Гюи Шантеплёръ

Невѣста „1-го Апрѣля“

Романъ

Гюи Шантеплёръ (Жанна Дюсса 1870-1951)

Невѣста «1-го апрѣля», романъ

Guy Shantepler (Jeanne Dussap) «Fiancée d'Avril», 1898

Премировано Французской Академiей.

Переводъ съ французскаго Е. Желѣзновой.

С.-Петербургъ

Русское Книжное Товарищество „Дѣятель“

1913.

Аннотация

Роман о любви. История, которая началась с невинной шутки, а закончилась трепетной любовью.

Часть первая.

I.

Большая дорога, уже совершенно бѣлая, пылилась на мартовскомъ солнцѣ. Мишель Треморъ перешелъ черезъ ровъ, заросшій терновникомъ, и углубился въ лѣсъ, вступивъ на тропинку, которая спускается къ круглой площадкѣ Жувелль и лѣниво задерживается въ граціозныхъ, нѣжныхъ извилинахъ до сліянія съ ней.

Деревья, покрытыя блѣдной зеленью, готовою поблекнуть при первомъ заморозкѣ, сохраняли еще свои зимніе силуэты и выдѣлялись на небѣ легкими, воздушными линіями, какъ бы начерченными въ минуту грезъ какимъ-нибудь японскимъ художникомъ, очень утонченнымъ и отчасти химеричнымъ. Въ травѣ, покрытой звѣздами анемонъ, „болѣе пышно одѣтыми, чѣмъ Соломонъ во славѣ своей“, прошлогодніе листья лежали распростертые и можетъ быть покрывали своимъ коричневымъ покровомъ скелеты птичекъ, не вынесшихъ стужи. Между тѣмъ, неясный шумъ пробужденія исходилъ изъ земли; невидимыя крылья разсѣкали воздухъ или трепетали въ кустарникахъ; испаренія изъ безчисленныхъ, нераздѣльно слившихся ароматовъ, распространялись вокругъ и казались вѣстниками какой-то блаженной страны… Изъ этого маленькаго мірка, котораго коснулось разрушеніе, гдѣ уже трепетала новая жизнь, изъ этого неяснаго ропота, чириканья вокругъ свиваемыхъ гнѣздъ, шума источниковъ и ручейковъ, треска неожиданно сломившейся сухой вѣтки, изъ этого живительнаго дыханія, въ которомъ вѣроятно соединялось благоуханіе расцвѣтшихъ утромъ цвѣтовъ съ тяжелымъ болотнымъ запахомъ какого-нибудь погибшаго растенія, медленно распадающагося въ прахъ, изъ всего этого сложнаго окружающаго исходила могучая прелесть. Это была меланхолія исчезающихъ вещей, нѣжное очарованіе ихъ бренности, соединенное съ торжествующей радостью, съ яснымъ величіемъ ихъ вѣчнаго возрожденія.

Это очарованіе чувствовалось сильно, хотя безсознательно, Мишелемъ Треморомъ, который быль скорѣе мечтателемъ, чѣмъ аналитикомъ въ обычномъ смыслѣ слова.

Въ первый ясный день онъ вырвался изъ квартиры, въ которой жилъ ежегодно по 3 — 4 мѣсяца на улицѣ Божонъ, гдѣ ему приходилось отчасти поневолѣ, въ силу обстоятельствъ смѣшиваться съ парижской жизнью, и онъ съ наслажденіемъ поселился въ Ривайерѣ. Здѣсь то онъ имѣлъ обыкновеніе скрываться послѣ зимы, или между двумя путешествіями, чтобы поработать или передохнуть въ стѣнахъ своей старой башни Сенъ-Сильвера.

Шесть или семь лѣтъ тому назадъ Мишель нанялъ башню Сенъ-Сильвера на одинъ сезонъ, затѣмъ пріобрѣлъ ее въ собственность. Этотъ единственный уцѣлѣвшій остатокъ исчезнувшаго замка соблазнилъ молодого человѣка поэзіей гордой дряхлости и имѣлъ въ его глазахъ двойное преимущество тѣмъ, что не былъ слишкомъ отдаленъ отъ Кастельфлора, лѣтняго мѣстожительства его зятя, не будучи въ то же время настолько близко, чтобы слѣдовало бояться слишкомъ частыхъ набѣговъ его свѣтскихъ знакомыхъ, которыми ему угрожала, смѣясь, его сестра.

Прелестный уголокъ — Ривайеръ! Двѣ тысячи душъ — самое большее, чистенькіе домики и цвѣтущіе сады вокругъ церкви, изящной какъ игрушка, затѣмъ лѣса, поля, ручьи, ключи, и повсюду, въ окрестностяхъ, не считая Кастельфлора и Прекруа, самыхъ значительныхъ владѣній этой мѣстности, изящныя виллы, кокетливые маленькiе замки, сидящіе у воды или взгромоздившіеся на вершину пологаго холма… Ничего грандіознаго, даже ничего очень оригинальнаго, но грація, радостное спокойствіе и что-то такое привлекательное, интимное и очаровательно-свѣжее, отличающее деревни Иль-де-Франса.

МишельТреморъ — ученый путешественникъ изслѣдовавшій, объѣхавшій нѣсколько странъ, вернувшійся на Рождество изъ Испаніи и готовый сѣсть на пароходъ, чтобы въ первыхъ числахъ мая отправиться въ Норвегію, разсчитывая посѣтить еще нѣсколько другихъ мѣстностей, любилъ отдыхать взоромъ, утомленнымъ экзотическими видами, на этомъ мирномъ горизонтѣ, гдѣ Марна отливала на солнцѣ расплавленнымъ серебромъ и гдѣ въ ясную погоду рисовались туманные холмы, растушеванные въ сѣровато-голубоватый цвѣтъ. И фантастическіе зигзаги тропинки Жувелль развлекали его, такъ какъ онѣ давали ему возможность воспринимать каждый разъ по новому, по капризу свѣтовыхъ лучей, хрупкую и бѣлую колоннаду однѣхъ и тѣхъ же березъ, величественный, неутѣшный жестъ того же самаго дуба, струю прозрачной воды, которая съ вышины утеса падала капля за каплей на мохъ тѣхъ же самыхъ камней.

Круглая площадка Жувелль — прогалина, гдѣ изъ ниши, прислоненной къ стволу бука, улыбалась святая въ вышитомъ платьѣ, съ челомъ, увѣнчаннымъ звѣздами, — была его любимымъ убѣжищемъ.

Трава, которую здѣсь некому было топтать, густо росла подъ деревьями, огромныя вѣтви которыхъ почти соединялись, образуя куполъ; подлѣ кустовъ расцвѣтали первыя фіалки, еще безъ запаха, но желанныя и дорогія провозвѣстницы весны. Мало-по-малу вѣтеръ совсѣмъ стихъ. Ни одна вѣточка не шевелилась въ воздухѣ, спокойномъ, отяжелѣвшемъ, черезчуръ тепломъ для этого времени года, исполненнаго неясныхъ обѣщаній. Мишель бросилъ на мохъ свой темный плащъ и растянулся со вздохомъ удовольствія. Одно мгновеніе онъ глядѣлъ на потемнѣвшее небо, казавшееся сѣрымъ сквозь переплетенныя вѣтви, затѣмъ онъ открылъ книгу, принесенную имъ съ собой, но лишь за тѣмъ, чтобы вынуть нѣсколько голубыхъ листиковъ, вложенныхъ между страницами, на которыхъ выдѣлялся крупными остроконечными буквами изящный женскій почеркъ:

„Милый, дорогой братъ.

„Я тебѣ пишу не съ тѣмъ, чтобы доставить тебѣ удовольствіе, но съ тѣмъ, чтобы тебя побранить. Я сегодня утромъ говорила моему мужу: рѣшительно, болѣзнь увеличивается. Еще Бетюну куда ни шло ѣхать запереться въ Ривайеръ съ конца марта, такъ какъ онъ тамъ что-то строитъ въ Прекруа… Но я не думаю, чтобы голубятня С.-Сильвера была доступна украшенію. Но тогда?… Если я не вмѣшаюсь, братишка, то въ одинъ прекрасный день ты проснешься монахомъ картезіанскаго ордена. Это было бы жаль!

„Ты, значитъ, скучалъ въ Парижѣ? Нужно было пріѣхать къ намъ въ Каннъ. Сезонъ былъ чудесный! Май Бетюнъ разскажетъ тебѣ о нашихъ карнавальскихъ безумствахъ. Всего только три недѣли тому назадъ она насъ покинула со своими малютками, вызванная въ Парижъ, гдѣ она находится вѣроятно и теперь, по случаю болѣзни одной изъ своихъ старыхъ филадельфійскихъ знакомыхъ, миссъ Стевенсъ, проведшей также зиму въ Каннѣ… довольно скучной особы! но… однако на чемъ я остановилась? Ахъ да, я тебѣ попросту говорила, что хотѣла бы тебя видѣть здѣсь. Робертъ былъ бы въ восторгѣ отъ твоего посѣщенія. Климатъ юга настолько излѣчилъ его гортань, что онъ съ жадностью изыскиваетъ случай, чтобы упражнять ее политическими спорами, а ты знаешь, я недостаточно сильна въ этомъ; твой племянникъ только и клянется святымъ отшельникомъ Треморомъ, а у Низетты глаза такъ и сіяютъ, какъ только произносится твое имя… Что касается меня, я умираю отъ желанія тебя расцѣловать. Вотъ уже шесть мѣсяцевъ, какъ я этого не дѣлала… а мы оба съ тобой такіе любители писать письма, что до твоего послѣдняго письма мы перекинулись всего тремя письмами въ стилѣ телеграммъ. Поэтому ты понимаешь, что у меня есть тысячи вещей, которыя необходимо тебѣ разсказать… Моя голова полна проектовъ. Не смѣйтесь, милостивый государь, мнѣ 32 года, я на 14 мѣсяцевъ старше Васъ и чувствую ужасную отвѣтственность; это существованіе Вѣчнаго Жида или пустынника тебѣ совершенно не подходитъ, я хочу тебя женить, дорогой Мишель; я даже подыскала тебѣ жену.

„Почему я не сижу подлѣ тебя, на какой-нибудь изъѣденной червями старой кафедрѣ башни Сенъ-Сильвера, облокотившись на старый столъ, заваленный пергаментами. Мнѣ было бы такъ пріятно отвѣчать на твои вопросы: сколько ей лѣтъ, хороша ли она? Ей 22 года, братишка, и она хорошенькая, къ тому же ты ее знаешь. Ты ее видѣлъ у меня за обѣдомъ, кажется 6 лѣтъ тому назадъ. Въ сопровожденiи своей почтенной воспитательницы, боготворившей ее и нѣжно называвшей Занной, она провела въ Парижѣ нѣсколько мѣсяцевъ, чтобы исполнить желаніе бабушки и изучить болѣе основательно языкъ, которымъ тамъ говорятъ и которому не выучатъ грамматики. Ты только что вернулся изъ какой-то варварской страны и собирался вновь отправиться въ Богъ вѣсть какую. У меня было приглашено около полдюжины человѣкъ и между ними твой другъ Альбертъ Даранъ, читавшій намъ нѣчто въ родѣ лекціи по археологіи, раскопкамъ, о Саламбо и о столькихъ скучныхъ вещахъ, что несчастное дитя заснуло, къ великому конфузу уважаемой воспитательницы…

„Ты помнишь, не такъ ли? Но я сжалюсь надъ твоимъ любопытствомъ. Дѣло идетъ о дочери мистрисъ Джексонъ, о нашей маленькой американской кузинѣ, о той сиротѣ, бабушкой которой была наша тетка Регина. Вотъ уже во второй разъ она осиротѣла, бѣдная Занна! Ея единственный родственникъ дядя, усыновившей ее, умеръ въ прошломъ году. Она пріѣхала въ Каннъ въ декабрѣ съ этой старой миссъ Стевенсъ изъ Филадельфіи, знакомой именно съ госпожой Бетюнъ, и сдѣлалась лектрисой этой послѣдней, не столько ради увеличенія своихъ доходовъ, сколько для того, чтобы чувствовать себя подъ защитой: странная вещь, когда подумаешь, что рѣчь идетъ объ американкѣ! Эта молодая дѣвушка — сокровище, мой дорогой Мишель! и добрая, сердечная! Правда, небогатая, — ты знаешь, что тетя Регина ничего не оставила, а наслѣдство пріемнаго отца болѣе чѣмъ скромно, но что тебѣ изъ того? Ты никогда не удостаивалъ взглядомъ всѣхъ тѣхъ особъ съ прекраснымъ приданымъ, которымъ я тебя представляла… Однимъ словомъ, эта прелесть меня покорила, и мой энтузіазмъ могъ бы еще долго говорить по этому поводу, но я жду, чтобы окончить мою защитительную рѣчь, когда буду имѣть тебя подъ моимъ материнскимъ взглядомъ. Какое торжество, братъ, если бы моему сумасбродству удалось женить мудрость!…

„Кстати, насчетъ сумасбродства, угадай, кого я видѣла въ прошлый разъ въ Монте-Карло? Она была проѣздомъ, вдова и болѣе чѣмъ когда-либо очаровательная женщина. — Франко-русскій союзъ, мой милый, или другими словами графиню Вронскую. Графъ умеръ внезапно отъ кровоизліянія въ мозгъ, и такъ какъ онъ умеръ безъ завѣщанiя, красавица Фаустина возвращается въ Парижъ такой же бѣдной, какъ въ тѣ дни, когда вы вздыхали, ты и она, подъ сѣнью Кастельфлора. Это вѣрно, что въ продолженіе семи лѣтъ она имѣла удовольствіе ухаживать за ревматизмами Вронскаго!

„Я, вполнѣ естественно, воздержалась обратиться съ разговорами къ этому ненавистному для меня созданію, и всѣ эти подробности узнала отъ г-жи Вернье, влюбленной въ нее. Между нами, мнѣ кажется, Вронскій не внушилъ Фаустинѣ отвращенія къ браку, — что въ высшей степени удивительно, — и у нея большая охота выудить себѣ новаго мужа; и вотъ, немного утомленная Невскимъ проспектомъ, она явилась попытать счастья въ окрестностяхъ Булонскаго лѣса. Она можетъ закинуть новую удочку въ Оперѣ будущую пятницу. Эта милая маленькая Вернье довела свою угодливость до того, что дала ей свою ложу. Видишь, я не довольствуюсь болтовней, я сплетничаю.

„До скораго свиданія, любимый братъ… Подумай немного о моей прелестной молоденькой американкѣ. Хотя ты этого совершенно не заслуживаешь, я все же нѣжно цѣлую тебя:

Твоя Колетта“.

Мишель прочелъ внимательно отъ начала до конца это длинное письмо, изъ котораго онъ успѣлъ лишь просмотрѣть первыя строки, такъ какъ оно было подано ему въ ту минуту, когда онъ уходилъ. Проектъ его сестры вызвалъ усмѣшку въ его карихъ глазахъ. Женить его, да еще на иностранкѣ, дальней родственницѣ, имя которой минуту назадъ онъ не былъ бы въ состояніи вспомнить!

Новая выдумка этой прелестной, сумасбродной Колетты!

Внучка тети Регины. На самомъ дѣлѣ эти слова говорили слишкомъ мало.

Романическое замужество м-ль Регины Треморъ съ ученымъ филадельфійскимъ врачемъ, докторомъ Брукомъ, прибывшимъ въ Парижъ на конгрессъ, совершилось лѣтъ за пятнадцать до рожденія Мишеля; и такъ какъ появленія г-жи Брукъ во Франціи становились съ теченіемъ времени все рѣже и рѣже, Мишель видѣлъ тетю Регину одинъ только разъ уже вдовую, всю въ черномъ, съ лицомъ уже поблекшимъ, которое избороздили слезы, съ еще бѣлокурыми волосами, которые упрямо продолжали виться подъ креповой шляпкой. Ее знали за небогатую, — лабораторія и клиники ея мужа поглотили столько денегъ!… Чувствовалось, что она утомлена Америкой и американцами, которые такъ же мало понимали ее, какъ и она ихъ. Однако раньше, чѣмъ возвратиться въ Филадельфію, гдѣ была замужемъ ея единственная дочь, она сказала: „кончено, я больше не вернусь сюда“. И она болѣе не вернулась и писала лишь только черезъ долгіе промежутки. Она потеряла во время эпидеміи и зятя и дочь; наконецъ она умерла и сама, уставъ отъ жизни, не оставивъ на свѣтѣ никого, кромѣ внучки, 14-лѣтней дѣвочки.

Это дитя, неизвѣстное европейскимъ родственникамъ, и была миссъ Джексонъ, маленькая Занна, дружески принятая г-жей Фовель въ Парижѣ и которой она страстно увлеклась въ Каннѣ шесть лѣтъ спустя.

Читая письмо г-жи Фовель, племянникъ тети Регины неясно представилъ себѣ неопредѣленный силуэтъ маленькой бѣлокурой дѣвочки, съ которой онъ не сказалъ и десяти словъ и которая дѣйствительно заснула въ гостиной однажды вечеромъ, когда, по своей тогдашней привычкѣ, Альбертъ Даранъ говорилъ объ археологіи, а онъ, Мишель, погруженный въ мучительную думу, давалъ себя убаюкивать этому дружескому голосу, не стараясь вникать въ смыслъ произносимыхъ словъ.

Шесть лѣтъ! Прошло шесть лѣтъ! Какъ время медлило закончить свое, все сглаживающее дѣло. Насколько быстро оно смѣнило любовь ненавистью, настолько много потребовалось дней, чтобы смѣнить ненависть равнодушіемъ и облечь забвеніемъ прошедшее!

Съ машинальной тщательностью Мишель сложилъ голубые листочки и вложилъ ихъ въ свой бумажникъ. Уже маленькая американская кузина и брачныя мечтанія г-жи Фовель затерялись въ туманѣ. Мозгъ молодого человѣка былъ заполненъ словами этого длиннаго письма, которыя одни только нашли себѣ отзвукъ: „угадай, кого я видѣла въ Монте-Карло. Она была проѣздомъ, вдова и болѣе чѣмъ когда-либо очаровательная женщина“.

Сироты съ самаго дѣтства и отданные подъ опеку г-на Луи Тремора, брата ихъ отца, Колетта и Мишель воспитывались почти самостоятельно. Г-нъ Луи Треморъ нѣжно любилъ своего племянника и свою племянницу, но человѣкъ въ лѣтахъ, холостякъ и немного эгоистъ, каковы даже лучшіе изъ старыхъ холостяковъ, онъ нашелъ за самое удобное заимствовать у Телемскаго аббатства [1] главное правило своей педагогической системы: „дѣлай, что хочешь! („Fау се qие ѵоudrаs“).

Ни Мишель, ни Колетта не знали никакихъ другихъ правилъ. Если дядѣ Луи не пришлось никогда раскаяться серьезно въ такомъ полнѣйшемъ попустительстве, то это благодаря тому, что онъ проявилъ извѣстную прозорливость, довѣряя прямой и великодушной природѣ дѣтей, переданныхъ его попеченію. Однако, умирая, оплакиваемый Колеттой, выданной очень молодой замужъ за извѣстнаго адвоката, и Мишелемъ, который, полный хозяинъ своего состоянія и своего времени, казалось, распоряжался недурно тѣмъ и другимъ, онъ могъ констатировать забавную противоположность въ практическихъ слѣдствіяхъ своей теоріи.

Уже ранняя юность брата и сестры характерно различались въ этомъ пунктѣ. Въ то время, какъ м-ль Треморъ, хорошенькая, изящная, любимая всѣми, добрая и конечно сердечная, хотя немного легкомысленная, немного поверхностная, готовилась къ блестящему замужеству и, мѣшая воспоминанія пріема, бывшаго наканунѣ, съ надеждами на балъ слѣдующаго дня, шла по жизненному пути съ веселымъ спокойствіемъ, Мишель, серьезный, осторожный, всегда готовый, подобно извѣстнымъ растеніямъ, уйти въ самого себя, читалъ, размышлялъ и много работалъ въ своей слишкомъ серьезной и уединенной жизни. Принципы дяди Тремора, осуществившіе въ Колеттѣ совершенный типъ свѣтской личности, сдѣлали изъ Мишеля нѣчто въ родѣ цивилизованнаго дикаря.

Окружающіе смѣялись надъ неловкостью молодого человѣка, надъ его разсѣяннымъ, равнодушнымъ видомъ „стараго ученаго“, изумлялись его способностямъ къ древнимъ восточнымъ языкамъ, къ сухому изученію которыхъ онъ приступилъ, приготовляясь въ то же время въ Археологическій институтъ, и никто на свѣтѣ не подозрѣвалъ тогда, что въ груди этого большого, застѣнчиваго и молчаливаго юноши билось сердце, алчущее нѣжности, что въ умѣ этой библіотечной крысы, напичканной ученостью, трепетало романтическое воображеніе 15-лѣтней пансіонерки, влюбленной въ сказочнаго принца.

Принцесса Мишеля не пришла на землю изъ идеальнаго міра фей. Какъ простая смертная, она проходила тотъ же курсъ музыки, какъ и Колетта: это была бѣдная принцесса, жившая скромно съ матерью вдовой на пятомъ этажѣ одного изъ парижскихъ домовъ и носившая очень буржуазное имя Фаустины Морель.

Мишель и Фаустина были почти однихъ лѣтъ; они встрѣтились въ первый разъ какъ-то въ четвергъ на террасѣ Люксембургскаго парка во время игры въ жмурки; съ тѣхъ поръ фантазія юноши придавала всѣмъ героинямъ романа, басенъ и даже исторіи, пышные волосы свѣтло-золотистаго цвѣта, блѣдный цвѣтъ лица, темные зрачки съ рыжеватымъ оттѣнкомъ, а въ особенности пурпуровый ротъ, который утончала улыбка, улыбка необъяснимая, о которой нельзя было сказать, была ли она насмѣшливая или веселая, кокетливая или горькая. Въ это время Фаустина была избранницей Колетты, привязавшейся къ ней съ удивительной, даже довольно странной, горячностью. Мишель видѣлъ, какъ росла, хорошѣла, великолѣпно расцвѣтала и превращалась въ женщину, та, которая сдѣлалась единственной цѣлью, единственнымъ желаніемъ его юности, послѣ того какъ она была идеаломъ его грезъ школьника.

