об стены покваситься, а то он потом на вас телегу накатает. Пусть медики его хоть к каталке привяжут…

Одинцов усмехнулся, услышав, как сдавленно чертыхнулся в трубку Сашка. Потом рванул через переходы и бесконечные коридоры к лифту, на бегу доставая из кармана идентификационную карточку. Медсестричка, привыкшая к тому, что скоростным лифтом пользуются только в экстренных случаях, пропустила его без единого вопроса. Через пятьдесят две секунды Игорь влетел в приемник, где ребята и заплаканная секретарша втроем прижимали к постели сотрясаемого судорогами «важного человека». Одинцов кивнул коллегам, сел прямо на пол, прислонившись спиной к ножке кушетки, не тратя времени на кобуру и «улыбку Одинцова», положил на колено стробоскоп и начал переход. Не понадобилось даже воспоминаний – после гонки по переходам нервы звенели струнами, удары сердца гулко отдавались в основании черепа, и нора открылась без особых усилий.

Обе собаки были тут, у дерева, к которому никак не мог пробиться перепуганный депутат, Игорь быстро настроился на их пласт загробной реальности. Овчарка – крупная, темной масти, и правда очень похожая на матерого волка, бросалась на ноги жертве. Хаски, аккуратная как игрушка, пушистая как ангорский кот, волокла по снегу к депутатской норе длинный – в рост человека – обледенелый кокон. Ей не хватало буквально десятка шагов, когда ньюфаундленд вылетел из распахнувшегося совсем рядом лаза и с громким лаем кинулся на воровку душ. Хаски от испуга выпустила сверток, но волк в несколько больших прыжков оказался у Одинцова за спиной и вцепился ему в заднюю лапу, надеясь перекусить сухожилие.

Не тут-то было. Игорь развернулся, стряхивая противника, и пошел на него. Незнакомый некромант двигался легко и смело, словно его не поджимали минуты.

Одинцов прикинул в уме: он должен быть в лесу уже больше десяти минут. Вероятно, не ожидал, что кто-то из экспертов отреагирует так быстро. Теперь преступнику оставалось одно – блефовать, демонстрируя пренебрежение ко времени, в надежде, что противник испугается. Сказками о некромантах, способных проводить в лесу столько, сколько захотят, кормили всех мальчишек на первом курсе Высшей школы полиции. Но как бы уверенно ни держался волк – Одинцов чуял: тот не протянет дольше трех минут к уже отмеренным десяти.

А еще Игорь внезапно подумал, что тело чужака должно сейчас лежать в блевоте и пене где-то очень недалеко от кабинета, в котором с депутатом случился приступ. Может, ребята додумаются обшарить здание и подходы, пока эксперт подержит преступника в лесу.

Одинцов изловчился и захватил овчарку пасть в пасть. Пользуясь превосходством в массе, начал подтаскивать к депутатской норе, стараясь перекрыть дорогу хаски с ее мерзлым свертком, но трусливая сучонка, видимо, решила, что на таких условиях исполнять контракт не станет. Бросив груз, она припустила вдаль по лесу, мелькая пушистыми шароварчиками.

Игорь прижал противника к земле, тот захрипел. Депутат какое-то время топтался, не решаясь подойти, но страх придал ему сил, и важный человек – опасливо, бочком – потрусил к дереву. Одинцов посторонился, и чиновный дядька нырнул головой вперед в уже начавший закрываться лаз.

Противник до последнего не терял надежды, что Игорь выдохнется раньше и даст деру. Но он держал. Начали дрожать мышцы. Он держал. Почти не чувствовал нижней челюсти, но продолжал сдавливать пастью пасть врага, наваливаясь все сильнее.

Наконец чужак не выдержал. Попытался оттолкнуть ньюфаундленда, одновременно расцепив челюсти, и бросился к своей норе. Одинцов нагнал его в паре шагов от дерева, собрав остатки сил, прихватил за холку и, мотнув головой, ударил противника о ствол. Овчар раз или два дернул лапами и замер. В то же мгновение закрылся и его лаз.

Одинцов оглянулся, ища глазами хаски. Девчонка должна была крутиться где-то около, ждать, пока он уйдет, чтобы нырнуть в свое тело. Он постоял возле ее норы, вслушиваясь в лесное безмолвие, добежал до обледенелого тела, заглянул в лицо, однако мертвец был, видно, из лежалых. Его смерзшаяся физиономия и человеческую-то напоминала не слишком. Почувствовав, что силы на исходе, Игорь прыгнул в нору. Мертвый волк так и остался лежать. На него с нижних ветвей сыпалась и сыпалась желтая хвоя.

На выходе ждала повеселевшая секретарша и встревоженные Сашки. Вокруг них кружили врачи. Ожившего депутата следовало поскорее перевести из заплеванного приемника в палату, чтобы пресса не пронюхала, что такого человека возвращали в столь неподобающих условиях.

Мунин рванул за врачами – допросить успокоившуюся секретаршу, Хугин сунулся было помочь эксперту подняться, но Одинцов махнул ему: «Иди, работай». И остался сидеть на полу, приходя в себя. Как бы там ни было – преступник уже получил по заслугам. А хаски, верно, из опаски упустила время и тоже навсегда осталась в лесу. Значит, и здесь их скоро найдут – «ходунками» или коматозниками. Технически – еще живыми. Но правда была в том, что несколько минут назад некромант Одинцов убил двоих.

Захотелось на подгибающихся ногах добраться до лифта, заползти как в укрытие в палату к Лешке и отлежаться там – хоть на полу, – потому что делу их – конец. Теперь можно было написать в отчете, что преступники планировали захват тела. Исполнители мертвы, а заказчиков вычислять будут уже не опера и эксперты, а совсем другие службы.

Игорь встал, отряхивая лацканы пиджака от слюны и жалея, что не потратил секунды на «улыбку Одинцова». Сапожник без сапог. А теперь еще и без пиджака.

– Игорь Ярославич, – радостно крикнул Мунин из двери, торжествующе потрясая телефоном. – Взяли маньяка, тепленьким. На «Скорой» в больницу везут.

– Не таким уж тепленьким, – пробормотал Одинцов. – Не придет в сознание ваш убийца. Он умер в лесу. Так что дождется «ходунком» или «овощем» суда, а потом на устранение пойдет.

Мунин заметно расстроился, и инициативу перехватил вошедший за напарником Хугин.

– Так что, закрываем дело, Иггорь Ярославич?

– Закрывай, Саша, – едва слышно проговорил Одинцов.

Облегчить работу полиции неизвестный некромант не торопился. По базам не проходил. Документов при нем не оказалось. Единственное, что удалось накопать – фрагмент стертого отпечатка большого пальца, оставленный подозреваемым в соседней области на месте подобного убийства при помощи стрихнина четыре года назад. Зато дедовский метод опроса любопытных бабулек дал вполне конкретный результат. Знавший все тонкости работы некроманта Одинцов очень четко – с точностью до двух кварталов – очертил район, где должна находиться «лежка». Полицейские обошли несколько дворов и отыскали-таки достаточно любопытную даму преклонных лет, которая указала нужную квартиру.

Естественно, снято жилье оказалось на вымышленное имя. Обстановка не отличалась богатством, но среди убогой мебели выделялись дорогой тренажер и большая упаковка пищевых добавок. Волк, видимо, следил за собой. Отыскались ампулы с ядами, запас шприцев, карты, разрисованные красным и черным карандашом, фотографии, даже копии медицинских карт – преступник тщательно готовился к встрече со своими жертвами.

Одинцов только мельком оглядел комнату. Все эти карты и снимки не рассказали ему ничего нового. Гораздо больше сказал длинный темный волос, прилипший к нижней части умывальника. Едва ощутимый цветочный аромат в ящике комода. А еще – дырочки от кнопок на пустой стене напротив «рабочей», увешанной копиями и картами района.

Стараясь скрыть смятение, Игорь склонился над столом, где были разложены найденные в квартире медикаменты, сделал вид, что выбирает скрининг-тест для определения состава веществ в ампулах.

Но в висках пульсировала только одна мысль: хаски жива. Она продержалась в лесу больше двадцати минут, дождалась, когда он выйдет, вернулась, после чего была в состоянии не только пускать пузыри и мычать – добралась до дома, уничтожила следы своего пребывания, взяла вещи и исчезла. Волос не в счет. Не знай Одинцов о хаски – не обратил бы на него внимания. Все-таки Волк был привлекательным мужчиной, у которого помимо преступной жизни могла быть и личная.

Но сейчас Одинцов мог поклясться – девушка-хаски, молоденькая некромантка, выдерживавшая в лесу дольше самых здоровых и талантливых мужчин, работала вместе с волком, жила с ним, но сбежала, как только запахло жареным. Тщательно просмотрев карты, он понял почему.

Она не была убийцей. В ее обязанности входило дотащить «мороженого» до норы и затолкнуть туда, пока напарник удерживает хозяина тела. Видимо, заказ находился далеко в снегах, поэтому волк и не выполнил его сам – боялся, что с ношей не успеет вернуться. А молоденькая хаски с такими способностями за пятнадцать минут добежит до…

Мысль оборвало адреналиновым вихрем, в висках застучало. Группа криминалистов собирала улики, снимала со стен карты и фото, аккуратно складывая их в коробки и пакеты. И то, что Одинцов увидел, заставило сердце молотом ударить в грудную клетку, так что даже дыхание перехватило.

На выцветших бежевых обоях синей ручкой был нарисован он. Ледяной Дворец. Единственного взгляда на него пятнадцать лет назад Игорю хватило, чтобы запомнить и его красоту, и ужасающую силу. Тогда дворец ослепил его, словно направленный прямо в глаза софит – вытравил из души краски и звуки. Сияющие кристаллы врезались в память слишком отчетливо – едва ли забудешь. Но на стене убогой квартирки Хрустальная ось загробного мира была нарисована иначе. Так, словно художник увидел ее не издали, а долго бродил под самыми стенами. Близко. Так близко, что можно увидеть сталактиты колонн, щетку кристаллов на перилах и перекрестьях рам.

Хаски была в Ледяном Дворце и вернулась! Это не укладывалось в голове. Про некроманта с таким даром должны были узнать раньше, еще во младенчестве. Видимо, она никак не проявляла себя и была очень осторожна в лесу, вот и не попалась ни разу ребятам из контроля посмертных перемещений. А вот волк как-то сумел сделать ее своей помощницей.

«В общем, вариантов два, – подумал Игорь, еще раз оглядывая убогую обстановку «логова», – любовь или деньги. В такой дыре с преступником может долго прожить только очень влюбленная или очень нуждающаяся в деньгах молодая женщина».

Одинцов осмотрел корзину для мусора, но она была пуста. Тогда он выскочил на улицу в надежде, что мусорные баки еще не чистили. Пиджак все равно был испорчен, и Игорь не стал его снимать – сунул руки по локоть в разноцветные пакеты. Она не разочаровала его, девочка-хаски, не стала рвать свои рисунки. Игорь вынул из некромантского саквояжа стерильный пакет и упаковал мешок с мусором.

Дома он осторожно вынимал листок за листком, пускал под горячий утюг, распрямляя, и тотчас пришпиливал на стену, стараясь попасть кнопкой в прежнее отверстие. Видимо тот, первый, рисунок на стене квартиры она сделала, когда впервые пошла за своим заказом. Пошла и едва не стала жертвой Дворца. В тех суетливых деталях и широких росчерках плескались отголоски пережитой паники. В рисунках, что Одинцов нашел в мусорном баке, уже не было страха. Художница подходила к ледяным чертогам смело, отыскивая лучшие ракурсы, запоминая их, словно разглядывая снежинку, пойманную на перчатку. Игорю встречался то фрагмент стрельчатого окна, то с любовью отрисованный контрфорс, матовый от инея, то покрытый иголочками льда фиал, в глубине которого угадывалось мягкое свечение холодной магии снега.

Одинцов пришпилил к обоям последний рисунок, сел на пол под стеной и запустил пальцы в волосы.

Он понял, что хаски ему не поймать. Девушка, которая может проводить в лесу столько времени, чтобы запомнить морозный рисунок на стекле Ледяного Дворца – неуловима. Она может удрать и отсидеться в снегу, дожидаясь, когда у загонщика кончатся силы и он уйдет в свою нору.

Можно, конечно, отыскать ее тело, когда хаски будет в лесу. Но как вычислить, когда она захочет совершить переход? После лесной гибели напарника девушка может залечь на дно, и тогда караулить ее на лесной стороне будет напрасной тратой сил.

Одинцов потер указательными пальцами виски. Он думал. Думал с лихорадочной скоростью. Сдать хаски начальству? Рассказать об ее участии в убийствах волка, о ее необычайной выносливости. Тогда по ее следу тотчас пустят лучших ловцов, и беглянка отыщется – на камерах наблюдения магазинов, на видеорегистраторах. Скорее всего, потом ее попытаются завербовать, потому что некромант с такими возможностями на службе государству – на вес золота. Кто знает, поступи он так, и однажды девочка-хаски станет его начальником. А может, ее найдут только для того, чтобы заставить исчезнуть навсегда, уж слишком опасен такой сильный некромант, да еще с криминальным прошлым.

По большому счету, Игорю было плевать, что станет с хаски в челюстях государственной машины. Но, представив все это, он понял одно: она нужна ему живой и разговорчивой. Нужна, чтобы вытрясти из маленькой дряни правду о Ледяном Дворце. Игорь достал из холодильника бутылку топленого молока, пачку сливочного масла и сыр, вынул из пакета остатки булки и принялся готовить бутерброды. Зажав телефонную трубку плечом и облизывая масляные пальцы, запросил информацию с камер, что находились в районе «лежки» волка. На отсматривание материала ушли весь вечер и ночь, бутылка молока, бутылка кефира, четыре чашки кофе и половина бутерброда с сыром. Время и продукты оказались потрачены почти впустую.

Хаски появлялась часто, порой – вместе с подельником, но ее лицо всегда оставалось скрыто капюшоном. Игорь до боли в глазах вглядывался в чуть размытые контуры ее фигуры, стараясь отыскать хоть какую-то черту, по которой преступницу можно было бы опознать.

Единственной зацепкой могла оказаться запись, на которой, если приглядеться, становилось видно, как хаски звонит куда-то из телефона-автомата в тот самый день, когда Игорь удержал в лесу ее приятеля. Игорь запросил детализацию звонков с автомата и выяснил: хаски вызвала «неотложку». Значит, парни из «Скорой» могли видеть девчонку!

Одинцов побросал оставшиеся бутерброды в пакет, сунул в саквояж в надежде перекусить в дороге и рванул в больницу.

Ребята со «скоряка», разводя руками, признались, что вызвала молоденькая девушка. Выглядела она замученной и болезненной, но поехать с ними отказалась. Толком никто ее не запомнил, однако можно попросить диспетчера найти запись вызова.

Одинцов не стал терять времени и тотчас созвонился с диспетчерской, сделал запрос, прикидывая, что доберется минуты за полторы и, возможно, отыщет новую зацепку раньше, чем хаски заметет следы.

Он переоценил себя. Незнакомая больница оказалась каким-то лабиринтом. Он несколько раз сворачивал не туда, натыкаясь на медсестер или группки больных, смотрящих в холле телевизор. Но попросить помощи Одинцов, конечно, не мог. Эксперт мирового уровня способен сам разобраться в идиотской госпитальной планировке. Наконец, он вышел к посту, где две медсестры что-то обсуждали, не замечая ничего вокруг.

– А ведь был совсем дурачок, – услышал Игорь, подойдя ближе. – Вот мать мучилась. От него же кроме слюней да мычания ничего и не ждали. А тут раз – и заговорил. Пару слов и сказать-то может, но ведь как здорово – именно в нашем отделении такое чудо!

Девушки с умилением качали головами. Игорь без сожалений оборвал их болтовню:

– Полиция. Подскажите, где у вас можно достать записи диспетчеров «Скорой»?

Одна испуганно махнула в сторону дальней лестницы.

– На два этажа вниз и направо.

– Спасибо, – отозвался Игорь и, не удержавшись, бросил через плечо: – Нет никакого чуда в вашем исцелившемся идиоте. Полицию вызывали?

– Зачем? – Медсестры с изумлением посмотрели на странного посетителя.

– Проверить, нет ли подселения, – огрызнулся Игорь. – А то и сесть ведь недолго за укрывательство нелегально возвращенной сущности. Статья девятьсот восьмая. До пяти лет.

Сестричка бросилась к телефону так резво, что Одинцову стало жаль девчонок. Вскроется халатность – премии полетят, а то и головы.

– Ладно, не звоните, – остановил он девушку. – Одинцов. Эксперт-некромант из Октябрьского. Сам посмотрю. Надо будет, доложу вашим. А нет – вместе с вами про чудо покричу.

Эксперт усмехнулся и ускорил шаг. Его подозрение с каждым шагом превращалось в уверенность: не чудо случилось в этой больнице.

«Ай да хаски, – еще раз усмехнулся Одинцов, когда сестрички с поста уже не могли его видеть. – Ловко. Засунуть клиента в тело умственно отсталого. Даже, по-своему, гуманно. Мать получает сына, с которым можно поговорить, который, в конце концов, сам ложку держит, общество – нового полноценного человека, способного начать жизнь заново, забыв о прежних преступлениях. Сразу видно, что ты, моя милая, не преступница. Все продумывал Волк, ты только исполняла. А когда пошла на дело одна – тотчас прокололась. Точнее, клиент твой облажался по полной – не ожидал, что его запихнут в тело слабоумного, вот и брякнул что-нибудь, скажем, пить попросил. После возвращения иногда здорово сушит. А потом поздно было мычать и слюни пускать. Зато теперь ты, девочка, от меня никуда не денешься. Надо будет потом прислать ребят в эту больницу. Главврачу выговор: инструктаж с младшим персоналом не проведен. У них под носом захват тела произошел, а пол-отделения твердит «чудо». Только сейчас об этом сообщать не стоит. Набегут, начнут проверять – могут спугнуть девчонку».

Одинцов наконец отыскал диспетчерскую, где кроме уже приготовленной для него записи вызова потребовал записи больничных камер за прошедшую ночь, когда так чудесно исцелился мальчик-идиот. Голос на записи был почти неразличим, но Одинцова это уже не расстраивало.

Он пристально смотрел в монитор – на девушку в капюшоне. Поторопилась – побоялась, что полицейский эксперт утащит ее мерзлого клиента обратно в снег и денег не будет. Хотя – может, все-таки и любовь, ведь притащилась же в больницу к подельнику. Только убивать она не хотела. А значит, будет крутиться рядом, чтобы проследить за тем, как приживается подселенец.

Игорь позвонил в отдел и, сославшись на недомогания после спасения депутата, попросил отгул. Потом остановил пробегавшую мимо санитарку и поинтересовался, в какой палате лежит чудесным образом излечившийся мальчик.

Там уже собралась толпа любопытных, но Игорь не стал прорываться в первый ряд. Он подошел к столику, на котором стоял обед бывшего идиота и его матери. Медсестра, что пыталась пронести завтрак в палату, что-то втолковала толпе зевак, оставив еду на столе. Игорь подошел к столику и незаметно высыпал содержимое заранее надломленной ампулы в стакан с молоком. Не дожидаясь, пока жертва выпьет яд, скрылся за дверью процедурного кабинета и, прижавшись спиной к стене, смежной с палатой, стал ждать.

Не понадобилось даже стробоскопа. Когда за стеной раздались испуганные крики, он всего лишь перестал сдерживать захлестывающее адреналиновой волной желание настигнуть неуловимую хаски.

В палате мальчик-уникум затрясся, внезапно сложившись пополам. Мать бросилась к нему, но душа уже нырнула в открывшийся лаз и полетела в пасмурную воронку норы.

Одинцов вышел лишь тридцатью секундами раньше, успел сориентироваться в аду людского базара, вычленить бормотание идиота. Тот топтался возле давно закрывшегося дерева и, к счастью, никак не мог осознать, что пора идти к снегу. Одинцов подволок его за рукав к дереву и, как только клиент хаски кубарем вывалился из лаза, тотчас толкнул дурачка в нору и вцепился в ворот тому, кто – пусть не по своей воле – пытался украсть чужую жизнь и убить мальчишку-инвалида.

– Ты потерял глаз, но не хватку, – прохрипел человек в зубах громадного пса. – А как лайка? Еще бегает? Вряд ли…

«Не может быть! Ты умер там, в снегу!» – Игорь едва не ослабил хватку, как того и добивался Келин.

Евгений Келин. Вернувшийся Отец. Он уже не был прежним. Снег изменил его. Лесная оболочка так и осталась полумертвой, и даже свежие токи в теле подростка не смогли отогреть ее после стольких лет снега. Кое-где виднелись комки розового льда, но сдаваться старому противнику Келин не собирался. Сейчас, когда рядом с человеческой частью души не было верного волкодава, он сам принял вызов: ударил ошеломленного ньюфаундленда пальцами в глаза. Игорь распахнул пасть, но Келин схватил пса за язык. Обжигающий холод его пальцев проник Игорю в горло. Он дернулся раз, другой, но не смог ни захлопнуть пасть, ни вырваться из мертвецкой хватки.

Некромант сделал шаг к дереву. Лаз еще не закрылся совсем, видимо, яд брал свое, медики никак не могли реанимировать мальчишку. Чувство бессилия и досады захватило Одинцова. Он рванулся изо всех сил, оставляя на ногтях мертвеца горячую стружку слизистой, но не успел.

Келин прыгнул в лаз.

– Не бойся, мертвый паршивец, теперь ты от меня никуда не денешься, – пробормотал про себя Игорь. – Ты в домике, но я знаю, в каком.

И тут Одинцов заметил хаски. Девчонка торопилась помочь Келину, не зная, что такой хищник справится сам, даже если потерял собачье обличье. Игорь нагнал ее в несколько прыжков, прижал лапой к хвое и давил, пока не потеряла сознание. Одинцов знал: через десять-пятнадцать минут она придет в себя и вернется в свое тело. Но этого времени достаточно, чтобы это тело отыскать.

Одинцов прикинул расстояние от его собственной норы до лаза, из которого выпрыгнула девушка, стараясь представить, откуда она должна была выйти в лес.

Это оказалось не так уж и трудно. Потратив около двадцати секунд, чтобы привести себя в порядок, Игорь прошел мимо палаты, в которой суетилась реанимационная бригада. Судя по возгласам радости и облегчения, чудо-мальчика уже вытащили с того света на этот, но пока не сумели привести в сознание – видимо, две души еще боролись за власть над оболочкой. Это было на руку эксперту.

– Полежи пока, Евгений Сергеич, – мысленно шепнул Игорь Келину. – Сейчас разберусь с нашей маленькой подружкой и за тебя возьмусь.

Она нашлась в подсобке за постом дежурной сестры. На футболке и вытертых джинсах виднелись пятна. Слюна текла из ее приоткрытого рта, руки мелко дрожали. Девчонка была без сознания, совсем беззащитная, как все некроманты во время перехода – голыми руками бери. Худая и маленькая, как воробей. На вид не больше пятнадцати. Сидела, неловко завалившись на бок, среди швабр и ведер. Одинцов аккуратно подхватил ее под мышки, уложил, присел рядом с преступницей. Вытер ей лицо своим платком, заглянул под веки. Ввел полтора кубика раствора седуксена.

Глаза у девочки оказались светлые-светлые, почти серебряные. По мере того, как она возвращалась к жизни, радужка потемнела, налилась грозовой тьмой. Девчонка схватила ближайшее ведро и выставила перед собой, словно жестянка могла ее защитить.

«Кто тебя нанял вытащить Келина?» – хотел сказать Игорь, но выговорилось, невольно, совсем другое: – Какой он?

Девушка посмотрела непонимающе и испуганно. Капюшон сполз с ее головы, и темные пряди, выбившиеся из растрепанной косы, упали на лицо. Некромант открыл саквояж, вытащил пакет с бутербродами и несколько дезинфицирующих салфеток. Бросил на колени девочке. Она дернула ногой, и одинцовский обед с шуршанием сполз на пол.

– Какой он, – повторил Игорь глухо, – Ледяной Дворец?

– Пустой, – ответила она хрипловато, вытирая рукавом подбородок. Бросила быстрый взгляд на бутерброды. – И эхо – оглохнуть можно. Я один раз тявкнула для пробы, так еле сбежала. Оно как начало бродить, даже осколки с люстр посыпались.

– Там есть люстры?

– Ну да, – она все еще не опускала ведра, уставилась исподлобья на Одинцова. Сунула руку в пакет. – Светильников там много, а вот мебели нет. Может, в глубине, но я глубоко боюсь заходить. Кирилл говорит, чтобы я вообще не совалась во Дворец, но я думаю, он злится просто, что сам туда сунуться не может. А ты полицейский?

Игорь кивнул. Протянул еще салфетку. Не взяла. Сунула в рот хлеб с сыром.

– А ты кто?

– Я – Мила. – Она произнесла это так, словно была уверена: имени достаточно, другой такой Милы в мире нет. Одинцов тоже был в этом уверен – нет. Никто из некромантов столько в лесу не продержится.

– Знала, блин, что нарвусь, но деньги нужны позарез. Значит, не будет теперь денег? – Девочка отряхнула крошки с колен и почесала грязную шею. – Посадишь?

– Я ловлю, а не сажаю, – отозвался Одинцов. – Причем ловлю в основном не на этой стороне. Так что… в общем… извини, что помял.

– Помял-то ладно. Кирилл теперь как, вообще не проснется?

Игорь пожал плечами. Ему было наплевать, проснется ли волк, убивший стольких людей ради того, чтобы вытащить с того света Евгения Келина.

– Кто вам этого человека заказал? – спросил он.

– А в ментовку мы что, не поедем? – перебила Мила. – Мне бы поесть чего еще. И попить, а то икать стану. Ты ведь умный мужик, как тебя…

– Игорь Ярославич, – подсказал Одинцов.

– Да пофигу, верно? – рассмеялась Мила. – Я тебя сколько раз еще увижу? Раз или два, на следствии да на суде. Я и Кирилла запоминать не стала. Потому что кончится работа – и я его забуду. Только имя оставила, чтобы говорить можно было, денег попросить или пожрать позвать, когда готово. Он всегда только свежее ел да на тренажере своем крутил. Форму поддерживал, – Мила скривилась, передразнив бывшего подельника: – Некромант должен правильно питаться и следить за собой, а то первый же мент с блестящей шкурой тебя на той стороне задавит.

Мила склонила голову, рассматривая Одинцова.

– А ты плохо ешь. И спишь мало, – заявила она. – Здесь ты хорошо держишься, и не скажешь, что на бутербродах. А у пса твоего шерсть тусклая. Мне Кирилл говорил – таких, с тусклой шерстью, бояться не надо, они усталые, себя не жалеют. А некромант, которому себя не жаль, считай, мертвец.

– Ошибся твой Кирилл, – оборвал девчонку Игорь.

Хотел расспросить еще: почему Мила осталась с Волком, как научилась переходить, в каких еще преступлениях участвовала – этого требовала полицейская натура. Другая часть, некромантова, просила задать еще хоть пару вопросов о Дворце, псах и людях, уходящих на его зов. Но обе эти стороны легко одолел здравый смысл, напомнивший, что Келин, возможно, уже пришел в себя.

– Вот что, Милка, – проговорил Игорь, забирая из руки девочки ведро, которое она, даже запихивая в рот бутерброды, так и не решилась выпустить. – Ты пока не арестована. Даже не задержана. Но станешь работать со мной. Если сделаешь все, как скажу, – никто о тебе в полиции так и не узнает, пока еще раз не подставишься.

– А если откажусь? – с вызовом бросила Мила и принялась ожесточенно оттирать с футболки следы слюны.

– Откажешься – передам твое дело ребятам, что со мной работают. Они сделок не предложат. Просто потому, что тебе самой им предложить нечего. Имени подельника ты не запомнила, клиента, видимо, тоже не знаешь, как и заказчика.

– Ну так и передавай, – огрызнулась Мила. – Людей Кирилл убивал, а я только льдяшку из снега выкопала и к норе притащила. Я ведь это… сирота, мне много не дадут.

Тусклая лампочка давала мало света, под глазами девочки лежали темные треугольные тени, но в глазах этих светилось что-то такое знакомое, что Игорь пропустил мимо ушей злые слова.

– А ты знаешь, кого ты вытащила?

Девочка покачала головой, то ли признаваясь в неведении, то ли давая понять, что не желает слушать.

– Евгений Келин, помнишь такого? Хотя… ты еще младенцем была…

И тут произошло то, чего Одинцов не ожидал. Мила удивленно замерла, а потом со всей силы ударила себя по лицу, раз, другой, обхватила руками плечи и заревела. Не заплакала, а заревела, как рыдают дети, понимая, что ушиблись по собственной глупости. Одинцов сел поближе, прижал девчонку к себе, притиснул так, чтобы она в истерике случайно не нырнула в нору. Второй переход подряд даже по такому уникуму ударит сильно.

– Мила… Мила… – завертелось в голове что-то знакомое.

– Мила… Людмила? – спросил он тихо подвывающую под его рукой девочку.

– Милена, – всхлипнула она.

– Милена Кашурина?

Она вскинулась, попыталась вскочить, но Одинцов только стиснул стальные объятья.

– Как мама? Деньги для нее?

Мила кивнула:

– В больнице сказали, что надо еще заплатить, потому что правительственный договор закончился. Денег больше нет, а значит, ее… пора отпускать. А я не отпущу. Только бы заплатили…

Мила с досадой ударила ладонью в стену и уткнулась лицом в грудь судмедэксперта.