Было бы достаточно м-ль Морель уступить настояніямъ Колетты, желавшей увлечь ее въ свой вихрь баловъ, чтобы Мишель чаще отказывался отъ своихъ вечеровъ, посвященныхъ работѣ; но съ преждевременной серьезностью и кроткимъ достоинствомъ, производившими впечатлѣніе на дядю Тремора, хорошенькая дѣвушка воспрещала себѣ удовольствія богатой жизни, къ которымъ ей не позволяло стремиться ея матерьяльное положеніе.

Между тѣмъ, хотя г-жа Морель и ея дочь отказывались присутствовать на балахъ и парадныхъ обѣдахъ, ихъ отвѣтъ былъ совсѣмъ иной, когда дѣло шло о семейномъ вечерѣ, и когда Колетта вышла замужъ за г-на Фовель, Фаустина, приглашаемая въ Кастельфлоръ, проводила тамъ ежегодно по нѣсколько недѣль. Простая, изящная, принимавшая съ молодыми людьми, и съ Мишелемъ въ особенности, видъ надменной сдержанности, мало говорившая, намѣренно достаточно, чтобы дать почувствовать прелесть необыкновенно образованнаго ума, молодая дѣвушка завоевала восхищеніе г-на Тремора. Она немного удивляла Роберта Фовеля, не спѣшившаго пока дѣлать своего заключенія, но уже потерявшаго всякую надежду сдержать когда-либо необузданный энтузіазмъ Колетты по отношенію къ подругѣ. Что же касается Мишеля, онъ подчинялся ея очарованію, не стремясь къ тому же отъ него освободиться. Онъ любилъ свою маленькую подругу дѣтства до готовности молиться ей на колѣняхъ, любоваться съ поклоненіемъ, воплощать свои лучшія мечты въ одно единственное созданіе; онъ любилъ ее со всѣмъ пыломъ своего одиночества, со всей страстью своей замкнутой юности, со всѣми долго обуздываемыми силами своего существа, онъ любилъ ее съ безконечнымъ благоговѣніемъ и съ пламеннымъ волненіемъ, — съ торжествующей радостью и съ рыданіями отчаянія и изъ всего этого упоенія, этой наивной скорби онъ дѣлалъ великую чудесную тайну, хранимую имъ ревниво въ самомъ себѣ.

Однако, въ одинъ лѣтній вечеръ, въ теплой опьяняющей тишинѣ сада Кастельфлора, онъ заговорилъ; боязливое, страстное признаніе полилось изъ его устъ; тогда статуя, казалось, ожила. Мишель могъ убѣдиться, что онъ любимъ этой прекрасной молодой дѣвушкой, бѣдность которой проявлялась такъ гордо. Въ силу своей любимой поговорки, дядя Треморъ не сдѣлалъ къ тому же никакого возраженія противъ предполагаемой женитьбы своего племянника, но время помолвки должно было быть продолжительнымъ, и по совѣту г-на Фовеля было рѣшено, что она будетъ объявлена офиціально только черезъ годъ, когда Мишель, оканчивающій успѣшно Археологическій институтъ, отбудетъ воинскую повинность. Молодой человѣкъ покорился. Радость надежды преобразила его серьезное лицо. Всю весну вахмистръ подавалъ ему чудныя письма; въ дни отпусковъ Фаустина нѣжно и взволнованно принимала его.

Что произошло затѣмъ? Какъ случилось, что г-жа Морель и ея дочь очутились въ новомъ смѣшанномъ обществѣ, въ обществѣ интернаціональномъ и немного шумливомъ, гдѣ встрѣчались въ одно и то же время очень высокопоставленные и очень незначительные люди?

Какимъ стеченіемъ обстоятельствъ были онѣ доведены до того, чтобы почувствовать честолюбіе, до того времени имъ неизвѣстное? Это то, чего не могли постичь Треморы.

Но малу-по-малу письма невѣсты начали приходить рѣже, и когда Мишель, наконецъ покончивъ съ своей военной службой, пріѣхалъ въ Парижъ, обезпокоенный, влюбленный до безумія, всѣ его просьбы, всѣ мольбы о любви были напрасны. М-ль Морель спокойно объявила, что она много раздумывала и что, читая яснѣе въ глубинѣ своей души, она поняла, что она и Мишель не могли дать другъ другу счастья… Пурпуровый ротикъ съ таинственной улыбкой говорилъ наугадъ, но бѣдный влюбленный не думалъ вовсе оспаривать основательность представляемыхъ объясненій.

Мѣсяцъ спустя Фаустина Морель вышла замужъ за стараго графа Станислава Вронскаго, русскаго архимилліонера.

Мишель былъ изъ тѣхъ, которые „страдаютъ и умираютъ молча“. Онъ облекъ свое отчаяніе въ такую же тайну, какой онъ окружалъ свою любовь, и не позволилъ никому постичь всю его силу; но онъ забросилъ свои книги, разорвалъ начатыя работы и измѣнилъ образъ жизни. Почти въ продолженіе цѣлаго года онъ отдавался удовольствіямъ, какъ ранѣе отдавался ученію, искалъ въ нихъ забвенія съ какой-то подавленной яростью; затѣмъ, утомившись, чувствуя все-таки, насколько эта жизнь наслажденій, которую онъ себѣ устроилъ по своей волѣ, давила его теперь, угрожая его нравственной свободѣ, онъ сдѣлалъ большое усиліе, вырвался изъ Парижа, уѣхалъ въ Каиръ и находился полгода въ отсутствіи.

Злыя чары были разбиты, но человѣкъ, котораго Мишель обрѣлъ въ себѣ и явилъ своимъ близкимъ, нисколько не напоминалъ уже ни застѣнчиваго, боготворившаго Фаустину юношу, ни восторженнаго студента, ждавшаго всего отъ науки и мечтавшаго посвятить ей всю свою умственную жизнь.

Этотъ новый человѣкъ жилъ и говорилъ, какъ всѣ ему подобные: онъ много путешествовалъ и печаталъ иногда свои путевыя впечатлѣнія; если онъ временно удалялся въ старую башню, которую онъ купилъ, не посовѣтовавшись ни съ кѣмъ, и за порогъ которой допускались немногіе изъ смертныхъ, то его тѣмъ не менѣе встрѣчали ежегодно на театральныхъ премьерахъ и вернисажахъ выставокъ, на ученическихъ спектакляхъ въ залѣ Боденьера, на генеральныхъ репетиціяхъ, на музыкальныхъ утрахъ въ аллеѣ Пото, въ литературныхъ погребкахъ и даже въ свѣтѣ, гдѣ онъ появлялся безукоризненно изящный, съ равнодушной вѣжливостью и скучающей улыбкой.

Вѣчный оптимистъ, дядя Треморъ умеръ, поздравляя себя съ метаморфозой, не задавая себѣ, однако, вопроса, не оставалось ли чего-нибудь отъ молодого дикаря, котораго онъ нѣкогда внутренно порицалъ за его нелюдимый трудъ и слишкомъ пылкія чувства, подъ банальной маской парижскаго джентльмена, учтивыя манеры и интеллигентную праздность котораго онъ теперь одобрялъ. Эта маска спадала дѣйствительно только въ уединеніи голубятни Сенъ- Сильвера или вдали отъ Парижа и Ривайера, въ другомъ одиночествѣ, въ томъ, которое создаетъ толпа, гдѣ бываешь только путешественникомъ, незнакомцемъ…

Такимъ образомъ протекло восемь лѣтъ, исцѣляющихъ рану. Мишель никогда не видѣлъ болѣе свою прежнюю невѣсту, и мало-по-малу чарующій образъ покинулъ его воспоминанія; между тѣмъ, послѣ этихъ восьми лѣтъ, прочитавъ на площадкѣ Жувелль имя, которое Колетта, сама слишкомъ непостоянная, чтобы вѣрить въ вѣчную печаль, начертала легкою рукой, Мишель задрожалъ.

Подобно Мишелю, подобно многимъ, Фаустина ждала отъ жизни больше, чѣмъ жизнь могла ей дать; тщетными были ея хитрости, ея мелкіе расчеты честолюбивой женщины. Станиславъ Вронскій былъ изъ тѣхъ людей, которые боятся, чтобы, дѣлая завѣщаніе, не напомнить смерти о своемъ возрастѣ. Бѣдное созданіе, потерять себя и для чего!

II.

День разгорался. На небѣ мѣдный свѣтъ обрамлялъ огромныя причудливыя облака, сгущавшіяся и спускавшіяся незамѣтно до горизонта. Мишель Треморъ еще не собрался открыть захваченную съ собою книгу; онъ повторялъ себѣ всю исторію своей юности, находя удовольствіе вспоминать свои мысли, чувства того времени, улыбаясь не совсѣмъ весело ихъ свѣжей непосредственности.

Капля дождя упала ему на руку, но онъ не обратилъ на это вниманія.

„Бѣдная женщина“, повторялъ онъ себѣ.

Любопытство заставляло лихорадочно работать его мозгъ. Онъ уже не предлагалъ себѣ вопроса, часто посѣщавшаго его въ безсонныя ночи, во время замужества Фаустины: „любила ли она меня?“ И онъ говорилъ себѣ: „теперь, когда она въ свою очередь познала горечь обманутыхъ надеждъ, теперь, когда она знаетъ, что она совершенно напрасно перенесла позоръ продажнаго брака, теперь, когда рокъ отнялъ у нея тѣ деньги, ради которыхъ она не побоялась связать свою молодость и красоту съ дряхлостью старика, теперь, думаетъ ли она обо мнѣ? Думаетъ ли она, что она была бы куда болѣе счастлива, хотя менѣе богата и блестяща, съ несчастнымъ влюбленнымъ, котораго она такъ мучила? Думаетъ ли она, что наслажденіе счастьемъ, которое она дала бы взамѣнъ цѣлой жизни, полной самоотверженiя и горячей любви, не стоило бы возможности появляться при русскомъ дворѣ и тратить золото безъ счета? Сожалѣетъ ли она о томъ, чего нѣтъ? Въ озлобленiи на свою неудавшуюся жизнь предается ли она тѣмъ же безумнымъ мечтамъ, что и я въ самое острое время моего отчаянія? Восклицаетъ ли она: „О! если бы все это было ничто иное, какъ ужасный кошмаръ, если бы, вдругъ, я смогла припасть моей усталой головой къ его груди, почувствовать его губы на моихъ горящихъ глазахъ и забыть все — былое и послѣдующее…“

Облака, лѣсъ освѣтились, затѣмъ раскатъ грома потрясъ все вокругъ. Вернувшись вновь кѣ дѣйствительности Мишель поднялся и, завернувшись въ свой плащъ, торопливо направился къ большой дорогѣ кратчайшимъ путемъ; но дождь увеличивался, а башня Сенъ-Сильвера находилась еще въ разстояніи пяти-шести километровъ. Мишель колебался; въ нѣсколько минутъ онъ могъ достичь другого убѣжища — маленькой часовни, показываемой жителями Ривайера иностранцамъ, какъ одну изъ достопримечательностей округи подъ именемъ „Зеленой Гробницы“.

Неистовый порывъ вѣтра ускорилъ рѣшеніе молодого человѣка; онъ повернулъ назадъ, перешелъ площадку Жувелля и углубился въ высокій лѣсъ, чтобы быстрѣе добраться до „Зеленой Гробницы“.

Это зданіе довольно сомнительнаго, съ точки зрѣнія хронологической точности, готическаго стиля скрывало въ глубинѣ лѣса гробницу неизвѣстнаго рыцаря. Почти болѣе полустолѣтія она была запущена и заросла плющемъ, который съ каждымъ годомъ болѣе и болѣе прочно осѣдалъ на стѣнахъ, портилъ стрѣлки оконныхъ сводовъ, покрывалъ или окутывалъ причудливо украшенныя химерами рыльца водосточныхъ трубъ. Мишель любилъ это меланхолическое мѣстечко. Нѣсколько разъ онъ срисовывалъ искуснымъ карандашомъ внѣшнія детали памятника и гробницу, находившуюся внутри часовни, тѣло таинственнаго рыцаря въ желѣзныхъ латахъ, его мужественныя, немного осунувшіяся черты, закрытые глаза, остроконечную бороду, которая выходила изъ шлема, съ поднятымъ забраломъ, руки, сложенныя въ искусственной позѣ на шпагѣ крестомъ, и даже слѣпилъ цоколь могильнаго ложа: подлѣ украшеннаго гербовыми лиліями щита большая борзая собака, странная, въ родѣ геральдическаго животнаго, которая, казалось, оберегала сонъ рыцаря…

Но на этотъ разъ, молодой человѣкъ не чувствовалъ никакой прелести отъ перспективы уединенныхъ размышленій подъ крышей гробницы. Усталый, промокшій, онъ съ досадой задавалъ себѣ вопросъ, въ которомъ часу ему будетъ возможно вернуться въ башню Сенъ-Сильверъ.

Весь лѣсъ стоналъ подъ все быстрѣе и чаще падавшими дождевыми каплями. Казалось, на все было наброшено покрывало грусти: на деревья съ хрупкой зеленью, которыя какъ бы дрожали отъ стужи, на помутнѣвшіе ручьи, на цвѣточки, склонившіе недолговѣчныя головки и терявшіе блескъ своей бѣлизны.

У Мишеля вырвался возгласъ досады противъ стихій; можетъ быть, кромѣ того, въ глубинѣ души, онъ былъ не особенно удовлетворенъ собою и порицалъ себя за тяжелыя воспоминанія.

Онъ не любилъ болѣе Фаустину, и всякая связь между нимъ и ею была порвана, но ему хотѣлось бы еще услышать о ней или увидѣть ее въ послѣдній разъ; ему хотѣлось бы прочесть въ ея, когда-то такъ горячо любимыхъ, глазахъ раскаяніе, встрѣтить въ нихъ блескъ слезы. Чувство, что о немъ сожалѣетъ, что его оплакиваетъ та, которую онъ такъ оплакивалъ, такъ сожалѣлъ, сознаніе, что онъ не напрасно пережилъ все это, смягчило бы его сердце не чувствомъ отмщенія, но чувствомъ успокоенiя, снисхожденія, ясностью прощенія.

Дождь все лилъ, гонимый яростнымъ вѣтромъ, сгибавшимъ хрупкія деревья и налетавшимъ на другія, ломая своими порывами слишкомъ сухія, негнущіяся вѣтки.

Мишель дошелъ наконецъ до „Зеленой Гробницы“. Когда его высокій силуэтъ, одѣтый въ темный плащъ съ капюшономъ, появился во входѣ, заросшемъ растеніями, крикъ испуга раздался изъ глубины часовни.

Въ полусвѣтѣ, синѣвшемъ послѣдними отблесками дня, сквозившемъ сквозь единственное уцѣлѣвшее отъ времени окно, вынырнулъ мальчуганъ лѣтъ пятнадцати, выглядѣвшій черезчуръ современно въ этой готической часовнѣ въ своей саржевой блузѣ, въ „knicker-bockers” [2] и въ желтыхъ гетрахъ, застегнутыхъ до колѣнъ.

— Ахъ, милостивый государь, васъ можно было принять за рыцаря или за одного изъ его родственниковъ. У васъ совершенно такая же борода, — сказалъ мальчуганъ съ очень легкимъ, но однако, достаточно явственнымъ акцентомъ, чтобы не напомнить опытному слуху о языкѣ Шекспира.

Затѣмъ онъ забавно, съ глубокимъ вздохомъ, добавилъ:

— Ну, знаете, становится легче, когда видишь живого. Я довольна.

И вдругъ, когда незнакомецъ приблизился къ двери, Мишель понялъ, что онъ находится передъ взрослой дѣвочкой или очень молоденькой дѣвушкой, одѣтой въ костюмъ велосипедистки. Велосипедъ былъ тутъ же, непочтительно прислоненный къ каменному ложу; шины его касались лилій на щитѣ.

— Я сомнѣваюсь, чтобы родственники рыцаря явились къ нему отдавать визитъ позже или раньше полуночи, и сознаюсь, что я не зналъ о сходствѣ нашихъ бородъ, — возразилъ Мишель, оправившись отъ своего удивленія и забавляясь апломбомъ дѣвочки, которая робѣла, находясь съ глазу на глазъ со статуей, но почувствовала себя сейчасъ же очень по себѣ съ существомъ изъ плоти и костей, встрѣченнымъ ею въ первый разъ среди лѣса, въ двухъ или трехъ километрахъ отъ всякаго человѣческаго жилья.

— Зато, — продолжалъ онъ, — я прекрасно знаю, что грабители съ большихъ дорогъ показались бы въ настоящій моментъ очень представительными, если бы ихъ сравнили со мною, и я долженъ быть вамъ очень благодаренъ, милая барышня, что вы испугались только привидѣнія, встрѣтивъ меня въ такомъ видѣ, въ какомъ я нахожусь.

— О, даже воръ былъ бы желаннымъ гостемъ, принимая во вниманіе мое состояніе, — возразила девочка, вкладывая въ это „о“всю несознательную забавность своего чужеземнаго выговора.

— Вы бы не поколебались въ выборѣ между карманнымъ воромъ и привидѣніемъ?

— Ни одной минуты.

— Однако, милая барышня, — возразилъ смѣясь Треморъ, — мнѣ кажется, я ни тотъ, ни другой, и если я какимъ-нибудь образомъ могу оказать вамъ услугу, я буду въ восторгѣ. Я предполагаю, что какое-нибудь недоразумѣніе разлучило васъ съ вашими товарищами по прогулкѣ, и вы теперь затерялись въ лѣсу, подобно какъ мальчикъ съ пальчикъ.

Мишель Треморъ обыкновенно придерживался съ женщинами довольно холодной осторожности. Его старая застѣнчивость, которую ему удавалось теперь скрывать передъ другими, но которая была слишкомъ присуща его природѣ, чтобы онъ могъ самъ ее когда-нибудь забыть, мирилась съ этой выдержанностью. Но въ присутствіи этого ребенка, нуждавшагося, можетъ быть, въ его покровительствѣ, и встрѣченнаго имъ внѣ свѣтскихъ условій, онъ держалъ себя вполнѣ естественно, съ немного фамильярнымъ добродушіемъ.

Молодая особа была видимо, оскорблена такой непринужденностью. Можетъ быть, также успокоившись относительно возможности появленія призрака, она почувствовала вдругъ, послѣ перваго впечатлѣнія успокоенія, что ей слѣдовало проявить нѣкоторую осторожность передъ земнымъ существомъ, которое она такъ радостно привѣтствовала въ своемъ дѣтскомъ страхѣ. Ея маленькая головка выпрямилась, ея нѣжныя ноздри расширились, вся ея шаловливая физіономія изобразила высшую степень презрѣнія.

— Никакое недоразумѣніе не разъединило меня съ моими товарищами по прогулкѣ, сударь, такъ какъ я ѣхала одна; а такъ какъ я никогда не пускаюсь въ путь безъ дорожной карты, то мнѣ никокимъ образомъ не приходилось бояться участи мальчика съ пальчикъ; но я ѣздила навѣстить бѣдныхъ и, прельщенная прекрасными уголками лѣса, я бродила подобно, кажется, Красной Шапочкѣ, какъ вдругъ пошелъ дождь. Это и заставило меня искать убѣжища въ этой развалинѣ, гдѣ я очень терпѣливо подожду конца ливня.

— При условіи, однако, чтобы только не вмѣшались духи, — хотѣлъ прибавить Мишель, улыбаясь на этотъ оскорбленный тонъ.

Но онъ подумалъ, что маленькая иностранка выражается не совсѣмъ по-дѣтски и что вѣроятно она достигла возраста первыхъ длинныхъ платьевъ, того возраста, когда, преисполненныя своимъ новымъ достоинствомъ, молодыя дѣвушки живутъ въ постоянномъ страхѣ, чтобы съ ними не обходились, какъ съ дѣтьми. Онъ поклонился, не отвѣчая, дошелъ до двери и, освободившись отъ своего отяжелѣвшаго отъ сырости плаща, сталъ смотрѣть наружу, прислонившись къ каменному косяку.

Вмѣстѣ съ дождемъ спускалась свѣжесть, пріятно ослаблявшая натянутые нервы.

— Что, дождь все еще идетъ? — спросила немного смягчившись молодая дѣвушка.

— Меньше.

Наступило молчаніе, длившееся нѣсколько минутъ. Затѣмъ, видя, что Мишель выказывалъ самыя миролюбивыя намѣренія и даже добродушіе, иностранка наконецъ стала обходительнѣе, подошла и прислонилась къ противоположному косяку.

— Я не смогу вамъ предложить мой плащъ, набухшій отъ дождя какъ губка, сударыня, а я очень боюсь, какъ бы вы не простудились, — замѣтилъ спокойно молодой человѣкъ.

Она покачала головой.

— Не думаю, сударь; во всякомъ случаѣ, я предпочитаю холодъ темнотѣ, которую я ненавижу.

Въ глубинѣ часовни было, дѣйствительно, теперь темно, и гробница рыцаря, по которой непосредственно скользилъ послѣдній отблескъ свѣта, бѣлѣлась, неясная и безъ очертаній, въ тѣни.

Мишель улыбался. Велосипедистка прибавила:

— Эта полная таинственности часовня меня пугаетъ. Когда я увидѣла просвѣчивающую сквозь вѣтви колоколенку, я никакъ не думала, что войду въ гробницу. Но я не знаю этой мѣстности. Я здѣсь всего только съ субботы… едва ли пятый день… Этотъ рыцарь, похороненный здѣсь, какъ назывался онъ при жизни? Не идетъ ли о немъ теперь, когда онъ умеръ, слава, что онъ отъ времени до времени покидаетъ свое могильное ложе?

— Онъ имѣетъ эту славу, милая барышня, такъ какъ не смѣетъ грѣшить противъ долга, присущаго каждому порядочному легендарному покойнику; но, успокойтесь, я вамъ повторяю, что только въ атмосферѣ полуночи могутъ свободно дышать призраки. Что касается имени рыцаря, я, къ сожалѣнію, не могу вамъ его назвать. Посмотрите!

Мишель черкнулъ спичку и, приблизивъ ее къ гробницѣ, освѣтилъ слѣдующую фразу, глубоко вырезанную въ камнѣ: „Аллисъ была дама его сердца“, и затѣмъ слѣдовала другая: „Есть ли болѣе нѣжное имя?“

— Утверждаютъ, — продолжалъ молодой человѣкъ, туша спичку, — что покинутый какой-то пригожей владѣлицей замка, давшей ему клятву вѣрности, бѣдный рыцарь отправился въ Палестину. Раненный смертельно въ одной битвѣ и въ отчаяніи, что онъ не увидитъ болѣе ту, которую онъ еще страстно любилъ, онъ нашелъ пріютъ у пилигримовъ, поклявшихся ему отвезти его тѣло во Францію, но въ мукахъ агоніи рыцарь забылъ свое собственное имя и многія обстоятельства изъ своей прежней жизни. Онъ могъ только разсказать добрымъ пилигримамъ исторію своей любви и имя своей недостойной подруги. Это то, которое надписано на могилѣ крестоносца, сопровождаемое словами, произнесенными имъ, вѣроятно, въ видѣ извиненія въ томъ, что онъ забылъ свое собственное имя. „Есть ли болѣе нѣжное имя?“ Таково первоначальное преданіе. Впослѣдствіи народное воображеніе прибавило къ нему варіантъ, вдохновляясь этими нѣсколько темными словами: рыцарь богохульствовалъ, забывъ, что имя „Марія“ превосходитъ сладостью всякое человѣческое слово. Осужденный блуждать по лѣсу каждую полночь, онъ познаетъ высшій покой только въ тотъ день, когда, чудомъ, имя какой-нибудь смертной, написанное на стѣнѣ часовни, покажется его уху болѣе нѣжнымъ, чѣмъ имя Аллисъ и заставитъ еще разъ забиться его сердце. Если бы мы не были въ потемкахъ, вы увидѣли бы, сударыня, сколько добрыхъ душъ пыталось успокоить эту скорбную тѣнь, но это по большей части имена туристовъ. Преданіе добавляетъ, что влюбленный призракъ, очень ревнивый къ дамѣ своего спасенія, не потерпѣлъ бы, чтобы она принадлежала другому, а, ставъ вновь человѣкомъ, женился бы на ней самъ… Дѣвушки же этой мѣстности боятся такого замогильнаго мужа.

Молодая дѣвушка залилась смѣхомъ.

— O, Dear me! [3] вотъ сумасбродная исторія… Но прехорошенькая, неправда ли?

— Вы находите? Можетъ, тогда я былъ неправъ, сказавъ вамъ, что, по всей вѣроятности, этой постройкѣ немного болѣе ста лѣтъ. Средневѣковый духъ, зачавшій эту легенду, долженъ былъ родиться во времена „Эрнани!“ [4] Могила, впрочемъ, старше часовни, это большое утѣшеніе, но конечно ни въ какомъ случаѣ не восходитъ до крестовыхъ походовъ.

— Полно! — возразила съ упрямствомъ иностранка. — Эти соображенія нисколько не вредятъ истинѣ или самое меньшее правдоподобности исторіи. Палестина, замѣненная другой страной, и сарацины — другимъ народомъ, ничего бы не измѣнили въ этой легендѣ; рыцарь могъ жить въ какое угодно время.

— Увы, вы правы, — подтвердилъ Мишель. — Бѣдный, честный человѣкъ, которому измѣняютъ и который отъ этого умираетъ — исторія возможная во всѣ времена!

И онъ подумалъ:

— Не всегда отъ этого умираютъ; большею частью даже отъ этого вылѣчиваются, но благо ли это?

Затѣмъ онъ показался себѣ глубоко смѣшнымъ. Что касается его случайной собесѣдницы, она едва слышала замѣчаніе и никоимъ образомъ не угадала его намека; она серьезно очиняла карандашъ громаднымъ карманнымъ ножемъ.

— Я напишу свое имя на стѣнѣ, — сказала она съ поспѣшностью, — я хочу тоже постараться для успокоенія бѣднаго рыцаря.

Мишель открылъ услужливо драгоцѣнную коробку со спичками, къ которой онъ прибѣгалъ за минуту передъ тѣмъ, но уже молодая дѣвушка зажгла фонарь своего велосипеда и встала на колѣни подлѣ стѣны. Тогда, оставивъ ее за ея ребяческимъ занятіемъ, онъ остановился на порогѣ часовни.

Воздухъ освѣжалъ его горячій лобъ.

Къ тому же погода прояснялась, шумъ дождя смолкъ. Ручьи, увеличенные грозою, журчали въ покойной тишинѣ лѣса, и по временамъ жемчужныя трели птичекъ примѣшивались къ ихъ непрерывному журчанію.

— Вечеръ будетъ прекрасный, — предсказалъ Мишель.

— Тѣмъ лучше, — возразила велосипедистка.

Затѣмъ она поднялась.

— Дѣло сдѣлано, — добавила она. — Кто знаетъ, можетъ, такимъ образомъ я связала себя съ неизвѣстнымъ рыцаремъ и согласилась стать его женой?

Мишель хотѣлъ уже ее спросить, какое она написала имя, для того, чтобы оцѣнить его благозвучную прелесть, но побоялся вновь пробудить уже извѣстную ему ея подозрительную обидчивость.

— Боже мой, — отвѣтилъ онъ, — я очень удивился бы, если бы рыцарь рѣшился вторично обременить себя тяжестью жизни, даже для того, чтобы жениться на васъ. Я думаю скорѣе, что если ваше имя болѣе нѣжно, чѣмъ имя Аллисъ, благородный палладинъ будетъ настолько неблагодарнымъ, что забудетъ ту, которая его носитъ, ради блаженнаго сознанія умереть настоящимъ образомъ.

— Кто знаетъ, кто знаетъ? Можетъ быть ему захочется испробовать современной жизни! Можетъ быть усовершенствованія велосипеда взволнуютъ его сердце. Въ его время далеко не всегда бывало пріятно жить.

Говоря такимъ образомъ, молодая дѣвушка поставила свою машину и прилаживала немного возбужденно къ ней фонарь.

— Ну, кажется, ливень совершенно пересталъ, — заявилъ Мишель, дѣлая шагъ изъ часовни.

Сначала иноземка ничего не отвѣтила, затѣмъ внезапно сказала:

— Милостивый государь, мнѣ хотѣлось бы знать, не направляемся ли мы случайно въ одну и ту же сторону. Темнота, въ особенности темень лѣсовъ, производитъ на меня впечатлѣніе, съ которымъ я не могу совладать… Однимъ словомъ, я боюсь.

Мишель не могъ удержаться отъ улыбки.

Нисколько не извиняясь въ суровости, съ какой только что она отказалась отъ его услугъ, теперь, когда онъ ихъ не предлагалъ, она снисходила до просьбы объ этомъ.

— Было бы непростительно съ моей стороны пустить васъ одну черезъ лѣсъ и въ этотъ часъ, милая барышня, — отвѣтилъ онъ снисходительно, гордясь своей побѣдой. — Если вы позволите, я васъ провожу до вашего “home” [5].

— Я ѣду въ замокъ Прекруа, къ г-жѣ Бетюнъ.

— Къ г-жѣ Бетюнъ, это великолѣпно! Прекруа даже гораздо ближе отсюда, чѣмъ башня С.-Сильверъ, куда я затѣмъ отправлюсь.

Молодая дѣвушка вскрикнула отъ удивленія.

— Вы живете въ башнѣ Сенъ-Сильверъ?

— Конечно, сударыня… Въ качествѣ владѣльца. Могу я васъ спросить, почему это васъ такъ удивляетъ?

— Удивляетъ, о! совсѣмъ нѣтъ!… Но два дня тому назадъ я издали любовалась этимъ страннымъ жилищемъ, о которомъ мнѣ говорилъ Клодъ Бетюнъ.

Мишель взялъ велосипедъ и быстрымъ движеніемъ перевелъ его черезъ порогъ часовни, затѣмъ повернулся къ молоденькой иностранкѣ.

— О, — воскликнула она, — я не ошиблась, вы похожи на рыцаря! Осанка ли вашей головы, или форма вашей бороды — я не знаю… но, право, поразительно.

— Я буду этимъ очень польщенъ, если это сходство не перепугаетъ васъ,- отвѣтилъ, смѣясь, молодой человѣкъ. — Итакъ, мы отправляемся?

Черезъ двадцать минутъ они достигли дороги. Мишель велъ машину, скользившую съ трудомъ по размякшей землѣ, повсюду изборожденной колеями; положивъ руку на другой конецъ руля, иностранка шла подлѣ него твердымъ и мѣрнымъ шагомъ.

— Я не ожидалъ, чтобы г-жа Бетюнъ пріѣхала въ Ривайеръ раньше первыхъ дней будущаго мѣсяца, — замѣтилъ Треморъ, чтобы сказать что-нибудь.

— Прекруа временно поступаетъ въ распоряженіе рабочихъ, а такъ какъ г-жа Бетюнъ разсчитываетъ отсутствовать все лѣто, она сочла полезнымъ лично присмотрѣть за предполагаемой перестройкой.

— Она такъ необыкновенно дѣятельна. Настоящая американка, не правда ли? Но мнѣ кажется, что работы въ Прекруа лишаютъ ее отчасти удовольствія заниматься своими гостями.

Этотъ намекъ вызвалъ пожатіе плечъ.

— Вы дѣлаете это замѣчаніе потому, что встрѣтили меня одну, между тѣмъ въ этомъ нѣтъ ничего особеннаго. Г-жа Бетюнъ, какъ вы только что выразились, настоящая американка. Такъ какъ она не могла сегодня сама оставить замокъ и пойти оказать необходимую помощь одной изъ находящихся подъ ея покровительствомъ женщинъ, — матери крестьянина, живущаго у опушки лѣса, — она меня просила ее замѣнить въ этой обязанности. Путь былъ довольно длинный, я взяла свой велосипедъ и вотъ… если понадобится, я сдѣлаю завтра то же самое. Я не была бы никогда въ состояніи выносить унизительную зависимость вашихъ молоденькихъ француженокъ.

— Да, но тогда… — возразилъ робко Мишель.

Веселый смѣхъ прервалъ его фразу.

— Тогда не слѣдовало бояться ни рыцаря, ни темноты, я въ этомъ сознаюсь.

Оставивъ лѣсъ за собой, Мишель и его спутница шли вдоль свѣжевспаханныхъ полей, простиравшихся, насколько можно было видѣть, по обѣимъ сторонамъ дороги и издававшихъ въ вечернемъ воздухѣ хорошій и здоровый запахъ сырой земли. Вдали огни Ривайера пронизывали свѣтомъ почти черную ночь. Отъ времени до времени шаги крестьянина, обутаго въ деревянные башмаки, или скрипъ тяжело нагруженнаго воза нарушали деревенскую тишину, затѣмъ, крестьянинъ проходилъ, бросая машинально привѣтствіе, силуэтъ тряской упряжки прорѣзалъ мало-по-малу и какъ бы частями свѣтлый лучъ, бросаемый фонаремъ велосипеда, и всякій шумъ незамѣтно удалялся, теряясь во тьмѣ.

— Если бы я васъ не встрѣтила, — заявила откровенно молодая дѣвушка, — я умерла бы отъ страха; завтра нашли бы въ часовнѣ мой трупъ.

— И легенда, такъ вамъ понравившаяся, увеличилась бы новымъ эпизодомъ. Стали бы разсказывать, что, очарованный вашимъ именемъ и не будучи въ состояніи васъ потерять, добрый рыцарь унесъ васъ въ лучшій міръ. Такъ создаются всякія легенды.

— Я ихъ люблю, когда онѣ такъ же интересны, какъ эта. А башня Сенъ-Сильверъ не имѣетъ своей легенды?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Мишель довольно сухо, самъ не зная почему.

На нѣсколько минутъ разговоръ смолкъ.

Мишель оставилъ эту дорогу и взялъ прямую, ведущую вокругъ деревни къ замку Прекруа, тонкія башенки котораго были уже замѣтны надъ деревьями парка.

Наконецъ молодой человѣкъ попробовалъ начать вновь банальный разговоръ.

— Г-нъ Бетюнъ также въ Ривайерѣ?

— Нѣтъ, — возразила спокойно иностранка, не замѣтившая только что рѣзкаго отвѣта своего импровизированного покровителя, — г-нъ Бетюнъ совсѣмъ не любитъ деревни.

— А дѣти?

— Модъ и Клара здѣсь, но Клодъ остался съ отцомъ въ Парижѣ изъ-за лицея.

— Клодъ — это одинъ изъ моихъ большихъ друзей!

— Также и одинъ изъ моихъ. Мы съ нимъ въ перепискѣ. Какой добрый мальчикъ! Такой смѣшной, задира; да! это что-то невѣроятное, какой задира!

— Въ самомъ дѣлѣ? Неужели Клодъ позволяетъ себѣ иной разъ васъ поддразнивать, мадемуазель?

— O, dear me! дразнитъ ли онъ меня?! — воскликнула молодая дѣвушка, находя, вѣроятно, французскія выраженія слишкомъ холодными, чтобы высказать свое убѣжденіе.

— И вы его не браните?

— Браню ли я его? Но Клодъ такой же, какъ я; онъ не признаетъ ничьего авторитета.

— Какъ, вы до такой степени анархистка?

— Конечно.

— Вы не признаете никакого авторитета?

— Никакого, — отвѣтила откровенно удивительная молодая особа; затѣмъ она добавила, смѣясь:

— Въ данный моментъ, впрочемъ, въ видѣ исключенія, я принуждена признавать авторитетъ воспитательницы Бетюновъ.

Комическое восклицаніе ужаса вырвалось у Мишеля.

— Миссъ Сарра, не такъ ли? Старая американка, невозможной худобы, непозволительно некрасивая и романтичная при всемъ этомъ. Я ее видѣлъ въ Прекруа въ прошломъ году; такъ какъ я пожалѣлъ ея одиночество и разговаривалъ иногда съ ней, меня обвиняли въ ухаживаніи за ней. Бѣдное созданіе, кажется, у нея невозможный характеръ.

Новый жемчужный каскадъ смѣха разсыпался во тьмѣ.

— Невозможно лучше описать воспитательницу Бетюновъ, — одобрила велосипедистка. — Можетъ быть, вы немного преувеличиваете ея худобу, ея безобразіе и ея старость, но что касается того, что у нея невозможный характеръ и что съ ней тяжело жить… это вѣрно, я вамъ за это отвѣчаю… Сознаюсь, все-таки, что мы съ ней живемъ довольно согласно.

— Поздравляю васъ съ этимъ.

Въ эту минуту Мишель остановился у рѣшетки замка Прекруа. Онъ сильно позвонилъ и, повернувшись къ молодой дѣвушкѣ, сказалъ:

— Вотъ мы у цѣли, сударыня; вы меня извините, что я не провожу васъ до самаго замка: мнѣ было бы очень совѣстно представиться въ такомъ видѣ. Г-жа Бетюнъ извинитъ меня, если я отложу свой визитъ до болѣе удобнаго времени. Смѣю я васъ просить передать ей самое искреннее почтеніе Мишеля Тремора?

Еще разъ молодой человѣкъ испыталъ любопытство узнать, какое имя написала въ часовнѣ рыцаря странная заморская дѣвушка, этотъ еще неизвѣстный ему образчикъ изъ коллекціи чирикающихъ и прыгающихъ соотечественницъ г-жи Бетюнъ, которыми она, дитя свободной Пенсильваніи, любила себя окружать; но не замѣчая ни малѣйшаго расположенія довѣрить ему это имя и относясь до конца съ уваженіемъ къ своей оригинальной маленькой спутницѣ, Мишель не позволилъ себѣ задать этотъ вопросъ.

— Безконечно вамъ благодарна, сударь, — сказала молодая дѣвушка очень любезно.

Затѣмъ она толкнула открывшуюся рѣшетку, наклонила голову въ знакъ прощанія и, степенно ведя свой велосипедъ, стала подыматься по короткой аллеѣ, кончавшейся у подъѣзда замка.

Было половина восьмого. Треморъ уже забылъ маленькую велосипедистку изъ Зеленой Гробницы, когда онъ достигъ башни С.-Сильвера. Какъ и на площадкѣ Жувелля, воспоминанія о болѣе далекомъ прошломъ осадили его.

Бѣдная, ненавидящая бѣдность, Фаустина Морель имѣла только одну мысль, одну цѣль — убѣжать отъ посредственной жизни, которая заставляла страдать ея гордость. Въ виду этой мысли и съ этой цѣлью въ умѣ, она смирила свою любовь къ роскоши и празднествамъ такъ же, какъ и свое кокетство, свою любовь нравиться; она избѣгала свѣта, она уединилась въ горделивомъ одиночествѣ, она съ великимъ мастерствомъ разыграла симпатичную роль молодой дѣвушки, слишкомъ мало обезпеченной, чтобы думать о замужествѣ, слишкомъ прекрасной и пылкой, чтобы не любить, слишкомъ гордой, чтобы это показывать. Иногда, увлекаемая своимъ искусствомъ, заражаясь собственнымъ голосомъ, она могла, подобно нѣкоторымъ актрисамъ, трепетать настоящимъ волненіемъ, плакать настоящими слезами, заставлять блестѣть въ своихъ прекрасныхъ глазахъ настоящее пламя любви, но всегда ея искусный умъ, владѣя этой дѣланной искренностью нервовъ, пользовался ими, какъ средствомъ. Никогда она не любила Мишеля. Съ какой наивностью попался онъ въ западню, бѣдный простакъ, какое тогда было торжество для Фаустины Морель!… до того дня, когда она нашла лучшее.

— Она была недостойна моихъ сожалѣній, — повторялъ себѣ Мишель, — нѣтъ, она не была достойна такой великой чести: страданія честнаго и открытаго сердца… и однако…

Однако, въ этотъ самый часъ, въ тотъ часъ, когда онъ чувствовалъ себя вполнѣ выздоровѣвшимъ, послѣ того какъ долгіе мѣсяцы его мысли были свободны отъ воспоминаній о Фаустинѣ, Треморъ не могъ отогнать былой образъ. Онъ его преслѣдовалъ, изящный, привлекательный, этотъ образъ, говорившій объ измѣнѣ, страданіи, изгнаніи, но также и о вѣрѣ, о юности, о любви.

Графиня Вронская не заслуживала слезъ. Она была честолюбива, ловка и холодна, расчетлива, но, въ представленіи Мишеля, идеальное созданіе, которое онъ обожалъ, — прекрасное, гордое, чистое, благородное дитя, любящая невѣста, изъ которой онъ создалъ свою музу, фею своихъ грезъ, — украсилось бѣлокурыми волосами, улыбкой, волнующей прелестью графини Вронской, и онъ оплакивалъ ту фею, ту музу.

Ему хотѣлось бы увидать графиню Вронскую, какъ портретъ дорогой умершей, ему хотѣлось бы вновь найти въ ней олицетвореніе уничтоженныхъ временемъ событій, очень дорогого прошлаго… Къ тому же онъ зналъ мѣсто, день и часъ, гдѣ могъ быть вызванъ сладостный призракъ.

Въ уединеніи башни С.-Сильверъ братъ г-жи Фовель перечелъ еще разъ письмо, полученное имъ, затѣмъ отвѣтилъ нѣсколькими строками, серьезно извиняясь, что не поддается любезной просьбѣ, съ которой къ нему обращались, важно восхваляя непризнанную прелесть голубятни. Такъ какъ онъ не чувствовалъ себя въ особенно шутливомъ настроенiи, онъ упустилъ случай оцѣнить сумасбродный бракъ, проектированный Колеттой; зато онъ не упустилъ случая слегка коснуться намекомъ той встрѣчи, о которой она его извѣщала. Нѣкоторыя умалчиванія говорятъ слишкомъ много. Г-жа Фовель не должна была подозрѣвать волненія, причиненнаго ея письмомъ. Вертикальные знаки, которые выводилъ Мишель, отставивъ локоть, съ помощью четырехугольнаго кончика пера, становились соучастниками этой осторожности; онъ былъ выразителенъ въ своей банальности, этотъ крупный, корректный почеркъ, четкій, лишенный характера, къ которому, казалось, Мишель пріучилъ свою руку, боясь всякаго внѣшняго и осязаемаго обнаруженiя своей нравственной личности.

Долго, и не сводя безучастнаго взора, смотрѣлъ Мишель на только что запечатанный конвертъ, затѣмъ спряталъ свое лицо въ обѣ руки и оставался такъ, можетъ быть для того, чтобы скрыть горячую краску, выступившую у него на лицѣ.

Черезъ день, утромъ въ пятницу, онъ уѣхалъ съ десяти-часовымъ поѣздомъ.

III.

Мишель попалъ изъ спокойной свѣжести Ривайера и тишины башни С.-Сильвера въ парижскую лихорадочность и шумъ. Когда онъ вошелъ въ жаркую залу Оперы, которую въ эту минуту наполняли мѣдные звуки оркестра и гдѣ золото декорацій, свѣтлые туалеты и сильно обнаженныя тѣла женщинъ взаимно отражались, сливались или терялись въ ослѣпительномъ свѣтѣ, ему показалось, что онъ видитъ сонъ, тягостный и давящій, сопровождаемый тѣми странными, мгновенными, едва замѣтными ощущеніями, которымъ обманутый умъ придаетъ насмѣшливое и дразнящее значеніе и надъ которыми смѣешься при пробужденіи.

Занавѣсъ былъ поднятъ. Молодой человѣкъ не видѣлъ — или видѣлъ настолько неясно, что точное представленіе не могло запечатлѣться въ его мозгу, — людей, двигавшихся по ту сторону рампы; тусклые костюмы, сельскіе силуэты рабочихъ или крестьянъ двигались среди сельскихъ декорацій.