Одинцов отчего-то все эти годы не вспоминал о том, что Марину и Лешку поместили в одну больницу – с ней был договор у областной прокуратуры. Лишившись дома, Милка прибежала не к полумертвому Волку, а к матери, которой, почитай, никогда не знала. Марина впала в кому после отторжения подселенной личности. Ромашова загнали в снег – Игорь помнил даже место, где тот упал, а вот Кашурину отыскать в лесу не удалось. Чтобы унять волнения, чиновники проплатили для нее пятнадцать лет содержания на искусственном жизнеобеспечении, пообещав продлить по решению дочери. Теперь Одинцов видел, как это все выглядело в реальности: заброшенный ребенок, ворующий деньги, чтобы оплатить для матери шанс когда-нибудь вернуться в собственное тело.

– Ты ее не пыталась вытащить?

– Я искала, – всхлипнула Мила. – Все поле обегала. Где только не копала! Нет нигде. Потому и в Ледяной Дворец отправилась – думала, туда ее позвало. Но и там нет. Хотела достать денег, чтобы ее не убили, а потом в самую глубину Дворца идти. Но не знала я, правда не знала, что гада этого вытаскиваю. Кирилл понимал, скотина, что если я узнаю, то не стану тащить – еще и закопаю поглубже. А теперь что же получается? Я без денег, мама умрет, а гада этого я в собственной пасти из снега вытащила? Убью. И денег мне не надо.

Мила сжала кулаки. В ее голосе прозвучала такая решимость, что Одинцов невольно усмехнулся.

– Не надо, – проговорил он. – Убью я.

– Так ты же полицейский, – поразилась Мила. – Тебе нельзя. Ты же хороший.

– Поэтому и убью, – проговорил он. – Официально. Именно потому, что я хороший полицейский и работу свою привык делать до конца. Пятнадцать лет назад мне приказали убить Евгения Келина. Я просто выполню приказ. А ты мне поможешь.

Мила кивнула.

Игорь вошел в палату. Мальчик спал, вздрагивая во сне. У его кровати, держа сына за руку, сидела невысокая женщина. Одинцов поздоровался и представился. Женщина подняла на него выцветшие от страданий глаза. Сейчас в них плескалась радость пополам с пережитой тревогой.

– Он поправится, господин эксперт, – заверила она, хотя Одинцов ни о чем не спрашивал. – Врачи сказали, это может быть из-за того, что выздоровление было слишком внезапным.

– А они не сказали, симптомом чего может быть такое выздоровление?

Женщина испуганно сжала ладонь сына, так что тот застонал во сне. Попыталась совладать с волнением, пригладила волосы. Окинула Одинцова более внимательным взглядом, от которого не укрылся и его испачканный пиджак, и медицинский саквояж.

– Это чудо, – твердо заявила она. – Я много молилась. Это ответ на мои молитвы.

– Я сожалею, но ваши молитвы так и остались неуслышанными. Этот мальчик – не ваш сын.

В глазах женщины отразился гнев. Она встала, явно намереваясь попросить Игоря покинуть палату.

– Вспомните дело пятнадцатилетней давности, – проговорил Одинцов, не сводя с несчастной матери холодного взгляда. – Тогда глава секты Праведного Воскресения перенес несколько душ в чужие тела. Вы должны помнить. Это было на всех каналах и во всех газетах.

– Какое отношение… – начала женщина, но Игорь оборвал ее.

– В тело вашего сына поместили опасного преступника. Это не выздоровление, а преступление.

– Но это спасло моего сына! – воскликнула она, делая шаг навстречу Одинцову. – Даже если они преступили закон, я благодарна этим людям. Вы не знаете, каково это – когда твой собственный ребенок за всю жизнь ни разу не обнял тебя. Не знаете, как тяжело понимать, что он никогда не скажет даже пары слов, никогда не посмотрит в глаза, не сможет сам ходить, есть, поменять белье. Каково это – каждый день думать, что будет с ним, когда тебя не станет! А теперь он говорит, ходит, ест! Он обнимает и целует меня! Он говорит: «Я люблю тебя, мама!»

– Это говорит убийца трехсот сорока шести человек, виновник того, что пятьдесят три человека попали в лечебницу для душевнобольных. Он сделал много зла. И если мы позволим ему остаться в теле вашего сына, жертв станет больше.

Женщина замахала руками, отгоняя Игоря, словно навязчивую муху, но Одинцов продолжал:

– Вы можете сейчас выгнать меня, но тогда изгнание второй личности произведут по решению суда, а вас посадят за то, что укрывали преступника, потому что я не стану скрывать, что предупреждал. Вас ждет тюрьма, сына – лечебница. В лучшем случае лечебница, потому что, если гость освоится в теле, он просто выкинет хозяина туда, на другую сторону, не оставив шанса.

– Чего вы хотите?

– Позвольте мне вернуть вам сына. Вашего сына. Он больше не обнимет, не скажет «люблю», не посмотрит в глаза. Но это будет он, ваш мальчик, на долю которого выпало испытание, что по плечу не каждому. Но он не станет причиной смерти сотен человек.

Игорь говорил еще несколько минут. Видел, как в дальнем окошке палаты мелькнуло лицо Милы, на нем читалось нетерпение и ярость. На мгновение Игорь подумал, что ошибся, когда пошел к матери мальчика сам. Стоило пустить Милку. Та подняла бы на несчастную женщину свои злые глаза и сказала: «В теле вашего сына сидит гад, который свел с ума и убил мою маму. Дайте, я его прикончу».

Может, так было бы проще. Милка сломала бы ра-зом, а Игорь давил-давил-давил, пока что-то внутри бедной женщины не треснуло. Она согнулась, коснувшись губами вспотевшего лба сына, и отошла от постели, пропуская Одинцова. Некромант поставил саквояж на постель, достал нужную ампулу.

Горло Келину он перегрыз тотчас, как тот выкатился из норы. Мила уже стояла рядом, переступая белыми лапками между полозьев своих санок. Ньюфаундленд втащил тело на санки, и маленькая хаски рванула с места, увозя свой груз как можно дальше, туда, откуда его не сумеет достать никто, кроме нее самой.

Игорь еще немного постоял на краю леса, глядя, как мчится по снегу красивая, как плюшевая игрушка, некромантка Мила Кашурина. Он знал, что девчонка не вернется. Он сам ее отпустил, приготовил дежурные слова для рапорта, чтобы спрятать за ними маленькую хаски с санками.

Игорь пришел в себя за секунду до того, как сработал таймер на седуксене. Вытер платком розовую слюну – он, почитай, уже лет двадцать не прикусывал языка, но свою «улыбку» он отдал маленькой преступнице. Она сидела рядом: подрагивающая рука девочки лежала в ладони Одинцова. Он осторожно переложил эту руку на колено Милы, выгреб из кошелька деньги и запихнул в карман ее куртки. Потом на едва гнущихся ногах дополз до скоростного лифта, махнул медсестре карточкой. Он думал зайти к главврачу, отпустить Лысова и оформить годовую оплату содержания Марины Кашуриной, но сил хватило только на то, чтобы вползти в Лешкину палату. До стула Игорь не дошел – стёк по стене на пол, прикрыл глаза и тотчас заснул. Сперва ему показалось, что он видит Алексея – как в тот день, когда тот ушел: белый пушистый пес несся по снежному полю, и его след стрелкой указывал туда, куда Одинцов столько лет боялся поднять глаза. Но на этот раз было совсем не страшно – Игорь вгляделся в мучительную для глаз белизну, собака обернулась. Это была она. Мила Кашурина. Маленькая хаски, запряженная в санки.

Отчаянье и тоска, как пятнадцать лет назад, захлестнули Одинцова, но мгновением позже вспыхнула в уме мысль, заставившая тоску отступить: в этом мире такие некроманты, как он и Мила, не теряются. И лес не так уж велик, как кажется. Однажды они встретятся – там или здесь – и старый одноглазый ньюфаундленд попросит синеглазую пушистую девочку проводить его до Ледяного Дворца.

Эльдар Сафин

Гость с солнечной стороны

Тело прибыло с караваном за полночь. Замотанное в сотни ла пропитанных ароматными маслами лент, оно напоминало кокон, и по большому счету им и являлось.

Вместе с телом пришла традиционная хрупкая табличка из пересушенной глины, на которой каллиграфическим почерком казии был выписан договор, содержание которого Рамзи нат Карот, распорядитель строительства Истахана, знал наизусть.

Высокий, статный мужчина, выхваченный бликами факелов, выделялся из группы встречающих караван светлой кожей – сказывались десятилетия обучения в подземельях Карота.

– Птенец расправил крылья, – сдержанно сообщил глава караванщиков, пренебрегая обычными приветствиями.

– Кто именно? – так же спокойно поинтересовался Рамзи.

– Третий в линии.

– Я понял, – кивнул распорядитель. – Спасибо.

С принцем Када нат Расто его связывали давние разногласия, касающиеся и религии, и магии, и даже одной симпатичной казии, выбравшей в свое время не потенциального наследника, а ученого, пусть и из древней благородной семьи.

И то, что воинственный и жестокий вельможа смог выйти из череды дворцовых интриг победителем и занял пост главного вазара при бесконечно старом Владыке, ничего хорошего не сулило.

Пути отступления намечены давно, в четырех местах, где Рамзи бывал чаще всего. Четыре каменных портала только и ждали его прикосновения – каждый в свой мир. Весть застала распорядителя неподалеку от одного из них, в отстроенных им же стенах нового осеннего дворца Владыки.

Но бегство могло подождать одну ночь – договор должно выполнить. По мраморным лестницам с опаловыми перилами кокон перенесли в подвалы дворца, царство гранита.

Там Рамзи поблагодарил носильщиков, выдав каждому по серебряной монете, и впервые дотронулся до кокона.

В нем еще была жизнь. Сам человек умер четыре дня назад, но смерть – не конец круговорота, а лишь этап его. То, что было сутью умершего, пойдет дальше, так же как и его тело по всем законам должно было стать частью природы, раствориться в мироздании и дать толчок новым жизням.

Но договор, расписанный на глиняной табличке, на некоторое время приостанавливал круговорот. Инициировал паузу в мировой гармонии.

Распорядитель положил кокон на широкий стол из ракушечника, наложил на него руки и замер.

Вся жизнь, которая еще оставалась в теле – все мелкие и мельчайшие организмы, начавшие уже свою работу, – все должно было уйти в ароматные ленты, оставив тело «сухим».

Потому что Рамзи был из школы Камня – и лучше всего он умел договариваться только с по-настоящему мертвым.

Он выполнит договор, а потом уйдет из этого мира, чтобы не пересечься с новым вазаром, способным на любую подлость.

С работой у меня долго не складывалось. Я обычно портачу на первом этапе. Сразу объясняю, почему то, чего хочет заказчик, работать не будет, а то, что будет, – стоит совсем иных денег и решается совсем другими способами.

И даже те, для кого я делала успешные проекты, однажды наталкивались на это мое «Вот тут вы неправы», посылали меня к черту и успокаивались с теми, кому плевать на результат – главное сделать так, как хочет заказчик, пусть оно будет хоть трижды бессмысленно.

Так я и дрейфовала от одного незавершенного проекта к другому, с регулярными «пустыми» месяцами, когда кушать нечего, а на оплату квартиры надо занимать у родни и бывших сокурсниц.

А потом появился Кирилл. Вначале он принес мне один заказ, который я запорола с самого начала, потом второй, тоже не особо удачный, а затем написал в скайпе: «Я знаю, в чем твоя проблема».

И через неделю принес третий заказ, но уже без координат заказчика, а сразу с четким грамотным ТЗ, с выставленными ценой и сроками.

Я сделала все за месяц, получила деньги и следующий – еще более дурацкий – заказ с таким же отличным техническим заданием. Поначалу я пыталась объяснить Кириллу, что он неправ, – но натыкалась на такую стену, что уже через три итерации отключила внутреннего критика, просто выполняя свою работу.

Я писала код, вносила при необходимости правки, и все мои прошлые проблемы и сомнения ушли.

Что касается личной жизни – имелась одна проблемка – примерно такая же, как с работой. У меня был порок сердца, не доставляющий особых проблем, но как мина замедленного действия имеющий все шансы рано или поздно вылезти и отправить меня на тот свет.

Поэтому я при знакомстве с парнями сразу, в лоб, невзирая на вялые попытки прекратить откровения, объясняла, что любые отношения со мной чреваты обнаружением одним не особо прекрасным утром в своей постели прекрасного хладного трупа. Я честно говорила, что пью лекарства, и тут же добавляла, что они все равно не помогут, а «Скорая» в случае чего окажется не такой уж и скорой.

Рядом, совсем близко, отделенная от меня только призрачной пленкой, грелась моя тоска. Иногда она прорывалась, и тогда я шла в расположенный неподалеку торговый центр и часами сидела там на фуд-корте, с кофе и ноутбуком, в окружении гомонящей толпы, диких детей, слегка поддатых отцов семейств и счастливых девок с цветными бумажными пакетами.

Потом тоска отступала – и я снова работала дома. И если вдруг глубоко за полночь мне становилось не по себе, я всегда могла «стукнуться» к Кириллу, и он, золотой человек, говорил мне, что мир не сошел с ума, и тогда я понимала, что все нормально и, успокоенная, писала код дальше.

Но подошел момент, когда развод Кирилла вошел в острую стадию. Последняя моя работа была сделана уже пару недель как, а нового ТЗ не появилось.

– Скоро, Оксан, скоро! – писал мне из инвизибла мой менеджер, но точных сроков почему-то не называл.

Денег у меня оставалось достаточно – да и куда их тратить, если шопинг не интересен, детей нет, а из еды меня устраивают овощной салатик, немного фиников и изредка к кофе недорогие эклеры из ближайшей кулинарии?

Но терялся ритм, а вместе с ним – и смысл жизни. Я бродила по любимому городу с включенным на телефоне скайпом и ждала сообщения с приаттаченным ТЗ. Тоска накатывала волнами, перехлестывала через край.

Я стала неосторожной. Могла выйти из дома в два часа ночи, пройти через весь криминальный Шайханчик, забраться в наркоманский Констмаш и посраться там с десятком пьяных малолеток, а потом тащить какого-нибудь подобранного под столбом окровавленного забулдыгу в больницу.

Мне было все равно. Иногда я забывала принимать таблетки и вспоминала о них, только когда пальцы на руках ощутимо покалывало холодом.

Однажды я поймала на улице машину и села в нее, почему-то уверенная, что сейчас водитель отвезет меня в лес и там убьет, но у пожилого мужчины за рулем этого в планах явно не было.

Я сходила с ума и не видела в этом ничего странного. Очередной вечер застал меня бредущей по обочине вдоль автострады. В метре проносились сигналящие автомобили, впереди медленно моргал лампой фонарь на одиноком столбе, накрапывал мелкий дождь.

Пришла эсэмэска от матери: «У тебя все хорошо? Отец беспокоится». Я отправила из шаблона привычное: «Все отлично, не волнуйтесь». Подумала о том, что надо бы к ним заехать как-нибудь. Может быть, даже в этом месяце. Отец приготовит драники, мать будет спрашивать про личную жизнь и намекать на то, что пора бы уже подумать и о ней, а ей внуки ох как пригодились бы, все ее подруги уже при внуках, она одна как дура.

Да уж. Когда мне было девятнадцать, кардиолог буднично так сказала:

– Если соберешься беременеть, зайди ко мне, подумаем, что можно с этим сделать.

А что с этим можно сделать? Я даже думать не хотела. Тем более, вместе с моим кардиологом. Она, конечно, тетка хорошая, но, на мой взгляд, такие вещи надо обдумывать все-таки со своим мужчиной, которого, кстати, не было ни тогда, ни сейчас.

Я шла по мокрому асфальту, а слева от меня бордюр поднимался все выше и выше, впереди виднелась большая развязка – я уже вышла за Бруньки.

Дождь усилился, фонари кончились. Теперь разглядеть хоть что-то можно было только в свете изредка проносящихся совсем рядом грузовиков.

Я была в некоем полузабытье, когда вдруг увидела, что очередной дальнобой, несущийся навстречу мне, не справляется с управлением. Машина вильнула раз, другой, а потом пошла прямо на меня – и в тот момент, когда на душе облегчением мелькнуло: «Отмучилась…», кто-то сверху, из-за превратившегося в стену бордюра, взял меня за воротник и вытащил с дороги.

Фура прошла в пяти сантиметрах от стены – она наверняка размазала бы меня метров на десять.

– Ну и какого черта? – повернулась я к тому, кто только что спас меня. – Вас не учили здороваться перед тем, как таскать людей за шкирку?

Это был рослый мужчина лет тридцати, под два метра ростом, с лицом, словно высеченным из камня. Было в нем что-то одновременно восточное и европейское, и еще что-то непонятное. Серые глаза, смуглая кожа, нос с большой горбинкой. Длинные черные волосы, связанные в хвост. Потертое кожаное пальто не по лету, под ним сверху – грязный ворот «сисадминского» серого свитера крупной вязки. На ногах – мягкие кожаные сапоги, типа «казаков», – в таких ноги потеют сразу, и потом ходишь жаба жабой, хлюпая носками.

Левая рука – видимо, та, которой он меня вытащил, – сжата в кулак, словно от стеснения, вторая – в кармане пальто.

– Чего молчишь? Немой, что ли?

Он кивнул.

– Небось еще и дурной? – поинтересовалась я больше для порядка. Однако мужик утвердительно кивнул, а потом медленно повернулся ко мне спиной и пошел прочь. – Эй, куда ты?

Честно сказать, мне никогда не удавались знакомства. Я как-то умудрялась с ходу оставить о себе самое худшее впечатление, не помогали ни платья, ни прически – хотя, к слову, период «принцессы» остался у меня далеко позади. Но чтобы вот так вот, спасли и тут же кинули – у меня еще не было.

– Меня зовут Оксана, – догнала я незнакомца, и мы пошли вдоль дороги обратно – туда, откуда я недавно пришла. – А тебя я буду звать Испанец. И ты будешь не против, потому что ты немой и возразить мне не можешь. До города далеко, машину здесь хрен поймаешь, поэтому тебе придется меня немного потерпеть.

Он не возражал. Впрочем, и не соглашался. Меня это более чем устраивало.

– Ты в пальто, хотя на улице плюс двадцать. Значит, наверное, из теплых стран. Даже из жарких. Из очень жарких, – предположила я. – Но при этом ты меня понимаешь. Наверное, учился где-нибудь в нашем вузе, а потом остался. Работаешь, наверное, на машиностроительном. А больше у нас негде, особенно немому иностранцу, пусть даже и с нашим образованием. Одет ты неаккуратно, выглядишь недружелюбно, значит, скорее всего, не женат. Кстати, покажи вторую руку.

С некоторой задержкой он вынул правую ладонь из кармана – в ней оказался широкий телефон с выцветшей надписью «Sagmuns» на корпусе.

– Точно, обручального кольца нет, да еще ходишь с дешевой китайской фигней, – продолжила я бредить. – Слушай, да ты же для меня просто находка! В конце концов, если я даже и умру рядом с тобой, тебя не так уж и жалко. Все сходится! Испанец, я тебе нравлюсь? Можешь не отвечать, это не имеет значения.

Однако тут произошло странное. Телефон в его руке механическим голосом произнес:

– Ты симпатична мне.

– Мать твою, это что, эсэмэска пришла? – дернулась я.

– Это мой коммуникатор, – вновь раздалось из телефона. Испанец все так же шел рядом, но теперь он глядел на меня с легкой улыбкой.

– Да я заметила, что не саперная лопатка!

– Я коммуницирую с помощью коммуникатора, – заявил «Sagmuns». Этот голос наводил на мысли о роботе с планеты Шелезяка – той, на которой не было ни воды, ни еды, ни жизни.

– Ты меня разыгрываешь, – предположила я. – Где-то рядом должен быть твой сообщник.

Я огляделась, однако вокруг никого больше не было – только редкие чахлые сосенки, мелкий дождь и мигающий фонарь вдалеке.

– Кто-то слушает нас через телефон и разговаривает со мной по громкой связи! – догадалась я. – Через программу, искажающую голос. Смешно.

Разгадка была столь банальна, что я даже огорчилась. Мой нежданный спутник тем временем рассмеялся – смех его был гортанным, глубоким, совсем не похожим на голос из телефона.

– Я рад, что ты не умерла, – заявил робот из телефона. – Даже несмотря на то, что теперь умру я.

Как программист, я имею дело с логикой. Подчас выстроить ее – именно то, что от меня требуется, то, что я делаю лучше всего, поэтому Кирилл, не оглядываясь на все мои глюки и странности, имеет со мной дело. Пишет ТЗ, утешает в скайпе, выслушивает бредни.

Однако даже если предположить, что моя смерть могла бы спасти ему жизнь, – что само по себе чушь – остается вопрос, на кой черт он меня тогда спасал.

Некоторое время мы шли молча, только обмениваясь взглядами. Я посылала ему сердитые, он отвечал мне улыбками.

– Ладно, рассказывай, – наконец не выдержала я. – До города далеко, ты меня уже растормошил, хуже точно не будет.

– Ты не поверишь, – металлическим голосом сообщил коммуникатор.

– Ну и что? Ну и не поверю, тебе-то какая разница? Рассказывай уже!

– Я из другого мира. Точнее, из этого же, но из другого… – тут коммуникатор хрипнул и умолк, словно подбирая слово, а потом продолжил: – Кластера.

– Параллельный мир, – кивнула я.

Испанец на короткое время задумался, а потом взглянул на меня с уважением.

– Да, – сказал телефон. – Именно. Мое тело не соответствует моему возрасту. Это поддерживается… магией. В моем мире она как воздух. Есть везде. Нет мысли, что где-то может быть иначе. Я выбирал мир для побега. Ваш симпатичный. У вас уважают магов. Их показывают в… телевидении. К ним ходят целые… стадионы. Им молятся.

– Экстрасенсы и целители, – я улыбнулась. – Да они же все шарлатаны!

– Я не знал. Не подумал. Пришел сюда. А в мире нет магии. Вообще. Мое тело откажет мне через несколько часов. Я умру.

Он выглядел вполне здоровым, этот ложный Испанец. Странным, но здоровым.

– И как бы моя смерть помогла тебе? – поинтересовалась я.

Мы вышли к Брунькам и теперь двигались мимо березового подлеска. Вдали уже виднелся большой недостроенный молл, в который вложились толстосумы из столицы, но то ли с кем-то не поделились, то ли переоценили свои силы – и теперь пустая коробка стояла памятником отечественной безалаберности.

– Это магия. Рождение. Смерть. Открываются двери. Насильственная смерть открывает их нараспашку. Я бы успел уйти.

Интересная мысль. Значит, маг из другого мира по ошибке «сбежал» в наш мир, в котором нет волшебства. Тут его накрыло, он осознал свои заблуждения, нашел выход и…

– Стоп, – рассмеялась я. – А с чего ты взял, что я вообще собираюсь умирать?

– Радио. Полицейская частота. – Тут металлический голос умолк, и из коммуникатора послышалась явная запись простецкого мужского баса: – На Бруньки по дороге идет женщина, около тридцати пяти, явно в прострации.

Ему ответило легкое женское сопрано, певучее и невозмутимое:

– Пусть ее психушка забирает, куда я ее дену? Она сейчас никому не нужна! А собьют – «Скорая» подберет, да и мы приедем.

– Мне двадцать восемь, – сухо сказала я. Меня как-то даже задело равнодушие родной полиции, не умеющей даже правильно определять возраст. Не удивительно, что у нас такая преступность! – Так ты что, шел за мной и ждал, пока собьют? И долго шел?

Приятный женский голос, знакомый мне по навигационной программе, отчетливо произнес:

– Четыре километра пятьсот метров.

– Что это за фигня с голосами из телефона? – возмутилась я.

В конце концов, это было просто невежливо – менять голоса так часто. К тому же на какие-то бабские. Если ты мужик – так и говори как мужик! У того же навигатора, к примеру, есть вполне нормальные. У моего однокурсника встроенный в «Рено» говорил по-французски голосом Депардье.

– Я не знаю ваш язык. Я не знаю ваши правила, – пояснил телефон привычным голосом робота. – Но я умею общаться с мертвой материей. Это… не магия. Это… язык запросов. Когда чувствуешь предмет. Спрашиваешь его. Делаешь ему предложение.

Я рассмеялась, но тут же осеклась под серьезным взглядом.

– Предмет отвечает тебе. Выполняет твою волю. Человек выше предмета. Это – власть. Это – не магия. Но научиться этому можно только с помощью магии.

– И ты заставил телефон выполнять твою волю, – догадалась я.

– Нет, – коммуникатор вроде как был недоволен. – Я постоянно общаюсь с ним. Даю запросы. Получаю ответы. Он сообщает мне, что ты имеешь в виду. И сообщает тебе, что я имею в виду. Постоянный контроль. Тяжелая работа. Он использует все свои возможности. Программы. Модули. Он старается. Но может ошибиться. Особенно если есть выбор.

– Круто, – вздохнула я. – То есть ты тоже программист, да? Только такой… пожизневый. Универсальный. Я бы тоже так хотела, наверное. Сказала компьютеру – а собери-ка мне по вот этому ТЗ вот такую программку!

Это требовало осознания. Некоторое время мы шли молча, потом Испанец без предупреждения свернул в сторону «железки» – дороги, по которой на Машиностроительный шли составы от подрядчиков и партнеров.

Я двинулась за ним, мне было в общем-то все равно, хотя где-то подспудно оставалась мысль, что он в любой момент может меня убить и свалить из этого мира. Но я в это уже не верила, как-то спокойно было рядом с ним. Так спокойно, как давно уже не бывало.

За шаг до рельсов Испанец наклонился и поднял с земли кусок щебня, откинул его, взял следующий, откинул, еще один и еще. Я стояла рядом и наблюдала за ним. Щебня здесь было много, не на один год откидывания.

– Что ты делаешь? – поинтересовалась я минуты через три, когда ждать добровольных объяснений казалось уже бессмысленным.

– Проверяю теорию, – тихо произнес коммуникатор.

– Громкость уменьшил? – удивилась я.

– Заряд может кончиться раньше, чем я умру, – пояснил он. – Без заряда коммуникатор плохо коммуницирует. Из воздуха заряд брать отказывается.

Прошло еще минут пять, затем Испанец неожиданно сунул мне в руку камень. Размером с яйцо, приятный на ощупь. Сам мужчина между тем продолжал перебирать щебень.

Еще минуты через три он забрал камень и дал следующий.

– А ты там у себя был магом? – поинтересовалась я.

– Нет. Я был… – тут коммуникатор умолк на продолжительное время, и мы вместе с Испанцем смотрели на него с ожиданием – однако у чуда китайской электроники возникли проблемы с вербализацией. Наконец он выдал: – Я был прорабом.

– А поподробнее?

Испанец, не прекращая перебирать камни – время от времени давая мне подержать один из них, чтобы потом заменить на другой, а предыдущий выкинуть, – начал рассказ через телефон.

– Есть объекты. Дворцы. Каналы. Города. Строить их сложно. Дорого. Долго. Я учился восемьдесят лет. Я умею договариваться. С камнем. С металлом. С мертвыми.

– С мертвыми? – удивилась я.

– Да. Пока человек жив – он слаб. После смерти душа может рассеяться. Может переродиться. Может уйти на другой… План. В другой мир. Богатые могут прогнозировать и направлять. Бедные не могут. Бедные заключают договор. Душа уходит, куда им надо. Тело остается на нужды покупателя. Я – представитель покупателя. Я договариваюсь с телом. Оно работает день и ночь. Сильное. Многофункциональное. Я определяю функционал. Слежу за сохранностью. В моей… компании было семь тысяч тел. Две каменоломни. Шесть рудников. Камень разный. Есть принцип подобия. Если полудрагоценный камень положить на обычный, обычный запомнит его. Потом с обычным можно договориться. Он станет полудрагоценным. Я умею. Это не магия. Это долгие годы обучения. Долгие годы трансформации. Ошибки очень дороги. Сменился правитель. Я знал, что будет плохо. Выбрал, куда уйти, чтобы не нашли. За мной пришли. Я сбежал сюда. Ошибся. Магии нет. Ваши маги шарлатаны.

Некоторые вещи не сразу улавливались, я, если честно, с трудом воспринимала рубленую речь без интонаций. Только годы работы с различными ТЗ – а до Кирилла мне нередко приходили задания совсем непонятные или понятные не вполне – помогли понять общий принцип.

Испанец был магом-некромантом, который владел строительной конторой. Клал кусок мрамора на песчаник, и через несколько лет получал глыбы мрамора. А поднятые мертвецы днем и ночью в нечеловеческих условиях таскали эти глыбы и строили из них дворцы по госзаказу. Однако потом президент, или кто там, сменился, и прошлых подрядчиков начали сажать или, скажем, вешать. И Испанец свалил оттуда по-тихому в наш мир. Но тут вдруг оказалось, что, несмотря на большое разнообразие целителей и экстрасенсов, уважаемых публикой, никакой магии у нас нет.

– Ой, – очередной кусок щебня, врученный «прорабом», был словно наэлектризован. Испанец поднял на меня глаза, взял за руку, кивнул и забрал камешек.

– Улица Шевченко, большой пожар, – сказал он. – Надо торопиться. Есть шанс.

Он побежал в сторону дороги, я – следом за ним.

Добежав до дороги, мой спутник спокойно вышел на нее и поднял руку. С диким скрежетом и визгом «КамАЗ» затормозил – но если бы Испанец не отскочил, то полностью машина остановилась бы метров через пять после его трупа.

– Дебил! Козел! Сукин сын! – высунулся из кабины водитель – парень, с виду чуть младше меня.

– Слушай, у нас родня горит на Шевченко, – крикнула ему я. – Плачу пятьсот, докинь, пожалуйста!