Когда онъ пробирался между рядами креселъ, со сцены слышался быстрый речитативъ; три или четыре руки задержали его руку въ проходѣ; знакомыя лица промелькнули въ его глазахъ въ однообразной прямой линіи; торопливые: „добрый вечеръ, какъ поживаете“, прозвучали ему въ ухо, не ожидая отвѣта, и онъ про себя дѣлалъ объ окружающихъ предметахъ тѣ нелѣпыя и какъ бы запавшія изъ чужого, очень недалекаго ума, замѣчанія, мелькающія иногда въ мозгу, даже въ моменты, когда онъ занятъ сильной и часто мучительной мыслью, которая должна бы ограждать его отъ всякой другой посторонней идеи. Цвѣтъ креселъ, бархатные отвороты молодого человѣка, слишкомъ объемистая розетка одного толстаго господина чиновнаго вида, остались связанными въ воспоминаніи Мишеля о впечатлѣніяхъ этой минуты съ опредѣленной, ребяческой и грустной досадой, явившейся у него при сознаніи, что онъ такъ ненавистно схожъ съ людьми, которыхъ онъ, проходя, задѣвалъ, одѣтыхъ въ фраки, съ безупречными галстухами, съ безукоризненными пластронами, съ скучающими устами, съ угрюмымъ взглядомъ.

Какъ только онъ сѣлъ на свое мѣсто, онъ сталъ искать въ залѣ г-жу Вронскую. Было очень утомительно разсматривать, проникать взглядомъ во всѣ ложи…

Ложа г-жи Вернье эта или та другая?… И къ тому же Фаустины не было тамъ… Оркестръ разражался бурей, покрывавшей наполовину голоса пѣвцовъ, и эти громкіе звуки прерывались какъ бы другими голосами, странными, растерянными… Фаустины не было тамъ… Затѣмъ вдругъ, подъ чертами женщины, одѣтой въ бѣлый атласъ, которую онъ машинально лорнировалъ, по движенію вѣкъ, по складкѣ рта, онъ узналъ ее всю, съ такой живостью воспоминанія, что на мгновеніе потерялъ сознаніе дѣйствительности и у него захватило дыханіе. О! это была она, съ очевидностью несомнѣнной, ужасной!… Но иллюзія продолжалась только мгновеніе: почти тот-часъ же появилась одѣтая въ бѣлое незнакомка…

Въ оркестрѣ пѣли флейты, чистыя, ласкающія, въ униссонъ съ болѣе мягкими голосами.

Подлѣ графини Вронской раскрывала широко свои безсмысленные глаза неизмѣнная г-жа Морель, по-прежнему важная и почтенная въ своей вѣчной бархатной пелеринѣ; съ годами ея неопредѣленное лицо казалось еще болѣе выцвѣтшимъ, и Мишель вспомнилъ о тѣхъ старыхъ фотографіяхъ, блѣдныхъ и недостаточно фиксированныхъ, забавлявшихъ его въ дѣтствѣ, когда онъ перелистывалъ альбомы дяди Тремора.

Но графиня взялась за свой лорнетъ; тотчасъ же онъ опустилъ свой. Его охватилъ стыдъ при мысли быть застигнутымъ въ этомъ созерцаніи.

Высокая нота, очень чистая, заставила его вздрогнуть; онъ приподнялъ голову и пытался заглушить свое внутреннее волненіе, слушая Меssіdог Брюно [6]; но дѣйствіе кончалось.

Мало-по-малу кресла пустѣли, Мишель чудомъ очутился внѣ залы, шагая по кулуарамъ рядомъ съ однимъ изъ своихъ друзей, преданнымъ своему дѣлу депутатомъ, излагавшимъ съ цифрами въ рукѣ благодетельную теорію государственной винной монополіи. Затѣмъ, когда, обезсиленный отъ зтихъ праздныхъ разсужденій, онъ торопился вернуться на свое мѣсто, Адріанъ Дере, одинъ изъ молодыхъ людей, пожавшихъ ему руку при его появленіи, остановилъ его. Они принялись болтать, прислонившись къ стѣнѣ. Тогда начался другой антифонъ — клубныя злословія, салонныя и закулисныя сплетни, и Треморъ разсѣянно слушалъ анекдоты клубмэна такъ же, какъ онъ слушалъ экономическіе тезисы члена парламента, до того момента, когда Дере спросилъ его, ходилъ ли онъ здороваться съ графиней Вронской.

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Мишель съ большимъ удивленіемъ.

Въ хаосѣ впечатлѣній этого часа ему показалось, что его тайна стала достояніемъ всѣхъ, и онъ забылъ, что ограниченное число лицъ знало когда-то о его продолжительной помолвкѣ.

— Это чудное созданіе! — продолжалъ Дере, не замѣчая удивленія своего собесѣдника, и тономъ, съ какимъ бы онъ сталъ говорить въ качествѣ знатока о прекрасной породистой лошади. — Я былъ ей представленъ у Монтебелло, во время коронаціи, вы знаете? Этотъ идіотъ графъ былъ еще живъ, и она была ужасно добродѣтельна. Эта маленькая женщина очень энергична, но старый Станиславъ ничего ей не оставилъ. Хотя, дѣйствительно, при жизни онъ ей надарилъ драгоцѣнностями довольно изрядное состояніе.

Онъ принялся въ изобиліи расточать похвалы эстетическому совершенству графини Вронской, затѣмъ онъ прибавилъ:

— А вы знаете прекрасную Фаустину, я не зналъ…

— То есть я зналъ семь или восемь лѣтъ тому назадъ мадемуазель Морель, бывшую въ то время въ большой дружбѣ съ моей сестрой, — перебилъ раздраженный Мишель.

— Превосходно! Ну, мой милый, графиня Вронская помнитъ это далекое прошлое, такъ какъ она справлялась только что о васъ и прибавила, что разсчитываетъ васъ видѣть во время антракта.

— Графиня Вронская очень добра…

— Не правда ли? и въ особенности очень хороша… ахъ, мой дорогой…

Онъ распространялся съ той же горячностью, но въ залу хлынула толпа, и молодые люди разстались.

Мишель, безконечно довольный тѣмъ, что удалось прервать этотъ разговоръ, тонъ котораго оскорблялъ его, хотя онъ не зналъ почему, прослушалъ внимательно это дѣйствіе.

Онъ старался заинтересоваться несвязнымъ символизмомъ драмы. Произведенiе представлялось ему страннымъ и очень неровнымъ. Иногда, наперекоръ либретто, написанному въ прозѣ и очень банальному, оно возвышалось до настоящаго лирическаго волненія. Тогда оно мощно выражало суровую поэзію труда, приближающаго человѣка къ землѣ, вырывающаго его изъ центровъ высшей цивилизаціи, и сливающаго его съ здоровой и таинственной жизнью предметовъ, нетронутыхъ еще современной культурой. Но мысль Мишеля была безпрестанно увлекаема по другому направленiю, и ему удавалось ее удержать цѣною утомительнаго усилія. Когда занавѣсъ опустился надъ прекраснымъ классическимъ жестомъ сѣятеля, который, одинъ, ночью вручаетъ землѣ надежду будущихъ жатвъ, молодой человѣкъ вздохнулъ свободно.

Этотъ разъ онъ далъ пройти волнѣ зрителей и остался на своемъ мѣстѣ, наблюдая безъ интереса ложи, по большей части пустыя, въ глубинѣ которыхъ двигались неясныя тѣни.

Г-жа Морель исчезла. Фаустина повернулась спиной къ залѣ, разговаривая съ дамой, сидѣвшей во второмъ ряду ложи, и съ господиномъ, стоявшимъ, прислонясь къ перегородкѣ, съ перчатками и шапоклякомъ [7] въ рукѣ. Мишель почувствовалъ прикосновеніе къ своей рукѣ и увидѣлъ все такъ же улыбавшагося Дере, съ тѣмъ тикомъ на лицѣ, который безобразилъ его щеку каждый разъ, когда его монокль грозилъ паденіемъ.

— Треморъ, — сказалъ онъ, — графиня Вронская прислала меня за вами.

И онъ добавилъ:

— Поздравляю!

— Право не съ чѣмъ, — проворчалъ Треморъ.

Онъ постарался улыбнуться, покидая Дере, который входилъ къ себѣ въ ложу, но сердце у него было какъ бы въ тискахъ. Весь зтотъ вечеръ показался ему ужасно длиннымъ и утомительнымъ; у него оставалась въ душѣ горечь вмѣстѣ съ необъяснимымъ состояніемъ возмущенія, отвращенія, поднятыхъ въ немъ непочтительнымъ изумленіемъ Дере. Онъ пришелъ искать воспоминанія, образа дорогого прошлаго или, можетъ быть, онъ такимъ образомъ оправдывалъ свое болѣзненное желаніе вновь увидѣть единственную женщину, которую искренно любилъ. Но это не важно. Въ Фаустинѣ его жадные глаза не встрѣтили болѣе самой Фаустины, но лишь слабое отраженіе такъ горячо желаннаго образа прежнихъ дней; его глаза болѣзненно столкнулись съ незнакомымъ силуэтомъ этого „роскошнаго созданія“, идеальная красота котораго осквернялась сластолюбивымъ восхищеніемъ перваго попавшагося фата. И страдая отъ какого то душевнаго безпокойства, Мишель однако наблюдалъ свои страданія и смѣялся самъ надъ собою… На что же, однако, онъ надѣялся, этотъ вѣчный простакъ?

Въ кулуарахъ онъ встретился съ г-жей Морель, обмахивавшейся вѣеромъ съ такимъ видомъ, какъ будто она умирала отъ жары, и томно разговаривавшей съ дамой, замѣченной Мишелемъ въ глубинѣ ложи графини Вронской. Онъ поклонился, не останавливаясь.

Когда онъ вошелъ въ ложу, немного блѣдный, но настолько владѣвшій собой, что ни единый мускулъ не выдавалъ его волненія, Фаустина была одна и лорнировала залу.

При шумѣ открываемой двери она повернулась:

— Наконецъ то, — сказала она.

Треморъ поклонился съ любезной и холодной вѣжливостью.

— Г. Дере сообщилъ мнѣ, сударыня, что вы оказываете мнѣ честь, спрашивая меня.

Онъ хотѣлъ показать съ самаго начала, немного, можетъ быть, грубо, что его посѣщеніе было не совсѣмъ добровольно.

Кончикомъ своего вѣера графиня Вронская указала ему на стулъ подлѣ себя:

— Г-нъ Дере напомнилъ вамъ о вашихъ обязанностяхъ, — возразила она непринужденно. — У меня въ Парижѣ много друзей и всѣ, находящіеся здѣсь, пришли поздравить меня съ благополучнымъ возвращеніемъ.

— Вѣроятно они, сударыня, имѣютъ больше меня правъ разсчитывать на память о себѣ и на свои личныя заслуги. Я, сознаюсь, считалъ себя слишкомъ забытымъ, чтобы явиться выразить вамъ свое почтеніе. Я васъ благодарю за доказательство того, что я ошибался.

Эта совершенная корректность давала, однако чувствовать что-то враждебное; но если сердце Тремора билось настолько сильно, что, казалось, должно было разорваться, голосъ его не дрожалъ.

Фаустина пристально смотрѣла на молодого человѣка.

— Ну, садитесь же, — сказала она ему тономъ любезной и примирительной вѣжливости.

Онъ послушался этого приказанія, и съ едва замѣтной улыбкой, кривившей его губы, принялся разглядывать залу.

— Прекрасный сборъ, — замѣтилъ онъ въ тонъ ей.

— Великолѣпный, — подтвердила небрежно графиня.

Называя всѣхъ извѣстныхъ лицъ, видѣнныхъ имъ въ залѣ, Марселя Прево въ оркестрѣ, г-жу Августу Хольмесъ въ амфитеатрѣ, министра внутреннихъ дѣлъ въ ложѣ и многихъ еще, Мишель смотрѣлъ на молодую женщину.

Да, она измѣнилась, очень измѣнилась; онъ не удивлялся болѣе, что не сразу ее узналъ. Стала ли она еще прекраснѣе? Онъ не зналъ. Она была совсѣмъ иная. Бюстъ роскошно развился, оставивъ талію, которую плотно охватывалъ серебряный поясъ, очень тонкой и гибкой; молочная бѣлизна пополнѣвшихъ плечъ распознавалась лишь благодаря мату шелковаго чехла, роскошно вышитаго тонкимъ серебромъ, обрамлявшаго ихъ и спадавшаго безъ складокъ, гармонично и съ точностью опредѣляя линіи этого тѣла статуи; каждая черта лица ея какъ-то рѣзче обозначалась; маленькій изгибъ бровей, можетъ быть слегка подрисованный карандашомъ, вырисовывался довольно рѣзко на низкомъ лбу, осѣненномъ волосами менѣе золотистаго цвѣта, чѣмъ ранѣе, можетъ быть искусно окрашенными. И въ изгибахъ таліи, въ движеніяхъ шеи, въ жестахъ рукъ угадывалась цѣлая наука, иначе говоря, цѣлая психологія позъ, терпѣливо изученныхъ и педантично примѣняемыхъ. Но глаза, глаза, въ особенности, были не тѣ.

Фаустина также съ своей стороны вѣроятно искала на мужественной физіономіи жениха своей юности слѣды годовъ жизни, страданій. И эти два существа, любившія другъ друга, по крайней мѣрѣ говорившія себѣ это, мечтавшія одно время о совмѣстной жизни и взгляды которыхъ встрѣтились въ первый разъ послѣ восьми лѣтъ, обмѣнивались въ театральной ложѣ, на виду у двухъ тысячной толпы, замѣчаніями свѣтскихъ людей, видѣвшихся наканунѣ! Потому что бываютъ часы, когда на устахъ появляются или рѣшительныя, или банальныя слова, когда можно сказать только слишкомъ много или слишкомъ мало; потому что въ отношеніяхъ между Мишелемъ Треморомъ и Фаустиной Морель не могло быть средняго и что и тотъ и другая безмолвно это понимали. Имъ нужно было быть или только въ настоящемъ, не представлявшемъ изъ себя ничего, или въ прошломъ, составлявшемъ драму одного изъ нихъ.

Теперь они говорили о музыкѣ, спорили о Меssіdоr и различныхъ лирическихъ попыткахъ Брюно, затѣмъ перешли къ Вагнеру, къ послѣднему сезону въ Байрейтѣ. Иногда едва замѣтная горькая улыбка, призракъ былого времени, касалась слегка губъ Фаустины, и въ этомъ мелькавшемъ выраженіи было столько ироніи, — можетъ быть ироніи тѣхъ, которые, благодаря непроизвольной двойственности своей личности, видятъ себя безпрестанно играющими жизненную комедію и жалѣютъ себя за напрасную трату столькихъ усилій.

И въ то время, какъ Фаустинѣ казалось, что она слышитъ новаго человѣка, она, вѣроятно, презирала себя, не умѣя найти въ этомъ свѣтскомъ собесѣдникѣ дикаря изъ Кастельфлора, въ этомъ умномъ болтунѣ — молчаливаго студента археологическаго института. Мишеля пугали эти незнакомые зрачки, сіяніе которыхъ его обволакивало. Ему казалось, что онъ видѣлъ въ нихъ колебавшіяся смутныя отраженія столькихъ существъ и предметовъ, чуждыхъ ему, цѣлое прошлое, о которомъ онъ ничего не зналъ, цѣлая непонятная тайна зволюціи души, въ которую онъ никогда не могъ вполнѣ проникнуть и которая все болѣе и болѣе ускользала отъ его анализа.

Онъ чувствовалъ себя далеко, безконечно далеко отъ этой души.

Они вдругъ замолчали. Разговоръ, гдѣ подъ вѣжливыми и приличными словами чувствовалось нѣчто въ родѣ вызова, разговоръ, гдѣ каждый боялся дать говорить другому, стихъ. Они замолчали, и пустота, оставшаяся послѣ ихъ словъ, была тотчасъ же заполнена въ ихъ ушахъ шумомъ большой, шумной и равнодушной залы, тѣмъ шумомъ толпы, который есть почти молчаніе, какъ сама толпа — уединеніе. Это было для нихъ впечатлѣніемъ леденящаго холода. Тогда, совсѣмъ тихо, отказываясь отъ принужденной безпечности только что разыгранной, Фаустина прошептала:

— Какъ это было давно… — Фраза, говорившая или много или очень мало.

Мишель рѣшилъ принять ее, какъ очень мало выражавшую.

— Очень давно, — повторилъ онъ; — вы ни разу не возвращались во Францію?

Она продолжала по-прежнему тихимъ голосомъ:

— Вы вѣдь знаете… что я вдова?

— Я это недавно узналъ, да, — отвѣтилъ Треморъ этотъ разъ серьезно, — и я васъ пожалѣлъ.

Мгновенная улыбка горечи появилась на алыхъ губахъ.

— А вы, — продолжала молодая женщина, — вы путешествовали, работали… Я читала ваши статьи въ Revue des Deux Mondes. О! вы пойдете далеко, я въ этомъ увѣрена, вы можете разсчитывать на многое!

Она, казалось, говорила это самой себѣ; онъ ограничился поклономъ безъ отвѣта.

— Вы были… шокированы, не правда ли, только что, когда я послала за вами? — спросила она внезапно.

— Я былъ очень удивленъ, сударыня.

Новое молчаніе послѣдовало за этими словами. Затѣмъ еще болѣе тихо Фаустина прибавила:

— Однако, нужно, чтобы я вамъ сказала… чтобы я объяснила…

Мишель быстро поднялъ голову и, глядя на молодую женщину:

— О, я понялъ, — сказалъ онъ, — не будемъ касаться прошлаго.

Дверь отворилась, появилась унылая фигура г-жи Морель. Мишель поднялся. Когда онъ церемонно прощался, г-жа Вронская протянула ему руку; небрежно оставляя въ пожатіи эту изящную и теплую руку,этотъ бѣлый цвѣтокъ тѣла, только что освободившійся отъ душистой перчатки, она прошептала:

— Я остановилась въ Континенталь; не правда ли, я васъ увижу еще?

Однако лицо Мишеля не прояснилось.

— Боюсь, что нѣтъ, сударыня, я возвращаюсь завтра въ Ривайеръ, по всей вѣроятности я тамъ останусь до времени моего отъѣзда въ Норвегію, гдѣ я проведу лѣто, — возразилъ онъ.

И, поклонившись еще разъ Фаустинѣ и г-жѣ Морель, онъ вышелъ.

Дѣйствіе начиналось; молодой человѣкъ добросовѣстно дождался его окончанія, чтобы не вызвать подозрѣнія въ бѣгствѣ, затѣмъ онъ вышелъ изъ залы, покинулъ Оперу.

Теперь все возбужденіе притупилось, уступая мѣсто сильной нравственной усталости, походившей на тоску разочарованія.

Когда Мишель машинально подымался по улицѣ Оперы, г-нъ Бетюнъ, возвращавшійся пѣшкомъ изъ Французскаго театра вмѣстѣ съ Клодомъ и барономъ Понмори, остановилъ его на минуту, а затѣмъ всѣ четверо отправились дальше, и въ то время, какъ Понмори и владѣлецъ Прекруа незаметно вновь погрузились въ финансовый споръ, прерванный этой встрѣчей, Мишель взялъ Клода подъ руку.

О! онъ не былъ „интеллигентомъ“, этотъ милый юноша, гордость школьнаго кружка тенниса и футбола, заслуженный велосипедистъ, будущій магистръ „ès sports“. Однако, онъ кончалъ вскорѣ свой классъ риторики, и на горизонтѣ его школьной жизни вырастала тѣнь Бакалаврской степени. Треморъ, не видавшій въ теченіе нѣкотораго времени своего молодого пріятеля, заговорилъ съ нимъ о лицѣе, о новыхъ программахъ.

Но лицей, едва кончались дневныя занятія и даже немного раньше, не занималъ болѣе Клода, развѣ только съ точки зрѣнія какой-нибудь продѣлки надъ профессорами или педелями… О, какая это была веселая забава! Какъ разъ въ данное время былъ одинъ педель [8], котораго хотѣли „наказать“ и пользовались близостью 1-го апрѣля, чтобы преподнести ему одну изъ тѣхъ продуманныхъ и хорошо прочувствованныхъ первоапрѣльскихъ шутокъ, о которыхъ люди потомъ вспоминаютъ всю свою жизнь, даже если бы имъ пришлось всю жизнь „прозябать“.

Мишель отнесся снисходительно къ первоапрѣльскимъ проказамъ, которыя были болѣе забавны, чѣмъ злобны, затѣмъ онъ насладился разсказомъ о послѣднемъ матчѣ въ вело-клубѣ и дифирамбическимъ описаніемъ автомобиля. Прощай бакалаврская степень и программы!

Передъ этой здоровой юностью, обильной, опьяненной силой, движеніемъ, вольнымъ воздухомъ, Треморъ думалъ о своей юности, такой серьезной, такъ рано уступившей зрѣлости.

Клоду было около 16 лѣтъ, и въ его сильномъ тѣлѣ обитала еще дѣтская душа. Мишель не помнилъ, было ли ему когда-нибудь 16 лѣтъ. Въ пору полученія баккалаврской степени, каждый часъ, употребленный на спортъ, разсматривался имъкакъ потерянный; прекрасный энтузіазмъ опьянялъ его, онъ хотѣлъ учиться, учиться, до всего докапываться, все охватить… Онъ поглощалъ громадныя книги, онъ набивалъ мозгъ фактами и идеями, и страдалъ отъ того, что не могъ добиться безусловной истины.

Въ лицеѣ Мишель, всегда услужливый и совершенно свободный отъ тщеславія, былъ любимъ своими товарищами, и уважаемъ, такъ какъ сумѣлъ показать себя не только сильнымъ въ задачахъ и кандидатомъ на премію въ общемъ конкурсѣ, и нѣкоторые насмѣшники испытали не разъ, что злыя шутки могли встрѣтить у него плохой пріемъ. Но въ общемъ его мало понимали. Между нимъ и тѣми молодыми людьми, около которыхъ онъ ежедневно садился, занятый подъ однимъ и тѣмъ же руководствомъ, тѣми же науками, связи были очень поверхностны, очень банальны. Тѣ изъ его товарищей, которые знали его лучше другихъ, упрекали его въ томъ, что онъ „принималъ все слишкомъ серьезно“. Такова дѣйствительно была ошибка Мишеля. По крайней мѣрѣонъ думалъ такъ теперь. Потому что онъ относился слишкомъ серьезно къ наукѣ, къ своимъ наивнымъ исканіямъ, къ своимъ долгимъ размышленіямъ, онъ омрачалъ свое отрочество угрюмымъ одиночествомъ; потому что онъ серьезно отнесся къ своимъ первымъ грезамъ любви, онъ изъ нихъ создалъ единственный романъ своей жизни; потому что онъ трагически принялъ этотъ обыденный обманъ — измѣну женщины, онъ испортилъ свою жизнь; потому чта онъ на все смотрѣлъ серьезно и еще теперь не умѣлъ смѣяться, подобно большинству своихъ современниковъ, надъ многими вещами, надъ которыми, ему казалось, слѣдовало плакать; потому что онъ принималъ все такъ серьезно, оттого такъ легко одно слово ранило его сердце, такъ легко сомнѣніе мучило его умъ и каждую минуту удручала его сознаніе необходимость жить и видѣть другихъ живущими. Конечно, онъ слишкомъ многаго ожидалъ отъ истины, науки, любви, жизни; слишкомъ прекрасны были химеры, а онъ не былъ изъ тѣхъ, которыхъ утѣшаетъ низменная действительность.

Ахъ, къ чему эта жажда любви, разъ онъ не можетъ быть любимъ; эта потребность знанія, разъ его мозгъ не располагалъ силой ее удовлетворить?… Къ чему это пылкое стремленіе всего его существа ко всему тому, что можетъ въ видимомъ мірѣ или мірѣ мысли возвысить и украсить жизнь, разъ онъ обреченъ влачить свою жизнь, примѣняясь ко всему, не отдаваясь ничему и никому.

Бетюнъ позвалъ карету, и они должны были разстаться. Своимъ добрымъ, густымъ голосомъ, не установившимся и переходившимъ отъ рѣзкаго сопрано до низкаго баритона, Клодъ прощался со своимъ спутникомъ, показавшимся ему, быть можетъ, немного разсѣяннымъ въ послѣднія минуты.

— Ты меня находишь идіотомъ, не правда ли, старина?

Мишель улыбнулся и, вызвавъ улыбку у Клода, дружески хлопнулъ его по плечу:

— Нѣтъ, я тебя вполнѣ одобряю!

Да, ты правъ, добавилъ мысленно Треморъ: работай педалью, участвуй въ гонкахъ, матчахъ тенниса, обманывай твоихъ классныхъ наставниковъ 1 апрѣля, рисуй на твоихъ книгахъ, читай „Вело“ и бюллетени „Touring Club“ [9] и не слишкомъ много размышляй, не мечтай черезчуръ много и не люби черезчуръ сильно!

Въ тридцать лѣтъ ты, можетъ быть, смутишься, оглянувшись назадъ, но годы тебя не измѣнятъ настолько, чтобы подобное состояніе съ тобой случалось часто; ты утѣшишься, любуясь своими мускулами, и ты не станешь жаловаться на жизнь, потому что она сможетъ дать тебѣ все, чего ты отъ нея спросишь; а такъ какъ со всѣмъ тѣмъ ты будешь славный юноша, честный человѣкъ, такъ какъ твой отецъ оставить тебѣ достаточно денегъ, чтобы избавить тебя отъ необходимости заняться тѣмъ видомъ спорта, который мы называемъ за англичанами, артистами въ этомъ дѣлѣ, „struggle for life“ [10], я не предвижу въ общемъ, въ чемъ смогутъ тебя упрекнуть даже очень требовательные люди.

Мишель не пошелъ на слѣдующій день въ Континенталь, но онъ не вернулся въ Ривайеръ. Онъ провелъ большую часть времени со своимъ нотаріусомъ г-номъ Алленжъ, совершившимъ отъ его имени покупку недвижимости въ кварталѣ Этуаль, и желалъ поговорить съ нимъ о различныхъ дѣлахъ, когда неожиданно его захватилъ Альбертъ Даранъ и увелъ завтракать на площадь Маделэнъ.

Очень странная была судьба у этого друга Мишеля.

Когда г-н Даранъ-отецъ, владѣлецъ водочнаго завода въ пригородѣ, покинулъ Францію вслѣдствіе банкротства и поселился со всей семьей въ окрестностяхъ Луисвиля, принявъ отъ одного изъ своихъ старинныхъ друзей, владѣвшаго уже издавна значительнымъ винокуреннымъ заводомъ, предложенную ему великодушно должность, Альбертъ безъ особенного горя отказался отъ наукъ, проходимыхъ имъ до тѣхъ поръ безъ особеннаго успѣха въ одномъ изъ лицеевъ въ Парижѣ.

Но въ Луисвилѣ жизнь ему не показалась веселой. Занятый съ утра до вечера и становясь ненужнымъ въ домѣ, который держался трудомъ его отца, онъ былъ принужденъ ради развлеченія взяться за коллекціонированіе марокъ, для чего ему служили письма, получаемыя его патрономъ, а также рыскать по окрестностямъ каждое воскресенье, для того, чтобы собрать и классифицировать въ своемъ гербаріи интересные образцы флоры Кентукки. Блаженное занятіе!

Благодаря своему гербарію и знанію растеній, Альбертъ Даранъ въ минуту геніальнаго вдохновенія, нашелъ рецептъ новаго ликера, чуднаго ликера, благоухавшаго, казалось, всѣми ароматами страны. Въ воспоминаніе своихъ занятій классиками, Шатобріана и его Аталы, онъ окрестилъ его неизвѣстнымъ именемъ „Эликсиръ Мюскогюльжъ“, и это открытіе было спасеніемъ его и всей его семьи.

Дѣйствительно, эликсиръ Мюскогюльжъ, искусно рекламированный патрономъ счастливаго изобретателя, обошелъ весь свѣтъ; съ самаго начала на него обратили вниманіе по его изображенію на обложкахъ известныхъ и неизвестныхъ газетъ Стараго и Новаго Света, затемъ его увидели повсюду въ его настоящемъ виде, его увидели въ окрашенномъ флаконе, подчеркивающемъ его прекрасный опаловый цветъ, и повсюду онъ одерживалъ победу! Подобно каждому хорошему американцу, молодой французъ открылъ золотое дно. Возстановивъ свое честное имя передъ законами своей страны, г. Даранъ сталъ черезъ нѣсколько летъ сотоварищемъ своего благодетельнаго друга, умело эксплоатировавшаго эликсиръ, и ихъ предпріятія на берегахъ Огайо считались между самыми значительными въ этой части Соединенныхъ Штатовъ.

Что касается Альберта, онъ бросилъ дальнейшую дѣятельность въ этомъ направленіи, заботясь впредь о „Мюскогюльжѣ“ лишь настолько, чтобы каждый годъ получать очень хорошіе проценты съ капитала, оставленнаго имъ въ Луисвильскомъ деле, и возвратился во Францію. Ничто более не мѣшало ему удовлетворять въ более обширномъ размерѣ свой неутомимый вкусъ къ коллекціонированію и классификаціи, вкусъ, обнаруживавшій въ немъ счастливую разносторонность.

Въ лицеѣ Альбертъ собиралъ спичечныя коробки, въ Кентукки онъ собиралъ марки и растенія; послѣ своего отъѣзда изъ Луисвиля онъ страстно заинтересовался музыкальными инструментами XVII и XVIII столѣтій.

Наконецъ, его новѣйшимъ увлеченіемъ стало посѣщеніе всѣхъ антикваровъ Франціи въ поискахъ церковныхъ предметовъ, облаченій священниковъ и украшеній алтарей. Это увлеченіе появилось послѣ многихъ другихъ и вѣроятно будетъ сопровождаться еще многими другими.

Отношенія Тремора и Дарана восходили къ отдаленному времени, когда одинъ вытаскивалъ другого изъ затруднительныхъ переводовъ и трудныхъ задач. И уже тогда Мишель былъ глубоко тронутъ дружбой, можетъ быть также восторженнымъ удивленіемъ, которыя выражалъ ему его товарищъ. Позднѣе житейскія случайности ихъ сблизили. Они случайно встрѣтились въ Египтѣ въ музеѣ Булакскомъ; и Мишель, тосковавшій, не находившій себѣ мѣста, почувствовалъ особенную сладость въ чистосердечной братской привязанности Дарана, въ которую входило еще былое преклоненіе, затѣмъ благодарность, такъ какъ молодой палеографъ предоставлялъ съ своей неизмѣнной услужливостью свое знаніе восточныхъ языковъ и археологіи въ распоряженіе невѣжественнаго туриста. Громадная настойчивость, исключительная пытливость ума, совершенное смиреніе передъ знаніями другого дали возможность Дарану употребить съ пользою и развить свои среднія способности; не имѣя тонко развитого ума, онъ обладалъ здравымъ смысломъ жизнерадостная человѣка; утонченное воспитаніе замѣнялось тѣмъ врожденнымъ тактомъ, даромъ сердца, который охраняетъ почти всегда отъ грубыхъ ошибокъ. Треморъ любилъ его за его преданную душу, за его иногда грубую чистосердечность, за его довѣрчивую доброту, его прекрасное благородство человѣка и друга.

Слѣдуетъ замѣтить къ тому же, что личности, исключительно одаренныя въ отношеніи ума, ищутъ часто интимности несложныхъ натуръ.

Можетъ быть именно необходимо изслѣдовать область мысли, прикоснуться или предугадать ея пределы, чтобы почувствовать вполнѣ превосходство другой области, области чувства, которая безконечна; кромѣ того, какъ выразился кто-то, „сердце стоитъ больше ума, такъ какъ умъ никогда не даетъ сердца, между тѣмъ какъ сердце часто имѣетъ умъ.“

Знать, что есть гдѣ-то на свѣтѣ сердце, на которое можно вполнѣ разсчитывать, которое всегда найдешь готовымъ, это очень утѣшительно, и это невыразимо пріятно во всѣ часы жизни, и хорошіе и дурные. Что за бѣда, если оболочка этого сердца, которому мы обязаны нашей радостью, недостаточно тонко отдѣлана.

По крайней мѣрѣ такъ думалъ Мишель, и — странная вещь — лѣнивый ученикъ лицея, изобрѣтатель эликсира Мюскогюльжъ, наивный туристъ Булакскаго музея былъ единственнымъ существомъ, которому онъ добровольно дѣлалъ кое-какіе намеки о своей внутренней жизни, единственнымъ, которому изрѣдка позволялось читать въ его душѣ, замкнутой для всѣхъ.

IV.

Выйдя изъ ресторана, гдѣ они позавтракали, молодые люди спустились по улицѣ Ройяль. Въ этотъ мартовскій день, хотя Мишель не пускался съ нимъ въ откровенности, Даранъ скоро понялъ, что его другь былъ озабоченъ; къ тому же, поговоривъ о пустякахъ, Мишель замолчалъ, покусывая слегка свою нижнюю губу, что всегда служило у него признакомъ дурного настроенія.

Былъ одинъ изъ тѣхъ чудныхъ парижскихъ дней, когда всюду встрѣчаешь таинственно переносящуюся по воздуху весну. Вотъ она въ видѣ хрупкой молодой дѣвушки въ свѣтломъ платьѣ, она же, невидимая, въ ароматѣ левкоевъ, продаваемыхъ по краямъ тротуаровъ! Цвѣты, цвѣты, цвѣты! Они всюду, и въ рукахъ дѣтей и на корсажахъ дамъ, за ушами лошадей; забывая о важномъ содержимомъ своихъ портфелей, дѣловые люди несутъ цвѣты въ рукахъ, ими нагружены спины разсыльныхъ, кухарка хранитъ въ уголкѣ своей корзины пучекъ свѣжихъ жонкилей и кудластый мальчишка держитъ въ зубахъ фіалку. Цвѣты, цвѣты; ихъ видишь, ихъ обоняешь, ихъ угадываешь среди разнообразія торжествующихъ на солнцѣ колоритовъ города, они гармонируютъ съ улыбкой радости на интеллигентныхъ лицахъ прохожихъ.

Въ Елисейскихъ поляхъ, подъ деревьями, группы дѣтей бѣгаютъ посреди громадныхъ облаковъ золотистой пыли, а на скамьяхъ старые люди грѣются съ блаженнымъ видомъ; кажется, что подъ этимъ нѣжнымъ голубымъ небомъ всѣ печали забыты и для каждаго уготовано счастье.

— Уже 30 марта! Какъ проходитъ время! У насъ уже опять весна въ полномъ разгарѣ.

Сдѣлавъ это оригинальное замѣчаніе, Даранъ взялъ вдругъ подъ руку Мишеля, не отвѣтившаго ему ничего.

— Я отдалъ бы всѣ мои коллекціи и даже тотъ необыкновенный потиръ, о которомъ я только что говорилъ, чтобы только видѣть тебя счастливымъ, мой старый Мишель, — сказалъ онъ.

Мишель вздрогнулъ.

— Счастливымъ! Но откуда ты взялъ, что я не счастливъ?

Они говорили другъ съ другомъ на ты по старой лицейской привычкѣ.

Даранъ пожалъ плечами.

— Нѣтъ, ты не счастливъ! — продолжалъ онъ. — Ахъ! какъ досадно. Хоть бы какой нибудь добрый воръ оказалъ тебѣ въ одинъ прекрасный день услугу, лишивъ тебя какихъ нибудь 50 тысячъ ливровъ дохода!

— Ты восхитителенъ! — воскликнулъ Треморъ съ веселой улыбкой. — Развѣ я дѣлаю глупости со своими средствами?

— Совсѣмъ нѣтъ, но если бы ты быль бѣденъ, ты не ограничился бы этой отрицательной мудростью, ты сталь бы работать. Вотъ что!

— Развѣ я веду праздное существованіе?

— Нѣтъ, конечно, ты работаешь, ты работаешь… но когда у тебя есть время. Ты также путешествуешь… но ты нигдѣ и ни въ чемъ не находишь себѣ удовольствія… Мнѣ даже, пожалуй, было бы пріятнѣе видѣть тебя пристроеннымъ на маленькую должность архиваріуса въ провинціальномъ городѣ.

Мишель засмѣялся.

— Но, послушай-ка, скажи мнѣ, какое великое дѣло совершаешь ты?

— Я, признаюсь, лѣнтяй, но я, это совсѣмъ другое дѣло… Мой умъ не пускается при всякомъ случаѣ въ страну невозможнаго. Я не изъ тѣхъ характеровъ, которыхъ любимѣйшее времяпрепровожденіе терзать себя же… Я, наконецъ, добрый малый, очень банальный, неспособный ни на что великое, ни на что полезное… Я изобрѣтатель эликсира Мюскогюльжъ, я! Это равносильно тому, что я ничто… Ты же — величина, и если ты когда либо сдѣлаешь открытіе, ты сможешь подписаться подъ своимъ произведеніемъ… Если бы это даже была исторія этихъ… какъ называешь ты этотъ варварскій народъ?

— Хетты.

— Да, вѣрно… Ну, работаешь ты надъ твоей исторіей, теперь, когда ты, для того чтобы собрать для нея матерьялы, совершилъ путешествіе въ Египетъ, Грецію и два раза въ Сирію?

— Но я имѣю серьезное намѣреніе работать надъ ней, мой дорогой Менторъ, и какъ только я вернусь изъ Норвегіи…

— Я этого ждалъ… Ты всегда откладываешь свою работу на то время, когда ты возвратишься изъ какого нибудь путешествія. Если бы у тебя не было денегъ, я тебѣ говорю, ты бы работалъ!

— О! — воскликнулъ Мишель, во всякомъ случаѣ, за мою исторію Хеттовъ меня не засыпали бы банковыми билетами!

— Можетъ быть, — возразилъ упрямо Даранъ, — во всякомъ случаѣ, она покрыла бы славой бѣднаго архиваріуса!

— И то нѣтъ, — возразилъ молодой человѣкъ, — эти книги никто не читаетъ. А! ты хочешь меня разорить, Даранъ. Мой нотаріусъ только что помогъ мнѣ заключить золотое дѣло… Я — владѣлецъ дома!

— Г. Алленжъ? Я его знаю. Очень честный человѣкъ, но такой же утопистъ, какъ и ты… Значить, тебѣ было бы очень непріятно разориться?

— Очень! — подтвердилъ Треморъ, останавливаясь, чтобы зажечь свою потухшую папиросу о папиросу Дарана.

— Итакъ, перейдемъ ко второй части моей программы, — продолжалъ, не смущаясь, Даранъ. — Она болѣе легка для исполненія… Я хочу, чтобы ты женился. О! я не съ сегодняшняго дня думаю объ этомъ… Провались, эти холостяки, — эгоисты!

— Я тебѣ отвѣчу такъ же, какъ только что: а ты?

— А я тоже повторю то, что уже сказалъ: я — это совсѣмъ другое! Какъ я родился коллекціонеромъ, такъ точно я родился — старымъ холостякомъ! У меня масса маленькихъ маній, за которыя я крѣпко держусь; я нагналъ бы скуку на мою жену, въ особенности же моя жена нагоняла бы на меня невыразимую скуку. Но ты… Ахъ! Ты! У тебя нѣтъ маній, но тебѣ не хватаетъ практического смысла, ты паришь вѣчно въ небесахъ, рискуя сломать себѣ шею… Чего я тебѣ желаю, это — маленькую, разсудительную головку, которая бы думала за тебя… и затѣмъ маленькую мягкую ручку, чтобы освѣжать твой лобъ, когда онъ будетъ пылать, какъ сегодня. О, мнѣ не нужно до него дотрагиваться… Я тебѣ говорю, моя жена мнѣ бы надоѣла, ты же выигралъ бы безконечно отъ того, что твоя бы тебя мучила… Это, наконецъ, стало бы тебя развлекать и помѣшало бы копаться надъ загадкой, которую ты никогда не рѣшишь… И ты бы боготворилъ своихъ дѣтей… Они изгнали бы всѣ твои мрачныя мысли — эти дерзкіе малыши, прыгая у тебя на колѣняхъ и визжа съ утра до вечера тебѣ въ уши! Я уже вижу тебя заранѣе, ты возьмешься за Монтэня, Фенелона, Руссо, ты прочтешь всѣ новѣйшія книги, трактующія о воспитаніи, а одинъ Богъ вѣдаетъ, сколько ихъ печатается! Это тебя занимало бы вначалѣ, а затѣмъ ты воспиталъ бы своихъ дѣтей своимъ умомъ и своимъ отеческимъ сердцемъ и, не заботясь чрезмѣрно о педагогахъ, ты изъ нихъ сдѣлалъ бы настоящихъ людей. Это куда стоило бы исторіи Хеттовъ, увѣряю тебя.

Мишель слушалъ наполовину; на его лицѣ была улыбка, выражавшая отчасти скуку и отчасти тоску.

— Ты очень краснорѣчивъ, — сказалъ онъ. — Я уже представляю себѣ этотъ рѣдкостный экземпляръ, предназначаемый мнѣ тобой, кроткую и серьезную подругу, образованную женщину, не педантку, веселую, но не легкомысленную и т. д… Я встрѣчалъ эту рѣдкостную фигуру во всѣхъ романахъ, прочитанныхъ мною, когда я былъ очень молодъ.

— Я ее встрѣчалъ въ жизни. Да и ты также… Жена твоего друга Рео. Да… я хотѣлъ бы для тебя жену, похожую на г-жу Рео; впрочемъ, у нея есть сестра! Женись на м-ль Шазе.

— Мой милый Альбертъ, — заявилъ болѣе серьезно Мишель, — я не отрицаю, что можетъ быть есть и зерно истины въ твоей проповѣди, хотя все мнѣ представляется спорнымъ, но если бы ты зналъ; какъ мало я думаю о женитьбѣ, если бы ты только зналъ, какое непріятное впечатлѣніе производитъ на меня даже только разговоръ объ этомъ, ты призналъ бы дѣло проиграннымъ. Ахъ эти полюбовныя сдѣлки, обсуждающіяся ежедневно, эти представленія, эти жалкія комедіи, называющіяся бракомъ въ нашей странѣ. Фуй!… Но не подымешься-ли ты ко мнѣ на минуту, разъ мы уже здѣсь?

Они завернули въ ул. Божонъ и остановились передъ домомъ, въ которомъ жилъ Мишель.

— Съ удовольствіемъ, — отвѣтилъ Даранъ.

Но это отступленіе измѣнило не надолго теченіе его мыслей.

— Я въ зтомъ сознаюсь, — началъ онъ вскорѣ опять. — Если существуетъ человѣкъ, котораго мнѣ трудно представить себѣ въ неблагодарной роли жениха, то это именно ты. Самое лучшее было бы, я думаю, чтобы нашлась молодая дѣвушка, довольно смѣлая и достаточно влюбленная, чтобы ухаживать за тобой и сдѣлать тебѣ предложеніе… Да… тогда, я тебя знаю, ты такъ добръ, ты такъ боишься причинить кому бы то ни было малѣйшее огорченіе, что, когда бы она тебѣ сказала: „я васъ люблю, хотите на мнѣ жениться?“ ты никогда не имѣлъ бы мужества отвѣтить: „нѣтъ…“и ты былъ бы счастливъ помимо своей воли.

— Конечно… Такъ какъ она дѣйствительно была бы обольстительна эта молодая дѣвушка, довольно смѣлая и достаточно влюбленная… Если бы ты видѣлся съ Колеттой, я могъ бы подумать, что она тебя подговорила, — продолжалъ Треморъ, отворяя дверь въ курительную, чтобы пропустить туда неугомоннаго увѣщателя. — Она какъ разъ мнѣ писала третьяго дня то, что ты мнѣ говоришь сегодня. Но, садись здѣсь…

— Г-жа Фовель — женщина съ большимъ здравымъ смысломъ.

— Бѣдная Колетта, — шутливо вздохнулъ Мишель. — Вотъ комплиментъ, который ей покажется новымъ. Чего тебѣ, сигаръ или папиросъ?

— Пожалуйста, сигару… А что, если даже этотъ комплиментъ дѣйствительно новъ, если здравый смыслъ не столь привыченъ м-мъ Колеттѣ, если она его обрѣла внезапно, вслѣдствіе геніальнаго наитія, изъ любви къ тебѣ? Матери, сестры, супруги, любящія женщины имѣютъ подобныя вдохновенія. Что-жъ, твоя прелестная сестра предлагаетъ тебѣ невѣсту?

— Конечно.

— Отлично! — воскликнулъ Даранъ, зажигая сигару съ удовлетвореннымъ видомъ. — А я ее знаю?

Этотъ разъ Мишель разразился очень искреннимъ, звучнымъ смѣхомъ, преобразившимъ его физіономію. Стоя, прислонившись къ камину, съ папироской въ рукѣ, онъ казался въ эту минуту особенно моложавымъ.