– Мать вашу за ногу, а если бы сбил? – уже тише сказал парень. – На Шевченко мне никак, там до трех с половиной тонн только.

– Штрафы на мне, – я по тону поняла, что надо только слегка надавить и водила примет мои правила.

Мы влезли в кабину, и «КамАЗ» попер вперед. Трясло неимоверно, к тому же что-то сыпалось сверху, похожее на труху.

– А чего ты говоришь, а не мужик твой? – с недоверием глянул водила на Испанца.

Да уж, спутник мой не выглядел коренным константиновцем.

– Он немой, – ответила я сухо, доставая кошелек. Отсчитала пятьсот, положила их на «торпеду», словно закрывая разговор.

– А если не твой, что ты с ним делаешь… – вроде как даже не спросил, а констатировал каламбуром парень.

Ехали минут десять, может, чуть больше. Еще за два квартала показалось зарево – пожар и впрямь был немалый. За сотню метров до пятачка, освещенного мигалками машин спецслужб, камазист высадил нас и сухо пожелал:

– Удачи.

И пока он разворачивался, мы побежали вперед.

– Забери меня с собой, – попросила я.

Испанец ничего не ответил – только глянул на меня искоса. Пылали склады. Это был не жилой дом!

– Там может быть сторож, – с надеждой сказала я. – Или грабители. Или налоговая.

Он кивнул, подошел к двери соседнего здания, спокойно – будто бы так и надо – положил руку на тяжелый амбарный замок, несколько секунд сосредоточенно смотрел на него, а затем отнял ладонь – и дужка была уже открыта.

– Впечатляет, – сказала я, забегая за ним в дом – и воровато оглядываясь назад. Но все были заняты пожаром.

Он словно знал, куда надо идти. В полной темноте он – в отличие от меня – ни разу не споткнувшись и не ошибившись поворотом, вышел к широкой лестнице. В итоге я схватила его за край пальто и старалась почувствовать его скорость и ритм, чтобы повторить их – отчасти даже получалось. Мы поднялись выше третьего этажа – к люку на чердак – там оказалось открыто, и через пару минут уже ползли по крутому скату в сторону пылающего дома.

Наше здание было выше на пару метров. Испанец, не раздумывая, спокойно спрыгнул на парящий металл крыши горящего дома, а я задержалась. Не то чтобы мне было страшно – просто смерть смерти рознь. Одно дело – тебя в мгновение ока размазывает по стене фурой, и совсем другое – когда ты задыхаешься в дыму, пока твое тело лижет огонь.

Испанец прошел уже полтора десятка шагов, когда я решилась и полезла вниз. Я легла на живот, свесила ноги и только собиралась повиснуть на руках и прыгнуть, когда рядом со мной зацепился руками и свободно подтянулся вверх мой невозмутимый спутник.

Он подал мне руку и помог подняться. Я оглянулась на горящий дом – он был таким же дымящимся, угрюмым и горячим.

– Что случилось? – поинтересовалась я.

Он кивнул на крышу. Прямо на наших глазах она вдруг изогнулась и начала проваливаться вниз, а потом просто рухнула, а вверх метнулись языки пламени и множество мелких горящих кусочков дерева. Я поежилась от мысли, что могла бы быть там.

– Ты знал?

Он кивнул. Потом закрыл глаза и нахмурился. В свете пламени он был потрясающе красив. Ну, то есть он изначально был не в моем вкусе. Мне не нравятся сероглазые с большими носами. Мне нравятся с карими глазами и тонкими чертами лица. Но вот сейчас, в свете зарева, когда рядом летят мотыльками тлеющие кусочки трухлявой древесины, он был словно божество, проигравшее битву за небесный трон.

Я восхищалась и жалела его одновременно. У меня даже мелькнула мысль о том, что смесь жалости и восхищения – это почти любовь. Если бы он был чуть пониже, я бы наверняка даже его поцеловала.

Но вместо этого пришлось ткнуть его в бок.

– Пошли уже. Поищем другие трагедии.

– Я не успел. Я умру. Если будет опасность, я постараюсь спасти жертву. Я не приспособлен.

Этот металлический голос в сочетании с его трагической миной был таким трогательным! Я ущипнула себя, проговаривая: «Только не сейчас, Оксана, ну совсем же не время!»

– Слушай, а обязательно, чтобы умер именно человек? Скажем, если насильственно умрет животное? Например, бычок или корова?

– У вас убивают животных?

Голос из телефона был бесстрастен, но на лице отразилось такое удивление, что я поспешила объяснить:

– Ну, мы же едим мясо.

– Мир без магии.

На его лице отразились ужас осознания и сочувствие.

– Вы не знаете достоверно. Один из путей – перерождение. Убить животное как убить человека. Но хуже. Потому что животное не имеет голоса. Можно убить за что-то. Это имеет обоснование, достаточное для… Кармы? Нельзя убить ради чего-то. Этого карма не прощает.

Я пожала плечами. Все эти псевдоиндийские штучки выглядели бы убедительно, если бы я не сталкивалась ранее со Свидетелями Иеговы и прочими сектантами. Если бы тетя Даша не отнесла все свои сбережения в ашрам последователей Ошо. Для меня ужас Испанца казался каким-то ненастоящим, словно из другого мира – да так оно, в сущности, и было.

– На тебе кожаное пальто, – сказала я просто. – Тебе не кажется это ханжеством?

– Принцип подобия. Мы едим мясо, сделанное из зерна. Мы носим кожу, созданную на основе ткани. Наши тела требуют комфорта, мы даем им его. Но мы не убиваем животных.

– Я поняла! Все, вопрос закрыт, – я еще раз пихнула его кулаком в бок. – Так мы едем на мясокомбинат, или ты из принципа решил остаться здесь и умереть?

Умирать он не хотел. Мы спустились вниз – на этот раз я сразу взяла его за руку, чтобы не спотыкаться и не стукаться носом в стены, и он не возражал. На улице стало еще светлее от мигалок – такого количества пожарных машин я никогда не видела. Люди орали, бегали, и только несколько расчетов спокойно и методично тушили огонь.

Испанец невозмутимо подошел к одной полицейской машине, затем ко второй, к третьей. Каждую он трогал рукой и потом качал головой.

– Что не так? – поинтересовалась я.

– Мне нужен… Электроусилитель. Чтобы… машина могла управлять сама. Я не умею водить.

Мать твою, ты собрался угнать полицейскую тачку? Внутри все сжалось. Это было против моих правил. То есть если бы я вдруг умерла – это было бы по правилам. Я уже давно была готова к этому. А если бы я участвовала в угоне полицейской машины – то это неправильно. Ну, как для него – убивать животных.

– Может, я вызову такси? – поинтересовалась я.

Испанец некоторое время смотрел на меня, осознавая вопрос, а потом улыбнулся.

– Можно и так, – произнес ставший почти родным голос робота с планеты Шелезяка.

Таксист подъехал в течение пяти минут. Всю дорогу до мясокомбината в Бруньках он пытался понять, имеем ли мы какое-то отношению к пожару – в конце концов, не могли же мы просто так оказаться в промзоне в полчетвертого утра?

Когда мы вышли у серого здания с тремя затертыми медалями над громадными деревянными дверьми, таксист – так и не получивший внятного ответа – уехал, явно уверенный, что именно мы подожгли склад на Шевченко.

Испанец прикоснулся к замочной скважине, сказал что-то на незнакомом мне языке – видимо, выругался, – затем пошел в сторону. Я двинулась за ним.

Обойдя здание слева, он каким-то непостижимым для меня чутьем нашел дыру в заборе, скрытую кустами, и легко влез в нее. Я – куда более скромная в размерах – смогла повторить его подвиг только с помощью нескольких крепких слов и перехода на четвереньки.

Он тем временем не ждал меня, а уверенно шагал в сторону стоящего чуть поодаль серого металлического ангара. Вдалеке, невидимые нам, блеяли овцы. Им вторили лаем несколько собак.

На востоке алело небо. Я чувствовала себя героиней совершенно безумного фильма, и если бы не болела левая ступня, явно стертая почти до крови, могла бы вообще решить, что сплю. А может, уже и умерла. Например, сбитая той самой фурой.

Внезапно ожил мой телефон, пискнув несколько нот из Бреговича. Я достала его и обнаружила сообщение в скайпе – вместе с вордовским файлом «ТЗ‑17.06». Что там написал Кирилл, я даже читать не стала – хотя это было не совсем честно по отношению к нему.

– Ты заберешь меня с собой, – поставила я перед фактом Испанца, едва догнала его.

– Хорошо, – ответил он.

Дверь в ангар оказалась открытой. Испанец стоял перед ней, не входя внутрь.

– Ну, ты чего? – поинтересовалась я. – Мандражируешь?

– Нет. Дальше можно не идти. Они здесь, их много.

– Кого? – удивилась я.

– Испуганных. Потерянных. Душ из убитых тел. Вот один был раньше мясником. Потом стал сам бычком. Когда его убили, он испугался идти дальше. Если не уйдет – развеется. Если…

В этот момент телефон в его ладони издал писк и явно выключился. Я с ужасом поняла, что больше не смогу с ним разговаривать! Он не поймет, что я скажу ему, я не услышу больше этот лязгающий голос.

Испанец спокойно выкинул своего «китайца» в траву и протянул руку ко мне. Я с подозрением посмотрела на нее. Он явно чего-то хочет. Но вряд ли взять меня за ладошку и побежать в рассвет по территории мясокомбината, в удушливом аромате гнилья, срывая с меня и себя мокрые от еле накрапывающего дождя одежды.

В связи с поздним – точнее, уже ранним – временем соображала я, честно скажем, не очень. В таком состоянии хорошо писать код, который потом придется с матом и повизгиванием переписывать едва ли не полностью. Еще хорошо в таком состоянии пить молодое вино и размышлять о судьбах мира – благо, ума это особого не требует. А вот попытка понять, чего именно хочет пришелец из другого мира, протягивающий тебе руку, в таком состоянии явно не принесет результата.

Он стоял и ждал. И вдруг меня озарило! Он хотел мой телефон! Это было отчасти кощунством. Мне плевать на шмотки и сумки – хотя некоторые я любила чуть больше и затаскивала реально до дыр. Я не привязываюсь к компам и ноутбукам, слишком много их сменилось за последние десять лет.

А вот телефон… Телефон – это другое дело. Это нечто личное. В нем история моих похождений по Сети, подчас достаточно фривольных. Полная переписка со всеми – в том числе скопированная из прошлого аппарата, с тех времен, когда я еще не забила на себя и всерьез подумывала о муже и детях, подбирая кандидатов из близкого и дальнего окружения.

В телефоне полный список моих запросов в поисковиках. Мать вашу, палюсь же! Программы и приложения, робкие попытки писать стихи и сводить музыку. По большому счету, в телефоне меня на порядок больше, чем в этом вот теле, что с непониманием глядит на тянущуюся к нему крепкую мужскую ладонь.

– Ну ладно, – выдохнула я.

И протянула свою трубку.

Он взял ее как мелкое хрупкое животное, осторожно положил на правую ладонь и накрыл левой. Закрыл глаза. Постоял так с минуту, потом улыбнулся, не открывая глаз – я с ужасом представила, что он там на меня «нарыл». Много ведь чего мог. Лично я, узнав что-то такое, другому человеку руки не подала бы!

– Вроде бы получилось, – мягким женским голосом сказал телефон. Испанец с сомнением посмотрел на мой гаджет, и тот тут же исправился, заявив баритоном: – А если так?

Мой коммуникатор, в отличие от китайского барахла, говорил не только человеческим голосом, но еще и с нормальными интонациями, и в них чувствовались и знаки препинания, и даже какие-то подтексты, которые невозможно было считать раньше.

– В общем, здесь практически вечный портал из этого мира, – сказал Испанец голосом из телефона. – И даже не надо заходить туда, внутрь. Непривычным людям, чувствующим магию, было бы здесь неуютно. Но я привычен – я постоянно имел дело с мертвыми в своем мире. Ну что, идем?

Он взмахнул рукой, и на месте открытой двери в ангар появилось марево, которое Испанец легкими движениями руки «откалибровал» в несколько секунд – и я увидела перед собой окно в другой мир. Мир с ярким, пронзительным солнцем. С высокими домами из мрамора – белого, розового, черного, серого, голубоватого. С высокими экзотическими деревьями, на ветках которых сидели яркие птицы. С котом прямо посреди дороги, ростом под полметра, спокойно вылизывающим свои яйца, – и с изящными каретами без лошадей, неспешно объезжающими этого кота.

С улыбающимися людьми в просторных белых и светло-синих одеждах. Со стайкой подростков, гоняющих рядом с дорогой обычными палками по воздуху какой-то светящийся мяч.

– Мне страшно, – призналась я.

– Подумай о том, что ты оставляешь здесь, – сказал он почти ласково и взмахнул телефоном.

«Все-таки он вошел в мой фейковый аккаунт на «Мамбе», – поняла я. – Или просто слишком умный».

Уходить прямо сейчас не хотелось. Вспомнилось только что пришедшее ТЗ от Кирилла. Нельзя вот так бросить все и уйти! Надо же закончить дела. Опять же, мама внуков ждет! Нельзя об этом забывать!

За квартиру послезавтра платить. Кто заплатит, если я уйду? Пропадут дорогой ноутбук, старенький системник, китайский планшет! Платье от Веры Вонг, ни разу не надетое, для которого мне надо похудеть на пару килограмм. Сумка от Луи Виттон, которую я выгуляла от силы пару раз. Серая тушь, которую я искала полтора года, почти целая!

– Идем.

Я шагнула первая – и словно уперлась носом в стекло.

– Я догадывался, – грустно сказал он. – В тебе нет магии. Ты слишком тяжелая для перехода.

– Да уж, за полчаса я похудеть не успею, – пошутила я.

Это было обидно. Чудовищно обидно! И пусть еще минуту назад я сомневалась в том, что оно мне вообще надо, – сейчас я чувствовала себя ребенком, которому показали яркую и веселую игрушку, позволили даже потрогать, а потом заявили, что никогда ее не дадут.

– Иди уже! – заорала я Испанцу. – Иди!

– Мне надо кое-что тебе подарить, – сказал он тихо и достал из кармана камешек. Кусок щебня.

– Ну, да. Нормальным девкам дарят бриллианты, – с грустью произнесла я. – А Оксаночка, как всегда. Получает утешительный приз. Ведь главное – это не победа, а участие, ведь правда же?

– Нет, не правда, – Испанец рассмеялся. Это выглядело дико, я уже начала привыкать к тому, что говорит он через телефон, а вот то, что смеется сам – как-то не успела. Смеялся он со вкусом, гортанно, четко, даже не пытаясь показать, что делает это не надо мной. – Я говорил, что умею общаться с камнями. Там, на насыпи у железной дороги, я искал нужный камень. Тот, который сможет тебе помочь. Еще взяв тебя за воротник в наше первое столкновение, я почувствовал, что ты идешь параллельно завесе смерти. Что ты можешь умереть в любой момент, нет запаса прочности. Будучи уверенным в том, что сам я не выживу, я искал камень, который сможет стать стеной между тобой и смертью.

– Ишь как, – усмехнулась я на остатках боевого задора, хотя его слова меня проняли.

– Именно. Я выбирал те камни, которые потенциально могут сделать это, договаривался с ними и давал их тебе. Ты брала их в руки – но они не подходили. А потом ты взяла – и он подошел. То есть в тебе есть недостаток, изъян. А камень – он как часть из другой головоломки, подходящая к твоему изъяну. Он не идеален, но если ты будешь носить его, о проблемах можешь забыть.

– Носить надо постоянно? – спросила я.

– Эффект накапливается. Поначалу – постоянно, потом можно будет ненадолго убирать… Но ты и сама не захочешь. Камень будет вроде как частью тебя… Как этот коммуникатор. И даже ближе. У тебя на шее цепочка. Что-то важное для тебя?

Я достала ее. Отец подарил на выпускной – обычная тонкая золотая цепь, таких десять на десять в любой ювелирке. Но к этой я привыкла и не снимала даже на ночь. Однажды она порвалась около крепления – я сразу же отнесла в починку.

– Не снимай, – он подошел ближе и поднес камень к цепочке. Я не видела, что он делал, но когда он убрал ладони, кусок щебня уже стал частью украшения. Довольно увесистого, кстати, – и несколько странно выглядящего.

Но едва я заправила цепочку за блузку, как ощущение веса и уродливости украшения пропало. Камень был частью меня, чем-то, что подошло ко мне как последний кусочек паззла.

– Эй! Эй, вы там! – Я оглянулась. К нам бежал – и был уже совсем близко – невысокий мужичок с лопатой в руках. – Сукины дети! Это частная территория!

Испанец плавным движением правой руки – в которой находился телефон – отвел меня в сторону, закрывая собой от гостя, затем сделал шаг вперед и коротким хуком левой отправил мужичка в нокаут. Произошло это так быстро, что я даже не успела сообразить.

– О вербальных способах общения тебе никто не рассказывал? – поинтересовалась я слегка ехидно.

– Теперь – все, – сказал он. – Прощай.

В мою руку лег телефон, Испанец легко сжал мое плечо, развернулся и пошел к порталу.

– Стой! – заорала я. Он оглянулся. – В фильмах в этом месте девушку целуют!

Он смотрел непонимающе. Ну, еще бы. Коммуникатор-то у меня в руках, а не у него!

Я, проклиная себя за то, что будет, если он просто рассмеется и уйдет, сложила губы трубочкой и потянулась к нему.

И он, сука такая, действительно расхохотался! Если бы у меня был пистолет, я бы тут же разрядила в него. И, кстати, зря – потому что в следующее мгновение он размашисто шагнул ко мне, наклонился, обнял – аккуратно, но очень крепко – и поцеловал.

Это было хорошо. Это было как встающий последним фрагментом пазла в мое тело кусок щебня, только на другом уровне. На более личном, что ли. Целоваться он умел – я как-то даже и не сомневалась в этом, но получить явное подтверждение было приятно.

– Удачи тебе, – сказал мой телефон, зажатый между нашими телами – он и сквозь одежду так может, что ли? – И не ешь местное мясо.

А потом развернулся и ушел, на этот раз не оглядываясь. Он прошел сквозь портал, не встретив сопротивления, вышел на ослепительно солнечной улице, взмахнул рукой – и тут же рядом с ним остановилась карета, в которую он словно вплыл – гравитация там, что ли, другая?

Сразу после этого портал начал тускнеть и через пару минут исчез. Я сглотнула вкус его губ и прикрыла глаза на мгновение. Мир вокруг был ощутимо другим.

Затем достала кошелек, вынула из него все деньги, кроме нескольких купюр на такси, – и положила рядом с лежащим без сознания сторожем – ну или кем он там был.

Дорогу до дома, как раздевалась, как принимала душ – помню смутно. Проснулась глубоко за полночь и сразу потянулась к цепочке – камень был на месте.

Неожиданно пришло осознание того, как близко к настоящему безумию я была недавно. Господи, надо же быть такой… такой… беспомощной? Жалкой? Дурной?

Я вспомнила, что говорил Испанец – про завесу смерти, про часть меня, про стену… Он ведь не имел в виду мой порок сердца. Ну, то есть и его тоже – но в основном он делал это для того, чтобы оградить меня от собственного безумия!

Запустила ноутбук. Все вокруг было такое странное, такое ненастоящее. Словно из картона и папье-маше.

«Оксана, соберись, – посоветовала я себе. – А то загремишь в «дурку», и поделом!»

Поставила телефон на зарядку. Перекинула с него файл с ТЗ на ноут, быстро проглядела – клевый проект, красивый. Сложный настолько, что придется основательно подумать над ним.

Включила скайп – Кирилл был уже там.

– Видела? – спросил он с ходу.

– Видела, – подтвердила я. – Интересная работа.

– Надо «вчера», – уточнил он.

– Это как всегда, – спокойно ответила я.

Он внимательно посмотрел на меня, наклонил голову вбок и пригляделся еще пристальнее. Было ощущение, что он меня не узнает.

– Ты под наркотой, что ли? – недоверчиво спросил он.

– Нет. – Мелькнула мысль рассказать ему про Испанца… Но тут же развеялась. Нельзя такое рассказывать после такого вопроса. – В общем, мне сделали операцию. И теперь нет моего порока сердца.

– Вот! – заорал неожиданно Кирилл. – Я же чувствую, что с тобой что-то не так! Поздравляю! Как же я рад за тебя!

Он был искренен – я видела, что у него даже слезы на глаза навернулись.

– Спасибо…

– И, это, – Кирилл перешел на шепот, – теперь у тебя нет причины не встречаться с парнями. Все, детство кончилось.

Внутри все похолодело.

Детство, мать его, кончилось.

Я на автопилоте добрела до холодильника, достала оттуда эклер – хороший, годный, – и выкинула его в ведро. Тяжело вздохнула. Пора влезать в платье от Веры Вонг. Мы снова будем принцессой! И надо уже съездить к родителям, поесть драников, объяснить матери, что моя жизнь – только моя.

Ну и намекнуть на то, что за внуками дело не станет.

Как только найду своего принца.

Рамзи не мог выбирать, куда переходить – портал открылся прямо в столицу, Истахан. Хуже был бы только дворец Владыки – но его закрыли придворные маги, а значит, попасть туда беглый распорядитель не смог бы, даже если бы ставил это целью.

Кварт наемников – маг, заклинатель и двое опытных бойцов – встретили его на подходе к родовому дому, в каменном саду. Это было их ошибкой – если бы они, понадеявшись на удачу, кружили по окрестным полям и наткнулись на него там – у них был бы шанс.

Но здесь, в месте, которое семья Карот обживала последние шестьсот лет, им ничего не светило.

Заклинателя затянуло в каменную плиту, с которой договаривался еще прадед. Магу проломило череп изваяние Манайской Гидры – хотя в процессе схватки оно и лишилось части голов и лап.

Дольше всего протянули в каменном саду обычные бойцы, тот, что помладше, даже пытался достать Рамзи, – но беглый распорядитель, хотя и не учился на профессионального воина, как человек благородный, имел всестороннее образование и мог за себя постоять.

Особенно если за него – весь каменный сад, полторы сотни статуй, надгробий, обелисков. Бессчетное количество плит и валунов – всего того, что сочли достойным гордости члены древнего семейства Карот.

И каждая песчинка в этом саду знает его, Рамзи. С каждым камушком его познакомили еще в раннем детстве.

Последний наемник – как раз тот, молодой – погружался постепенно в гранитную плиту сразу и руками и ногами. Прикоснувшись к камню, беглый распорядитель остановил это.

– Ты умрешь, – сказал он просто. – Ты пришел сюда, чтобы схватить меня и доставить к новому вазару, который не пощадил бы меня. Значит, я имею право убить тебя. Но смерть четверых здоровых людей все равно обременит мою карму, поэтому я спрашиваю твое желание – и если оно выполнимо и не связано с риском для моей жизни, я выполню его.

Воин смотрел на Рамзи спокойно. Не удивительно – его учили убивать и умирать, выбивали страх годами тренировок, и теперь он просто обдумывал ситуацию, пытаясь найти если не способ выжить – так хотя бы возможность получить хоть что-то.

– Я хочу умереть в другом мире, – сказал он наконец.

Рамзи расхохотался. Это было забавно. Воин не отрицал необходимости собственной смерти, к тому же просьба его была вполне выполнимой. Но при этом он явно собирался получить шанс выжить.

– Ладно, – сказал он. – Но сейчас ты должен будешь оставить мысль убить меня, а в новом мире – который снимет твои старые клятвы – присягнуть мне на верность.

– Согласен, – кивнул воин.

Бывший распорядитель строительства тронул ладонью каменистую почву, и та расступилась. Здесь, вблизи родового гнезда, все неживое было послушно и понятливо.

Отпущенный камнем, наемник последовал за Рамзи в глубь сырого тоннеля. Стены слегка светились, скрашивая короткую дорогу – через полторы сотни шагов путь преградила стена из песчаника, рассыпавшаяся от прикосновения одного из рода Карот.

Двое вошли в мрачное и сырое подземелье, погруженное в полную тьму, – и тут же шорканье шагов показало, что они здесь не одни.

– Он со мной, – сказал Рамзи, и шорканье прекратилось.

А через мгновенье появился свет. Одна из стен подземелья превратилась в портал – и в нем было видно, как суровые зеленоглазые мужики в одеждах из шкур верхом на громадных медведях прямо на снежном поле играют в странную игру, перекидывая друг другу что-то похожее на козлиную тушу.

– Странный мир, – позволил себе фразу воин.

– Там есть магия и там живут люди, – пожал плечами Рамзи. – Или ты хочешь умереть здесь?

Выхваченные светом из портала, рядом с ними стояли несколько неживых в старинных одеяниях. Они просто стояли – и ждали приказов. Идеальные работники, идеальные охранники, молчаливые и неприхотливые.

– Нет, пожалуй, – вздохнул наемник, взглянув на этих соседей. – Я с тобой.

Они шагнули в портал, прямо в снежное поле.

Там воин встал на колени и склонил голову, а Рамзи положил ему на чело руку.

За этим наблюдали безмолвные неживые с этой стороны – и остановившие свою варварскую игру мужчины на медведях – с той.

Потом свет портала угас, и в старинном подземелье остались только тишина и мрачный покой.

Наталья Колесова

Я умерла

Старик, как водится, начал с него. Выказывал таким образом свое уважение, что ли?

– Федор, мне очень не нравится, как вы выглядите.

В комнате полумрак, но у Старика совсем не старческое зрение. Федор придавил дергавшуюся щеку.

– Погудел вчера…

– Надеюсь, это никоим образом не отразится на ваших способностях?

Была у Старика раздражающая манера говорить округлым полно-литературным языком.

– Никоим, – подтвердил Федор.

Старик повернулся к заказчику – плюгавому невзрачному мужику. Тот старался не дергаться. Удавалось плохо.

– Ты при деньгах? – толкнул Федора в бок чернявый Юрик. Федор только пожал плечами – денег не было. То есть совсем. Потер коротко стриженную голову. Такие стрижки уже выходят из моды, но он с трудом менял привычки. И оружие любил старое. И друзей. А, может, просто сам стареет?

– Итак, Охотники, – сказал Старик, – вот ваша задача на сегодняшний день…

Юрик вновь толкнул его в бок. Федор подавил желание ответить тем же – и поувесистей. Юрик сказал возбужденно:

– Гляди, баба!

И впрямь – баба. Девка, скорее. Напряженное лицо. Напряженные глаза. Напряженный, плотно сжатый рот. Под дулом пистолета ее снимали, что ли?

– Не-ет, мужики! – хлопнул по коленям Давыд. Поднялся. – Я так не договаривался. Я ни баб, ни детей…

– Вы сядьте, Давыд, – тихо сказал Старик. – Я еще сумму не назвал.

Он назвал, и Давыд сел. Да за такие деньги и баб, и детей… Юрик присвистнул:

– Это что ж она такое вытворила?

Федор с новым интересом всматривался в снимок, втягивая, впитывая каждую черточку. Ничего особенного – сотню раз за день мимо пройдешь и не заметишь-не запомнишь. Старик раздавал снимки и распечатки с данными. Имя. Адрес. Рост. Вес. Цвет глаз, волос. Имена и адреса родственников, ближайших друзей. Место работы.

– Особые приметы? – спросили у Федора за спиной. Арнольд. Арнольда он не любил.

– На попе родинка! – предположил веселый Юрик.

– Особых примет нет. Может быть одета в легкий халат. На ногах – шлепки. Или босиком. Еще вопросы?

– Она что, из психушки сбежала?

Юриным вопросом Старик пренебрег.

– Сроки?

– Сегодня-завтра.

Охотники зашевелились. Город до миллиона, конечно, недотягивает, но два дня…

– Подсказки?

– Скорее всего, она будет крутиться рядом с родным домом. Или где-нибудь рядом с домами друзей. Но ее никуда не пустят.

– Почему?

Старик взглянул на заказчика. Тот, сцепив пальцы, откашлялся. Сказал негромким надтреснутым голосом:

– Необходимо вернуть ее туда, откуда она пришла. Пока не поздно. Чем дольше это будет тянуться, тем сильнее она становится. Сейчас она в шоке, и поймать ее будет легко, но позже…

Он пожал плечами. Все были заинтригованы, молчали. Федор еще раз пробежал глазами распечатку, перевернул, изучил чистую сторону.

– Мало информации.

Заказчик смотрел на него с опаской.

– Это все. Я даю вам данные. Деньги. Это все.

– У нее может быть оружие?

– Боже мой! Конечно, у нее нет никакого оружия! Вы должны только найти ее, задержать… и дать мне знать.

Юрик захихикал:

– Да за такие деньги мы вам ее из-под земли достанем!

Федор смотрел на руки заказчика – они сжались еще сильнее, аж пальцы побелели. Федору не нравилась эта работа. Не нравился заказчик. Не нравилось лицо девушки. Ему не нравились даже большие деньги. Очень хотелось отказаться. Он поймал озабоченный взгляд Старика.

– Ну, так кто берется? Федор?

Все смотрели на него. Кто – озадаченно, кто – выжидающе, Арнольд – наверняка с насмешкой. А он сам смотрел на снимок. Почему у нее такое лицо? Что ей сказали? Что она увидела? Глаза глядели не на него, а чуть вкось, и от этого ощущение неопределенности только усиливалось.

– Федор?

Он придержал вновь задергавшуюся щеку. Кивнул.

– Берусь.

Я иду по городу, не замечая удивленных взглядов прохожих на мои босые ноги. Халат тоже неприлично-домашний, не новый уже, но я иду, улыбаясь во весь рот, чуть ли не напевая. Наконец-то я вернулась домой!

Останавливаюсь у телефонного автомата, опираюсь локтем об его нагретый солнцем обколупанный бок. Сейчас брякну, что звоню с вокзала, а потом раз – и уже стучу в дверь!

Когда знакомый усталый голос произносит:

– Да? – решаю пошутить.

– А Наташу можно?

Пауза.

– Девушка, Наташа умерла.

Гудки.

Я отвожу трубку от уха. Это ведь мамин голос? Да нет, я ошиблась, конечно, я ошиблась номером! Тщательно надавливая кнопки, набираю снова. Старье! Только и знает, что жетоны жрать!

– Алло?

– Мама, это я! Я приехала!

Тишина.

– Кто это?

– Мам, ты что, меня не узнаешь? Это Наташа!

Пауза.

– Девушка, вы ошиблись номером…

Гудки.

Мама. Это была мама…

Женщина придержала руку на телефонной трубке.

– Кто звонил? – спросила подруга.

– Ты права. У меня скоро начнутся галлюцинации. Мне показалось… это Наташин голос.

Я нажимаю на звонок еще раз. Никого. Куда они все подевались? Ведь я же телеграмму посылала, когда приеду. Да и Алик еще в отпуске. Может, поехал встречать меня на вокзал и мы разминулись? Я сажусь у двери на ступеньки. Почему-то очень устала. Хочется спать. А я ведь только и делала, что спала в поезде. Нахмурившись, вспоминаю. Правда, с какими-то кошмарами…

Кто-то спускается по лестнице, непрерывно ворча. Когда выворачивает на мой пролет, ворчание становится отчетливей: «Расселась! Сидеть ей больше негде! Всю дорогу перегородила! Алкаши проклятые! Наркоманы! Все засрали!»

Я оглядываюсь.

– Теть Маш! Здравствуйте! Вы наших не видели?

Старуха приостанавливается, нависая надо мной.

– Чьих – ваших?

– Беляевых.

– Беля-яевых?

Она перекидывает сумку из одной руки в другую.

– Как не видела? Видела. Уехали они. Уехали. Полчаса назад. Алик Сергеевну повез. На машине.

– Куда повез?

– Куда-куда… Куда глаза глядят. Горе-то у них какое!

– Горе? Какое горе?

Блеклые глаза тети Маши блеснули. Она опускает сумку на ступеньки, явно настраиваясь на долгий разговор.

– Так дочку они схоронили. С месяц назад.

– Кого? – тупо спрашиваю я.

– Наташу, дочку! Ой, молодая была, ой, молодая… в гробу-то лежала, как живая… Личико нисколько не попорченное… Носик востренький, вся в белом, цветов нанесли-и…

Я беспомощно смотрю на нее снизу. Кто в гробу? Какая Наташа? Какая дочка?

– И не видать вообще, что в аварию попала!

– В аварию?

– Ну да! Поезд-то с рельсов сошел, слыхала небось? Террористический акт! – Старуха со вкусом выговаривает длинное слово. – Человек, может, тыщу погибло! В газетах писали, и по радио, и по телевизору… Кого по кусочкам собирали, а Наташа вся целехонька, на лице даже синячка ни единого. Ой, жалко-то как, молоденькая была… не замужем еще…

– Тетя Маш… – говорю беспомощно. Замолчав, та щурится на меня.

– А ты откуда меня знаешь? Что-то не припомню я тебя, дочка. И нечего тебе здесь сидеть. Нечего. Нет Беляевых. А ты сидишь… И обувь твоя где? Не маленькая босиком бегать. Иди с Богом. Иди.

Я провожаю ее глазами. У бабки крыша съехала. Окончательно и бесповоротно. Еще бы – восьмой десяток. Я, наверное, тронусь уже на третьем… Машинально кидаю взгляд на свои ноги. Действительно. Босая… Шевелю пальцами. Пыльные. Господи, куда я дела обувь? Или уже успела разуться? Оглядываю площадку – пусто. Я встаю, мельком удивившись, что не почувствовала холод ступеней. Отряхиваю подол. А что я тут сижу, собственно, у меня же ключ? Они мне наверняка записку написали…

И задумываюсь. Сумки нет. Совсем ничего нет. Я сумки в камере хранения оставила? Они были очень тяжелые… Но ключи… И обувь… Уж явно не сунула в камеру хранения – при всем моем раннем склерозе! Я вновь серьезно оглядываю площадку. Пытаюсь вспомнить, во что я была обута: не свалились же они с меня по дороге, в конце концов!

И через мгновение понимаю, что совершенно не помню, как очутилась на Театральной площади. Как переодевалась в купе при подъезде к городу, как выходила из вагона, на чем ехала до своей остановки… Господи, неужели я напилась? Нет, только чай, проводница разносила – еле теплый, сладкий… Да и вообще, не напиваюсь я до потери сознания! Тетка напротив перечисляла свои бесконечные болячки, я делала вид, что слушаю, а сама думала – да тебе с такими хворями на погост уже давно пора. Потом…

Что было потом?

Я спускаюсь вниз, сажусь на раздолбанную скамейку у подъезда. И только сейчас понимаю, как я замерзла. Несмотря на теплое послеполуденное солнце, меня прямо-таки колотит от холода. Больно смотреть на солнце, на небо, на проходящих мимо ярких людей… Я закрываю глаза ладонью, откидываясь на спинку. Может, я больна? Может, у меня температура, и поэтому я ничего не помню? Но почему так холодно, холодно, холодно?

Я вздрагиваю, как от удара. Сердце медленно, судорожно трепыхается, словно забыло, что надо биться. Почему-то очень трудно дышать…

– Вам плохо?

Я сощуриваюсь. Близкое лицо. Знакомое лицо…

– …Слава?

Я это сказала или подумала?

– Женщина! Вам плохо? Может, «Скорую» вызвать?

Я безмолвно смотрю на него. Он стал каким-то другим. Лицо усталое… Слишком серьезное.

– Ну что? Вы в порядке? – спрашивает, повышая голос. Наверное, решил, что я глуховата. Или у него кончается терпение.

Я медленно киваю. Он поворачивается и уходит.

И он меня не узнал. Что это? Что это такое, господи? Неужели я так выгляжу? Может быть, что-то с моим лицом? Может, я… грязная? Я с трудом поднимаюсь, ковыляю до косо стоящей на газоне машины. Наклоняюсь и осторожно смотрю на себя в зеркальце. Отразилась, слава те господи, я еще не призрак! Нет, не грязная, хотя умыться с дороги бы не мешало… И вполне узнаваема. Слегка бледновата. Побледнеешь тут… Я задумчиво огибаю дом. Узкий тупик, мусорные баки и тут же зачем-то – скамейка. Не обращая внимания на вонь, сажусь. Пытаюсь привести в порядок мысли. Или хотя бы чувства. Но все они какие-то… замороженные. Взгляд приковывает куча высыпавшегося из бачка мусора. Что произошло? Что случилось? С ними? Со мной? С миром?

Женщина, с которой я говорила по телефону, – моя мама. Тетя Маша, которую я знаю с младенчества… И Славка, господи, Слава!

Мозг тускло мерцает, туда-сюда. Из мирно укачивающего поезда с говорливой соседкой сюда. К теплому летнему дню, к мусорной вони, к идущему изнутри холоду…

Легкое движение – и я с неожиданным любопытством уставилась на крысу. Огромную, жирную, неповоротливую крысу, появившуюся из-за крайнего бачка. Не серая, не черная, а какая-то бурая, словно вылинявшая, крыса поводит мордой, похожей на акулью, подергивает носом и короткими жесткими усами. Круглые немигающие глазки смотрят на меня. Мне становится не по себе. Откуда-то, точно ее позвали, появляется еще одна. И еще.

И еще.

– Брысь! – резко говорю я, взмахивая рукой. Они наблюдают за мной с ледяным спокойствием. Я встаю на скамейке и вижу, что крысы приближаются – неторопливо, короткими перебежками, словно дожидаясь друг друга. К горлу подкатывает тошнота – и паника. Метнувшись, я толчком опрокидываю скамейку и вырываюсь из этой… крысоловки. Отбежав, оглядываюсь. Крысы сидят, сложив на жирных брюхах лапы, и наблюдают за мной с непоколебимым спокойствием – будто знают, что никуда я от них не убегу.

Я перехожу на шаг. Вот и крысы свихнулись…

– Я хочу побывать у нее дома, – сказал Федор.

– Мы же договорились – никаких контактов с родственниками и друзьями!

– А я и не собираюсь контактировать. Я просто хочу побывать у нее дома.

– Мать с братом уехали. Квартира на сигнализации, – проинформировал Старик.

Федор улыбнулся в трубку. Старик как будто увидел эту улыбку, потому что сказал с угрозой:

– Если что – выпутывайтесь сами!

– Угу, – сказал Федор и отключил мобильник.

Я стою возле мусорного бака. Сосредоточенно наблюдаю за бомжихой, шурудящей палкой его содержимое. Вот обнаружила пивную бутылку. Косится на меня и быстро сует ее в свою обширную «побирушку». «Побирушка» приветственно звякает. Бомжиха взглядывает еще. Глаз между заплывшими сине-черными веками почти не видно. Неожиданно тыкает палкой в сторону.

– Обувь вон, – говорит хрипло.

– А?

– Вон там в мешке обутка. Малая мне… – информирует с сожалением. И ковыляет прочь. Я провожаю ее взглядом. Гляжу на свои босые ноги. Просто чудо, что я ни на что еще не напоролась.

В мешке, видимо, поначалу полном, уцелел один зимний сапог без замка, старый кед и пара раздолбанных, но еще крепких сабо. Мне они тоже маловаты, пятка свисает, но чего привередничать?

В это время к баку подходит девочка, опасливо косится на меня, набрасывает на стенку стопку одежды и быстро уходит. Я смотрю на свой короткий халат и – задумчиво – на выброшенную одежду…

– …скорбный сороковой день трагедии…

Я иду мимо фонтана. Брызги, почему-то очень теплые, почти горячие, моросью покрывают мои голые руки, лицо и вновь приобретенный «гардероб». Я щурюсь на солнце, играющее в тугих струях, морщусь от пронзительного визга бегающих по парапету ребятишек. Все, как всегда. Кроме…

– …поезд «Москва – Н-ск», который должен был прибыть в наш город 25 июля…

Я поднимаю голову. Что за поезд? Почему здесь поезд? Это же не вокзал, где объявляют поезда? 25 июля… Мой поезд?!

Несколько человек глядят на гигантский экран, с недавних пор установленный на площади. Обычно по нему передают рекламу или спортивные матчи, но вот подишь ты…

– …этот террористический акт потряс город, принес горе и скорбь в сотни семей, оставил незаживающую рану…

– …завтра первое городское кладбище вновь заполнится цветами, траурной мелодией… Мы скорбим вместе с вами, дорогие наши сограждане…

Я стою в фонтане, погрузив руки в воду до самых плеч. Вода дрожит и струится. Руки кажутся бледно-зелеными, расплывающимися, зыбкими. Нереальными. Как я сама.

Как все вокруг.

Я поднимаю глаза. Люди смеются и показывают на меня пальцами. Какого-то ребенка с трудом удерживают на бортике. Пацан ревет – требует немедленно пустить его в фонтан, вон ведь взрослая тетенька купается! Значит, можно?

Зачем я сюда забралась?

Медленно раздвигая воду ногами, я бреду к парапету. Влезаю с трудом, оцарапав колени. Вода течет с намокших шорт. Я гляжу на людей сверху. Но ведь они-то реальные?

– Какое сегодня число?

Смотрят кто с насмешкой, кто и с сочувствием. Потом кто-то говорит:

– Третье сентября, долбанутая! Год и тысячелетие сказать?

Я неловко спрыгиваю, поскальзываюсь на мокрых сабо. Нога подворачивается. Не больно. Я иду прочь, говоря:

– Не надо. Год и тысячелетие – не надо…

Ну, тут трудно перепутать. Налево – запахи валокордина и старых вещей, с которыми не спешат расставаться, – комната мамаши. В зале обитает братец, отвоевавший себе угол с компьютером и дисками. Значит, справа проживает клиентка.

Федор вошел. Постоял, приглядываясь. Ночное зрение у него отличное, опять же, фонарь за окном. Чистенько. Даже слишком. Девица, похоже, малость на порядке повернута. Книги – в линеечку, помада – по ранжиру. На кровати-полуторке – древний мишка. Все в куклы играем, да? За что ж тебя так хотят «вернуть туда, откуда ты пришла»? Федор мимоходом взял флакон с духами. Пахло то ли дыней. То ли арбузом. Свежестью, короче говоря.

Провел рукой по столу. До сих пор любит писать письма, хотя есть электронка и мобилы. А на широком подоконнике читает книги. Про любовь, конечно, про что еще бабы читают? Заглянул в шкаф. Пара вещей дорогих, остальное – дрянь барахольная. То ли денег мало, то ли плевать ей.

Присел на кровать. Посидел, закрыв глаза, и лег. Если бы у него было время, серьезно думал Федор, он бы мог увидеть даже ее сны. А так – обычные женские мыслишки: где денег перехватить, как заставить себя в тренажерный пойти, что ответить ехидне-сотруднице на работе… А, и парень еще, по подъезду сосед, к которому она неровно дышит…

Федор лежал на спине, раскинув руки-ноги, как морская звезда, и смотрел в потолок. По потолку метались тени от веток, ползли прерывистые линии света от фар проезжавших машин. И что с того, что он лучший Городской Охотник? И что с того, что он знает ее привычки и даже кое-какие мысли? Он не знает главного – почему ее ищут.

А потому не знает, где ее искать.

Федор поднялся. Поправил покрывало и мишку. Прошел по сегодня не скрипящим половицам. В зале было темнее. Он уже направился к прямоугольнику входной двери, как что-то его толкнуло. Остановило.

Фотография. Напряженное лицо, напряженные глаза…

Черная ленточка.

Федор сел на диван. Вот теперь он точно знал – где ее искать.

И по-прежнему не знал – почему.

Я смотрю на арку над головой. Мешаюсь всем входящим-выходящим, но упорно продолжаю разглядывать облезающую краску на металлических буквах. «Первое городское кладбище». Зачем я сюда пришла? А, да. Хотелось побыть вдали от людей, где тихо и зелено. Лучше места точно не найдешь.

И – что еще?

И посмотреть на свою могилу.

Вот так вот.

Иду по пустым дорожкам. Сегодня не «родительский день», поэтому народу мало. Говорят, мэр давно грозится закрыть кладбище – а то живым уже места не хватает.

Все, как я и хотела. Зелено. Тихо. Вдали от людей (живых, понятно).

Я ориентируюсь по последней дате на памятниках – она неумолимо приближается к нынешнему году.

Потом месяцу.

Потом стали одинаковыми дни. Июль, двадцать пятое. Двадцать пятое июля, двадцать пятое… День, когда наш поезд должен был прибыть в город.

Я останавливаюсь. Оглядываюсь. Земля на могилах черно-бурая. Глинистая. Живые цветы уже завяли, искусственные поблекли, а посаженные не выросли. Кое-где отважно пробивается травка.

Значит, вот здесь я и похоронена. Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Ощущений никаких – разве что вялое любопытство.

Фотография мне не понравилась. Я ее не любила, а мама вставила снимок в рамочку и водрузила на телевизор – чтобы любой приходящий мог убедиться, какая у нее красавица-дочка. А то, типа, меня рядом нет…

И надписи, кроме фамилии-имени и дат, никакой. Наверное, напишут уже на капитальном памятнике. Какой они собираются поставить? Мраморный? Надо будет поинтересоваться.

Я услышала какой-то звук и машинально оглянулась. Нет, этот звук вырвался у меня самой. Какой-то неопределенный – то ли истерический смешок, то ли неначатый плач. Я сажусь на низкую оградку, прислоняюсь виском к металлическому столбику. Прости, подруга. Не знаю, кто ты, и почему решили, что ты – это я, только меня-то там нет, а тебя кто-то ищет, все на что-то надеется…

– Ой, дочка, – говорят рядом. Я открываю глаза. На меня смотрит пожилая женщина в сереньком блеклом платье. В руках у нее пластиковые бутылки. Наверное, приходила цветы на могилке поливать.

– Смотрю – одно лицо, – продолжает сочувственно. – Близняшка твоя, да? Сестричка?

Я гляжу на нее. Изогнув шею, смотрю на себя на памятнике. Отвечаю сама себе с фотографии неприязненным взглядом.

– Нет, – говорю. – Разве не видите – это я?

– Ой, дочка, – по инерции повторяет женщина. – Горе-то какое!

И замолкает. И делает шаг назад. И еще. Поворачивается и уходит – очень быстро. То и дело оглядываясь. Интересно, за кого она меня все-таки приняла – за ожившего мертвяка или за рехнувшуюся с горя близняшку?

Федор и сам не знал, как находит своих «клиентов». Юрик вон свято уверен: стоит только хорошенько пошерстить друзей-подруг и дальних родственников – и дело в шляпе. Давыд методично докапывается до причин заказа. Федор тоже все это делает – хоть и без особого рвения.

Ему самому важны личные вещи, фотографии. Он перебирает их, смотрит, трогает… нюхает даже; целыми ночами крутит один и тот же любимый фильм «клиента», пролистывает его зачитанную книгу, слушает музыку…

А потом часами бродит или ездит по городу. Гуляет, не думая ни о времени, ни о направлении…

И встречается – если не сказать – сталкивается с объектом.

Но как, скажите, разыскивать того, кого встретить уже невозможно? Кого уже не нужно искать?

Сегодня он сел в машину. Не спеша колесил по городу. Последний день. Похоже, задание они провалили скопом – уже звонил Юрик, осторожненько расспрашивал. Давыд поинтересовался прямо и сразу отключился. Арнольд – понятное дело – на связь не выходил, но раз их не отозвали, в пролете все Охотники…

Уже стемнело, когда Федор свернул в проулок, известный только таксистам да местным жителям. Фары освещали редкие темные фигуры прохожих – небо хмурилось, и люди спешили убраться под крышу. Федор зажег фары дальнего света – и тут же погасил. Майка, шорты, шлепки… руки, зябко обнимающие плечи, склоненная голова… неторопливая, чуть неверная походка человека, идущего в никуда…

Машина следовала за мной по пятам. Не знаю, почему я в конце концов обратила на нее внимание. Я и без того очень рассеянна, а в свете недавних событий…

Итак, она медленно ехала за мной вдоль тротуара. Такой машине следовало бы нестись по улицам города, нарушая все правила дорожного движения скопом, сбивая пешеходов и подрезая менее крутые иномарки…

Эта почти ползла.

Я несколько раз оглянулась. Вряд ли в своем новом прикиде я могла внушить кому-нибудь неземную страсть. Никто не пригласит меня в ресторан или «прокатиться». Надо свернуть куда-нибудь, чтоб убедиться, что «джипермен» едет именно за мной, но было очень лень. Вообще было как-то расплывчато-все‑равно – как будто меня оглушили. Пыльным мешком из-за угла ударили.

Я остановилась и стала смотреть на машину. Машина остановилась и стала смотреть на меня. Да-да, казалось, что смотрит именно машина– своими раскосыми глазами-фарами, – а не сидящий за тонированными стеклами человек. Потом дверь открылась. Мужчина, коротко стриженный, мордатый, выглянул наружу.

– Наталья? Беляева?

Я моргнула. Приятное исключение – в последнее время меня предпочитают не узнавать. Только теперь я его не знала.

– Да‑а‑а…

– Садись в машину.

– Зачем?

– Надо поговорить.

– Зачем? – тупо повторила я.

Мужчина полез наружу. Мои ноги совершенно самостоятельно сделали несколько шагов назад. Он увидел это и вскинул ладони. Правда, «успокоить» у него не получилось, потому что руки были здоровенные – под стать машине. И сам он был поперек себя шире.

– Не убегай. Давай поговорим, просто поговорим – и все.

Я огляделась. Темнело. Собирался дождь. Прохожих вокруг было мало. Да и вряд ли кто вмешается. Если что. Я сделала еще шажок назад. Парень развел ручищами и прислонился задом к капоту.

– Видишь? Стою. Не двигаюсь. Ну что? Говорим?

– Говорите.

Он молчал. Я переступила с ноги на ногу.

– Ну?

Он открыл рот, вздохнул – и снова ничего не сказал.

– Я ухожу, – предупредила я.

– Ты умерла, – сказал он быстро.

Я просто кивнула.

– Знаю. А вы что… вы откуда?

– Долго рассказывать. Я хочу в этом разобраться. Понять. А ты?

Наверное. Я молча смотрела на него. Мужчина огляделся. Сказал – почти просяще:

– Слушай, садись в машину, а? Я же не один такой… Могут еще… понаехать.

Кто? Откуда? Зачем?

Он знал про меня. Он узнал меня – единственный во всем городе. То есть я все-таки существую. Иногда я сама в это не верила. Он хочет разобраться. Может, и мне заодно все объяснит?

– Садись, – сказал парень и сел в машину.

Мы ехали быстро и молча. За окнами мелькал вечерний город. Устав смотреть на огни, я посмотрела на водителя. Не отрывая глаз от дороги, он повернул голову, показывая, что слушает.

– Куда мы едем?

Взгляд мельком.

– Домой.

Я пожала плечами. Ответ как ответ. От других теперь и этого не дождешься. Он не напугает меня больше, чем все остальное…

Ехали около часа – это я обнаружила, всплывая из обычного теперь серого забытья. Вокруг были новостройки. Двухэтажные коттеджи. Многие окна еще темные – в них никто не жил. Позвякивая ключами, хозяин пошел к своему, отгороженному от дороги невысоким забором. Над крыльцом зажегся свет. Открыв дверь, парень обернулся, сказал негромко:

– Иди.

Я вылезла из машины, оглядываясь и прислушиваясь. В какой стороне вообще город? Куда теперь бежать? Я медленно подходила к дому, из темноты выплывало его лицо… Откуда он взялся? Почему посадил меня в машину? Почему за всю дорогу ни одного воп-роса?

Федор машинально посторонился, пропуская ее в дом. Спохватился через мгновение:

– Стой!

Собаки уже радостно скалились навстречу гостье…

– Нельзя! – рявкнул Федор. И удивился – оба кобеля послушались, затормозили резко, осев на задние лапы. Он шагнул мимо неподвижной девушки. Похлопал по спине старшего, Ральфа: ротвейлер крупно дрожал, отворачивая от двери тяжелую башку и пряча глаза. Стаффордшир Хан осел в углу, набычившись и широко расставив лапы. Что они натворили? Федор оглянулся. Девица рассеянно смотрела в глубь дома.

– Собак не боишься?

Она ответила через паузу – то ли не услышала, то ли не сразу поняла. Обкуренная, что ли? Качнула головой.

– Только крыс.

– Проходи.

Прошла. Ральф сильней прижался к хозяйской ноге и громко заскулил. Хан сделал лужу, чего с ним давно уже не случалось. Шлепками и пинками Федор выгнал их наружу:

– Гулять!

Потянул носом. Пованивало… И не собаками. На помойке она ночевала, что ли?

– Слышь, иди в ванную.

Ванна была огромная, Федору она очень нравилась. Ни одна женщина, побывавшая здесь, не могла остаться равнодушной. Эта стояла посередине, оглядываясь и моргая на все, точно сова. Вода бодро и весело била в подымавшуюся пену. Федор деловито потрогал воду.

– Раздевайся, я сейчас тебе какой-нибудь халат…

Он не думал, что она воспримет его слова буквально, но когда вернулся, девушка уже сняла с себя все, вплоть до белья. Федор с разгону шагнул вперед, протягивая ей халат. Она замедленно взяла, хозяин буркнул:

– Мойся! – и остановился. – Это что?!

Проследив его взгляд, девица уставилась на огромный синяк, черневший над грудью.

– О, господи, откуда это? Когда это я так ушиблась?

Федор смотрел недоверчиво. «Ушиблась»? Такой удар может запросто сломать грудину. Остановить сердце. Не заметить его просто невозможно.

Она осторожно потрогала пальцами синяк. Вскинула глаза.

– Мне не больно! Совсем.

Федор машинально протянул руку, коснулся – и тут же отдернул.

– Ты ледяная! Ты где так замерзла?

– Н-не знаю…

– Лезь в ванную. Я горячей добавлю. Сиди подольше.

Ногой подгреб сброшенную одежду. Линялая красная широкая майка. Раздолбанные шлепки. Невозможного – парашютного – размера шорты. Девушка, осторожно влезая в ванну, пояснила:

– Я все в мусорных бачках нашла. Вы знаете, оказывается, выкидывают вполне приличные вещи!

Хмыкнув, Федор подобрал с пола «секонд-хенд».

– Ну, вот и я выкину.

Трусы, правда, ей оставил. Женского белья у него в доме не водилось.

Почти час в ванной, а лицо даже не порозовело. Правда, пахла она теперь только водой и шампунем. Оглянулась с прежним отсутствующим видом. Федор показал ей на диван.

– Садись. Есть будешь?

– Есть? – глубоко задумалась, будто он спросил ее нечто эпохальное. Потом очнулась, сказала с каким-то удивлением: – Нет. Я не хочу.

– А я буду.

Федор ел, поглядывая. Пожалуй, даже на том снимке она выглядела лучше. Правда, с тех пор прошло два дня… Два дня они пытались схватить ее за задницу.

– Почему тебя ищут? – спросил дружелюбно. Дело есть дело. Но интерес-то надо удовлетворить!

Она вздернула голову. Если б можно было, побледнела бы еще больше.

– К-кто?

– Конь в пальто!

Девица смотрела большими глазами. Федор знал, что они у нее серые, но сейчас, от расширенных зрачков, казались черными.

– Какой… конь?

– Вот я и спрашиваю… Ладно, ты кто?

Она утянула ноги с пола. В красном свете лампы ее невысохшие волосы отливали матовым теплом. Сказала себе в колени:

– Я уже и не знаю…

– Это как?

– Я думала – я Наталья. Беляева. А теперь не знаю…

Федор слушал. Она не врала, он бы понял. Глаза слабо поблескивали, когда Наталья взглядывала на него или в темное окно, где они отражались вместе с комнатой.

– У вас нет… штор? – спросила неожиданно. Он оглянулся.

– Нет. А что?

– Страшно, – просто сообщила Наталья.

Федор пожал плечами.

Эта девица – его добыча. Его деньги. Он выполнил задание, и ему плевать, почему ее ищут и что с ней будет потом. Один звонок…

Федор поднялся, сделав рукой неопределенный жест, который она приняла за приглашение. С сомнением оглядел комнату для гостей. Окна нет. Кровать, шкаф, тумбочка с аппаратурой. Дверь крепкая. Если запереть, она не сумеет удрать… Наталья, в смысле. Не дверь.

– Будешь спать здесь.

– Вы что, такой добрый?

Он аж дернулся. Пробурчал:

– Даже и не думал…

Закрыл за собой дверь – пока не на замок.

Голос Старика был сонным и недовольным.

– Зачем он вам, Федор? Вы же знаете наши правила. Все вопросы – только через меня. Ну, хорошо, он перезвонит вам на мобильный.

Федор смотрел на собак. Они, против обыкновения, оставались в коридоре. Дремали у самой двери и даже жратву не трогали. Ральф под его взглядом приподнял одну рыжую бровь.

– Он мне нужен лично.

– Вы с ума сошли!..

– Я знаю точное местонахождение девчонки.

Голос Старика из брюзжаще-недовольного стал бодрым и деловым:

– Вот даже как? Вы ее нашли?

– Да.

– И где же она, если не секрет?

Федор начал смеяться:

– На кладбище!

Молчание.

– Федор, – задумчиво произнес Старик. – Это не смешно.

– Вы просто ему передайте.

Старик привез заказчика через час. Пробурчал что-то нелюбезное в адрес Федора и ушел досыпать во вторую гостевую спальню. Заказчик сел в кресло, уставившись на хозяина воспаленными глазами. Сейчас он казался гораздо старше, чем в первую встречу.

– Меня… э‑э‑э… Сергей Сергеевич обнадежил, что вы лучший из Охотников.

Федор кокетничать не стал.

– Да.

– Что, если уж вы не найдете, другим это будет явно не под силу.

Ха-арроший пиарщик наш Старик!

– Я нашел, – сказал Федор. Заказчик приподнялся, вцепившись в массивные подлокотники. Федор посмотрел и хмуро продолжил: – Только не пойму, за что вы такие бабки отваливаете, если и так знаете, где она? Я что, тело должен выкапывать? Так это другая работа… Наймите «падальщиков».

Заказчик осел обратно, устало потер лоб.

– Я так и знал, что возникнет путаница!

– Похоронена не она?

– Она.

– Тогда кого мы ищем?

– Ее.

Федор посмотрел в потолок. Иногда он жалел, что бросил курить. Проверяет ли Старик заказчиков на предмет вменяемости? Ладно, попробуем с другого боку…

– Почему вы ее ищете?

– Нарушен закон.

– Какой закон?

– Непреложный. Мертвые должны оставаться мертвыми.

– А что, кому-то удается… избежать? – спросил Федор с искренним любопытством.

Заказчик вздохнул.

– Не согласитесь съездить со мной в одно место?

– Какое?

– На первое городское кладбище.

Федор моргнул. Отвернул рукав и посмотрел на наручные часы. Два часа ночи. Самое время для кладбищ.

– Зачем?

– Там вы получите ответы на все свои вопросы.

А здесь, конечно, их получить невозможно. Ехать (и почему только?) не хотелось. Федор со вздохом поднялся.

– Ладно. Идите к машине, я сейчас.

Протащил за шкирку вяло сопротивлявшегося Ральфа до гостевой спальни номер один. Уложил у запертой двери.

– Охраняй!