— Да, ты ее знаешь, конечно… Только не знаю, помнишь ли ты ее, это — миссъ Джексонъ, отдаленная кузина, внучка моей тетки Регины… Миссъ Джексонъ пріѣзжала въ Парижъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ, чтобы изучить французскій языкъ, и мы обѣдали съ ней, ты и я, у моей сестры; ты былъ тогда поглощенъ твоими археологическими изысканіями, ты разсказывалъ весь вечеръ о раскопкахъ и старыхъ обломкахъ и… кажется, твое краснорѣчіе усыпило молодую особу.

Даранъ смѣялся отъ всего сердца.

— Я помню, — сказалъ онъ, — маленькая Анна или Жанна… блондинка, нѣжный ротикъ которой не сказалъ ничего особеннаго, но опущенные глаза и вздернутый носикъ были чертовски говорливы. Ну, слушай, вѣдь она прехорошенькая, это дитя… Ты уже имѣлъ разъ дѣло съ скороспѣлой плутовкой…

Не обращая вниманія на нетерпѣливый жестъ Мишеля, Даранъ продолжалъ спокойно:

— Ты имѣлъ дѣло съ скороспѣлой плутовкой, и это отбило у тебя охоту къ браку. Однако, такъ какъ ты честный малый, я никогда не слышалъ отъ тебя вывода, будто, благодаря тому, что тебя обманула нечестная женщина, земля населена однѣми только измѣнницами. Этой барышнѣ не удалось отнять у тебя уваженія къ женщинѣ, и я привѣтствую твой здравый смыслъ; притомъ, развѣ у тебя нѣтъ восхитительной сестры, можетъ быть немного взбалмошной, занятой бездѣлушками, но доброй и честной женщины, которая пошла бы въ огонь ради своего мужа, своихъ дѣтей или тебя!… Что бы тебѣ жениться? Ахъ! Это такъ просто; нужно, чтобы прелестная молодая дѣвушка тебя полюбила…

— Очень просто, — пробормоталъ Мишель.

И онъ пожалъ плечами.

— Конечно, очень просто, — повторилъ Даранъ, пожимая также плечами. Очень хорошо быть скромнымъ, но не слѣдуетъ ничего доводить до крайности… и затѣмъ, ты мраченъ, ты сомнѣваешься въ себѣ, у тебя горе, ты имѣешь видъ героя романа… вотъ, что воспламеняетъ воображеніе молодой дѣвушки!

Треморъ сѣлъ съ видомъ унынія. Этотъ разговоръ, начатый шутливо, становился для него тягостнымъ.

— Это — твое быстро воспламеняющееся неосуществимымъ воображеніе, мой бѣдный другь… — воскликнулъ онъ; — нѣтъ, я не герой, но только бѣдный человѣкъ, не понимающій самъ себя хорошенько и котораго другіе совсѣмъ не понимаютъ, а это такъ тоскливо: быть не понятымъ! Мнѣ кажется, я родился съ больнымъ сердцемъ; нѣкто взялъ на себя трудъ растравить рану, теперь она излѣчена, но страданіе меня страшно измѣнило. Я не злой; страданіе другого для меня мучительно, ты правъ. Однако, я жестокъ, ревнивъ, грубъ. И затѣмъ со мной трудно жить, я ожесточенъ. Герою романа дозволительно иногда убивать, но никогда не быть въ дурномъ расположенiи духа… я часто бываю въ дурномъ настроеніи…

Мишель два раза прошелся большими шагами по комнатѣ, бросилъ въ каминъ свою папироску и сѣлъ снова.

Спустя минуту, Даранъ возобновилъ разговоръ:

— Однажды ты мнѣ объяснилъ, что такое палимпсестъ [11], и я эту мелочь запомнилъ. Ты мнѣ напоминаешь этотъ палимпсестъ. То, что видишь въ тебѣ, это не то, что было твое „я“ первоначально. Необходимо выявить въ тебѣ другой текстъ, другое содержанiе, скрытое отъ взоровъ уже долгіе годы подъ тѣмъ, который ты даешь прочитать каждому.

— Ты прекрасно знаешь, какую бы прочли исторію, — замѣтилъ горестно Мишель.

— Не нашлось ли бы тамъ подъ этой исторіей еще третьяго текста? Мишель, мнѣ бы очень хотелось, чтобы какой нибудь маленькій палеографъ, очень смышленый, смогъ бы пробудить въ тебѣ не того человѣка, какимъ сдѣлала тебя Фаустина Морель, но то дитя, которое я хорошо зналъ, работника, энтузіаста, поэта, серьезнаго юношу, слишкомъ даже серьезнаго, черезчуръ нелюдимаго, но такого добраго, такого нѣжнаго, такого довѣрчиваго, то прелестное существо, сердце котораго всегда оставалось бы совершенно открытымъ, умъ котораго расцвѣлъ бы пышно, если бы онъ могъ встрѣтить кроткую и искреннюю любовь, найти спокойную и трудолюбивую жизнь, къ которымъ онъ стремился. Ахъ! я тебя увѣряю, при небольшомъ усиліи, но большой любви, мы обрѣли бы его вновь, моего прежняго маленькаго друга.

Мишель покачалъ головой.

— Еще одна иллюзія, — сказалъ онъ.

Онъ пошелъ въ уголъ комнаты, взялъ съ этажерки изъ американскаго дерева флаконъ оригинальной работы, налилъ мадеры въ рюмку и поднесъ ее Дарану.

— Въ добрый часъ! — одобрилъ этотъ, — это не мой эликсиръ.

Затѣмъ, какъ если бы наслажденіе отвѣдать очень стараго и душистаго вина дало ему живѣе почувствовать гармоничную прелесть окружавшихъ его предметовъ, онъ сталъ оглядывать комнату, въ которой его такъ часто принималъ Мишель.

Теплый свѣтъ, струившійся сквозь большія стекла, таинственный, священный, какъ бы исходившій изъ стариннаго раскрашеннаго молитвенника или книги легендъ, оживлялъ увядшую красоту старинной парчи и потемнѣвшую позолоту рамъ и золотыхъ и серебряныхъ вещей, окружалъ атмосферой старины, пышности и вмѣстѣ съ тѣмъ сосредоточенности, мебель итальянскаго стиля XVI столѣтія. На мольбертѣ голова Христа, геніальный набросокъ, приписываемый Леонардо-да-Винчи и найденный Треморомъ у торговца старьемъ въ Болоньѣ, съ устремленными на что-то невидимое, полными непостижимаго, глазами.

— Красиво, очень красиво здѣсь, мой милый Мишель! Что это? Что-то новое — это расшитое церковное облаченіе, которое ты задрапировалъ тамъ подлѣ тѣхъ кинжаловъ. Какая дивная работа! воскликнулъ коллекціонеръ, поднимаясь со стаканомъ въ рукахъ, чтобы подробно разсмотрѣть золотые цвѣты ризы.

Затѣмъ онъ опять подошелъ къ Мишелю и, стоя передъ нимъ, продолжалъ восхищаться:

— Очень хороша твоя башня слоновой кости! Ни одной погрѣшности въ деталяхъ стиля этой мебели, этихъ мелкихъ сокровищъ, собранныхъ знатокомъ, ни одной ошибки вкуса въ утонченномъ капризѣ фантазіи, находившей удовольствіе окружить ихъ всѣмъ этимъ новѣйшимъ, искусно скрытымъ, комфортомъ! И однако, если бы въ горлышкѣ той амфоры находилась вѣтка сирени, а тамъ дальше, въ той чашѣ, совсѣмъ свѣжія розы, твой восхитительный музей пріобрѣлъ бы нѣчто болѣе интимное и болѣе живое… Укрась же свою жизнь цвѣтами, мой дорогой Мишель. Это необходимо!

Когда Даранъ ушелъ, Мишель вернулся опять къ г. Алленжъ, чтобы подписать бумаги, неготовыя утромъ, и нотаріусъ подробно разсказывалъ ему объ одномъ предпріятіи, въ которое онъ самъ вложилъ капиталы.

Дѣло шло объ акціонерномъ обществѣ, основанномъ съ довольно значительнымъ капиталомъ, намѣревавшемся увеличить значеніе французскихъ колоній, приспособивъ ихъ для эмиграціи въ широкихъ размѣрахъ при содѣйствіи французскихъ администраторовъ и рабочихъ, развивая въ земляхъ, завоеванныхъ Франціей, земледѣліе или разрабатывая естественныя богатства, свойственные мѣстной почвѣ и климату. Въ настоящее время намѣчены были только нѣкоторые пункты колоніальной территоріи, но мало-по-малу, поле дѣятельности должно расшириться настолько, чтобы захватить всѣ французскія колоніи.

— Послушайте, г-нъ Треморъ, — настаивалъ нотаріусъ, — разрѣшите мнѣ оставить за вами хоть 30 акцій… Вы не пожалѣете объ этомъ, и наконецъ, если бы вы пожалѣли черезъ нѣкоторое время, я ихъ у васъ куплю, у меня есть вѣра въ это дѣло… и къ тому же оно такъ прекрасно. Это не только выгодно, но это также патріотическое и гуманное дѣло.

И г. Алленжъ подробно развивалъ эту тему.

Выгодныя или нѣтъ, вѣрныя или рискованныя, спекуляціи никогда не привлекали Мишеля. Онъ любилъ деньги за то, что онѣ даютъ, а денежные вопросы ему были скучны.

Состояніе, полученное Колеттой и имъ изъ рукъ ихъ опекуна, Колеттой ко времени замужества, имъ же при совершеннолѣтіи, и то, которое досталось имъ позднѣе, послѣ смерти г. Луи Тремора, выражалось въ акціяхъ столичнаго учетнаго банка. Ихъ отецъ въ продолженіе нѣсколькихъ лѣть, ихъ дядя въ продолженіе доброй четверти вѣка, состояли въ административномъ совѣтѣ этого значительнаго финансоваго учрежденія, одного изъ самыхъ надежныхъ, самыхъ популярныхъ и мало-по-малу, въ силу обстоятельствъ, вложили туда всѣ свои фонды.

Мужъ Колетты, имѣвшій пристрастіе, въ силу ли безразсудства или мудрости — какъ угодно, — къ домамъ и землямъ, приносящимъ доходъ, вмѣстѣ съ женою рѣшили довольно быстро реализовать часть, доставшуюся на ихъ долю, но Мишель, прельщенный преимуществомъ безопаснаго и спокойнаго, „буржуазнаго“ помѣщенія денегъ, по образу благоразумнаго отца семейства, какъ говорилъ г. Алленжъ, сохранилъ свою часть въ банкѣ. Съ трудомъ два или три раза, послѣ смерти дяди Луи, уступая краснорѣчію восторженнаго нотаріуса, не перестававшаго ему сулить золотыя горы, онъ согласился сбыть съ рукъ нѣкоторое количество акцій. Совсѣмъ недавно еще была совершена реализація для покупки недвижимости, расположенной на улицѣ Вельфейль.

— Вы ненасытный, мой милый другъ, — объявилъ Треморъ, когда Алленжъ окончилъ восхваленіе „колонизаціонной“.

Но онъ улыбался. Если къ финансовой комбинаціи, на которой основывалось дѣло, только что вкратцѣ изложенное нотаріусомъ, онъ относился холодно и равнодушно, то существенная идея предпріятія должна была его прельщать съ точки зрѣнія нравственной и политической.

Утопистъ этотъ г-нъ Алленжъ, увлекающійся, какъ говорилъ Даранъ, но вѣрующій, въ своемъ родѣ поэтъ. И Мишель восхищался имъ, его духовной красотой; онъ восхищался этимъ „счетчикомъ денегъ“, который, нисколько не пренебрегая возможностью обогатиться, — что можетъ быть болѣе законнаго, въ сущности, — не забывалъ однако, что всякое крупное движеніе капиталовъ можетъ имѣть соціальныя послѣдствія и, заботясь о томъ, чтобы увеличить значеніе и цѣнность этихъ послѣдствій, рисовалъ ихъ себѣ напередъ, въ прекрасномъ порывѣ, очень великими и благодѣтельными. Треморъ къ тому же, и особенно въ этотъ день, былъ склоненъ къ оправданію благородныхъ сумасбродствъ.

Итакъ, онъ уступилъ еще лишній разъ и попросилъ г. Алленжа подписаться отъ его имени на 30 акцій „колонизаціонной“. Затѣмъ, покинувъ контору, онъ отправился къ Дюрань-Рюэль [12], чтобы посмотрѣть рисунки Пювисъ де Шаванна [13], о которыхъ ему говорили, вернулся на улицу Божонъ, посмотрѣлъ вечернія газеты, написалъ рекомендательное письмо для одного бѣдняги, приложивъ къ нему маленькую, деликатно скрытую помощь. Около 7 часовъ онъ рѣшилъ пообѣдать въ этотъ же вечеръ у Жака Рео, одного изъ своихъ школьныхъ товарищей, въ настоящее время причисленнаго къ министерству иностранныхъ дѣлъ, интеллигентнаго и въ высшей степени сердечнаго малаго, съ которымъ его связывала дружба и который только что женился на Терезѣ Шазе, подругѣ Колетты. Бракъ по любви, едва ли разумный, говорили объ нихъ, такъ какъ Жакъ не имѣлъ большихъ средствъ, а имущество Терезы, осиротѣвшей 2 года тому назадъ, было изъ тѣхъ приданыхъ, которыя вызываютъ улыбку у свахъ!

Въ фіакрѣ, уносившемъ его на улицу Тернъ, гдѣ свили гнѣздышко новобрачные, Мишель вспомнилъ нѣсколько разъ о своемъ вчерашнемъ вечерѣ, глумясь надъ наивностью, которую онъ проявлялъ съ самаго начала и постоянно въ своихъ отношеніяхъ къ Фаустинѣ. Какія иллюзіи сохранялъ онъ еще накануне по отношенію къ странной женщинѣ, у которой голова преобладала надъ сердцемъ. Холодная, безстрастная, вполнѣ владѣвшая своимъ нравственнымъ и физическимъ существомъ, Фаустина умѣла одинаково разыгрывать какъ искренность раскаянія, такъ и искренность любви.

— Она ужасно добродѣтельна, — сказалъ Адріанъ Дере.

Невольно Мишель думалъ, что дѣйствительно она была ужасна, эта добродѣтель безъ прямоты, ставшая, подобно этой красотѣ безъ души, пошлымъ средствомъ, предоставляемымъ на служеніе честолюбію. Бѣдная искусная комедіантка!

Неужели она доведена до жалкой безропотности цапли въ баснѣ? Не вырабатывается ли новый планъ, ничтожный, жалкій, за зтимъ челомъ богини?

— Графъ Вронскій умеръ, не оставивъ завѣщанія; я ничѣмъ не владѣю или почти ничѣмъ; правда, я еще достаточно хороша, чтобы на мнѣ женились безъ приданаго, но безкорыстіе рѣдко въ этомъ новѣйшемъ свѣтѣ между людьми, которые собираются жениться. Что, если я выйду замужъ за Тремора? Онъ молодъ и не совсѣмъ глупъ, можетъ быть я изъ него что-нибудь сдѣлаю… Члена института… кто знаетъ? И для меня и во второй разъ будетъ легко добиться отъ него всего лаской. Этотъ Донъ-Кихотъ, если только мнѣ его не подмѣнили, повѣритъ всему, что я ему скажу, лишь бы мнѣ сумѣть за это взяться, увлажнить слезою взоръ, заставить дрожать руку и искусно произнести это выразительное слово: „прошлое“. Да, поистинѣ Фаустина Вронская была женщина, способная такъ разсуждать.

И эта слеза во взорѣ, это дрожаніе руки, было то утѣшеніе, котораго пришелъ искать Мишель… Какое ничтожество!

V.

Встрѣча г-на и г-жи Рео была не только радушная, но даже сердечная. Мишель забылъ совѣты Дарана и въ теченіе вечера совсѣмъ не замѣтилъ Симоны Шазе, сестры Терезы, 16-лѣтней дѣвочки, работавшей у лампы, граціозной, спокойной, съ опущенными длинными рѣсницами; но безсознательно, онъ исполнился прелестью этой уютной, такой юной семейной жизни. Онъ съ сочувствіемъ смотрѣлъ на простую мебель мягкихъ цвѣтовъ, получавшихъ розоватый оттѣнокъ отъ легкаго шелковаго абажура; онъ улыбался Жаку Рео, лицо котораго сіяло и который, казалось, такъ чистосердечно гордился своей женой, хотя вся ея красота заключалась въ громадныхъ глазахъ и въ таліи прекрасно сложенной парижанки.

Даранъ былъ правъ: цвѣты украшаютъ и вносятъ благоуханіе всюду. Въ маленькой уютной комнаткѣ, веселившей сердце и взоръ, были цвѣты. Молодой человѣкъ меланхолически вспомнилъ о миломъ очагѣ Рео, когда онъ на слѣдующій день съ однимъ изъ вечернихъ поѣздовъ возвратился въ свое отшельническое жилище въ башнѣ Сенъ-Сильверъ. Однако онъ ее любилъ, свою странную голубятню, онъ ее любилъ, хотя провелъ тамъ мучительные часы, а можетъ быть именно вслѣдствіе этого.

Вѣчно на посту, скорбно-гордая въ своемъ одиночествѣ, какъ послѣдній боецъ потеряннаго дѣла, старая замковая башня поднималась изъ зелени маленькаго, густого парка, отдѣлявшагося оградой отъ лѣса и въ которомъ привольно росла подъ деревьями и подъ открытымъ небомъ полевая и лѣсная трава въ цвѣту, не сравняемая каткомъ и благоухающая на солнцѣ, будучи срѣзана косой.

Колетта часто дразнила Мишеля за его предпочтенiе къ вьющимся растеніямъ. Маленькія созданія, желающія подняться выше всего на землѣ, стремящіяся все въ высь, все выше и выше, пока, наконецъ, не бываютъ вынуждены остановиться, не достигнувъ луны и звѣздъ, и которыя настолько огорчены этимъ, что просыпаются каждое утро въ слезахъ… Вотъ что нравится моему братцу, столь любящему символы!…

Дѣйствительно, вьющіяся растенія изобиловали въ башнѣ Сенъ-Сильверъ. Въ лучшее время года сѣрыя стѣны зданія и темные стволы деревьевъ покрывались роскошными цвѣтами жимолости, глициній, жасмина и розами, въ особенности розами, и цѣлый день слышался усыпительный концертъ пчелъ, опьяненныхъ цвѣточной пылью. Что за прелестное чудо, абрикосоваго цвѣта розы куста Фортюни! Мишель могъ, едва наклонившись, срывать ихъ изъ окна своего рабочаго кабинета. Имъ, казалось, доставляло удовольствіе взбираться на стѣны, просовывать тамъ и сямъ свои своенравныя головки и распространять немного одуряющій запахъ амбры.

Мишель сравнивалъ ихъ съ причудливыми маленькими созданіями, подвижными, любящими жизнь, между тѣмъ какъ розы рощи, тѣ, что подъ липами, розовыя розы, широкія, очень махровыя, на длинныхъ стебляхъ, съ едва уловимыми оттѣнками, съ очень нѣжнымъ запахомъ, заставляли его думать о той здоровой, ясной и чистой красотѣ, прелесть которой успокаиваетъ и которая не желаетъ ничего другого, какъ завянуть тамъ, куда ее занесла судьба.

Но теперь, въ началѣ весны, розаны едва начинали пускать почки, глициніи цѣплялись за камни, высохшими, казалось, безжизненными стеблями и башня Сенъ-Сильвера являлась привѣтливой только ласточкамъ, потому что онѣ здѣсь вили или находили вновь свои гнѣзда.

Въ тотъ моментъ, когда Мишель собирался переступить порогъ, онъ увидѣлъ нѣкоторыхъ изъ нихъ порхающими и гоняющимися другъ за другомъ въ свѣтло-розовомъ небѣ и задавалъ себѣ вопросъ, неужели эти вѣрныя обитательницы его крыши никогда не принесутъ ему счастья, вѣстниками котораго онѣ, говорятъ, являются. Онъ усталъ отъ Парижа, отъ шума, отъ толпы, а между тѣмъ, лихорадка этихъ послѣднихъ дней, призракъ прошлаго, возставшій вдругъ посреди текущихъ будней, дѣлали для него мрачнымъ пребываніе въ башнѣ Сенъ- Сильвера.

Вечера были еще холодные. Громадныя полѣнья, сложенныя въ кучу на таганахъ изъ кованаго желѣза, горѣли съ трескомъ въ каминѣ, карнизъ котораго съ расписаннымъ гербомъ бывшихъ владетелей Сенъ-Сильвера доходилъ почти до самаго потолка рабочаго кабинета. Мебель этой комнаты, какъ и вообще вся, собранная Треморомъ въ башнѣ Сенъ-Сильвера, была стариннаго стиля. При дрожащемъ пламени, терявшемся въ глубокой амбразурѣ оконъ, нельзя было даже угадать центральнаго мѣста потолка, поднимавшагося въ видѣ свода, шкаповъ, буфетовъ, столовъ, грубо-высѣченныхъ изъ цѣлаго дуба стульевъ, съ, среди наивно и искусно сработанной орнаментаціи, гримасой химеры, соскочившей, казалось, съ мрачной гравюры Густава Доре. Книги и бумаги, сваленныя въ кучу на полкахъ въ священномъ безпорядкѣ, напоминали архивы; очень старинное изображеніе бѣлой дамы временъ королевы Изабо [14] вызывало видѣніе владѣлицы замка, немного жеманной въ своемъ нарядѣ, какъ бы явившейся присѣсть къ очагу, у прялки, забытой въ продолженіе вѣковъ ея тонкими пальцами искусной прядильщицы; изысканный узоръ, тщательно воспроизводящихъ старинные образцы обоевъ, казался еще болѣе причудливымъ, какъ и на зеленомъ фонѣ силуэты геральдическихъ животныхъ или цвѣтовъ; болѣе жесткими казались профили неискусно соединенныхъ въ группы фигуръ.

Стрѣлки на стѣнныхъ часахъ остановились, повседневная работа удерживала слугъ въ подвальномъ этажѣ; ни тиканье маятника, ни звонъ стекла, ни хлопотливые шаги не тревожили этихъ внезапно пробудившихся для фантастической жизни, хорошо знакомыхъ Мишелю, предметовъ. Ему казалось, что онъ слышитъ кропотливую работу червей въ старой мебели.