Главное – Старика туда не впустить – а то вдруг его бессонница замучает, начнет шастать по дому… Старика Федор тоже проверил: в гостевой спальне номер два витал деликатный храпок. Из-за угла выглядывал Хан. Увидев, что Федор на него смотрит, шмыгнул и затерялся в просторах дома. Побоялся, что хозяин его тоже к делу приспособит.

– Ну, пока, – сказал Федор дому.

И отъехал на кладбище.

Луна была круглой и яркой, как прожектор. Полнолуние, самая пора для всяческих психов, оборотней и… прочих прелестей. Заказчик явно знал дорогу, шустро огибая нагромождения разнообразных памятников. Федор старался не отставать. Мучило его раздражение и любопытство. И кое-какие страхи. Потому как получил Федор в свое время хорошую порцию триллеров и стивенов кингов.

– А вы покойников не боитесь? – не выдержал он наконец.

Заказчик оглянулся. Глаза и зубы его лунно блеснули.

– А чего нас бояться?

И он этот анекдот знает…

– Не беспокойтесь, Федор, скоро четыре часа, петух пропоет…

Федор хмыкнул.

– Вот, посмотрите.

Заказчик посторонился – чтобы не застить лунный свет. Федор осторожно, а потому неуклюже переступил низкую оградку. Наклонился к памятнику.

Эта фотография была гораздо лучше. На ней Наталья выглядела просто хорошенькой.

– Ну? – хмуро сказал он, пару раз перечитав ФИО и даты через черточку. Огляделся. Могилы вокруг были свежими. На многих еще временные памятники, венки и не снятые бомжами таблички из нержавейки. Федор затосковал. Не-ет, его – только в крематорий! И чтоб прах – по ветру.

– В тот день было много похорон, – сказал заказчик, проследив его взгляд. – Помните железнодорожный теракт?

Федор указал пальцем на памятник:

– Что, перепутали, не ту похоронили?

– Ту.

– А кто тогда та? – теперь он ткнул пальцем за плечо.

– Она же.

– Значит, – скептически сказал Федор, – ей надоело тут валяться, она вылезла и пошла навестить родных?

– Нет, – сказал заказчик.

У Федора лопалось терпение. Он постучал носком ботинка в еще не осевший холмик.

– Вы мне вот что скажите! Если выкопать гробик и, знаете, так… аккуратненько вскрыть, там что-нибудь будет?

– Будет, – уверенно сказал заказчик.

– Что?

– Тело Натальи Беляевой.

– Вот и славненько! Одно тело мы нашли. Сколько их у нее всего?

Заказчик стоял и молча смотрел на него. Федор заскучал. Пейзаж навевал тоску. Домой бы… ага, к непохороненной Наташке! Не‑по-гре-бен‑ной.

– Почему вы уверены, что она одна и та же? – продолжил он. – Просто похожая девица.

– Вы плохо меня слушаете!

– Чем больше я вас слушаю, тем больше понимаю, что вы… это… э‑э‑э… п‑фф… не в себе.

– Да? Спросите у нее, что она помнит о поезде? Помнит ли вообще, как оказалась в городе? Помнит, где ее одежда, вещи?

– Мало ли, чего я не помню! А, может, она из психушки сбежала? Вы, случаем, не тамошний санитар? Шла пациентка, шла, зашла на кладбище, увидела на себя похожую – и готово! «Я умерла!»

– Хорошая фантазия! – оценил мужик с серьезным уважением. – Нет, Федор. Я не пациент. И не санитар. Я ведьмак.

– Ага, – Федор огляделся. С какой стороны они пришли-то? А Старику он голову открутит. Все-таки надо проводить какой-то отбор-отсев! А то в следующий раз заказ придет уже на вурдалака!

– Вы знаете, кто такой ведьмак? – не отставал чокнутый.

– Видел фильм. Борец с чудищами, да? Ты молодец, мужик! Вот и борись дальше. А я пошел.

– Сапко-овский?.. Н-не совсем верно. Ведьмак – это тот, кто приглядывает за ведьмами и колдунами. И не дает разгуливать мертвым.

– Ну-ну, – сказал Федор, огибая Натальину могилу. – Извини, деваха, что побеспокоили. Больше не повторится.

– Наталья скончалась на месте от удара в грудь. Сердце остановилось.

У Федора самого сердце сделало основательный перебой. Он медленно повернулся. Заказчик смотрел на него.

– Она не помнит катастрофу. Она не знает, что она умерла. Для нее жизнь склеилась, как кинопленка, от момента катастрофы до прибытия в город. Дотронься до нее. Она холодна, как этот памятник. Уколи ее и посмотри – течет ли у нее кровь.

Федор смотрел настороженно. Неприязненно.

– Вы все еще не верите мне, Федор? Напрасно. Редко, крайне редко, но бывает, что мертвые возвращаются.

– В смысле, привидения?

– Да, чаще всего, в виде призраков. Мороков, которые не могут расстаться с родными из-за их печали. Бывают также неупокоенные души невинно убиенных… Но у нас другой случай.

– Угу, – кивнул Федор. – Ваш «случай», насколько я понимаю, можно руками потрогать!

– Иногда случается возвращение физическое. Я не могу рассказать, как это происходит. Механизм еще недостаточно изучен.

– За столько-то веков? – сурово вопросил Федор. Славный разговор посреди могил, под светом полной луны! Всю жизнь о таком мечтал!

– Увы… Но эти вернувшиеся – не люди. Не́люди. Нежить. Ходячие мертвецы. По религии Вуду – зомби. Но и не об этом я!

Поощрительные вопросы у Федора уже иссякли. Он просто молча слушал.

– Иногда, – как-то украдкой сказал ведьмак и оглянулся, точно боясь, что его подслушают. Федор с трудом удержался от того же. – Иногда они оживают. Понемногу набираются сил, возвращаются к жизни. И если все оставить, как есть, до сорокового дня, вновь превращаются в живых.

– Опаньки! Во родным-то радость!

Ведьмак-заказчик топнул ногой.

– Вы не понимаете! Она умерла. Мертвецы не должны возвращаться! На земле для них уже нет места! Она нежить, не-жить!

Федор кивнул. Понятливо.

– И поэтому вы должны отправить ее обратно.

– Вот именно!

– А как? Молитвой, святой водичкой… или… этим, как его, осиновым колом?

Ведьмак отмахнулся.

– Есть способы!

– Угу-угу. Профессиональные секреты, понял, не дурак. А вот скажи ты мне, мужик… ладно, как там тебя, ведьмак… Ты в существование души-то веришь?

– Естественно!

– Тогда скажи мне – вот этот… двойник вернувшийся – это просто тело ожившее? Или у него душа имеется? А если имеется, то чья – того, кто умер? Или уже чья-то другая?

Ведьмак сказал неохотно:

– Этот вопрос тоже не до конца изучен!

– Тогда какого ж… рожна ты эту неизученную душу во второй раз убиваешь?!

– У меня нет права на жалость! Чем она лучше матери троих детей, которая ехала с ней в купе?

– А чем она хуже того подонка, что в поезд взрывчатку подложил?! По его-то душу ты не отправишься!

Тишина. Ведьмак сказал устало:

– Я не господь бог. Я не могу судить живых людей. Я присматриваю за мертвыми. Повторяю еще раз – она не человек. Она – нежить. Ее существование противоречит всем законам природы.

– Противоречит? – Федор поднял голову. Луна бледнела. Светлел восток. – Тогда почему она все-таки существует?

Старик на кухне брезгливыми глотками пил растворимый кофе. Не глядя на Федора, буркнул:

– Что, спугнули заказчика?

Ведьмак обратно не поехал. Сидел, отчаявшись, на могиле Натальи Беляевой-один и не отзывался на ненастойчивые Федоровы призывы.

– Спугнул, – признался Федор. – Ему не мы нужны, а эти… заклинатели змей, вышибатели бесов… Не наш профиль, Сергей Сергеевич!

– Не наш, – буркнул Старик. Поставил чашку в мойку. – Что за гадость вы пьете, осмелюсь вам заметить! Беречь себя надо, беречь, холить и лелеять! Нам на радость.

Долго одевался, то так, то сяк укладывая на шее шелковый шарф. Актриса на пенсии, да и только! Федор зевал во весь рот.

– Профиль, – бормотал Старик, разглядывая себя в зеркале. – Какой там профиль, Федор, побойтесь бога! Вам ли о профиле говорить! А собачку-то не забудьте убрать от спальни, девочка, может, пи́сать хочет, а вы…

– Не хочет, – машинально ответил Федор. – У нее там ванная отдельная… Серге-ей Сергеевич!..

Не отрывая восхищенного взгляда от своего отражения, Старик погрозил Федору тонким пальцем.

– Не будь у меня на вас больших планов, вы бы так легко не отделались! А насчет профиля – вы меня не смеши-ите! Ваш профиль – поиск. Детей, преступников, сбежавших собачек, оживших мертвецов… Профиль у него!

И ушел, ворча и поскальзываясь на ошметках жирной новостроечной грязи к поджидавшему его такси.

Федор смотрел ему вслед.

Наступало сороковое утро.

Федор отпустил с облегчением вздохнувшего Ральфа. Осторожно приоткрыл дверь.

Нежить-девица Наталья Беляева-два сидела на кровати, накинув на плечи одеяло. Смотрела на него и болтала, как ребенок, ногами.

Сказала торжественно:

– Я – хочу – есть!

Юстина Южная

Живчик

В доме было тепло и солнечно. Свет проникал сквозь желтые в цветочек занавески, ластился к тяжелой дубовой столешнице на кухне, заигрывал с чайными листиками, плавающими в прозрачной чашке, отражался от цветного витража в дверце крошечного сундучка и в конце концов нырял под старый резной буфет. На подоконнике в его лучах грелась азалия в круглом горшке.

Скрипнула кухонная дверь – вошедшей женщине пришлось толкнуть ее плечом, потому что в руках она тащила печатную машинку. Водрузив механическое чудо на стол, женщина ушла и вернулась с тонкой стопкой форматных листов. Затем села и подвинула к себе чашку. Несколько секунд покрутила ее в пальцах, отхлебнула горячий еще чай, заправила лист в машинку и принялась за работу.

Женщина была под стать солнечной кухне. Уже не юная, еще не старая, лет, может, около сорока. Волосы, слегка вьющиеся, оттенка гречишного меда, растрепанной копной лежали на плечах, мешали, и она то и дело заправляла их за уши. Возможно, соседи и шептались, что в ее возрасте как-то несолидно бегать с девической прической, но вслух не говорили. Впрочем, ей шло. Фигура у нее сохранилась тоже девическая. Вот уж по этому поводу соседи прошлись и не раз… Как же, столько лет, а до сих пор не замужем и детей, понятное дело, не родила. Если женщина случайно это слышала, то улыбалась и разводила руками, не сложилось, мол. Конечно, соседям не нужно было знать, что после таких разговоров она возвращалась домой, касалась рукой фотографии, стоявшей на прикроватной тумбочке, и не всегда ее подушка оставалась ночью сухой.

Черты лица у женщины умудрялись быть резкими и мягкими одновременно – четко очерченная линия скул, изогнутые брови и тут же пухлые щечки и округлый, «детский» кончик носа. Морщинки… морщинки – да, они прятались под глазами и на лбу, как скрывались трещинки на деревянной столешнице, и их рисунок говорил о том, что женщина любит (или, по крайней мере, любила) улыбаться, что она часто сводит брови в раздумье и что временами смертельно устает.

Закончив печатать, женщина откинулась на спинку стула, размяла затекшую поясницу и отпила остывшего чаю.

– А на улице-то уже восемь вечера, – пробормотала она, глядя в окошко. – Пора вас покормить.

«Вас» обнаружились на заднем дворе – туда вела дверь прямо из кухни. Женщина вынесла несколько блюдечек и собралась плеснуть в них молока из бутылки.

– Агата! – окликнул ее рыжеволосый паренек лет двенадцати, качавшийся на самодельных качелях во дворике напротив. – Второй Мандарин так и не нашелся?

Та улыбнулась, отрицательно покрутив головой.

– Жаль, он смешной.

– Джереми, опять ты обращаешься к мисс Линделл неподобающим образом. – Из-за угла дома вышла степенная дама, поздоровалась с женщиной и поманила к себе подростка. – Слезай с качелей, дедушка просил сбегать к Петерсонам, он забыл там свой кисет.

Джереми развел руками, как бы говоря, куда уж мне против матери, и, оттолкнувшись посильней, чтобы качнуться в последний разок, на миг взмыл к верхушке дерева, затем спрыгнул на землю и убежал.

Агата хмыкнула.

Первый любопытный нос высунулся из кустов, едва женщина переступила порог, а к моменту, когда молоко было налито, ее уже окружал десяток проголодавшихся слов. В основном, старые знакомцы: Кофта – этакий серый клубочек с ножками и холодным носиком, Малевать – разноцветное нечто, чья шерсть местами торчала в разные стороны, а местами свалялась так, что ее не прочесал бы никакой гребень, Дикая – и впрямь весьма дикое создание в бурых пятнах и полосках, веселый Ай – его так и хотелось потрепать за золотистую шкирку, парочка Смертей, как обычно угольно-черных, с длинными белыми усами. И первый Мандарин – оранжевый, как и положено приличным мандаринам. Второй, его омоним, китайский чиновник, уже пару недель как исчез из поля зрения. Агата подозревала, что гордое слово с длинной шерстью, за которой оно всегда тщательно ухаживало, вычесывая своими коротенькими лапками, кто-то приютил у себя дома, просто за красоту. Хотя держать у себя слова считалось дурным тоном, вон их сколько по улицам шастает (то ли дело кошки, звери привилегированные). Да и вряд ли бы удалось. Слова были излишне свободолюбивы и редко задерживались рядом с людьми. Впрочем, молоко они любили. Даже однажды забредшее к Агате Молоко от молока не отказалось.

К Агате слова, похоже, были привязаны. У нее во дворе всегда вертелось несколько неприкаянных чудиков. Она привечала всех и не боялась даже Смертей, от которых шарахались остальные. Считалось, если Смерть перебежит дорогу – к беде. От чего именно Смерти были самыми забитыми, пугливыми и вечно голодными созданиями – их гоняли почем зря, швыряли в них палками, раскладывали возле домов стрихнин… Агата плевать хотела на приметы и подкармливала бедолаг.

Оглядев сегодняшнюю ораву, женщина заметила новичков – странным образом в компанию привычных, родных лексем затесалась парочка иностранных. Присмотревшись, Агата решила, что это наречие и глагол, уж больно «обстоятельственным» было первое и активным – второй. Агата вообще неплохо знала речь, а вместе с ней этимологию, семантику, морфологию, орфографию и прочее. В конце концов, она всю жизнь провела за изучением слов.

Она уже собралась уходить, когда на глаза ей попался комок, свернувшийся под кустом шиповника. Агата прищурилась и наклонилась к земле.

– Эй, а ты что у нас такое? – тихонько спросила она.

Комок вздрогнул и открыл маленькие глазенки.

– Ах ты, солнышко, – пробормотала Агата, осторожно протягивая руку и касаясь грязной, свалявшейся шерсти. – Что это у тебя, кровь? – Она чуть раздвинула шерстинки и обнаружила серьезную рану на шее. Взгляд женщины потемнел. – Мерзавцы… Кто же тебя так… Пойдешь со мной, лапушкин?

Она подняла чумазое, раненое слово и, прижав к груди, занесла в дом.

Слово дрожало, но без ропота дало себя вымыть, вычесать и обработать несколько глубоких порезов. От молока оно отказалось, залезло в корзину с бельем и там, свернувшись клубком, уснуло. Не став его тревожить, Агата вернулась к работе, периодически поглядывая, как там найденыш. Тот спал, и ближе к полуночи она тоже отправилась в постель.

Утром солнце бесцеремонно заползло на подушку, помедлив, мазнуло лучом по закрытым векам. Зажмурившись, Агата подумала, что опять неплотно задернула шторы вчера. Так, теперь потянуться, выгнуть спину, открыть глаз. Пока один. Закрыть. Открыть оба. И, зевая, наконец-то сесть. О-па, сюрприз.

Вчерашний спасенный лежал на одеяле, у нее в ногах. Когда Агата пошевелилась, поднял голову и уставился на женщину. Взгляд немного настороженный, но скорее любопытный. Она улыбнулась и дотронулась до носа храброго слова. Нос был мокрый и холодный.

– Выздоравливаешь, что ли? Шустрый какой. – Агата улыбнулась. – Ну, тогда пошли завтракать, небось проголодался.

На этот раз от молока слово не отказалось. Вылакало целую миску и выразительно попросило добавки. Похоже, оно действительно быстро восстанавливалось и к вечеру уже прыгало по кухне, то и дело пытаясь подцепить дверцу буфета и проникнуть внутрь.

– Да ты живчик! – воскликнула Агата, в пятый раз вынимая слово из большой супницы, стоявшей на нижней полке, и остановилась. – Живчик… А и впрямь…

Она покрутила слово туда-сюда, изучая мордочку и узор на распушившейся спине. Сегодня при свете дня стало очевидно, что шерстка у найденыша явственно желтого оттенка, с серо-бурыми пятнышками по бокам. Лапки тонкие, изящные и довольно длинный хвост.

– Определенно производное от того же корня, что и жизнь… Но какое-то ты не оформившееся еще слово. Не вижу я ни устоявшегося понятия, ни части речи. А, Живчик?

Тот фыркнул, отворачивая морду.

– Ладно-ладно, не обижайся, подрастешь, сформируешься, – усмехнулась женщина.

Усевшись в маленьком кабинетике, она вынула из-под груды исписанных листов толстенную монографию о фразеологических общностях языков в контексте языковой конвергенции и углубилась в чтение.

К вечеру слово поправилось окончательно. Выйдя для того, чтобы покормить свой прайд, Агата специально оставила дверь приоткрытой, но, вопреки ожиданиям, Живчик не выскользнул на волю. Сел на пороге, жмурясь в лучах предзакатного июньского солнышка и почесывая лапой за ухом, а когда женщина вернулась, нырнул обратно в дом.

– Однако… Хочешь остаться? Ладно, оставайся, что с тобой делать.

Агата уселась за печатную машинку, поерзала, устраиваясь на стуле, вновь обратилась к слову:

– Ты вот думаешь, зачем я приперла эту бандуру на кухню, печатала бы себе в кабинете? А мне там света не хватает. И вообще я люблю здесь сидеть. Наверное, с самого детства. Бабушка тоже любила. Видишь буфет? Это прадед для бабушки своими руками сделал. Красивый, правда? Мне все говорили, выкини ты это старье, купи модный, современный. Вот глупые. Да, кстати, сам виноват, что не ушел. Теперь я буду с тобой разговаривать, а то все сама с собой да сама с собой… Меня соседи и так чокнутой считают.

Живчик запрыгнул на стол и развалился прямо посередине, насторожив оба уха и всем видом давая понять, что готов слушать. Агата рассмеялась.

На следующее утро, обнаружив, что еды осталось на пару дней, отправилась в магазин. Из задумчивости, порожденной методичным перебиранием апельсинов, сложенных неаккуратной горкой, ее вывел разговор двух соседок у прилавка с зеленью.

– Да-да, совершенно точно. Не понимаю, зачем они хотят во все это влезть? Зачем нашим ребятам ехать куда-то за тридевять земель и воевать с этими… Боже, я даже не могу выговорить, как они называются.

– Вы абсолютно правы, миссис Баунти. Я то же самое всем говорю, то же самое!

Агата подняла глаза и не очень вежливо уставилась на женщин. Ее внимание не осталось незамеченным.

– А, мисс Линделл, добрый день. Слышали уже сообщение по радио?

Та помотала головой.

– Здравствуйте, миссис Баунти. Нет, я… редко слушаю радио.

– Как можно, милочка, как можно! Так вы не в курсе, что правительство решило объявить войну этим повстанцам из Скэрриборо?

– Вот как… ясно.

Агата неожиданно ощутила, что все еще держит в руке апельсин, положила его на место и, даже не попрощавшись с соседками, направилась к выходу из магазина.

Только оказавшись дома, она поняла, что забыла, собственно, хоть что-нибудь купить. Закромов с крупами, консервами и банками джема, наподобие тех, которыми обзаводились ее более хозяйственные приятельницы, у нее никогда не было. Но не беда, купит все завтра. А сегодня… Сегодня надо отправить телеграмму.

Живчик с любопытством наблюдал за непривычно неулыбчивой, сосредоточенной женщиной. Она то уходила куда-то, то возвращалась, затем согрела себе чаю, опустилась за любимый кухонный стол и машинально отхлебнула из чашки. Кипяток обжег язык, Агата резко поставила кружку на место, невольно расплескав чай.

– Ну вот, Живчик, – сказала она. – Сделала все, что могла. Теперь – ждать.

Прошло два дня, прежде чем на телеграмму пришел ответ.

Войдя в спальню, Агата села на кровать, смяла в ладони бумажку с короткими строками на ней. «Тик-так, – сообщили настенные часы. – Тик-так». Агата кивнула. Да, время пошло. Конечно, все может закончиться благополучно, и ее помощь не понадобится. Но если вдруг понадобится? Она ведь не сможет. Ей до сих пор нечем помочь.

Рядом послышалось шуршание, и на кровать запрыгнул Живчик. Агата машинально погладила его по голове.

– Ты, наверное, думаешь, чего я так ношусь? Из-за него. Из-за них.

Агата взяла с тумбочки фотографию и развернула ее так, чтобы найденышу было видно.

На выцветшем от времени фото оказались трое. Двое ребят. Молодые, веселые, подтянутые. Слева – высокий, светловолосый, с короткой военной стрижкой. Улыбался он широко и открыто, в объектив смотрел с задоринкой в прищуренных от солнца глазах. От него веяло этакой надежной, спокойной силой. Пойти с ним в лес – выведет к жилью, на войну – прикроет от пули, на танцы – закружит до упаду. Справа – паренек ростом пониже. Его русые волосы, в противоположность, лежали на голове густой шапкой. Ласковая полуулыбка, добрый, умный взгляд, четкий очерк губ… Хотелось сесть возле него и никуда не уходить. Просто слушать, что он говорит, просто рассказывать что-то свое.

А между ними, обняв обоих, стояла девушка. Тонкая, звонкая – паутинка на ветру. На вид как будто совсем юная. В наскоро заплетенной косе торчали травинки, а из-за уха выглядывал василек. Счастливые, смеющиеся глаза смотрели прямо в объектив.

Живчик наклонил головенку, забавно поводил носом, перевел взгляд на Агату.

– Да, это я, – улыбнулась она и указала на высокого парня: – А это Марек. Здесь ему двадцать три, мы с ним одногодки. Рядом Итон, он на два года младше. Этому фото семнадцать лет… Нам теперь по сорок, Живчик, самой не верится. Марек военный, офицер. Его отправили в Скэрриборо. А там сейчас началась война, настоящая, по-честному. И если с ним что-то случится… Понимаешь, Живчик, пока еще никто не нашел слова, которое оживляет. И я не нашла.

Пальцы, сжимавшие фотографию, побелели.

– Я такая глупая, Живчик, такая глупая… Знаешь, есть вещи, про которые думаешь, что они никогда с тобой не произойдут. Вот я в детстве любила сесть у окна, смотреть на звезды и представлять, что я гуляю по ним, как по улице, летаю в темном космосе, без крыльев, просто потому, что умею летать. Но я же знаю, что никогда не полечу на звезды. Так же как никогда не стану правителем страны или певицей – у меня нет желания владеть людьми и совершенно отсутствует голос. Ко мне никогда не приедет добрый дядюшка из заграницы и не оставит в наследство фамильный замок вместе с парой миллионов на счетах. Я не превращусь внезапно в рыбу и не напишу гениальный роман за один день. И, разумеется, абсолютно точно, я никогда не смогу одновременно любить двух мужчин…

Агата опустила фото. Потянувшись, вернула его на тумбочку.

– Я была уверена. Я так думала. То есть даже не думала. Кто специально думает о таком? Я не верила, что такое бывает. Когда где-то в книгах мне попадалась «треугольная» история, я только усмехалась – не может быть! Герой или героиня на самом деле любят кого-то одного, а второй это так, мимолетное увлечение, легкая привязанность, страсть-однодневка. Или они вообще никого не любят, и все это глупая игра гормонов (как совсем недавно просветили нас ученые) или вовсе неумная выдумка автора. Я твердо знала, что со мной такого никогда не случится. – На губах мелькнула кривая улыбка. – У мироздания есть чувство юмора, Живчик.

Перебравшись поближе, слово прижалось щекой к Агатиной ноге. Та почесала его за ухом и в задумчивости взяла на руки.

– Пойдем на кухню, – сказала она. – Налью тебе молока, а себе чаю. И расскажу про три лета. Три лучших лета в моей жизни.

От залетевшего в форточку ветерка колыхнулись желтые тюлевые занавески. На кухне было все так же солнечно, пахло деревом и ванильным печеньем. Печенье Агата напекла еще с утра – она нечасто посвящала себя настоящей готовке, но завтра в их городишке должны были проводить благотворительную ярмарку. Собирали деньги на нужды солдат, ушедших в Скэрриборо.

Агата заварила чай, блюдечко наполнила молоком и поставила прямо на стол, чуть поодаль от своей чашки. Не заставившее себя долго упрашивать слово пристроилось рядом. Стащив пару печенюшек из укрытой салфеткой корзины, женщина положила их между собой и Живчиком, как бы приглашая того угощаться, и, присев, вдохнула чайный аромат. Тянуло ягодами и мелиссой – сладко, но с цитрусовой кислинкой.

Она запрокинула голову, едва слышно вздохнула, затем вернулась взглядом к слову.

– Марека я с детства знаю. Он жил здесь, в Санниплейс, а я часто приезжала к бабушке на лето. Тогда городишко был еще меньше – совсем деревня, и мама отправляла меня сюда отдохнуть. Его дом там, ниже по улице, такой необычный немного, с нелепой пристройкой и зеленой оградой. Мы с Мареком никогда толком не дружили, он вечно носился со своей мальчишеской компанией, а я крутилась возле соседских девчонок. Но были знакомы, кивали при встрече. Иногда он залезал в бабушкин сад за черешней, а я, бывало, рвала у них крыжовник. Если в эти моменты мы сталкивались, конечно, шикали друг на друга, но тем дело и ограничивалось. В общем, как-то не пересекались мы. Пока однажды не случилось наше лето.

Мне как раз исполнилось семнадцать, я умудрилась поссориться с родителями из-за грядущего выбора колледжа, да еще парень из школы, который мне нравился, совсем не обращал на меня внимания. Так что я приехала к бабушке в надежде сбежать от «жестокого мира» и залечить свои душевные царапины. Однако оказалось, что все мои приятельницы внезапно разъехались, и даже мальчишек не было видно. Не то чтобы это меня сильно расстроило, со мной всегда были книги, но хотелось живого разговора. С бабушкой-то особо не пооткровенничаешь.

В тот день я возвращалась с поля. Имелось у нас за домом большое поле и крохотный островок деревьев посередине. Сейчас его частью застроили, частью перепахали, а тогда я любила «уплыть» на этот островок и сидеть там с книжкой. Я шла, уже вечерело, солнце опускалось и немного слепило глаза. Я увидела Марека, только когда мы почти столкнулись. Он остановился, сказал: «Привет. Ты с поля?» – «Ага», – ответила я. Марек пожал плечами: «А я как раз туда. Что-то никого в городе нет, только и остается, что отцу по работе помогать и гулять».

И мы стали гулять вместе.

Будто заново открыли друг друга. Хоть и были знакомы, но я ведь его совсем не знала.

Лазили по каким-то заброшенным садам, часто убегали на речку, играли с его собакой (отец Марека держал смешную дворнягу), часами обсуждали любимую музыку, а когда в городке устраивали маленькие праздники – танцевали. И гуляли… сотни и сотни миль. Наверное, пол земного шара обошли, если все прогулки сложить. При этом он никогда не делал ничего такого, что меня напугало бы. Не пытался со мной заигрывать или намекать на… всякое. Он даже ни разу не поцеловал меня. Только обнимал иногда, вечером, если мы сидели на пороге моего дома или в поле, под деревьями. Согревал. Был рядом. Мы больше вели себя как друзья, подростки. Словно провожали свое детство. Лишь в конце августа, в день, когда я уезжала, Марек пришел ко мне и долго стоял, не решаясь войти. Я заметила его из окна, выскочила, а у него в руках букет – ромашки, васильки, рудбекии. Я растерялась немного и обрадовалась, конечно. И тут же стало невыносимо грустно, что я сейчас уеду и все закончится. Он протянул цветы, сказал: «Только не вздумай пропадать. Мой адрес ты знаешь, а я знаю твой. Будем писать друг другу». Я кивнула, а затем вдруг взяла и чмокнула его в щеку. Он сначала замер, потом шагнул ближе и обнял так, что у меня аж ребра хрустнули.

На следующее лето приехать не получилось, я готовилась к экзаменам. Но, как и обещали, мы писали письма. Разные. Осторожные, порывистые, добрые, ехидные, нежные, резкие, ласковые. Иногда Марек решался на откровенность. И о себе, и о своих чувствах… Никто. Никто и никогда не говорил мне таких вещей, как он. Он видел во мне больше, чем видела я сама. Смотрел не просто как на милую девушку – как на человека, на близкого человека, и в то же время как на неизведанный огромный мир. Я была нужна ему, я была ему интересна, он давал это понять. Это заставляло сердце сжиматься, а меня – открываться в ответ. Но я ни разу не нарушила границ нашей нежной дружбы. Если мои чувства и прорывались, то легонько, намеком. Я тогда была очень стеснительной и, пожалуй, очень… девочкой.

Еще год прошел в редких встречах – то я вырывалась к бабушке на пару недель, то он приезжал на несколько дней повидать меня. Затем мы оба увязли в учебе, я поступила в филологический колледж, а Марек пошел по военной стезе. Но писать друг другу мы не переставали.

В то лето, когда я отпраздновала свой двадцать первый день рождения, я снова приехала к бабушке. Вообще, я не собиралась, Марек сидел где-то на другом конце страны, вернуться домой не мог, а мы с подругами думали найти подработку и накопить денег на поездку к морю. Но бабушка неожиданно плохо себя почувствовала, и я отправилась к ней. Выздоровела она довольно скоро, однако я уже решила не дергаться. Осталась. И нашла новых соседей у себя под боком. Родители Итона купили дом неподалеку и совсем недавно туда заселились.

С Итоном мы столкнулись в библиотеке. Стоим два таких чудика, каждый со стопкой книг в руках, чуть не роняем. Увидели друг друга, улыбнулись. Никто здесь раньше столько не набирал, кроме меня. Как-то не сговариваясь, сели за один стол и проболтали целый вечер. Он… зацепил меня. Мгновенно. В глаза взглянула – умные, спокойные, ироничные – и все, пропала Агата. Он вообще очень умный, очень. Ни с кем и никогда мне не было так интересно, как с ним. И это его обаяние… Он мог всего лишь переброситься парой фраз с человеком, и тот привел бы его в свой дом, накормил, отдал бы последнюю рубашку. К счастью, Итон никогда этим не пользовался. Но когда он улыбался мне… Ох, это было немножко больше, чем я могла вместить.

Я сама не заметила, как мы стали встречаться все чаще и чаще. Качели из куска деревяшки и двух крепких веревок, привязанных к дереву, «наша» лавочка в крохотном городском саду, обшарпанная, но такая уютная кафешка, куда мы иногда забегали, чтобы поболтать и выпить горячего шоколаду… А еще мы оба подкармливали слова на заднем дворе. Оба изучали их. Он ведь собирался стать журналистом. И он так же любил книги, как и я. Марек читал редко, мне вечно не с кем было обсудить новый роман или старую добрую классику, а с Итоном мы могли проговорить об этом хоть целый день.

Я сначала не понимала, что происходит, мне просто было хорошо. А потом… потом было уже поздно.

Нет, он, как и Марек, оставался очень сдержанным. Мы дружили. Но когда в конце лета мы расстались, я уже знала – мне никуда без этих разговоров, без этой легкой иронии, без той ласки в его глазах, которая иногда мелькала при взгляде на меня.

А самое странное – в моем отношении к Мареку ничего не изменилось. Я писала им двоим, и от обоих была счастлива получать письма. Я все уговаривала, уговаривала себя, что это только дружба. Что мы просто такие хорошие приятели, и с Итоном, и с Мареком. Что, конечно, пройдет время и уж оно-то расставит все по местам. Случится ли у Итона какая девушка, а, может, Марек найдет кого-нибудь или я встречу своего «настоящего» человека…

Мы жили и учились в разных городах, мы не виделись месяцами. Мы оставались в очень строгих рамках: общество диктовало, да и просто такие у нас оказались характеры – сдержанные ли, робкие, не поймешь. «Ну какая тут может быть любовь, – говорила себе я. – Их же двое. Это все твои фантазии, Агата. Ты слишком впечатлительная».

Я пыталась смотреть на все взрослыми глазами. Но каждый раз, доставая из почтового ящика письмо от Марека, я подпрыгивала от радости, а получив весточку от Итона – прижимала бумагу к груди и перечитывала по двадцать раз… Девочка, да. Глупая, да. Прошло почти двадцать лет… мало что изменилось.

Однажды мы все встретились. То самое мое «третье» лето. Итон и Марек вернулись в Санниплейс раньше и успели познакомиться, даже подружиться между собой. По крайней мере, сошлись на короткой ноге. А затем приехала я.

Наверное, я никогда не переживала столько эмоций, как тогда. И счастье, и тревогу, и беззаботное веселье, и смутную вину. Я сначала боялась, что не смогу общаться с обоими одновременно. Но как-то так получилось, что мы легко и незаметно стали одной компанией, этакой неразлучной троицей. Ребята помогали мне с бабушкой – она в то лето снова сильно заболела, я подтягивала Марека по языку и философии, а с Итоном мы разбирались с лексической стилистикой. Не только в теории. Отлавливали шныряющие в полях слова, и давай их всячески вертеть. А иногда, если выдавалось время, просто гуляли. Хорошей, веселой компанией.

Тот день был особенным. Ночью прошел дождь, а к утру небо стало чистым и синим-синим. Одуряюще пахли травы. Мы втроем возвращались с поля, и тут Итон вдруг сказал: «Смотрите, уличный фотограф». Мы переглянулись и наперегонки бросились к нему. Так появился тот снимок.

Все изменилось к концу лета. Первым, как ни странно, решился Итон. Вечером… на окраине города… Мы остались вдвоем. Он взял меня за руку. Не так, как обычно, – я сразу почувствовала. Наши пальцы переплелись сами, будто не было в мире ничего естественней. Я смотрела куда-то в сторону, он – на меня. Дыхание совсем замерло. Я повернула голову, и тогда он поцеловал меня. Не очень умело, в уголок губ. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать. И прижаться к его губам. Все, чего мне хотелось, чтобы мы вот так и стояли вместе… целую вечность.

А на следующий день Марек сделал мне предложение. Пришел в гости, сел на этой самой кухне, сказал, что ему порядком надоело писать круглый год письма. И достал кольцо.

В тот миг, в тот краткий миг между двумя ударами сердца, не было никого счастливее меня. Но сердце стукнуло… и губы обожгло вчерашним поцелуем.

Я умерла.

Я совсем умерла. Внутри остался только холод и жар.

Все, все, что было моим миром, в одночасье полетело в тартарары.

Я молчала. Смотрела на него дикими глазами и молчала.

«Итон?» – спросил Марек. И медленно накрыл кольцо рукой. «Не знаю», – прошептала я.

Следующий год превратился в сплошное безумие. Я была с ними обоими и действительно думала, что схожу с ума. Каждый раз, когда я приезжала к Мареку, я не мыслила себе другой жизни. Каждый раз, когда я оказывалась наедине с Итоном, я хотела остановить время.

Но, конечно, долго так продолжаться не могло.

«Выбери», – сказали они.

Агата обхватила ладонями чашку, уставилась на остывший чай. По столу к не тронутому Живчиком печенью тихонько крался солнечный луч. «Тик-так», – напомнили часы. Женщина вздрогнула, разжала пальцы.

– Я не смогла выбрать. Поэтому отпустила обоих.

Улыбка, мелькнувшая на лице, горчила, как полынный настой. Переведя взгляд на прижавшее уши слово, Агата удивленно наклонила голову.

– Эй, ты-то чего загрустил? Выше нос. – Она почесала пушистую макушку слова. – Вот… а дальше… Года три мы после этого не встречались и не разговаривали вообще, но затем одно письмо (мол, как дела, все ли в порядке), за ним второе, а потом оказалось, что мы все трое с завидной регулярностью пишем друг другу. Стали встречаться иногда. Не специально, просто не избегали друг друга, если виделись. На этом и остановились. Я старалась. Старалась изо всех сил. Загоняла себя работой, обзавелась кучей хобби, не отказывалась от свиданий с другими мужчинами. Но… я не смогла изменить себя. – Женщина вздохнула, пожала плечами. – Марек не так давно женился. Девушка, с которой он встречался, забеременела, и, конечно, он не мог поступить иначе. У него дочка родилась, месяца четыре как. Назвал Агатой… Итон до сих пор не женат, похоже, у него сейчас нет никого. Казалось, можно бы уже сделать однозначный выбор. Но даже теперь я не могу. Так уж вышло. Я глупая, очень глупая женщина, Живчик.

Она отодвинула чашку, потянулась к стопке книг, лежащей на другом конце стола. Взяла верхнюю. Разговоры разговорами, а работать тоже надо. Тем более сейчас.

Следующие три недели Агата почти не выходила из дома, слушала радио и просиживала дни и ночи за книгами. Иногда она навещала отца Марека, по-прежнему жившего в своем старом доме, но вестей от сына тот не получал. Родители Итона уже полгода как уехали к дальним родственникам, поселившимся где-то у моря, и возвращаться в ближайшие месяцы не собирались. Время от времени Агата заходила к ним на участок, чтобы проверить, целы ли замки, или подровнять кусты шиповника. Дом оставался тихим и пустым, отсюда новостей тоже ждать не следовало.

Июль принес с собой жару и пыль. Плавились на солнце забытые во дворах детьми резиновые игрушки, высыхала и ломалась в руках трава, прятались в тени цепные собаки, а слова, вечно шныряющие под ногами, будто растворились в знойном мареве улиц.

У Агаты ничего не клеилось, раз за разом она вчитывалась в собственные выписки из книг, перепечатывала нужные статьи, погружалась в исследования архаизмов и лексических значений слов, записывала приходящие в голову идеи, но – ничего, пусто. Теория складываться не хотела, слово не выкристаллизовывалось.

Гроза пришла неожиданно. Еще с утра небо расчерчивали только узкие перья облаков, но уже к обеду их стало больше, а в городок со стороны юго-востока потекла влажная духота. Спустя пару часов на улице потемнело, а вдалеке послышались раскаты грома, словно посыпались на жестяную крышу опадающие яблоки.

В дверь неожиданно затарабанили, оглушающе, с юношеским напором и силой.

– Агата! Агата! Мисс Линделл! – раздался мальчишеский голос за порогом.

Женщина распахнула окно, высовываясь по пояс.

– Джереми? Что случилось?

Мальчишка тут же подскочил к окну.

– Агата, там мистер Тадеуш! У него… кажется, удар.

Внутри похолодело. Отец Марека? Не может быть.

Отвечая на незаданный вопрос, Джереми протараторил:

– Он сегодня телеграмму получил. Вроде из полка, в котором его сын служит. Говорят, сын ранен. У него сейчас доктор, то есть у мистера Тадеуша дома. А я знаю, что вы за него волнуетесь, вот я и заскочил сказать.

– Спасибо, Джереми, – побелевшими губами произнесла Агата. – Я… я сейчас иду.

Она дала себе пять секунд на бессмысленное созерцание стены, затем кинулась в ванную, сгребла в сумку все лекарства, что у нее были – да, там медик, но вдруг, на всякий случай, – и, наскоро сунув ноги в туфли, выскочила за дверь.

Подбежала она к зеленой ограде, когда отца Марека уже выносили на одеяле сердобольные соседи, чтобы погрузить в пикап и довезти до больницы. Рядом суетился частный врач, по счастью, живущий через дом. Агата подскочила к старику.

– Мистер Тадеуш?

Тот был в сознании, дышал тяжело, с короткими всхрипами. На бледной коже отчетливо проступали синие вены.

– Агата, – прошептал он, медленно поворачивая голову – Там… на столе… телеграмма. Прочти.

– Я поеду с вами.

– Не надо. Мальчики сп… справятся.

Агата отступила, убедившись, что добровольные помощники сделали все, чтобы мистеру Тадеушу было удобно в машине. Пикап фыркнул мотором и помчался к больнице настолько быстро, насколько мог.

Входить в дом не хотелось. Не хотелось брать лежащий на полу желтоватый листок, не хотелось его разворачивать. Но разве у нее был выбор?

Подняв листок, Агата с минуту вчитывалась в текст, затем сложила бумагу и попыталась сунуть ее в карман. Пару раз пальцы проскальзывали мимо, пока наконец угодили куда нужно. Когда женщина шагнула за порог, над Санниплейс оглушительно громыхнуло и тут же отвесной стеной хлынул дождь. «Ну вот, забыла зонтик», – подумала она.

В последний раз оглядев комнату и решив, что даже если в лихорадочных сборах она что-то забыла, это уже неважно, Агата подхватила небольшой саквояж и открыла дверь.

– Живчик, беги, – сказала она слову, замершему возле ее ног. – Я уезжаю, в доме никого не будет. – Слово не шелохнулось. – Да беги же, тебе нельзя оставаться внутри. На улице ты хоть какую-то еду себе найдешь.

Живчик неохотно выбрался наружу. Заперев дверь, Агата глянула через дорогу.

– Джереми!

Мальчишка, уже минут двадцать околачивавшийся неподалеку, встрепенулся и подошел ближе.

– Джереми, присмотришь за моими чудиками? Я не знаю, когда вернусь, а они тут голодные.

– Ага. Могу. Вы не волнуйтесь только, а то как с мистером Тадеушем получится. Хотя мать сказала, он, кажись, на поправку пошел.

Женщина кивнула. Наклонилась за саквояжем, защелкнула открывшийся почему-то замочек и зашагала к автобусной остановке. Автобус должен был отвезти ее в соседний город, где проходила железная дорога.

Сев в поезд и обнаружив, что попутчиков у нее в купе пока нет, Агата полезла в саквояж за бумагами и книгами – свою работу прервать она не могла, особенно сейчас. Края сумки разошлись, и женщина негромко ойкнула.

– Живчик! Ты как сюда попал?

Смущенно прикрывая нос хвостом, слово выползло на свет и уселось на сиденье рядом с Агатой.

– Ну ты даешь. Как мне тебя везти-то, безбилетник? – вздохнула женщина. – Ты хоть понимаешь, куда мы едем? Там же война совсем близко.

Она посмотрела в окно. За стеклом мелькнула рощица, за ней показался изгиб реки. Скоро леса закончатся, и на многие мили потянется степь. А за ней снова фермы, города и… Скэрриборо. Туда ее не пустят, но этого и не нужно.

– В госпиталь мне допуск сделают. Есть у меня хорошие знакомые, – рассеянно сказала Агата. – А вот дальше…

Живчик тронул лапкой бумаги в саквояже. Когда женщина потянулась за ними, рука невольно дрогнула.

– Раньше я просто изучала слова. Давно. До того, как Марека вместе с его взводом отправили куда-то на юг и там он попал под обстрел. Тогда его ранило в первый раз. И тогда я впервые по-настоящему испугалась. Я вдруг поняла, что повторится такое, и я потеряю его. До срока. Навсегда. А Итон? Он ведь рискует не меньше. Он корреспондент, его куда только ни отправляют. И туда, где идет война – тоже. С тех самых пор я стала искать слово. Слово, которое может оживить. – Она замолчала, провела ладонью по стеклу, на подушечках пальцев остались следы пыли, Агата стерла их салфеткой. – Ты, наверное, не знаешь, но опыты со словами проводились всегда. Вас исследовали, разбирали на приставки, корни и суффиксы, вас… расчленяли.

Глазенки пушистого слова пытливо вгляделись в Агату.

– Да, и я тоже, – сказала она тихо.

Живчик отодвинулся от нее, сел, нахохлившись и отвернувшись носом к стене.

– Прости, мой хороший. Я тогда работала в институте, думала, что это необходимо, что это послужит науке. Что это поможет мне найти то самое слово. Но, как раньше, так и сейчас эти исследования ничего не дали. Вы – живые отражения слов. Живые в полном смысле, вас можно ранить, можно даже убить. Но никто никогда не видел, как вы рождаетесь, и никто никогда не видел, как вы умираете. Однажды вы просто появляетесь на свет. Живете. Можете перерождаться – из существительных в прилагательные, из прилагательных в наречия и наоборот. А потом исчезаете. Даже когда вас… умерщвляли в лаборатории… Вот вы еще тут, еще здесь. Но один миг – и пропали. Возможно, вы растворяетесь в эфире, возможно, уходите в свой лексический рай. Ни одно исследование ничего не показало и не дало. Но каждый раз, когда принимается решение прекратить работу, проносится очередной слух, что где-то, когда-то, кому-то Удача принесла удачу, а Выздоравливать – здоровье. Что кто-то от Жизни получил жизнь. И все с новой силой принимаются за изучение и эксперименты. Слухи оказываются слухами, хотя иногда мы находим свидетелей, которые яростно клянутся, что все так и было. Однако до сих пор у нас ничего с вами не вышло. И я решила, что надо пробовать другое. Теория. Мне нужна была теория. Я ушла из института и теперь работаю дома. Мои статьи публикуют в научно-филологических журналах, иногда приглашают с лекциями по стране. Тем и живу. Иногда мне кажется, что я что-то нащупала, что понимание рядом. Но раз за разом оно ускользает от меня. Хотя, если по-думать, все мы – слова, Живчик, и, наверное, когда-то были созданы Словом. Вот и я сейчас… ищу слово, которое оживляет. Этакий лингвистический некромант.

Она усмехнулась.

Живчик пошевелил усами. Но не подошел, уставился в окно. Качнув головой, женщина уткнулась в бумаги. Мерно стучали колеса, тихо шуршали страницы перелистываемых книг.

Спустя полчаса слово оторвалось от созерцания пейзажей, бочком подобралось к Агате и залезло к ней на колени. Та провела рукой по мягкой шерсти.

– Марек, он… его серьезно ранили. Понимаешь? Я должна хотя бы попытаться. – Ладонь сжалась, невольно причиняя слову боль. – Ох, прости! – спохватилась женщина и вновь погладила найденыша.

Поезд опоздал. Агата первой выскочила на перрон, с Живчиком на плече и саквояжем под мышкой.

А дальше опять автобус и опять дорога.

В госпиталь Агату действительно пропустили и даже разрешили на минутку зайти к пациенту.

– Ему колют морфий, – предупредил врач. – Он в полузабытьи, вряд ли узнает вас.

– Ничего, – прошептала Агата. – Это ничего.

Она отворила дверь и робко вошла в палату. Здесь не слышалось ни смеха, как в одних отделениях, ни мучительных стонов, как в других. Здесь лежали тяжелые. В сознание они приходили редко.

Агата опустилась на табуретку рядом с железной кроватью. Закусила губу.

Бледный. Какой же он бледный. Лицо – воск, черные круги под сомкнутыми веками, борозды морщин. И бинты. Вся грудь, весь живот – всё в них.

Женщина коснулась пальцами лежащей поверх простыни ладони с синими венами, сжала руку. Не отпускать. Единственное, что она может – не отпускать. Словом ли, мыслью… Она наклонилась ниже, закрывая глаза, прижимаясь щекой к щеке.

– Останься тут. Пожалуйста. Ты ведь можешь. Ты сильный, ты самый сильный из всех, кого я знаю. Тебе есть ради кого жить. Останься.

Веки мужчины приоткрылись. Агата вздрогнула, отстраняясь, всматриваясь в него. Взгляд Марека скользнул по ее лицу, по глазам с мелькнувшей в них безумной надеждой. Губы неожиданно улыбнулись, словно мужчина увидел сон. Очень хороший, добрый сон. Тот единственный, который хотел увидеть. Веки сомкнулись.

И Агата застонала. Еле слышно. Впиваясь ногтями в собственную кожу.

– Марек… родной мой… прости. Я не успела.

– Мисс Линделл, – позвали ее от двери. – Вам пора.

Она кивнула, медленно поднялась и пошла к выходу из палаты. В окне показалось и тут же скрылось небольшое слово с солнечной шерсткой.

Похоже, на улице опять собирался дождь, и небольшой садик при госпитале оставался пустым. Была занята только лавочка в дальнем краю, у самой ограды.

– Ты подглядывал, Живчик? – спросила Агата, почесывая найденыша за ухом. Тот виновато опустил глазенки. – Значит, все видел сам. Видел его… Я не знаю, что делать. Просто не знаю, Живч…

Она вдруг замолчала, подняла слово на руки, рассматривая со всех сторон. Ну да, точно. Серые крапинки на боках превратились в полосы, а на хвосте прорезалась отчетливая изумрудная полоска.

– Да ты же оформился! – воскликнула Агата в удивлении. – Ты теперь глагол! Ты… Жить. – Она опустила слово на скамейку. Уставилась так, будто впервые видела. – Жить. Как символично.

Отвернувшись, сделала глубокий вдох.

– Надо же, вот как бывает. Жаль, правда, что ты не то слово, которое может мне помочь. Ты ведь не имеешь понятия, как оживлять людей. Не имеешь понятия…

Она вновь резко умолкла. И вскочила на ноги с такой стремительностью, что едва не вывихнула лодыжку.

– Живчик, вот же оно! Господи, оно все время было рядом. Моя теория. Я слепая курица! Вы можете перерождаться: глаголы в деепричастия, наречия в предлоги, а еще… в понятия. Так? Вы не умираете, вы становитесь понятием. Превращаетесь из материального в абстрактное. И тогда где-то исчезает Исцелившийся, но выздоравливает человек. Пропадает вечно крутящаяся возле порога Удача, но кому-то крупно везет. Растворяется в метафизическом, например… Оживление, и тогда может ожить…

У Агаты горели щеки, дыхание с хрипом вырывалось из горла. Она стояла, сумасшедшими глазами уставившись на слово. И вдруг плечи ее поникли, сверкавший в расширенных зрачках огонь начал затухать.

– Но если вы и делаете все это, то лишь по собственному желанию, да? Добровольно. Мы никак не можем вас заставить. Иначе давно бы уже научились.

Она снова опустилась на лавочку, сжимая пальцы до белизны на костяшках. Потом спрятала лицо в ладонях, тело принялось раскачиваться вперед-назад, будто принадлежало кукле-неваляшке. Женщина раскачивалась все сильнее и сильнее, пока наконец Живчик не перепрыгнул к ней поближе и не дотронулся лапкой. Агата вздрогнула, замерла. Осторожно опустила руки, вздохнула, успокаиваясь.

Слово приподнялось, указывая носом на больничный корпус, затем лапой – на себя. И снова – на здание и на себя.

– Ты… поможешь мне? – неверяще переспросила Агата.

В ответ новорожденный глагол спрыгнул на землю и засеменил ко входу в госпиталь, время от времени оборачиваясь, мол, идешь ты или нет? Агата вскочила и кинулась за ним.

– Ты поехал со мной не случайно, так ведь? Ты все знал. Но ты точно этого хочешь? Если спасешь Марека, то сам… тебя больше не станет.

Живчик не обернулся.

Агата, спотыкаясь, бежала за словом. «Значит, если Марек… если он не поправится, Живчик даст ему новую жизнь. А если…»

Додумать она не успела. Во двор въехал крытый брезентом фургон, из грузового отсека выскочили несколько человек в военной форме и потянули за собой носилки с ранеными. На помощь к ним уже спешили медсестры.

– Что тут?

– Огнестрельные, осколочные. Военкора сильно зацепило, вон, под простыней лежит, его бы к хирургам скорее.

Что-то заставило Агату затормозить на полном ходу и посмотреть туда, куда указывал солдатик.

Носилки. Мужчина на них. Измазанное копотью лицо, русая челка, прилипшая к покрытому испариной лбу, правая рука соскользнула вниз и висит плетью.

Сердце сбилось с ритма.

– Итон…

Агата замерла на миг, затем бросилась к носилкам – понять, убедиться, – споткнулась, упала на колени, разбивая их в кровь. Снова вскочила, не обращая внимания на боль, но в дверях уже было не протолкнуться. Женщина еще успела увидеть, как Итона несут по коридору – где-то там были операционные.

Шел дождь. Серый, унылый. То едва накрапывая, то изо всех сил барабаня по крышам. Мокли скамейки в саду, прятались под козырьком крыши ласточки.

– Я договорилась с медсестрами, – тихим, невыразительным голосом произнесла Агата, разглядывая плитки пола. Возле (не в открытую, все же это была больница, в сумке) примостилось слово. – Они скажут. Про обоих.

В госпитале все шло своим чередом: спешили куда-то с озабоченным видом врачи, медсестрички, сбиваясь стайкой, хихикали над чем-то и разбегались в разные стороны, бродили по коридорам выздоравливающие пациенты, тоже объединяясь во временные коалиции, в основном по признаку болезней и ранений. Агата сидела. Иногда подносила к глазам книжку, чтобы хоть как-то отвлечься, но после пятиминутного созерцания одной и той же страницы, закрывала ее. Наконец из ближайшей двери вышла женщина в белом переднике. Агата встала. В тот же миг в дальнем конце коридора появилась еще одна медсестра.

Агата посмотрела на первую. Та вздохнула, опуская глаза. На вторую. Та остановилась, покачала головой.

Несколько секунд Агата не двигалась, затем вышла из здания во двор. Слово выбралось из забытой сумки и поскакало за ней.

В самом заброшенном углу больничного садика Агата застыла, лицо было мокрым от падающих сверху капель. Она опустилась на колени, свернулась в маленький холмик. Задышала часто-часто, словно вокруг нее внезапно исчез воздух. И вдруг… вскинула голову к небу и закричала. Беззвучно, неслышно, на едином бесконечном выдохе.

– А‑а-а-а‑а!

Живчик прильнул к ней всем телом, пушистая шерстка намокла, обвисая желтыми сосульками.

Агата кричала. Она кричала, пока этот выдох не закончился. А потом, упираясь ладонями в землю, села прямо на влажную траву и привалилась к ограде. Слово прижалось к ней сильнее.

«Тик-так», – предупредили где-то в здании больничные часы.

– Кого? – спросила женщина, еле шевельнув губами, будто с трудом проталкивая звуки через горло. – Кого, Живчик? Марека? У него семья и дочь. Но Итон тоже… – Она перевела взгляд на слово. – Я не могу, Живчик. Я не могу выбрать. Не потому что не имею права. Просто… не могу.

Слово забралось к ней на колени, встало на задние лапки, передние приложило к левой стороне груди Агаты, там, где билось сердце. Указало носом на госпиталь, потом на небо.

Женщина свела брови.

– Что ты говоришь? Я не понимаю.

Глагол повторил еще раз.

– Все мы – слова… – прошептала Агата, чуть отстраняясь от Живчика. – Ты… сделаешь так, чтобы я смогла стать словом, понятием?

Живчик опустил и тут же вскинул головенку.

– Но… как?

Глагол опять коснулся ее, и женщина, словно теряя сознание, рухнула в себя, как в омут. Она ощутила.

Душа. Ее душа. Произнесенное когда-то в незапамятные времена слово. Метафизическая лексика. Материальное – лишь оболочка. Она может стать словом. Любым, каким захочет. Она сама творит себя. И всегда творила. Каждый день, каждый миг.

Но сейчас, с помощью крошечного глагола, она сама станет глаголом. И тогда у них будет шанс. У них обоих. Жить… Жить… Жить…

Толчок, вспышка. Возвращение в реальный мир. Открытые глаза. Агата взяла Живчика на руки, нежно поцеловала в холодный нос и поднялась на ноги.

– Тогда пойдем, мой хороший.

* * *

– Джереми! Джер, ты слышал?!

Рыжеволосый мальчишка повернулся к перелезавшему через забор Фреду.

– Чего слышал?

– Что завтра сын мистера Тадеуша приезжает. И с ним этот, ну журналист. А мисс Линделл, сказали, пропала без вести, и ее теперь полиция ищет.

Джереми снисходительно пожал плечами.

– Да все я знаю. Я еще первее тебя узнал! Вообще вчера.

Он отвернулся, вскрыл бутылку с молоком и принялся наливать его в блюдечки. Из кустов тут же высунулось несколько любопытных мордочек. Среди привычных сереньких и черно-белых показалась ярко-голубая с оранжевыми полосками.

– О! Второй Мандарин! Ты нашелся? – обрадовался мальчишка и поцокал языком, подзывая остальные слова. – Идите, идите. Я теперь буду вас кормить, пока Агата не вернется.

Ирина Черкашина

Берега неведомых земель

То, что Ноэль умер, первой обнаружила хозяйка кафе, армянка Урсула.

– Я перед ним поставила кружку, – рассказывала она потом Полковнику, промокая уголком накрахмаленного передника свои прекрасные карие глаза. – Спрашиваю, как дела, а он молчит. Он хоть и не любил болтать, дядя Ноэль, но на вопросы всегда отвечал… А тут молчит и не шевелится. Я и поняла, что дело плохо. Ой, несчастье, ой, вишьт, Господь милосердный…

Урсула, как всегда в минуты сильного душевного волнения, мешала русские слова с армянскими.

– Не плачь, сиракан, – сказал Полковник, утешающе похлопывая её по полному плечу. – Здесь слезами не поможешь. «Скорую» вызвала?

– Н-нет…

– Ну, ну, – Полковник слегка её обнял и тут же отпустил. – Мы сами тогда. Иди на кухню, а мы пока побудем. С ним.

Всё ещё всхлипывая и слегка пошатываясь, Урсула пошла к стойке. Они остались втроём: Полковник, Лазарь Моисеевич и Клархен. И ещё Ноэль, безучастно горбившийся за столиком в углу, куда он сел утром, уже будучи мёртвым. По привычке, надо думать, пришёл и сел. Для большинства посетителей «Морской ведьмы» час был ещё слишком ранний, с утра здесь собирались только те, кому больше нечем было заняться. В кафе стояла непривычная тишина, телевизор не работал. Снаружи доносился шум проезжавших машин да смутный гул далёкого прибоя: на море сегодня штормило. Утреннее солнце просвечивало пыльное стекло на входной двери и трепещущие под ветром красно-белые полосатые маркизы. «Хорошо, что кроме нас больше никого нет», – подумал Полковник. Хотя, учитывая род занятий завсегдатаев кафе, один бродячий покойник здесь вряд ли кого-то сильно бы испугал.

– Жаль Ноэля, – Полковник пожевал губами и машинально пригладил коротко стриженную и совершенно седую макушку. – Кто бы мог подумать, что с ним так всё обернётся…

– И таки что теперь нам делать? – Лазарь Моисеевич изящно развёл руками. Он был похож на старого ироничного ворона – ворона, много лет прослужившего в цирке и много повидавшего. Да почти так оно и было. – «Скорую» вызывать? Так в морг его не возьмут. Он же оттуда уйдёт, как Моисей из Египта, я извиняюсь. Его сейчас только упокаивать…

– Только упокаивать, – согласилась Клархен, нервно поправляя складки на своих многочисленных юбках. – Брр… Бедный Ноэль!