Можно было бы сказать, что всякая жизнь, всякое дѣло остановились въ эту минуту, за исключеніемъ дѣла тѣхъ, которые тайно и безпрерывно работали во мракѣ, то есть терпѣливыхъ разрушителей всякаго творенія и всякой вещи.

Разсѣянно читалъ молодой человѣкъ новый романъ, купленный имъ мимоходомъ на вокзалѣ, и чувствовалъ себя до такой степени одинокимъ, что задавалъ себѣ вопросъ, почему онъ до сихъ поръ не купилъ себѣ собаки, преданный взглядъ которой, полный великой тайны несовершенныхъ или незаконченныхъ душъ, изрѣдка искалъ бы его взгляда.

И вся его мысль устремилась къ перемѣнѣ впечатлѣній. Въ концѣ мѣсяца онъ уѣдетъ въ Норвегію, одну изъ немногихъ странъ Европы, куда еще фантазія его не направляла. Его соблазняла мысль бѣжать отъ своей тоски, ѣхать въ Каннъ, чтобы почувствовать милую привязанность Колетты, сердечную встрѣчу своего зятя, ласки своихъ племянниковъ, но онъ побоялся найти на пляжѣ Средиземнаго моря тотъ же Парижъ.

Мишель не помнилъ, чтобы онъ въ какую бы то ни было пору своей жизни испытывалъ такое ощущеніе заброшенности.

Послѣ своего разрыва съ Фаустиной онъ сначала заглушалъ свое отчаяніе лихорадочной жизнью, затѣмъ онъ путешествовалъ, открылъ въ новомъ образѣ жизни, въ созерцаніи великихъ пространствъ, — обозрѣвая страны, гдѣ его воображеніе еще въ дѣтствѣ часто блуждало, создавая очаровательныя картины по прочитаннымъ имъ разсказамъ, — наслажденіе, которому однако не удавалось заглушить упорное чувство недавняго разочарованія. Теперь онъ утомился отъ этихъ кочевыхъ привычекъ; нѣсколько разъ смутившее его впечатлѣніе „уже видѣлъ, знакомо“, лишало свѣжести новизны то, что онъ надеялся открыть въ новой для него мѣстности. И ничтожнымъ, и мало разнообразнымъ казался ему теперь этотъ земной шаръ, хотя онъ его еще далеко не весь объѣхалъ!

Пословица говорить: „горе замѣняетъ общество“. Очень рѣдко, чтобы въ большомъ горѣ слишкомъ сильно чувствовалось одиночество. Для Мишеля его

великая печаль мало-по-малу сгладилась; хуже того, она уменьшилась, она сократилась до ничтожныхъ размѣровъ, какъ кошмаръ, котораго стыдятся при свѣтѣ. Она сдѣлалась глухой болью, въ которой не любятъ сознаваться, старой раной, которой давно пора бы уже зажить.

Когда же она исчезла вполнѣ, ничто ее не замѣнило въ томъ сердцѣ, въ которомъ она такъ долго преобладала. И вотъ теперь даже очарованіе прошлаго, очарованіе, сохранившееся неизвѣстно какъ и неизвѣстно зачѣмъ, вопреки всѣмъ испытаніямъ, разсѣялось, какъ и все остальное. Отъ этого Мишель почувствовалъ сожалѣніе, испытываемое иногда, когда бросаешь завядшіе цвѣты, которыми больше не дорожишь, но нѣкогда бывшіе очень цѣнными и дорогими сердцу. И ничто не залѣчило горечь этого послѣдняго разочарованія.

Оставалась возможная надежда на радость труда, которому отдаешься. Но ее пріобрѣтаешь только цѣною выдержанной дѣятельности, постояннымъ напряженіемъ умственныхъ способностей, привычка къ которому однако теряется отъ странствованій по свѣту. Къ тому же для чего собственно работать? Если работа не вызывается необходимостью обезпечить насущный хлѣбъ, нужно, чтобы она имѣла цѣлью удовлетвореніе честолюбія, или осуществленіе идеала красоты, или достиженія пользы, ну, а Мишель владѣлъ достаточнымъ состояніемъ, мало безпокоился о мнѣніи своихъ современниковъ и еще того меньше о мнѣніи потомства, затѣмъ и самое важное, онъ сомнѣвался въ своихъ силахъ для выполненія предпринятаго имъ историческаго труда.

Слѣдовало ли ее писать такою, какой онъ ее задумалъ по документамъ, собраннымъ имъ, его исторію Хеттовъ, народа, таинственная судьба котораго привлекала его воображеніе и слѣды котораго онъ терпѣливо искалъ въ прахѣ исчезнувшаго міра, отыскивая эти слѣды въ Египтѣ, Сиріи, Западной Азіи, находя ихъ въ Европѣ, смѣшавшимися со слѣдами знаменитыхъ и малоизвѣстныхъ Пелазговъ, скользящихъ неясною тѣнью среди самыхъ древнихъ воспоминаній античнаго міра.

Писать газетныя статьи или обозрѣнія, романы, это значить стремиться развлечь нѣсколькихъ праздныхъ людей, послѣ того, какъ развлекся самъ; писать книгу, заслуживающую этого названія и въ особенности историческую книгу, это объявить себя могущимъ участвовать въ извѣстной степени въ построенiи зданія человѣческаго знанія сообщеніемъ фактовъ, до того неизвѣстныхъ, или ихъ толкованіемъ. Такова именно была теорія Мишеля, а такъ какъ одинокая жизнь отчасти давала ложное освѣщеніе или экзальтировала его идеи, онъ находилъ въ подобномъ желаніи большую и слишкомъ требовательную гордость, вмѣсто того, чтобы видѣть въ этомъ усиліе большого мужества, умѣющаго быть скромнымъ.

Одна милая особа XVIII столѣтія сказала, что скромность есть безсиліе ума. Есть нѣкоторая опасность въ принятіи этой мысли за общее правило: это было бы лишней поддержкой суетности и тщеславію; однако извѣстно, что преувеличенное недовѣріе къ себѣ самому удерживаетъ или охлаждаетъ всякій восторженный порывъ къ идеальному стремленію и заключаетъ въ себѣ часто недостатокъ энергіи, заставляющій считать себя неспособнымъ докончить начатое дѣло, потому что боишься безсознательно не только той суммы усилій, которая потребуется для его окончанія, но даже для того, чтобы взяться за дѣло.

Это безсиліе ума чувствовалось въ колебаніяхъ Мишеля; и къ тому же съ литературнымъ произведеніемъ, которое авторъ задумалъ, бываетъ, какъ съ надеждами, которыми утѣшаешься: все какъ будто боишься за нихъ; если у автора есть литературный опытъ или если онъ уже знаетъ жизнь, то онъ невольно опасается, какъ бы большая законченность и реальность того, что осуществлено, не разсѣяли ту нѣжную прелесть, которая обволакиваетъ его замыселъ, и не задержали бы его свободный полетъ.

Треморъ, однако, чувствовалъ, что спокойная и регулярная жизнь могла побудить его сдѣлать попытку; но, хотя онъ не находилъ болѣе прежняго удовольствія въ дальнихъ странствованіяхъ, онъ все же не умѣлъ отъ нихъ отказаться.

Въ этотъ вечеръ мрачныхъ размышленій слова журившаго его Дарана однако приходили ему на умъ.

Онъ такъ желалъ ее, эту прелестную жизнь съ нѣжно и беззавѣтно любимой женщиной! Но такъ какъ онъ нѣкогда былъ слишкомъ требователенъ и однажды уже обманулся, онъ пересталъ надѣяться еще вновь обрѣсти ее, боясь, создавъ себѣ идеалъ, встрѣтить пародію.

Въ дни пылкой юности онъ мечталъ о страстной и чистой любви, и между тѣмъ изъ всѣхъ его увлеченій его несчастная любовь къ Фаустинѣ была единственной, которая бы соотвѣтствовала этой мечтѣ, подобно тому, какъ Фаустина была единственной женщиной, образъ которой онъ могъ еще призывать, не пробуждая въ себѣ самомъ тоски или отвращенія къ обманчивымъ воспоминаніямъ.

Въ то время, когда онъ не зналъ жизни, лжи и тщеславія, онъ любилъ эту молодую дѣвушку, потому что она была прекрасна и цѣломудренна и потому что онъ считалъ ее доброй и искренней, и однако какой тяжелый урокъ онъ получилъ! Она принесла въ жертву человѣка, страстно ее любившаго, самой ничтожной изъ страстей; она ему открыла жестокую ловкость эгоистическихъ расчетовъ и грубо, не нуждаясь болѣе въ его любви и его легковѣріи, выбросила его въ пучину жизни.

Не въ природѣ Мишеля Тремора было впадать въ преувеличенный пессимизмъ, въ тотъ индивидуальный и антифилософскій пессимизмъ, рождающійся изъ разочарованій и личныхъ слабостей и который часто смѣшивали съ другимъ; къ тому же онъ воздержался отъ слишкомъ поспѣшныхъ обобщенiй и предоставилъ Фаустинѣ всю ответственность ея вѣроломнаго двоедушія; онъ думалъ, что жизнь индивидуума находится въ зависимости отъ случайностей, которыя могутъ спасти или погубить его, и онъ приходилъ въ отчаяніе, что родился подъ несчастливой звѣздой. Можетъ быть, думалъ онъ, постоянно готовый сомнѣваться въ себѣ, въ этой неудачѣ была отчасти его собственная вина, такъ какъ, чтобы быть любимымъ, нужно быть достойнымъ любви, и онъ былъ виноватъ въ томъ, что, любя самъ такъ искренно, въ то же время не сумѣлъ заставить себя полюбить, и онъ чувствовалъ, что въ его сердцѣ умерла всякая страсть. Тотъ человѣкъ, какимъ онъ сталъ, можетъ еще опьяняться чѣмъ-то въ родѣ любви, но высшее существо въ немъ, боготворившее Фаустину, можетъ увлечься лишь прекраснымъ въ искусствѣ и природѣ, только добромъ въ жизни; оно болѣе любить не будетъ.

Черви продолжали свою скрытую работу, и огонь, потрескивая, медленно умиралъ. Наивные рисунки воиновъ на обояхъ и застывшая въ рамкѣ улыбка владелицы замка появлялись лишь при вспышкахъ огня,

Мишель думалъ о миломъ домашнемъ очагѣ Рео, о спокойной интимности, составлявшей его прелесть, о детяхъ, которыя когда нибудь будутъ оживлять его, и онъ позавидовалъ жизни, начинавшейся такъ мирно и такъ нежно.

Дѣти! Онъ всегда обожалъ детей, всегда былъ ими боготворимъ. Ахъ! Какъ бы онъ вложилъ всю свою душу и весь свой умъ въ заботу воспитать тѣхъ, кто были бы плотью отъ его плоти! Ради нихъ онъ постарался бы стать лучше, сделаться снисходительнымъ; какъ бы дѣятельно боролся онъ съ вспышками характера, который потерялъ свою уравновѣшенность, благодаря слишкомъ длиннымъ періодамъ одиночества! Какими бы онъ ихъ окружилъ попеченіями! Поощряя ихъ къ открытому и смѣлому выраженію своихъ чувствъ, вызывая ихъ дружеское довѣріе, пріучая ихъ къ полной откровенности, пользуясь этой откровенностью, чтобы развивать въ ихъ душахъ всѣ любвеобильныя свойства, всѣ великодушныя чувства, чтобы нѣжно развивать, не вызывая скуки или усталости, ихъ зарождающейся разумъ!

Съ неизмѣннымъ терпѣніемъ онъ отвѣчалъ бы на ихъ „почему“, онъ самъ бы ревниво обучалъ ихъ, поощрялъ ихъ игры на вольномъ воздухѣ, ихъ хорошій веселый смѣхъ, ихъ шалости, полныя движенія и шума! И какъ бы страстно онъ ихъ любилъ; ихъ звучные поцѣлуи, ихъ беззаботныя радости разсѣяли бы его мрачные часы…

Мишель осмѣялъ себя за этотъ неудержимый порывъ инстинктивной нѣжности, подымавшійся въ его сердцѣ къ этимъ плодамъ его мечтаній.

Одинъ моментъ у него промелькнула мысль усыновить ребенка, дитя одного небогатаго друга, но къ чему? Никогда онъ, благодѣтель, импровизированный отецъ, не будетъ владѣть сердцемъ этого ребенка, никогда не почувствуетъ онъ себя полнымъ обладателемъ этого существа, не ему обязанного своимъ существованіемъ, которое ему будетъ принадлежать только въ силу человѣческаго контракта. И уже заранѣе ревность подымалась въ немъ.

Еще одна изъ слабостей его страдающей и несовершенной природы! Онъ былъ ревнивъ; „чудовище съ зелеными глазами“ часто его мучило. По ассоціаціи идей Мишель вспомнилъ то далекое время, когда онъ глоталъ слезы, которыя гордость его не позволяла ему проливать, потому что Колетта сказала одной подругѣ: „я тебя люблю такъ же, какъ моего брата “.

Онъ вспоминалъ дни, предшествовавшее и слѣдовавшіе за замужествомъ Фаустины, отчаяніе бѣшенства, когда жажда убійства возбуждала его до изступленія; онъ вспоминалъ свои ребяческія печали, обидчивость, въ которой онъ не сознавался, глухой гнѣвъ, — которые всегда сопровождали это чувство ревности, неодолимое и обнаруживавшееся въ немъ бурно, несокрушимо, одинаково въ любви и въ дружбѣ, потрясало его существо, дѣлало его поперемѣнно несправедливымъ и несчастнымъ.

Онъ думалъ: „Я созданъ, чтобы страдать и причинять страданія. Лучше, чтобъ я жилъ одиноко.“

Раньше, чѣмъ удалиться въ флигель, въ которомъ она жила, Жакотта, жена садовника, исполнявшая въ башнѣ должность кухарки, пришла предложить Мишелю чашку липоваго чаю. Она нашла его за столомъ блѣднымъ, а обѣдъ нетронутымъ. Сначала онъ отказался, затѣмъ согласился выпить душистый отваръ изъ цвѣтовъ, собранныхъ въ паркѣ годъ тому назадъ, и мѣшая машинально маленькой серебряной ложкой, онъ задавалъ вопросы Жакоттѣ, разспрашивалъ ее объ ея старой матери, содержательницѣ постоялаго двора въ Ривайерѣ, о ея сынѣ, уѣхавшемъ осенью съ началомъ учебнаго года.

Онъ испытывалъ потребность говорить, слышать человѣческій голосъ, и многословная Жакотта не ограничивалась только отвѣтами, разсказывала безконечныя исторіи, въ которыхъ значительную роль играли кролики, куры, садъ и Тристанъ — лошадь Мишеля. Обо всемъ, одушевленномъ и неодушевленномъ, въ башнѣ Сенъ-Сильвера она говорила почти съ тѣмъ же выраженіемъ нѣжности, какъ и слова: „мой сынъ“.

— Спокойной ночи и прекрасныхъ сновидѣній, сударь, — заключила она, удаляясь твердымъ, тяжелымъ шагомъ, заставлявшимъ дрожать на подносѣ чайникъ и фарфоровую чашку.

Молодой человѣкъ отправился спать въ свою старую большую кровать съ пологомъ. По сходству, забавлявшему его, добродушная болтовня доброй женщины напомнила ему внезапно обильныя рѣчи его друга Альберта.

Каждый годъ Даранъ нанималъ маленькій домикъ въ Ривайерѣ. Мишель подумалъ, что славный малый вскорѣ будетъ здѣсь, всегда такой добрый, такой вѣрный, и онъ неожиданно почувствовалъ радостное спокойствіе.

Къ тому же, вопреки совершенно женской чувствительности и нервности, которыя поражали въ этомъ большомъ и сильномъ существѣ, Мишель не былъ лишенъ той нравственной энергіи, которая позволяетъ въ случаѣ надобности преодолѣть себя и вырываться усиліемъ воли изъ безплоднаго и подавленнаго состоянія мыслей.

На слѣдующій день, разбуженный солнечнымъ лучемъ, пронизавшимъ оконныя стекла въ свинцовомъ переплетѣ, онъ принялъ героическое рѣшеніе. Онъ открылъ настежь окна, далъ наполниться рабочему кабинету свѣтомъ, ароматами извнѣ, затѣмъ, дѣлая черновыя замѣтки или справляясь съ записками, перелистывая авторовъ и разбирая бумаги, онъ принялся за приведенiе въ порядокъ ужасающаго количества документовъ, собранныхъ имъ для его „Опыта исторіи хеттовъ“. Но къ вечеру его спокойное настроеніе было нарушено: ему принесли нѣсколько писемъ, среди которыхъ было одно, поразившее его сначала и затѣмъ вызвавшее очень сильное неудовольствіе.

Написанное незнакомой женской рукой, оно имѣло надпись: Прекруа, 2 апрѣля 189… и гласило слѣдующее:

„Милостивый Государь,

Ваше вчерашнее письмо меня очень удивило, мы такъ мало знаемъ другъ друга. Однако, вѣрно намъ предопредѣлено не оставаться чуждыми другъ для друга, и принимая во вниманіе то, что я знаю о васъ, о вашемъ характерѣ и мои наблюденія надъ обществомъ вашей страны, я могу лишь чувствовать себя польщенной вашимъ предложеніемъ и тѣмъ, что вы жертвуете ради меня вашими національными предразсудками. Даже признавая, что особенныя обстоятельства говорятъ въ мою пользу, я не забываю, что французъ вашего круга проявляетъ извѣстное мужество, женясь на дѣвушкѣ съ моимъ общественнымъ положеніемъ воспитательницы.

Можетъ быть мнѣ слѣдовало бы васъ просить дать мнѣ побольше времени для размышленій, можетъ быть вы найдете въ моемъ поспѣшномъ и почти рѣшительномъ отвѣтѣ недостатокъ осторожности, женскаго достоинства?

Однако вы поняли, что я немного отличаюсь отъ вашихъ соотечественницъ, такъ какъ, пренебрегая посредничествомъ г-жи Бетюнъ, вы непосредственно обратились ко мнѣ. И я хочу дѣйствовать съ такимъ же чистосердечіемъ и рѣшительностью, какъ и вы. Я согласна быть вашей женой.

— А теперь, мой милый Мишель — вполнѣ естественно, что я васъ такъ называю, не правда ли? — мнѣ кажется, у меня найдется тысячи вещей вамъ сказать, — о васъ, о себѣ, о вашей прелестной сестрѣ. Подумайте только, я не подозрѣвала ничего, совсѣмъ ничего! Какъ хорошо вы скрыли вашу игру!

Но ваше письмо помѣчено Парижемъ, и я не знаю, вернулись ли вы послѣ того въ башню Сенъ-Сильверъ, куда я вамъ адресую свое. Тотчасъ же по возвращеніи, прошу васъ, приходите въ Прекруа, и мы побесѣдуемъ. Только послѣ того я смогу васъ считать своимъ женихомъ.

Я знаю, что французская вѣжливость очень церемонна, но я еще не особенно хорошо постигаю всѣ ея тонкости, примите же со снисхожденіемъ выраженіе моихъ лучшихъ чувствъ. С. Севернъ…“

Мишель задавалъ себѣ вопросъ: не сталъ ли онъ игрушкой внушеній, исходившихъ отъ Дарана и Колетты, благодаря ихъ неотступнымъ совѣтамъ?

Замокъ Прекруа, иностранка, воспитательница… воспитательница у Бетюновъ, С. Севернъ…

„Сара! — воскликнулъ онъ, — миссъ Сара… воспитательница, эта сантиментальная старая дѣва. Кто только могъ затѣять эту глупую шутку и написать подобное письмо?“

Но онъ перечелъ внимательно письмо и изъ того, что оно было написано просто, хорошимъ французскимъ языкомъ, безъ романтической ходульности, безъ всякой словесной восторженности, онъ могъ заключить, что его нельзя было приписать какому нибудь мистификатору, который не преминулъ бы развернуться въ самыхъ чувствительныхъ изліяніяхъ, собрать въ немъ самые позтическіе эпитеты и сыпать самыми удивительными англицизмами.

Тонъ его, напротивъ, былъ простой, серьезный, благоразумный. Письмо, несмотря на содержаніе, было написано совершенно не шутливо, и лишь вспомнивъ годы и странности старой дѣвы въ связи съ нѣкоторыми мѣстами письма: это деликатное напоминаніе о теоріи сродства душъ — „намъ предопредѣлено не оставаться чуждыми другъ для друга“, — явную боязнь показаться слишкомъ смѣлой, намекъ на молодость, довольно спорную, наивно извиняющуюся въ томъ, что она не пугается, это — „мой милый Мишель“, немного поспѣшное, — хотѣлось улыбнуться. Что же касается этого восхитительно-простодушнаго: „я ничего не подозрѣвала“, „какъ вы хорошо скрыли вашу игру“ — мистификаторъ употребилъ бы здѣсь фразы въ родѣ: „я едва осмеливаюсь считать себя любимой“ или „я воспрещала себѣ видѣть въ вашемъ вниманіи что-либо иное, кромѣ состраданія“ — отголосокъ скучныхъ и немного утомительныхъ намековъ, которые облюбовали въ прошломъ году г-жа Бетюнъ и ея сынъ съ того вечера, когда Мишель изъ сочувствія къ ея одиночеству пошелъ посидѣть съ миссъ Сарой, дружески разговаривая съ ней о прекрасной погодѣ и о школьномъ преподаваніи въ Америкѣ.

По нѣкоторомъ размышленіи не оставалось никакого сомнѣнія: письмо, прибывшее въ башню Сенъ-Сильверъ, было конечно слѣдствіемъ дурной шутки, но оно не было непосредственно дѣломъ злого шутника. Бѣдная воспитательница сама его написала своимъ лучшимъ и самымъ чистымъ стилемъ; она отвѣтила, ничего не подозрѣвая, на дѣйствительно полученное ею предложеніе. Въ то время какъ Мишель припоминалъ поддразниванья своихъ друзей въ Прекруа, воспоминаніе о недавнихъ хитрыхъ планахъ Клода пришло ему также на умъ. Развеселенный затѣянной первоапрѣльской шуткой надъ класснымъ наставникомъ, и зная, что почеркъ Мишеля одинъ изъ тѣхъ, которымъ легко можно подражать, лицеистъ рѣшилъ расширить поле своихъ дѣйствій и отправить письмо „1-го апрѣля“ бѣдной миссъ Сарѣ, принявшей его вполнѣ серьезно и прочитавшей удивительное посланіе, не обративъ вниманія на фатальное число. Клодъ конечно не надѣялся на такой полный, ни, въ особенности, на такой продолжительный успѣхъ своей шутки.