«Как ей идёт розовая роза в волосах», – подумал Полковник. У любой другой женщины в возрасте за шестьдесят такая роза смотрелась бы нелепо, но Клархен она только украшала. Как и пышные, почти цыганские юбки, и серебряные перстни на тонких смуглых пальцах, и круглые джонленноновские очки, из-за которых она всегда казалась немного удивлённой. Клархен – она такая одна…

Он знал, что молодые девчонки, приходившие в это кафе, хихикают над её внешним видом, и в то же время невольно копируют её манеру одеваться, осанку и интонации. Клара как-никак легенда местного магического сообщества – маг-словесник высочайшего уровня, автор научных статей и книг, преподаватель местного университета. То ли по капризу судьбы, то ли по собственной воле она так и не уехала из родного города, хотя вполне могла бы работать в столице. Полковник никогда её об этом не спрашивал.

«Вот нас и осталось трое, – с горечью подумал он, – трое никому не нужных странных стариков. Ещё вчера нас было четверо. А однажды не останется никого».

– Вот если бы нам найти привязку, – осторожно сказал Лазарь Моисеевич. – Что его держит здесь? Найти бы… А, Полковник? Пара дней у нас в запасе есть, пока… эээ… пока он более-менее похож на живого, я извиняюсь. Сейчас, слава Богу, не жарко.

Полковник молчал, задумчиво глядя, как штормовой ветер треплет два маленьких кипариса, которые несли вахту в тяжёлых глиняных горшках у входа в кафе.

– В конце концов, мы встречались в этом кафе почти каждый день лет двадцать, – сказала Клархен.

– И он часто соглашался сыграть с нами в преферанс, – добавил Лазарь Моисеевич.

– Он всегда уступал мне место, если не оставалось свободных стульев.

– Он не обижался, даже когда мы спорили с ним о политике. Добрейший был человек, Боже мой!

– А когда я болела – всегда звонил и спрашивал, не нужна ли помощь. Однажды принёс бульон, который сам сварил…

– В конце концов, он был таким же магом, как и мы!

– Он был очень одиноким.

– Ему больше некому помочь, Полковник. Не упокаивать же, в самом деле…

Полковник наконец оторвался от созерцания кипарисов.

– Ноэль был нашим другом, – глухо сказал он. – И мы должны сделать для него всё, что в наших силах. А упокаивать… Если уж только совсем ничего не выйдет.

Может, ему и показалось, но Клархен и Лазарь вздохнули с облегчением.

Упокоение – процедура сложная, жестокая и, по сути, мерзкая. После смерти душа должна выскользнуть из тела, как ядро ореха из скорлупы, как ребёнок из чрева матери, – целая, созревшая, готовая к дальнейшему пути. Если тело умерло, а душа не смогла выйти, – умерший превращался в бродячего покойника, существо опасное и непредсказуемое. И если не удалось найти причину, по которой душа застряла в умершем уже теле, – бродячий покойник однозначно подлежал упокоению. Тогда во время обряда связи, скреплявшие тело и душу, грубо разрывались, а вместе с ними рвались и тонкие эфирные оболочки. Да, тело отправлялось на кладбище и более не тревожило живых, но что после этого происходило с душой… Правильнее всего это было бы определить как полную и окончательную смерть.

Смерть, которая перечёркивала всю прожитую жизнь.

– И что нам таки теперь делать? – вновь спросил Лазарь Моисеевич.

– Искать! Вы знаете, где он жил?

– Нет, но знает Клархен…

– Клархен, – обратился к ней Полковник, – я сейчас сделаю нехорошую вещь – я обшарю карманы Ноэля. Но по-другому никак нельзя. Нам нужен ключ от его дома. А вы пойдёте и осмотрите там всё. Не потому, что мы с вами хотим засунуть нос в его личную жизнь, а потому, что нам нужно знать, что же продолжает держать Ноэля на земле. Женщины обычно внимательней мужчин относятся к подобным важным мелочам.

Клархен сжала губы и молча кивнула. Продолжала молчать, даже когда ей в ладонь лёг простой стальной ключ со скрученной проволочкой вместо брелока.

– Лазарь Моисеевич, вы пойдёте в городской архив и постараетесь выжать из архивисток всё, что касается жизни и работы Ноэля в Южной Пристани. Я в вас верю, не зря же вы полжизни морочили людям головы в цирке.

Лазарь Моисеевич тонко улыбнулся. Он нисколько не обиделся. Работать на публику он действительно любил. Может, поэтому в своё время, имея блестящие способности, не стал учиться дальше и карьере учёного или преподавателя предпочёл жизнь циркового артиста?

– Я останусь с Ноэлем и уговорю Урсулу потерпеть его ещё немножко, – продолжал Полковник. – Главное – отсадить его в самый тёмный угол, чтоб никто не подходил и не задавал вопросов. Впрочем, вряд ли кто-то подойдёт… Встретимся вечером, здесь же.

Они взглянули друг на друга: старые люди, знакомые много лет, коллеги, прошедшие бок о бок по неровной дороге жизни и благополучно добравшиеся до самого конца. Трое магов на пенсии: военный, иллюзионист и словесница.

– Вы увидите, мы ещё сделаем Шерлока Холмса как бычок креветку, – заключил Лазарь Моисеевич, застёгивая поношенное драповое пальто. – И пусть хоть кто-нибудь попробует сказать, что мы ни на что не годимся!

Они вернулись, когда солнце перекочевало на другую сторону улицы, а в кафе уже собрался народ. Ноэль и Полковник теперь сидели в самом дальнем углу под пыльной веерной пальмой, которая росла в деревянной рассохшейся кадке. Света здесь было слишком мало, и Полковник подозревал, что пальма давно и незаметно перешла в то же пограничное состояние между жизнью и смертью, что и бедолага Ноэль. «Интересно, – подумал он, – проводил ли кто-нибудь исследования активного посмертия на растениях?»

Полковник пил капучино – уже третий раз за день. Вредно, конечно, но иначе он бы заснул. Перед Ноэлем тоже стояла чашка. Изредка Полковник махал рукой кому-нибудь из знакомых, но никого не звал подойти.

Телевизор за стойкой бубнил новости, молодёжь галдела, обсуждая чьего-то начальника. Компания в углу, сдвинув два столика, азартно резалась в какую-то игру – их традиционно приносили сами же посетители и оставляли на полочке у входа. Несколько ребят за стойкой пили пиво. В углу напротив Полковника ужинали парень с девушкой, откровенно влюблённые друг в друга.

«И мы ведь такими были, – подумал Полковник с неожиданной горечью. – Молодыми, весёлыми, влюблёнными. Вся жизнь была впереди. Все дела, все дороги. Горы готовы были свернуть – и ведь порой сворачивали. Казалось, что так будет всегда… А потом оглянуться не успели, как пришла старость. И что мы имеем в итоге? – спросил он себя, невольно копируя интонации Лазаря. – Остывший капучино и мёртвого приятеля для компании. Очень мило, я извиняюсь».

Первой вернулась Клархен. Повесила на спинку стула сумочку, сняла жакет и перчатки. Уши и кончик носа у неё покраснели от холода.

– Нашли что-нибудь? – просил Полковник.

– Паспорт. И ещё это, – она положила на стол старую, с помятыми уголками фотооткрытку. На ней был снят стоящий у пирса корабль: четырёхмачтовый барк со спущенными парусами. Корпус выкрашен в белый цвет, и на правом борту чётко видны большие чёрные буквы названия.

– «Арион», – пробормотал себе под нос Полковник.

На задней стороне открытки выцветшими чернилами было написано: «Ноэлю от Павла на память». И больше ничего. Полковник поднялся, подошёл к стеклянной витрине кафе и только при ярком солнечном свете смог прочесть мелкие буковки печатных данных – открытка была довоенная. Тридцать девятый год.

– У него дома – целый музей парусников, – сказала Клархен, когда он вернулся на место. – Картины на стенах, книги, открытки, модели… Больше всего изображений «Ариона». Открытка, например, лежала на столе, прямо посередине. Знаете, так кладут какие-то важные вещи… записки, визитки, ключи… Чтоб не забыть. Чтобы всегда на виду. Я даже не подозревала, что у Ноэля была такая страсть к парусным кораблям.

Полковник кивнул. На Ноэля они старались не смотреть – обоим казалось, что они обсуждают присутствующего здесь человека, а не покойника, и было неловко.

– И ещё я нашла это, – она протянула Полковнику свёрнутый вчетверо тетрадный листок в линейку. Листок был пожелтевший, потёртый на сгибах.

– Что это?

– Стихи. Я думаю, это его стихи.

Полковник развернул и прочёл строки, написанные мелким, острым почерком:

В тех краях, которым нет названья,

Где ветра пьянящие, как хмель,

Ждут меня в предутреннем тумане

Берега неведомых земель…

В час, когда из тьмы проглянет сонно

Горизонта синяя дуга,

С борта боевого галеона

Я сойду на эти берега.

Кем я стану – магом иль солдатом,

Покорителем иных миров?

Ждут меня, сокрыты, кровь и злато,

Тайны подземелий и ветров,

Смерть в бою неравном иль победа,

Или счастье, странное, как сон…

Только знаю – все пути изведав,

Я вернусь на старый галеон…

– Насколько знаю, он работал магом на рыболовном флоте. Холодильники на траулерах заговаривал, двигатели… – сказал Полковник удивлённо. – А оказывается, всю жизнь грезил парусниками и неоткрытыми землями, писал стихи… Как мы всё-таки мало друг о друге знаем!

Клархен кивнула.

– Очень тяжело входить в квартиру без хозяина, – внезапно добавила она. – Всё равно что в чужую душу лезть. Кто знает теперь, чем были для него эти вещи! Кто скажет, как он жил! И кому до этого есть дело!

Глаза её за круглыми стёклами очков – покрасневшие, выцветшие от возраста глаза – сильно блестели.

– Не плачьте, Клархен, – вздохнул Полковник. – Такова жизнь. И потом, нам есть до него дело. Когда у человека остались друзья, это уже говорит о том, что жизнь он прожил не зря.

Клархен шмыгнула носом, достала из сумочки большой носовой платок, отороченный кружевами, и некоторое время сидела, уткнувшись в него лицом. Полковник тем временем пролистал паспорт Ноэля.

Ноэль Леру, двадцать третьего года рождения, место рождения – город Марсель, прописка в Южной Пристани недавняя – но это потому, что паспорт новый. Непонятно, сколько же лет на самом деле Ноэль прожил здесь. И никаких подсказок, что же марселец забыл на южной окраине России и что такое важное не успел сделать при жизни.

Вернулся Лазарь Моисеевич. В отличие от Клары, он был весел и явно настроен поговорить. В руках он нёс синюю пластиковую папку-конверт.

– Але‑оп! – Он точным движением бросил папку на середину столика. – Кое-что мне таки удалось узнать! Правда, я не уверен, что это нам сильно поможет. У Ноэля на редкость скудная биография, я извиняюсь. В цирк с такой не берут, зритель уснёт от скуки!

– Ах, перестаньте, – сказала Клара из платка.

Полковник вынул из папки лежавший там единственный лист бумаги.

– Что это? – спросила Клара и не выдержала, обратилась к мёртвому: – Прости, Ноэль. Но иначе мы тебе не поможем.

Ноэль не ответил. Он всё так же прямо сидел над нетронутой чашкой капучино, положив по обе стороны от неё руки, перевитые сизыми тонкими венами. На нижней части кистей и запястий уже проявились тёмные трупные пятна.

Полковник передал Кларе листок. Это была официальная архивная справка, с печатями и подписями, и одному Богу известно, какие чары Лазарю Моисеевичу пришлось пустить в ход, чтобы получить её всего за несколько часов. Шапка гласила: «Округ особого статуса Южная Пристань, городской архив, справочный отдел», а ниже шли выписки из архивных документов.

– Ноэль в Южной Пристани с сорок первого года, – сказал Лазарь Моисеевич, подзывая жестом Урсулу. Та, трепеща, подошла. – Дорогая моя, принесите капучино мне и нашей барышне… Так вот, до того он служил на барке «Арион» корабельным магом – видите, вот выписка? Был снят с корабля по болезни. Как вообще попал на наш флот – неизвестно. В августе сорок первого он сошёл со своего корабля на берег в Южной Пристани и так тут и остался. Во время войны помогал организовывать оборону города. Магов тогда не хватало… А потом как устроился в штат Южпромрыбторга, так и работал там до пенсии. Брак зарегистрирован в пятьдесят пятом, жена скончалась в восемьдесят седьмом. И всё, никаких зацепок! Господа Шерлоки Холмсы, каковы будут ваши версии?

И он с удовольствием отхлебнул кофе.

Полковник подумал, что они уже очень давно не пили кофе, все трое. Это было вредно для сердца, да и той бодрости, что раньше, кофе уже не дарил, а теперь странная смерть Ноэля словно вернула им часть молодости.

Они снова были кому-то нужны.

Полковник передал Лазарю открытку, найденную в квартире.

– Кто такой этот Павел? – спросил тот, вертя снимок в руках.

– Должно быть, сослуживец. Где бы нам сейчас взять списки экипажа с тридцать девятого по сорок первый год? Может быть, это важно. И вообще, что мы знаем об этом корабле?

– Ничего, – сказала Клархен.

Лазарь Моисеевич только руками развёл.

– Даже я почти ничего не знаю, хотя полжизни прослужил в нашей части, – признался Полковник. Кофе ему больше не хотелось. Хотелось домой, прилечь и забыть обо всём, но он не представлял, куда на ночь девать Ноэля. Кафе-то наверняка сдаётся на сигнализацию, а бродячий покойник может в любой момент встать и куда-нибудь пойти.

– Я знаю только, что был такой парусник, который, если память меня не подводит, затонул во время войны. И всё.

– Но для Ноэля служба на нём очень много значила, – тихо сказала Клархен. – Это уже совершенно точно.

– Разве что сходить в окружное мореходство, в тамошний архив, – задумчиво сказал Полковник и опять машинально пригладил макушку. – Но это завтра, сегодня они закрылись.

– Мы пойдём вместе! – сказал Лазарь Моисеевич. – Вы, я извиняюсь, не всегда умеете разговаривать с людьми так, чтобы они вас слушали!

Успешный визит в архив окрылил старого иллюзиониста. Ему снова хотелось выступать.

– Как угодно, – засмеялся Полковник. – И всё же… где нам найти хоть какие-нибудь сведения об «Арионе»?

Он говорил громко, и, видимо, на этот раз какое-то из его слов дошло до души Ноэля, накрепко запертой в разлагающемся теле. Потому что мёртвый шевельнулся – медленно повернул голову и уставился куда-то в витрину. Глаза у него уже помутнели.

Маги умолкли. А мёртвый Ноэль минуту посидел, пялясь в стекло, потом деревянно встал и на негнущихся ногах пошёл к выходу.

– Вот это дядя Ноэль сегодня набрался, – отчётливо сказал кто-то из молодых магов.

«Ребята ничего не поняли, – подумал Полковник, торопливо выгребая из карманов мелочь – заплатить за кофе. – Они ничего не поняли, но завтра уже поймут. И сразу вызовут «Скорую» – кто из них захочет возиться с чужим стариком, к тому же мёртвым…»

Лазарь Моисеевич и Клара уже вышли из кафе вслед за Ноэлем. А мертвец всё такой же деревянной походкой направился по мощёным тротуарам в сторону моря. Маги шли рядом, Лазарь Моисеевич галантно поддерживал Клархен под руку. Холодный норд-ост, ничуть не утихший за день, трепал её юбки и шевелил розу в волосах. Полковник поначалу думал, что Ноэль пойдёт домой – как уходил домой каждый вечер после посиделок в кафе в течение многих лет. Но мёртвый повернул в другую сторону.

Вскоре стало понятно, куда он идёт.

Ноэль спустился узкими улочками Рабочей слободы и вышел на Променад – старинную широкую пешеходную улицу, протянувшуюся по склону над портом. Отсюда был хорошо виден весь город, лежавший на холмах над морем и сейчас залитый тревожным красноватым светом заходящего солнца. Оно висело над холмами, алой искрой отражаясь в золочёном куполе храма Георгия Победоносца и бросая на море короткую парчовую дорожку. Полковник отсюда видел старинные каменные дома центра, руины древней генуэзской крепости за Южным фортом, ряды хрущёвок в спальном районе и старую частную застройку: десятки белёных домиков с палисадниками, сбегавшие по склонам к самому Северному форту. Видел и сами форты, похожие на громадные шахматные ладьи, выдвинутые в море на входе в бухту с обоих берегов, и порт, ощетинившийся частоколом мачт и кранов…

Это был город, в котором Полковник прожил всю жизнь и в котором планировал умереть. Но не так, как старина Ноэль.

А Ноэль тем временем пересёк Променад и заковылял вниз, к морю, по узким тротуарчикам и лестницам, которые были порой такими крутыми, что Полковнику и Лазарю приходилось поддерживать его с двух сторон, чтобы он не упал. На ощупь Ноэль казался твёрдым как деревяшка – как только ухитрялся ноги переставлять. Клархен, подбирая юбки, осторожно шла следом. Наконец Ноэль спустился на полузаброшенную, занесённую мелким песком пристань и остановился на старом пирсе. Сейчас здесь швартовались разве что рыбачьи лодки, да и тех было немного. Они качались на волнах возле пирса, похожие на рыб у кормушки, и иногда глухо ударялись бортами. Сейчас, на закате, здесь было малолюдно, и Полковник слегка расслабился – лишнее внимание им ни к чему. Ветер дул так, что на него можно было опереться, как на стену, и пах водорослями и холодной морской водой.

Ноэль дошёл до конца пирса, плюхнулся на камень и замер, глядя мутными глазами в горизонт. Под ногами у него тёмные волны с грохотом ударялись в основание пирса, обдавая мёртвого мелкой водяной пылью.

– Зачем он сюда пришёл? – крикнула запыхавшаяся Клархен. – Здесь так холодно!

– Я думаю, он ждёт! – Лазарь Моисеевич отвернулся от ветра, поднял воротник пальто. – Только я не знаю чего!

– Кажется, я знаю, – медленно сказал Полковник. Он догадался, но эту догадку надо было ещё проверить.

– Чего же?! – закричала Клара. – Говорите!

– Он ждёт «Арион»! – крикнул в ответ Полковник. – До войны, до постройки нового порта, здесь могли швартоваться большие корабли. Наверняка барк приплыл именно сюда! И здесь Ноэль впервые сошёл на берег в Южной Пристани!

– Да, – Лазарь Моисеевич вытер лицо. – Похоже на правду! Но зачем, скажите, пожалуйста?

– Не знаю!

– То есть мы снова оказались там, откуда начали?! – Клара чуть не плакала. Ветер наконец вырвал у неё из волос розу и швырнул в песок под ногами. – Но сейчас это неважно! Что мы теперь будем делать с ним?

Ноэль сидел всё так же прямо, не замечая ни ветра, ни холода, и глядел туда, где пустынное неспокойное море смыкалось с темнеющим небом.

Ходячих мертвецов лучше не сбивать с того пути, которому они следуют – себе дороже выйдет. Пока оживший труп бредёт по своему делу – он не опасен, но любое препятствие он преодолевает с поистине нечеловеческим исступлением. Ему-то всё равно: ни боли, ни страха мёртвый уже не испытывает… Угомонить разбушевавшегося мертвеца могли только самые радикальные меры, которыми и пользовались маги на «Скорых». Но эти меры, от обездвиживающих инъекций до обработки жидким азотом, тоже рвали запертую в теле душу и, в конце концов, приводили её к гибели.

Потому и речи не могло быть о том, чтобы увести Ноэля с причала. Он бы попросту не ушёл. И оставлять его одного тоже было нельзя – кто-нибудь, пусть даже случайный прохожий, мог заметить, что человек уже мёртв, и вызвать «Скорую». И тогда Ноэлю уже ничто не поможет…

– Я так хочу домой, согреться! – всхлипнула Клархен, обхватывая себя за плечи.

– Вот что. – Полковник подозвал друзей ближе, потому что кричать он уже не мог. – Я останусь с ним, а вы идите.

– Я тоже останусь! – заявил было Лазарь Моисеевич, но Полковник жестом прервал его.

– Я останусь, – повторил он. – Вы, Лазарь Моисеевич, лучше поспите и возвращайтесь сюда рано утром. И вы, Клара, тоже. Я с утра схожу в мореходство, а потом мы решим, что делать дальше.

Когда они разошлись, солнце уже село. Над пристанью сгустились серо-синие сумерки. Где-то далеко-далеко на берегу справа замигал маяк. В море было пусто: ни судовых огней, ни сигналов плавучих нефтекачек. Силуэт Ноэля, по-прежнему сидевшего на старом пирсе, уже почти потерялся в сумраке.

«Зря я остался, – подумал Полковник, ёжась от ветра. – Ноэля в темноте всё равно никто бы не заметил».

Но он знал, что не мог не остаться.

Он отошёл на причал, где стоял деревянный старый навес, под которым были вкопаны в песок скамейка и покосившийся столик. Щёлкнув пальцами, засветил магический огонёк – это не требовало большого расхода сил. Огонёк, однако, сдувало ветром. Полковник подобрал катавшийся под ногами пластиковый стаканчик и обломок песчаника и накрыл огонёк стаканчиком, придавив его сверху камнем. Получился импровизированный светильник. Некоторое время Полковник сидел, глядя, как ветер гнёт сухую траву в круге света, и думая о том, что мёртвый Ноэль сидит на пирсе один в полной темноте. Одиночество давило на сердце, и не было от него спасения. Море грохотало в двух десятках метров от навеса, ветер выл над берегом и порой бросал в лицо мелкие солёные брызги.

Полковник очень устал за день, но спать не хотел. Есть тоже. Он очень давно так не уставал… Пожалуй, в глубине души он даже немного завидовал Ноэлю.

– В нашем возрасте одиночество вредно для здоровья, – заметил Лазарь Моисеевич, мягко выступая из темноты.

– Почему вы не дома?!

– Я подумал, что здесь от меня будет больше пользы, – ворчливо ответил старый иллюзионист, ставя на стол бутылку с красным крымским вином. Стопку прозрачных пластиковых стаканчиков он держал в руке, чтоб не унесло ветром. – Я и пошёл вначале домой, но потом совершенно случайно заглянул в один симпатичный магазинчик на углу Каштановой и совершенно случайно купил эту бутылку. А пить сегодня одному – всё равно что в одиночестве праздновать Пурим, я извиняюсь. Хотя ничего весёлого сегодня и нет.

Лазарь Моисеевич снял обёртку с бутылки, грустно вздохнул и протянул её Полковнику.

– Открывайте. Я ведь фокусник, у меня нет таланта к настоящей магии.

– Можно подумать, магия иллюзий – ненастоящая, – хмыкнул Полковник, делая замысловатое движение правой кистью. «Да, – подумал он, – гибкость у меня уже не та…» Пробка подёргалась в горлышке, потом с чмоканьем вылетела и исчезла в темноте. – Я слышал, что у вас на представлениях порой случались казусы, когда иллюзорные кролики и голуби вдруг обретали материальность и вам потом приходилось ловить их по всему цирку.

– Было, было, – согласился Лазарь Моисеевич, разливая вино. – Но дело здесь не в моей магии, а в вере. Если среди зрителей попадался кто-нибудь, кто искренне верил в реальность кроликов, которых я доставал из шляпы… обычно кто-нибудь из детей… то да, приходилось потом ловить этих кроликов и, что самое забавное, куда-то пристраивать. К вере, знаете ли, тоже нужен талант.

– И к иллюзиям.

– Тоже верно, – снова согласился Лазарь Моисеевич и выпил. – Вы знаете старую шутку о том, что иллюзии бывают плохие, хорошие и отличные? Плохая иллюзия – та, которую вы замечаете, хорошая – та, которая замечает вас.

– А отличная?

– Отличная иллюзия и есть реальность, – ответил Лазарь Моисеевич и довольно захихикал. Полковник тоже улыбнулся.

– Вы пьёте без меня? – удивилась за спиной у Полковника Клара. Он обернулся: Клархен стояла у стола, улыбаясь, и блики от магического огонька дрожали в стёклах её очков. Жакет она сменила на осеннее пальто, а на голову накинула платок, который сейчас трепетал от ветра. На пальто у неё была приколота серебряная брошь в виде стрекозы.

– Я подумала, что вам будет очень одиноко здесь, оделась потеплее и вернулась, – пояснила она. – К тому же у меня всё равно бессонница… Принесла вот печенья. У меня больше ничего не нашлось.

– Ну, теперь нас трое, – жизнерадостно сказал Лазарь Моисеевич. – Грех не выпить, я извиняюсь! Садитесь, Клархен.

И он вручил ей стаканчик с вином.

– Он там? – спросила словесница, кивая в сторону моря.

– Там, – ответил Полковник. Он не видел Ноэля, но хорошо представлял себе, как мёртвый тихо сидит в темноте, обратившись к морю, а по его неподвижному лицу стекают брызги.

– Так можно ждать только чего-то очень важного, – сказала Клара так тихо, что Полковник едва её услышал. – Ну, помянем его.

Они выпили, не чокаясь.

– У бродячих покойников неважных дел не бывает, – заметил Лазарь Моисеевич. – А иначе они бы спокойно лежали в своих могилках и не смущали живых. Несделанное дело – веская причина сбежать с кладбища, верно?

– Верно, – согласился Полковник. – Только я ума не приложу, чего не успел сделать наш Ноэль. Он же так спокойно жил…

– Это нам кажется, что спокойно. А на самом деле – грезил о парусниках и дальних берегах. И мы ничего не знаем о том, как он жил до Южной Пристани, кроме названия корабля и имени человека, который подписал ту открытку. Скорей всего, его проблема родом из юности, о которой нам вообще ничего не известно…

Они помолчали. Ночь была безлунная, но на небе сияли во всём своём великолепии яркие осенние звёзды – зрение у Полковника в последние годы сильно ослабело, но он всё ещё их видел. Клархен молча куталась в платок.

– Я думаю, – наконец сказала она, – что не так важно, для чего Ноэль ждёт свой корабль. Главное, что он ждёт именно его… Если, конечно, вы не ошибаетесь, Александр Михайлович.

Она единственная из старых завсегдатаев «Морской ведьмы» называла Полковника по имени-отчеству.

– Я извиняюсь, но ничего другого он здесь делать просто не может, – возразил Лазарь Моисеевич. – Не траулер же Южпромрыбторга ему ждать?

– Но если я прав, то как теперь быть? – Полковник опять пригладил макушку. – Можно, конечно, отвезти его на место гибели «Ариона», хотя это займёт много времени, и я даже не знаю, есть ли точные координаты.

– Гораздо важнее, сможем ли мы это сделать, – отозвался иллюзионист. – А если он не захочет покидать пирс? Тогда только упокоение…

Полковник немедленно вообразил себе Ноэля, сидящего на пирсе до тех пор, покуда он не превратится в насквозь просоленный скелет, и вздрогнул.

– Может, нанять похожий парусник? – предложил он, и сам понял, что высказал неудачную мысль.

– Мы можем найти «Арион», – вдруг сказала Клархен. – Можем ведь? Заклятия поиска должны сработать.

– А потом?

– Ну… мы могли бы призвать корабль сюда, например… есть же методики поднятия мёртвых, можно взять что-то…

– Это уже попахивает некромантией, я извиняюсь! Вы внезапно захотели в тюрьму, Клархен?

– Вы смеётесь! – воскликнула словесница и сердито поправила платок. – Какая же это некромантия, если мы не трогаем ни людей, ни животных. Я знаю законы… Я говорю про корабль! Корабль!

– Как вы будете его поднимать, если он не живой?! – Лазарь Моисеевич фыркнул и с аптекарской точностью разлил по стаканчикам вино. – На что опираться? У вас в лучшем случае ничего не выйдет! Клархен, не заставляйте меня думать, будто…

– Я в здравом уме, – прервала его Клара. – Скажите, Александр Михайлович!..

– Идея безумная, – согласился Полковник. – Но в ней что-то есть!

Он поднялся и прошёлся вдоль стола. Ему казалось, что он вот-вот сообразит, в чём же права Клархен и почему идея поднять со дна морского останки «Ариона» не кажется ему невозможной.

Вещь, в которую вложен труд и любовь многих людей и которая существует достаточно долго, обретает индивидуальность. Смысл, который мы сами ей придаём. Душу. Мы, люди, ведь тоже творцы – пусть нам не дано создавать живых существ, не похожих на нас, но мы умеем оживлять мёртвые вещи воображением и любовью. Поэтому в каком-то смысле барк «Арион» обладал душой, к которой можно было обратиться через заклинания некромантии. Запретные, конечно, заклятия, но Полковнику во время оно приходилось ими пользоваться на службе. Оставалось только понять – какая она, душа мёртвого парусника?

– Идея безумная, – повторил Полковник, останавливаясь и круто разворачиваясь на пятках. Лазарь и Клара смотрели на него как на пророка. – Но попытаться можно!

– Я слишком стара для того, чтобы спать в такой позе, да ещё на ветру! – простонала Клархен, пытаясь разогнуться. Очки у неё съехали набок, платок сбился. Вчера маги просидели за разговором до глубокой ночи. Вино кончилось, ветер начал стихать, море успокоилось, а небо безмолвно вращалось над ними, как громадная обсидиановая чаша, полная мелких, остро сверкающих бриллиантов. Порой Полковнику казалось, что он различает во тьме старый пирс и неподвижную фигуру на нём, но он не был в этом уверен, а идти проверять не решался. Даже при свете магического огонька слишком легко было оступиться и упасть в волны… А потом как-то само собой получилось, что они все трое задремали, где сидели. И проснулись, когда в небе над морем уже проклюнулся нежный росток рассвета.

– Я тоже стар, – пропыхтел Лазарь Моисеевич, потирая поясницу. – Хотя и не супер. Я извиняюсь, но на сегодня представление отменяется!

У Полковника болела голова, и в спине при каждом движении что-то выразительно хрустело, однако ему показалось, что сон в скрюченной позе он перенёс легче остальных. Поэтому сам пошёл проверить, как там Ноэль. Мёртвый так и просидел всю ночь на пирсе и не выказывал ни малейшего желания оттуда уходить. Одежда вымокла, на волосах в свете разгорающегося утра поблёскивали кристаллики не то соли, не то инея. И всё же с Ноэлем всё было в порядке, насколько это было возможно. Правда, лицо отекло от влаги, а трупные пятна были уже слишком хорошо заметны. Да, сегодня он за живого вряд ли сойдёт… Следовало поторопиться.

– Может быть, начнём сейчас? – сказал Полковник, вернувшись к друзьям. – На пристани никого нет. Но нам всё же следует подстраховаться. Лазарь Моисеевич… я вас очень прошу.

– Я знал, что старый Лазарь ещё на что-то сгодится в этой жизни, – пробормотал иллюзионист. – Я понял вас, Полковник, сделаю в лучшем виде.

Бормоча что-то себе под нос и прищёлкивая пальцами, Лазарь Моисеевич побрёл к неподвижному Ноэлю. Через несколько минут на месте мёртвого сидел вполне живой Ноэль с удочкой. Рыба не клевала. Зато сам Ноэль периодически клевал носом.

– Какова иллюзия, а? – самодовольно сказал Лазарь, снова усаживаясь за стол. – Высший класс! Только давайте поторопимся, этот высший класс отнимает очень много сил. А я и так не слишком здоровый. Если вы не хотите иметь двух мертвецов вместо одного…

– Мы поторопимся, – пообещала Клархен. Она уже пришла в себя, извлекла из каких-то потайных карманов зеркальце и расчёску и приводила себя в порядок, сняв очки и близоруко щурясь. Платок она накинула на плечи. На столе перед ней лежал потрёпанный блокнотик с акварельными розами на обложке, в который словесница ночью записала пришедшие ей на ум слова заклинания. Блокнотик был заложен механическим карандашом, и утренний ветер лениво перелистывал мелко исписанные страницы. Вчера маги сошлись на том, что ни одно из существующих заклинаний не годится, чтобы вернуть из небытия целый корабль. Нужно было новое, которое мог составить только опытный и талантливый маг-словесник. Как же им повезло с Кларой!

Нет, подумал Полковник. Это Ноэлю повезло…

– Мы с Кларой попытаемся вытащить «Арион», а вы, Лазарь Моисеевич, держите свою иллюзию. Её можно будет отпустить, когда корабль уже будет здесь.

– У меня встречных предложений нет, – печально сказал Лазарь. – Хотя я по-прежнему думаю, что эта затея отдаёт палатой номер шесть, я извиняюсь.

– Ничего, – Полковник улыбнулся. Скептицизм Лазаря его не смущал. Лазарь Моисеевич всегда таким был, но это не мешало ему в своей жизни время от времени пускаться в авантюры одна безумнее другой.

– Сейчас, одну минуту, – пробормотала Клархен, что-то лихорадочно зачёркивая и дописывая в своём блокноте. – Ох, как голова болит – словно в молодости после лихой вечеринки… Ну, давайте начнём. Вначале поищем корабль.

Полковник вздохнул, взял в свои руки холодные ладони Клары. Сколько раз за жизнь он так начинал работу с партнёром: руки в руках, глаза в глаза, слияние душ и разумов, погружение в иную реальность. Через несколько минут глаза закрылись сами собой, и Полковник привычно отключился от мира. Не осталось ничего, кроме ощущения партнёра рядом и нового, медленно возникающего пейзажа в голове. Словно между магами натянулась тонкая, напряжённая нить, по которой они скользили сквозь новый мир, как две бусины по леске. На Клару оказалось очень легко настроиться, хотя в голове у Полковника всё ещё стоял болезненный звон. Как жаль, что мы никогда раньше не работали вместе, подумал Полковник и тут же испугался, что Клара уловит эхо этих его мыслей и его нежности к ней.

– Поиск, начали, – прошептала Клархен, слегка сжимая пальцы.

Мир развернулся перед ними, словно пёстрое живое полотно. Местами оно будто выцветало, местами собиралось в складки, местами перекручивалось и наползало на полотнища чужой, отсюда едва ощутимой силы. Мир, видимый из Южной Пристани глазами мага, был сам на себя не похож. И если бы его наложили на географическую карту, было бы хорошо заметно, что кое-где магическая реальность совершенно не совпадает с той, которую люди привыкли видеть обычным зрением.

Полковник и Клара понимали друг друга без слов. Они раскручивали петлю поиска: Клара держала заклятие, Полковник осторожно вёл, прощупывая подходящие объекты. Ему самому заклятие напоминало частый гребешок, которым Клара десять минут назад расчёсывала волосы.

Поиск сработал быстро: «Арион» хоть и погиб давно, но был большим и достаточно старым кораблём, оставившим в магической реальности заметный след. К тому же Полковнику в бытность военным магом часто приходилось искать самые разные объекты, и маркеры для поиска он ставить умел. То, что лежало на дне милях в тридцати к северо-востоку от порта, несомненно, было останками «Ариона».

Полковник поставил на них «якорь» – простенькое заклятие, фиксирующее координаты приложения силы. Всё было готово к подъёму.

– Начнём тянуть? – шёпотом спросил Полковник. – Справимся?

– Не знаю, – так же шёпотом ответила Клархен. Однако, похоже, не в её правилах было сомневаться в себе.

Словесница вздохнула, сосредотачиваясь, и плавно, умело запела заклятие. Голос у неё был низкий, выразительный, и Полковник аж заслушался. В новом заклятии – основа которого, несомненно, была взята из области запрещённой магии – сплетались слова народных наговоров и образы из морских былей. Это было очень хорошее заклятие.

«Встану я до полуночи, – пела Клархен, – поклонюсь я низко морской волне, обращусь я тихо к морским ветрам, к чисту месяцу, к путевой звезде. Помогите мне, волны да ветра, освети мне путь, ясная звезда. Загляну я в полночь да во Навий мир, на морское дно, во холодный мрак. Кто лежит на дне, тот меня услышь, тот из Нави в Явь предо мной явись…»

Это было очень хорошее, правильное, профессионально сделанное заклятие, со всеми зачинами, рефренами и аллитерациями. Но Полковника не оставляло чувство, что в нём чего-то не хватает… или это они сами что-то упускают? Но он никак не мог понять что.

Он продолжал сжимать ладони Клары, которые так и не потеплели – слишком много сил уходило у неё на колдовство. Он и сам чувствовал, как магия течёт сквозь него, как наваливается усталость и усиливается головная боль. Он смотрел, как заклятие обращается к самым основам жизни и смерти, алой нитью прошивает затонувший корабль, заставляет вздрогнуть полусгнившие чёрные доски, отрывает их от грунта, поднимая в воде тучи ила…

Получилось! У них получилось! Затонувший корабль откликнулся на призыв.

Он не сразу заметил, что Клархен не справляется. Наверно, когда она стала делать паузы в своём длинном заклятии и спотыкаться. Полковник схватил её за запястья крепче и почувствовал, как она в ответ легонько сжала его руки. Он отдавал силы – собственных ей не хватало, слишком мощное вышло заклятие. Но останавливаться было нельзя: «Арион» всплывал из небытия, и отпустить его сейчас означало всё испортить.

Полковник, преодолевая приступы головокружения, следил внутренним зрением за оживающим кораблём. Корпус, разломившийся натрое, вновь соединился в одно, обломки обгорелых досок с треском вставали на место. Но всё равно остов парусника представлял собой жалкое и страшное зрелище.

«Да он же сгорел, – внезапно понял Полковник. – «Арион» затонул не просто так – он сгорел. Может быть, его бомбили, когда он возвращался в Южную Пристань. Да, наверняка так оно и было. А корабельный маг, который мог бы отвести беду или предупредить о ней, лежал в госпитале на берегу. Не здесь ли причина того, что Ноэль сейчас не может умереть?»

Нечто, бывшее некогда огромным парусником, медленно поднялось на поверхность. Полковник не видел этого настоящим, не магическим зрением, но воображение живо рисовало ему, как в утреннем свете – может быть, на глазах у изумлённых рыбаков, вышедших на лов, – из пучины поднимается обгорелый корабельный остов. С бортов потоками стекает вода, на палубе трепещут серебристые тела рыб, искавших в дырах корпуса укрытие. Обугленные обломки мачт чернеют на фоне ясного неба, бушприта нет, белая краска с бортов давно облезла. Этот корабль мёртв и страшен. И всё же остов его величественно разворачивается и направляется к берегу.

И тут Полковнику пришла в голову мысль, от которой он похолодел не хуже Клары. Как же корабль пройдёт мимо фортов? Маг едва не хлопнул себя по лбу. «Старый я дурак, – подумал он, – упустил такую важную вещь!» Форты – не только военный, но и магический щит Южной Пристани, и корабль-призрак в порт они, конечно, не пропустят.

«Я же сам военный, – с тихим отчаянием думал он. – Как я мог об этом не подумать! Что теперь делать? Разве что… разве что…»

Но мысль, едва мелькнув, исчезла.

Он не мог сейчас разорвать связку с Клархен, не мог даже сказать Лазарю о том, в какую лужу они сели. Три старых, выживших из ума чародея! Они подумали обо всём. Только о самом важном забыли!

– Клархен, – просипел он, даже не надеясь, что она услышит, потому что она продолжала петь. – Клархен, форты… Он же не пройдёт…

Она не услышала. Или услышала, но не могла остановиться. И Полковнику пришлось ждать, когда заклятие завершится и мёртвый «Арион» обретёт подобие жизни. Ненадолго – но, если бы не охранная линия на входе в бухту, этого бы хватило.

И только потом Клархен прошептала:

– Я поняла… Но заклятие надо было закончить. Ох… всё зря, получается…

Они разорвали контакт, тяжело дыша. Полковник открыл глаза. Его мутило, бросало в холодный пот. Магическая реальность ещё несколько секунд мерцала на границе сознания, но окружающее быстро погасило её. Уже окончательно рассвело. По пристани бродили какие-то люди, половины лодок у причала не было. С пирса по-прежнему рыбачил иллюзорный Ноэль, а рядом с Полковником, нахохлившись, сидел Лазарь Моисеевич и время от времени вздыхал – иллюзию приходилось постоянно поддерживать, а сил она брала куда больше, чем, к примеру, магический огонёк. Клархен сидела напротив, закрыв глаза и, болезненно морщась, кончиками пальцев потирала виски. А где-то в двух десятках миль отсюда направлялся к берегу поднятый со дна моря парусник. Заклятие завершено, теперь он точно должен был дойти туда, куда его призвали – да только не дойдёт. Магическая защита остановит его у входа в бухту, где он снова затонет. А военные маги – нынешние молодые маги с их компьютерами и системами слежения – быстро проанализируют, откуда ставили заклятие и кто это мог сделать. «Опять мы хотели как лучше, – подумал Полковник, – а получилось, как всегда».

Старики, одно слово.

– Вы таки закончили? – спросил Лазарь Моисеевич вполголоса.

– Закончили… Да только всё зря. Мимо крепости мы его не проведём.

Лазарь кивнул. Помолчал.

– Когда мы умрём, тоже станем бродячими покойниками, – грустно сказала Клархен, не открывая глаз. – У нас с вами есть несделанное дело, которое никто уже не сделает.

– И упокоят нас вместе, одним осиновым колом, – пробормотал Полковник. У него внезапно и сильно закружилась голова, и он с трудом удерживался, чтобы не прилечь на скамью.

– Так что, мне отпускать иллюзию? – тихо спросил Лазарь Моисеевич. – Какой смысл её держать! Теперь Ноэля только упокаивать.

Клархен всхлипнула. Полковник сидел, подперев голову руками. Головокружение постепенно унималось. Он смотрел в спину иллюзорного Ноэля и думал о том, как глупо иногда распоряжается судьба. Корабль может утонуть совсем рядом с берегом. Умерший может потерять душу в двух шагах от нормального посмертия. Живые могут просто не рассчитать сил. Состариться, в конце концов, и проиграть битву с судьбой.

Юношеская вера в то, что человек способен доплыть до любого берега, в конце жизни оборачивается горьким пониманием собственной ограниченности.

– Александр Михайлович, чего вы ждёте? – с тихим отчаянием спросила Клара. – Пора заканчивать.

Так же, как вчера утром, когда он решил, что Ноэлю нужно помочь, сейчас он должен был принять решение о том, чтобы его упокоить. Навсегда.

Полковник ясно представил себе, как они оставляют Ноэля одного и уходят: может, домой, может, в «Морскую ведьму», выпить по кружке дешёвого пива. Они будут молчать всю дорогу и прятать глаза. Каждый день, встречаясь в кафе, они будут молчать, потому что любое сказанное слово, даже самое пустяковое, будет о Ноэле. О том, что они могли сделать, но не сделали. И в конце концов они, наверно, вовсе перестанут встречаться, чтобы не бередить раны – в сердцах, которые и так изношены за долгую жизнь.

– Я могу ещё подержать иллюзию, конечно, но вряд ли это нам поможет, – уныло сказал Лазарь Моисеевич. – Хотя такой иллюзией, я извиняюсь, можно гордиться! Он как живой, честное слово.

Иллюзия! Полковник попытался вспомнить идею, которая ускользнула от него полчаса назад. Что-то, связанное с иллюзией… Да, точно!

– Послушайте, – сказал Полковник. – Конечно, «Арион» не пройдёт мимо фортов просто так. Но если его изменить… Нет, погодите…

Он потёр лоб. От усталости мысли путались.

– Я, кажется, догадываюсь, как можно провести «Арион» в гавань. «Летучего голландца», конечно, никто не пропустит. А настоящий парусник…

– Настоящий? – переспросила Клара. – Вы что имеете в виду?

– Иллюзию, Клархен. Отличную иллюзию, лучшую, на которую только способен наш Лазарь. Он сможет навести такой фантом, что военные в форте примут его за «Арион»! А системы слежения его не распознают, ведь под фантомом будет настоящий корабль. Остов, конечно, но всё-таки материальная основа…

– Что вы несёте! – взвился Лазарь Моисеевич. – Я вам кто, Дэвид Копперфильд? Вы представляете, что такое дистанционная иллюзия, рассчитанная к тому же на кучу людей? Я ещё мог изобразить кролика для нашего цирка, но целый парусник?! Для целого города?! Вы представляете, сколько сил нужно? Я и так старый и больной человек… Скажите, вы так хотите иметь двух покойников вместо одного?

Несколько мгновений все молчали. А потом Клархен воскликнула:

– Смотрите!

Иллюзорный Ноэль бросил удочку (которая тут же растворилась в воздухе) и поднялся. Он приложил ладонь козырьком к глазам, напряжённо глядя туда, где между тяжеловесными башнями фортов синело открытое море.

– «Арион» близко, – прошептала Клара. – И Ноэль его действительно ждёт. Мы не ошиблись…

Полковник прямо-таки кожей ощущал, как мёртвый парусник подходит всё ближе и ближе. Время казалось материальным, как лента, и Полковник уже видел, где она обрывается. Ещё чуть-чуть – и для Ноэля всё и навсегда закончится.

Ветер дул им в лицо, волны с шипением набегали на песчаный берег. Всё как обычно, как будто не стоит рядом окончательная и бесповоротная смерть.

– Это последний шанс, Лазарь Моисеевич, – устало сказала Клархен. – Мы потратили много сил, но я готова помочь. Мы же тоже маги…

– Вы готовы умереть ради старого парусника?!

– Ради своего друга, Лазарь, – сердито ответила Клархен. – Всё равно все отправляются на тот свет, а умереть ради друга – в этом хотя бы смысл есть. Между прочим, ради вас я сделала бы то же самое…

– И я готов рискнуть, – поддержал её Полковник. – Для Ноэля ещё не всё потеряно!

– В конце концов, мы не так много сделали для него при жизни…

– И какая у вас будет аудитория! Вы подумайте, Лазарь, на вашу иллюзию будет смотреть вся Южная Пристань!

Лазарь Моисеевич несколько секунд молчал и только пыхтел, как рассерженный кот. Потом вдруг вздохнул и махнул рукой.

– Хорошо, – сказал он уже спокойнее, – куда же мне деваться с этой, я извиняюсь, подводной лодки? Умирать, так в приличной компании и под аплодисменты! Но я не смогу держать сразу две качественные иллюзии. Я человек, а не кинематограф! Иллюзию с Ноэля мне придётся снять.

– Снимайте, сейчас уже всё равно, – согласился Полковник и посмотрел туда, где стоял мёртвый.

И всё равно он не заметил, в какой момент иллюзия спала. Вот Ноэль стоит живой и глядит из-под ладони на море, а вот – мёртвый, безвольно уронивший руки. Парнишка, возившийся в лодке в двух шагах от Ноэля, не сразу заметил эту перемену, а когда заметил – шарахнулся так, что чуть из лодки не выпал. Кое-как вытащил из кармана мобильник и начал набирать номер. Явно звонил в «Скорую» – но теперь это было уже неважно…

– Ну? – недовольно сказал иллюзионист. – И где ваша помощь? Давайте руки!

– Погодите, – Клархен лихорадочно рылась в сумочке. – Вот!

Она вытряхнула на стол открытку с парусником.

– Я понял, – проворчал Лазарь Моисеевич. – Спасибо. Только он будет с парусами.

– Но я не взяла картину, где были паруса…

– Клархен, неужели вы думаете, что человек, родившийся у моря, не знает, как выглядит барк с полным парусным вооружением?

Клара взглянула на него и смущённо сказала:

– Ну, я вот не знаю…

Полковник рассмеялся, а вслед за ним – и Лазарь с Кларой. Они взялись за руки – тройная связка, усиливающая творимое волшебство. Главное в ней – хорошо настроиться друг на друга. Синхронизироваться. Но все они так давно были знакомы и так хорошо знали своё дело, что настройки почти не потребовалось. Полковник даже глаза не закрыл – в этот раз он не работал, только отдавал силу. Зато он видел, как всё произошло в яви, а не в магической реальности, и понял, что это тот редкий случай, когда явь красивей магии.

– Ох ты, – пробормотала Клара. Наверно, «Арион» был уже совсем близко.

Полковник до боли в глазах вглядывался в горизонт. Ему не хотелось погружаться в магическую реальность, где он, конечно, увидел бы корабль, но не увидел бы ни синего моря, ни высокого неба над ним. Несколько бесконечных мгновений он смотрел в туманное, смутно блестящее под солнцем море, и вдруг там, куда он смотрел, произошло какое-то движение. Словно из ничего над волнами сконденсировалось огромное белоснежное облако.

Полковник почувствовал, как магия течёт сквозь него, унося с собой силы, как холодеют ладони, как вновь резко кружится голова. Лазарь Моисеевич зашипел сквозь сжатые зубы – ему приходилось сейчас тяжелее всех. Клархен сдавленно охнула.

Зато облако внезапно обрело ясные очертания. Это был парусник – четырёхмачтовый барк, точно такой же, как на фотографии, только идущий под всеми парусами. Корпус выкрашен в белый цвет, бушприт острый, как игла, и по правому борту бегут тонкие чёрные буквы названия. Нет, не названия – имени.

Полковник даже сквозь тошноту услышал, как позади него удивлённо закричали люди. Они увидели «Арион». На трёх стариков, которые сидели под навесом, держась за руки, никто не обращал внимания.

Вот барк подошёл уже к самым фортам… Часть парусов поползла вниз, корабль замедлил ход. Внезапно с палубы раздался выстрел и взвился белый дымок – «Арион» салютовал Южной Пристани.

Иллюзия и впрямь вышла отличная.

На несколько мучительных мгновений парусник словно завис между двумя тяжеловесными башнями, охранявшими проход в Крабовую бухту. Полковник почувствовал, как у него во рту пересохло от волнения, и сердце застучало с перебоями. Он словно наяву видел, как спадает иллюзия, как обнажаются чёрные доски и дырявые борта корабля-призрака и как он вновь погружается в пучину на глазах у всех. А Ноэль так и остаётся стоять на пирсе – старый, мёртвый и в то же время безнадёжно опоздавший к собственной смерти.

Полковник почти поверил, что так и будет.

И тут Клархен срывающимся от боли голосом начала читать стихотворение Ноэля – то самое, найденное у него на столе. Надо же, она запомнила его наизусть… Полковник знал, что хороший словесник порой способен сделать заклятие даже из одного слова – главное, правильно и вовремя его сказать. Клара читала стихотворение, как недавно читала заклинание, плавно и сильно. Последние слова его ветер унёс туда, где сейчас замер почти настоящий барк «Арион»:

– …потому что где-то в океане, не открыты и темны досель, ждут меня в предутреннем тумане берега неведомых земель!

Сил почти не осталось. Голова у Полковника кружилась, на лбу выступил холодный пот. И всё же вера, звучавшая в словах, когда-то написанных Ноэлем, странным образом прибавляла сил. Вера в то, что впереди всегда что-то есть – люди, дороги ли, берега… Ведь только вера и держит, когда ничего другого уже не осталось.

И форты дрогнули. «Арион» вошёл в бухту.

Люди позади Полковника галдели, не веря своим глазам. Таких кораблей в Южной Пристани не видели очень, очень давно.

Полковник почувствовал, как сердце вновь пустилось галопом и кровь застучала в висках. Это было невозможно, невероятно! Они всё-таки сумели! «Арион» накренился на левый борт, меняя курс. Теперь он совершенно точно направлялся сюда, к старому причалу, где его ждал оставленный пятьдесят лет назад корабельный маг. А он – ждал.

– Получилось… – прошептал Полковник, сам себе не веря.

Внезапно Лазарь Моисеевич выдернул из его руки свою, разрывая связку. От резкого перепада силы Полковник едва не упал в обморок – аж в глазах потемнело. Но он услышал, как Лазарь ясно и удивлённо произнёс:

– Я не держу иллюзию. Клянусь всеми свитками Торы, я не держу иллюзию!

Когда перед глазами прояснилось, Полковник увидел «Арион» совсем близко от пристани. Паруса почти все были спущены, но ни одного человека на борту он не разглядел. Казалось, что парусник идёт сам собой. И он – настоящий. Таких подробных иллюзий просто быть не может… Полковник сморгнул. Ему казалось, что он ясно видит каждую заклёпку, каждую щёлочку между досками в обшивке, каждое медное кольцо в люверсах на парусах.

Ветер свистел в такелаже, волны плескали в борта, корпус поскрипывал от нагрузки, и все эти звуки Полковник тоже явственно слышал. Иллюзия бы так не звучала.

«Кто-то на берегу, – подумал Полковник, – очень хотел поверить в то, что «Арион» – не фантом. И поверил. Может быть, это даже были мы».

– Боже мой, он же настоящий, – выдохнула Клархен и схватила его за руку.

Полковник ещё раз сморгнул – в глазах мутилось непонятно отчего. И тут увидел Ноэля. Он по-прежнему стоял на пирсе, только живой, молодой и одетый в новую, с иголочки форму морского мага в звании лейтенанта. Старую, довоенную ещё форму… Полковник никогда не видел Ноэля молодым, даже на фотографиях, но сразу его узнал. Он был всё такой же черноглазый и франтоватый. А тело, которое лежало рядом с ним на пирсе, было просто мёртвым телом.

«Арион» медленно подваливал к пристани. Ноэль обернулся и помахал друзьям.

Полковник не оборачивался, но спиной чувствовал, как замерли стоявшие на пристани люди. И те, кто попал в поле его зрения, тоже замерли, глядя, как величественно проплывают мимо белые борта и высоко над головой солнечный свет рассекают паутинные нити такелажа. На пирс со стуком упали сходни. Ноэль взбежал по ним легко, но, уже стоя на палубе, снова обернулся и прощально взмахнул рукой. Таким Полковник его и запомнил.

А потом сходни втянули обратно, и парусник прошёл мимо пристани медленно, как во сне. Паруса стали подниматься, наполняться ветром, вопреки бризу, дувшему с моря. Вот уже «Арион» развернулся носом к выходу из бухты и пошёл ровно и быстро. Какое-то время Полковник пристально глядел на корму, и ему казалось, что он различает на ней тёмную крошечную фигурку. Однако перед самыми фортами случилось странное. Парусник оторвался от поверхности и пошёл выше и выше. С киля срывались струйки морской воды, медная обшивка днища тускло блестела и казалась зелёной, как малахит.

«Арион» всё поднимался, пока не затерялся среди облаков. Или не растворился в них.

Только тогда Полковник почувствовал, как сильно Клара сжимает его руку.

– Вам не больно? – спросил он, осторожно похлопывая её по запястью.

– Вы это видели? – Словесница посмотрела на него словно издали. – Мы ведь на такое даже не рассчитывали… И, кстати, «Скорая» приехала. Опоздала…

Она махнула рукой себе за плечо. Полковник обернулся: и на причале, и на лестнице, круто сбегающей с обрывистого берега к морю, стояли люди. Через толпу с трудом пробиралась бригада «Скорой помощи»: врач, фельдшер и медицинский маг, все в светло-зелёных костюмах и накинутых поверх форменных синих куртках с красным крестом на спине.

– И они таки не зря приехали, – слабым голосом сказал Лазарь Моисеевич. Он сидел за столом как-то странно, сгорбившись, и держался за левый бок. Лицо его казалось бледным до синевы. – Полковник, будьте добры… позовите… Что-то сердце прихватило.

Полковник охнул и как мог быстро бросился медикам навстречу.

– Даже не думайте платить! – От обиды у Урсулы даже голос дрожал. – Это от заведения! Скажите ему – Урсула сама пекла, своими руками!

Полковнику ничего не оставалось, как принять бумажный пакетик с пряно пахнущим печеньем и клятвенно пообещать сегодня же передать его Лазарю в больницу.

– Скажите, мы в «Морской ведьме» все ждём, когда он вернётся. – Урсула чмокнула Полковника в щёку и ушла за стойку.

«Кажется, я был неправ, – подумал Полковник. – Похоже, мы здесь не так уж одиноки».

Полковник и Клархен сидели за памятным столиком под пальмой. Несмотря на ранний час, в кафе, кроме них, уже были посетители, и все они нет-нет да бросали любопытствующие взгляды на старых магов. Сейчас в Южной Пристани только и разговоров было, что о возвращении «Ариона».

Ещё бы! Вчера они на весь вечер стали героями новостей. Правда, ещё раньше их допросили в полиции – но отпустили. Лазаря не допрашивали – он лежал в кардиологии, и врачи пускали к нему посетителей весьма неохотно.

Исключительное всё же дело – вернуть с того света целый парусник.

Полковник посмотрел на Клару. Она после вчерашних подвигов всё ещё выглядела довольно бледно, но улыбнулась ему в ответ и попросила:

– Передайте мне капучино, пожалуйста.

Он передал. Их руки встретились, и в голове у Полковника ясно вспыхнуло ощущение их вчерашней связки: две бусины, скользящие рядом по туго натянутой леске. Он поморгал, прогоняя видение. Когда прогнал, оказалось, что чашка с кофе стоит посередине стола, а их с Клархен пальцы всё ещё соприкасаются.

– Клархен, – внезапно спросил Полковник, – а почему вы всё-таки не уехали из Южной Пристани? Ведь могли же!

Она улыбнулась – поняла, почему он спросил. И ответила.

«Никогда не бывает слишком поздно, – потрясённо подумал Полковник, держа её руку в своей. – Пусть иногда кажется, что жизнь кончена и нет надежды, но всё же в густом тумане будущего всегда ждут впереди берега неведомых земель. Надо только об этом помнить».

За пыльными витринами кафе плыли осенние облака, похожие на идущие полным ходом парусники.

Сноски

1

Д. Мережковский. «Что ты можешь? В безумной борьбе».

2

История из цикла «Луна в стакане с виски» Эрика Гарднера.

3

Сокращенно от «восемнадцатилетний Джеймсон» – жаргонное название виски «Джеймсон», выдержанного 18 лет.

4

Двусторонняя деревянная палочка, которой ударяют по ирландскому бубну – баурану.

5

Мелодическая трубка волынки.

6

Имеется в виду размер джиги – 6/8.

7

Перевод песни «Whole heap of little horses» Натальи Каравановой.

8

Служба Контроля над Магией.

Content

Некроманты (сборник)

От составителей

Ник Перумов Неправильное лето

Наталья Караванова Шкатулка с секретом

Эрик Гарднер Дэдкендэнс

Надежда Трофимова Когда наступит Рагнарёк

Наталья Болдырева Колдун

Александра Давыдова, Максим Тихомиров К вопросу о сваях

Мила Коротич Иероглиф на губах

Вячеслав Бакулин Живой, мертвый, плывущий

Евгения Данилова Последний рейс

Сергей Игнатьев Тоттен-штаффель «Уроборос»

Юлия Рыженкова Z-люди

Михаил Кликин Дети

Евгения Максимова Данька

Наталья Колесова Случай из смерти

Игорь Корель, Наталья Федина Дочь Таксидермиста

Дарья Зарубина Я буду ждать тебя в зимнем лесу

Эльдар Сафин Гость с солнечной стороны

Наталья Колесова Я умерла

Юстина Южная Живчик

Ирина Черкашина Берега неведомых земель

Сноски