Оскорбленный тѣмъ, что его примѣшали къ этой глупой исторіи, и полный сожалѣнія къ несчастной, которой вѣтренность Клода болѣе коснулась, чѣмъ его самого, Мишель счелъ своевременнымъ отправиться въ Прекруа, передать г-жѣ Бетюнъ полученное имъ письмо и выдать безъ замедленія очень вѣроятную виновность будущаго бакалавра. Затѣмъ онъ подумалъ, что г-жа Бетюнъ разскажетъ все своему мужу, а этотъ послѣдній, вспыльчивый до такой степени, что въ минуты гнѣва не въ состояніи соразмѣрять ни своихъ словъ, ни своихъ поступковъ, наложить, можетъ быть, на Клода слишкомъ жестокое и, главнымъ образомъ, слишкомъ грубое наказаніе.

Самымъ разумнымъ и самымъ человѣчнымъ являлось рѣшеніе сдѣлать тайно и непосредственно выговоръ Клоду, приказавъ ему самому написать миссъ Сарѣ письмо съ почтительнымъ объясненіемъ и прочувствованнымъ извиненіемъ. Итакъ, Мишель рѣшилъ на слѣдующій же день написать своему юному другу; Бетюнъ, который собирался отправиться въ Шантильи, ничего не узнаетъ о посланіи, и происшествіе закончится довольно благополучно.

Одно мгновеніе Мишеля забавляла мысль, какую бы мину сдѣлали Даранъ и Колетта, узнавъ объ его побѣдѣ надъ сердцемъ миссъ Сары. Затѣмъ онъ забылъ Клода и его шалость. Онъ сошелъ въ небольшой паркъ и сталъ гулять подъ деревьями, дыша лѣснымъ воздухомъ и съ удовольствіемъ замѣчая успѣхи роста своихъ дорогихъ растеній, тѣхъ, которыя стремились „подняться до звѣздъ“.

VI.

Мишель, конечно, отказался отъ намѣренія, принятаго наканунѣ, отправиться въ Прекруа. Ни за что на свѣтѣ онъ не хотѣлъ бы рискнуть встрѣтиться со своей счастливой и застѣнчивой невѣстой. Одна мысль о многозначительной улыбкѣ, которой она не преминула бы его привѣтствовать, бросала его въ ознобъ.

Бродя по полямъ, роскошно зеленѣвшимъ и усѣяннымъ цвѣтами, онъ дошелъ до Ривайера, гдѣ хотѣлъ справиться объ условіяхъ найма коттэджа для Жака Рео на лѣтніе мѣсяцы.

Многочисленныя развлеченія храмового праздника запрудили деревню. Мишель захватилъ по дорогѣ шорника Камюса, хозяина виллы „Ивъ“ съ большимъ трудомъ увелъ его къ нему домой и объяснилъ ему причину своего визита. Лукавый крестьянинъ, поддерживаемый своей еще болѣе хитрой женой, потерялъ въ разглагольствованіяхъ, осторожныхъ отступленіяхъ и еще болѣе осторожныхъ предложеніяхъ добрыхъ десять изъ пятнадцати минутъ ихъ бесѣды, но наконецъ они сговорились, и Мишель, покинувъ Камюса, съ наслажденіемъ вдыхалъ вольный воздухъ.

Съ обѣихъ сторонъ главной улицы прогуливались люди съ празднично-блаженнымъ или задорно веселымъ видомъ, останавливались передъ лавками, стѣны которыхъ были обтянуты дешевымъ ситцемъ краснаго цвѣта и убраны стеклянной посудой. На площади, гдѣ возвышались театръ, звѣринецъ и другія болѣе дорогія мѣста развлеченій, праздникъ былъ въ полномъ разгарѣ. Оглушенный музыкой каруселей, криками продавцовъ, скрипомъ турникетовъ, безпрерывными выстрѣлами на тирѣ, шумомъ, грохотомъ обрушивающихся фигуръ въ „jeu de massacre“ [15], Мишель терпѣливо пробивался сквозь толпу, стараясь по возможности никого не толкать. Передъ пирожной съ полдюжины мальчишекъ въ возрастѣ отъ пяти до восьми лѣтъ, съ запачканными лицами, въ жалкихъ лохмотьяхъ смотрѣли жадными глазами на миндальное печенье, которое ежеминутно подавалось автоматомъ и тотчасъ же съ хрустѣніемъ съѣдалось болѣе состоятельными мальчиками, дѣтьми одного Ривайерскаго крестьянина.

Эти, съ малыхъ лѣтъ лишенныя праздничныхъ радостей, дѣти возбудили жалость въ молодомъ человѣкѣ. Одинъ изъ нихъ, самый большой, разглагольствовалъ, объясняя, какъ дѣйствуетъ машина и какъ иголка отмѣчаетъ число поданныхъ пирожныхъ. Онъ ихъ ѣлъ, эти пирожныя, два раза, и онъ знаетъ, что они пахнуть миндалемъ и что это „такъ и таетъ у тебя во рту“… Остальные слушали, изумленные, съ пальцемъ въ носу или во рту и въ независимыхъ позахъ взрослыхъ людей.

„Бѣдныя, несчастныя крошки“, — подумалъ Мишель.

И онъ подошелъ къ нимъ.

— Ну, — сказалъ онъ, — ступайте, цѣльтесь каждый по три раза; спокойно, безъ драки, — добавилъ онъ, чтобы умѣрить стремительность, обнаруженную ими.

Эти юные дикари нисколько не подумали поблагодарить своего благодѣтеля. Лишь самый большой, знавшій такъ хорошо механизмъ лоттереи и вкусъ печенья, остался позади. Стоя вытянувшись передъ Треморомъ, онъ снялъ свою шерстяную шапку и безъ малѣйшаго смущенія, съ вздернутымъ носомъ, съ сіяющими отъ восторга глазами бросилъ лихо:

— Ну, вы действительно шикарный типъ.

Въ то время какъ Мишель, котораго развеселилъ комплиментъ, платилъ за восемнадцать пирожныхъ, онъ почувствовалъ, какъ до его плеча легко дотронулись кончикомъ зонтика.

— Итакъ, добрый молодой человѣкъ, вы угощаете маленькихъ дѣтей. Я думала вы въ Парижѣ, — говорилъ звучный голосъ съ очень характернымъ американскимъ акцентомъ.

Мишель повернулся и очутился лицомъ къ лицу съ высокой, бѣлокурой молодой женщиной. Сіяя бодрой свѣжестью въ своемъ весеннемъ туалетѣ, она держала за руку двухъ бѣлокурыхъ дѣвочекъ, крѣпкихъ и улыбающихся, какъ она.

Въ нѣсколькихъ шагахъ, на другой сторонѣ улицы, группа дачниковъ упражнялась въ стрѣльбѣ изъ самострѣла и оттуда слышались смѣхъ и восклицанія. Треморъ никогда не думалъ, чтобы въ началѣ апрѣля можно было собрать въ Ривайерѣ такое значительное и элегантное общество; но Май Бетюнъ пріобрѣла бы знакомство и въ Сахарѣ и развела бы флиртъ въ скалахъ Кордильеровъ.

Бетюнъ женился на ней изъ-за ея прекраснаго приданаго, но никогда никто не могъ понять, зачѣмъ она вышла замужъ за Бетюна; впрочемъ, онъ велъ крупную игру на биржѣ, между тѣмъ какъ она добивалась успѣха въ свѣтѣ, и они такъ рѣдко встречались, что отношенія между ними были самыя согласныя.

Май жила нарядами и болтовней, разнообразя жизнь благородными эксцентричностями, но ея искренность, ея открытый, веселый характеръ, ея естественныя манеры нравились Мишелю, который, порицая Колетту, и безъ того довольно легкомысленную, за ея интимность съ самой сумасбродной и самой легкомысленной изъ женщинъ, былъ, однако, однимъ изъ самыхъ искреннихъ друзей прекрасной американки.

— Я только что пріѣхалъ, сударыня, — сказалъ Мишель, отвѣчая Май на маленькій упрекъ, сдѣланный ему въ видѣ намека.

И пожавъ руку, протянутую ему, онъ поцѣловалъ дѣвочекъ, подставлявшихъ свои розовыя, какъ плоды, щечки.

— Ты мнѣ разскажешь сказку? — сказала Модъ.

— Ты мнѣ нарисуешь волка? — просила Клара.

— Двѣ сказки и двухъ волковъ, — обѣщалъ Треморъ, смѣясь.

Затѣмъ, повернувшись къ матери:

— Я узналъ отъ Колетты, что вы предпринимаете изумительныя работы въ Прекруа.

Приложивъ къ носу лорнетку изъ свѣтлой черепахи, Май Бетюнъ съ лукавой улыбкой въ уголкахъ губъ внимательно посмотрѣла на молодого человѣка.

— А я, — отвѣтила она вполголоса, — узнала черезъ кого-то еще болѣе удивительную новость.

Удивленный, Мишель взглянулъ на нее вопрошающимъ взглядомъ.

— Съ вами, значитъ, надо всегда разсчитывать на неожиданности, — продолжала она. — Вы революціонеръ въ жизни. Во всякомъ случаѣ эта помолвка по-американски — или я въ этомъ ничего не понимаю… Не правда ли, Колетта въ восторгѣ?

Она говорила со своей обычной легкостью; однако, очень короткая пауза дала ей возможность замѣтить вдругъ изумленіе, изобразившееся на лицѣ Тремора, и она остановилась.

— Новость была мнѣ сообщена по секрету; мнѣ не показали вашего письма, милостивый государь, будьте покойны, и я ничего не говорила ни одной живой душѣ, — объявила она смѣясь.

Затѣмъ, указывая на свой летучій отрядъ:

— Пойдите, шепните ей какую-нибудь нѣжность, — воскликнула она, это будетъ имѣть особенную прелесть въ толпѣ.

— Но сударыня… — хотѣлъ протестовать пораженный Мишель.

— Ступайте, ступайте, я васъ не задерживаю… Сюзи, Сюзи…

При этомъ имени молоденькая дѣвушка обернулась и вышла на нѣсколько шаговъ изъ группы стрѣлковъ.

Тогда Мишель увидѣлъ розовое личико, мило стѣсненное высокимъ воротникомъ драповаго коллета, улыбавшееся ему, и онъ узналъ велосипедистку „Зеленой Гробницы“.

Съ головкой, очень женственно покрытой на этотъ разъ чернымъ бархатнымъ токомъ, одѣтая въ свѣтло-сѣрый костюмъ, длинныя складки котораго мягко спадали до обуви, она показалась Мишелю менѣе ребенкомъ, болѣе высокой и гораздо красивѣе, чѣмъ въ смѣшномъ нарядѣ мальчишки въ спортсменскомъ костюмѣ. Почти тотчасъ же молодая дѣвушка встрѣтила взглядъ своего провожатаго прошлой недѣли, и яркая краска залила ея лицо.

Что касается Мишеля, самое безобразное видѣніе менѣе ужаснуло бы его, чѣмъ этотъ юный дѣвичій образъ. Онъ пережилъ минуту хаотическаго душевнаго состоянія. Жертва Клода, „невѣста 1-го апрѣля“, авторъ полученнаго наканунѣ письма, была значитъ эта молодая дѣвушка? Что сказать? Что сдѣлать? Какъ нежданно открыть этому бѣдному ребенку въ публичномъ мѣстѣ, передъ лицомъ пятидесяти любопытныхъ смѣшную интригу, жертвой которой она была? Какъ, именно ей, признаться, что человѣкъ, которому она охотно давала свое согласіе, ни одной минуты не думалъ о ней съ того вечера, когда, почти незнакомый, видя въ ней немного эксцентричную дѣвочку, онъ провелъ ее до воротъ Прекруа? И раскланиваясь съ ней, онъ глупо покраснѣлъ, покраснѣлъ болѣе чѣмъ она, отъ шеи до корня волосъ, — признакъ смущенія, заставляющій страдать наше мужское самолюбіе, иной разъ до того, что хотѣлось бы согнать его хотя бы цѣною года жизни. Наконецъ, чувствуя, что нужно говорить, что-нибудь сказать, хотя бы глупость, Мишель произнесъ болѣе или менѣе естественнымъ тономъ фразу, имѣвшую отношеніе къ приключенію въ „Зеленой Гробницѣ“, не подтверждая и не противорѣча увѣреніямъ г-жи Бетюнъ.

— Вы еще не получили никакихъ извѣстій о рыцарѣ, мадемуазель?

Маленькій веселый огонекъ, бывшій въ глазахъ молодой дѣвушки, освѣтилъ все ея лицо.

— Конечно, да, — отвѣтила она, глядя прямо въ глаза Мишелю, между тѣмъ какъ маленькая Модъ бросилась къ ней и съ крикомъ радости обвила ея талію своими руками.

Г-жа Бетюнъ подошла ближе.

— Васъ будутъ ждать завтра утромъ въ Прекруа, г-нъ дикарь, — заявила она съ той присущей ей неотразимой доброжелательностью, которая обозначала въ ней большую жизнерадостность.

Мишель отвѣтилъ машинальной улыбкой, которая могла быть принята за радостное согласіе, затѣмъ, отговариваясь необходимостью написать спѣшное письмо, онъ убѣжалъ, не обмѣнявшись съ обѣими дамами болѣе ясными или рѣшительными словами.

Въ состояніи неописуемаго нравственнаго разстройства вернулся онъ къ себѣ, но ему не удалось на досугѣ обдумать новыя и бѣдственныя усложненія шалости Клода. Въ башнѣ Сенъ-Сильвера его ожидало письмо Колетты, разъяснившее ему многое, но написанное въ такомъ радостномъ тонѣ, который еще болѣе усилилъ его угнетенное состояніе.

„Гадкій, скрытный братишка! Оно очаровательно, твое похожденіе въ „Зеленой Гробницѣ“. Но знаешь ли, отъ кого я узнала о немъ сегодня и знаешь ли, кто была его героиня? Право, я могу съ трудомъ повѣрить, что вы настолько оба измѣнились, чтобы ты ее совсѣмъ не узналъ, а она догадалась кто ты, только благодаря башнѣ Сенъ-Сильвера? Я спрашиваю себя, не играли ли вы оба безсознательно одну и ту же игру, такъ какъ, обнаруживъ наконецъ твое имя, маленькая плутовка воздержалась назвать тебѣ свое. Во всякомъ случаѣ я никогда не могла бы пожелать болѣе поэтической обстановки для встрѣчи моего брата съ моей маленькой Занной, и мнѣ покажется теперь ужасно банальнымъ представить г-на Мишеля Треморъ миссъ Сусаннѣ Севернъ-Джэксонъ (Севернъ — имя ея пріемнаго отца) въ обыкновенной гостиной.

„Бѣдная малютка! Я была вполнѣ довольна, когда увидѣла изъ ея письма, что она въ Прекруа у Май Бетюнъ, балующей и лелѣющей ее, какъ бы я сама ее баловала и лелѣяла. Мнѣ ужасно стыдно, но я почти рада тому, что миссъ Стевенсъ была достаточно больна, чтобы секретарь сталъ ей настолько же не нуженъ, насколько становилась необходима сидѣлка. Всѣ эти событія были предначертаны. Нужно было, чтобы миссъ Сара выводила изъ себя всю зиму Май Бетюнъ и чтобы миссъ Стевенсъ слегла въ постель весной, для того чтобы моя прелестная кузина, воспитательница Модъ и Клары, встрѣтила въ одинъ дождливый день въ лѣсахъ Ривайера вѣрнаго своей голубятнѣ владѣльца Сенъ-Сильвера?

„Напиши мнѣ поскорѣе, я тороплюсь узнать отъ тебя романъ „Зеленой Гробницы“.

„Робертъ отнынѣ въ состояніи оглушить всѣхъ присяжныхъ засѣдателей со всей земли. Онъ разсчитываетъ, что мы уѣдемъ изъ Каннъ около 18-го этого мѣсяца и что мы поселимся въ Кастельфлорѣ раньше 1 мая — какъ разъ, увы! въ моментъ, когда Бетюны уѣдутъ во Флоренцію, а мой братъ отправится къ туманнымъ берегамъ фіордовъ, чтобы вернуться къ намъ скальдомъ или, что еще хуже, съ чертами ибсеновскаго резонера! Злой дикарь!

Все-таки я цѣлую тебя

Твоя Колетта“.

Мишель сложилъ это письмо вчетверо, разорвалъ его и бросилъ куски въ каминъ. Воспитательницей Бетюновъ была теперь не миссъ Сара, а миссъ Севернъ, она же велосипедистка „Зеленой Гробницы“ и внучка тети Регины, молодая кузина, которую Колетта называла еще ея дѣтскимъ именемъ, маленькая Занна, засыпавшая въ 15 лѣтъ такъ мирно за дессертомъ… Колетта не могла выразиться болѣе справедливо; дѣйствительно, казалось, что всѣ обстоятельства спутались, чтобы содействовать одному и тому же результату, но Мишель былъ далекъ отъ того, чтобы разсматривать слѣдствіе столькихъ причинъ такъ же просто, какъ его сестра, и восхвалять, подобно ей, искусство невидимой руки, которая, казалось, сплела его судьбу. Рокъ завелъ его въ западню; теперь задача состояла въ томъ, чтобы оттуда выбраться.

Хотя письмо Колетты освѣщало темный пунктъ, все же оно не помогло молодому человѣку распутать это глупое положеніе. Проектъ написать Клоду становился неисполнимымъ. Миссія вывести изъ заблужденія главную жертву безразсудной шутки делалась теперь слишкомъ щекотливой, чтобы ее препоручить виновному.

Самое благоразумное рѣшеніе было разсказать все г-жѣ Бетюнъ и положиться на ея женскій тактъ. Уши Клода конечно немного потерпятъ вслѣдствіе этого объясненія, но Тремору не приходилось бояться для автора столькихъ бѣдствій, сколько отъ чрезмѣрной временами строгости самого Бетюна.

Все его состраданіе обратилось на его молоденькую, малоизвѣстную ему кузину. Просто, безъ колебаній она согласилась отдать свою прекрасную молодость человѣку, который, ей казалось, ея любилъ, а онъ собирался оттолкнуть безцѣнный даръ, онъ собирался грубо сказать: „вы соглашаетесь выйти за меня, мрачнаго, угрюмаго, разочарованнаго во многомъ; но я отказываюсь отъ васъ, которая вся — красота, вся — надежда и вся — радость“.

Бѣдное дитя! Она уже много страдала, теряя одного за другимъ своихъ родителей, свою бабушку, своего дядю, всѣхъ естественныхъ покровителей ея слабости, ея неопытности; но въ 20 лѣтъ рѣдко теряютъ вѣру въ жизнь, рѣдко ея боятся, рѣдко не ждутъ отъ нея чудесныхъ сюрпризовъ.

И конечно маленькая Занна улыбалась будущему, не представляя себѣ, чтобы кто-нибудь могъ ответить строгимъ взоромъ на эту довѣрчивую улыбку. Благодаря Мишелю мучительный стыдъ замѣнитъ это счастливое довѣріе, онъ нанесетъ женщинѣ, молодой дѣвушкѣ, высшее оскорбленіе — видѣть себя пренебреженной, послѣ того, какъ она дала свое согласіе стать невѣстой! И избѣгая ужаса встрѣчи со своимъ женихомъ „на день“, быть можетъ бѣдная молоденькая воспитательница покинетъ радушный и дружескій домъ, который ее пріютилъ… Проказы шалуна Клода угрожали трагическими послѣдствіями…

Мишель взялся вновь за письмо миссъ Севернъ. Онъ принялся разбирать каждую фразу, и онѣ всѣ сдѣлались теперь для него ясными.

Нѣтъ, конечно Мишелю Тремору и внучкѣ Регины Брукъ было предопредѣлено не оставаться чуждыми одинъ для другого, и было бы вполнѣ естественно, чтобы этотъ большой кузенъ сталъ опорой для бѣдной маленькой кузины, одинокой въ этомъ огромномъ мірѣ…

Сусанна была благодарна Мишелю, забывшему, что она живетъ своимъ трудомъ, и не краснѣвшему изъ-за этого, подобно другимъ. Она удивлялась, что онъ такъ хорошо скрывалъ свои намѣренія. Она думала, что ему было пріятно разыграть невѣдѣніе, дать себя очаровать, не требуя родственнаго довѣрія. Действительно, если бы Мишель не узналъ свою кузину въ тотъ день, развѣ бы онъ обратился къ ней спустя нѣсколько дней съ предложеніемъ.

Все таки это предложеніе удивило молодую дѣвушку, и если она на него такъ отвѣтила, то потому, что знала своего кузена гораздо больше, чѣмъ это было возможно въ два свиданія, съ промежуткомъ въ шесть лѣтъ… Она, однако, наивно извинялась за поспѣшное согласіе.

Въ концѣ письма, наскучивъ обращеніемъ „Милостивый государь“, она писала „мой милый Мишель“ троюродному брату. Затѣмъ она просила Мишеля придти поговорить съ ней; ей нужно было сказать ему многое… Ей хотѣлось, вѣроятно, чтобы онъ лучше ее узналъ, и вѣроятно также, хорошенько узнать того кузена, которому она отдавала свою жизнь.

Наконецъ, боясь показаться слишкомъ отличной отъ молодыхъ французскихъ барышень, она, чтобы закончить, искала очень корректную формулу…

Мишель смѣялся надъ собой, что могъ приписать такое юношеское письмо миссъ Сарѣ. Страшная жалость, чувство трогательной заботы умиляли его, напомнивъ ему то, что онъ испытывалъ наканунѣ, мечтая о своихъ дѣтяхъ и своей любви къ нимъ; и онъ досадовалъ на себя за свои отклоненiя въ сторону. Сегодняшняя встрѣча, невольная комедія, разыгранная имъ, еще болѣе усложняли положеніе.

Онъ обвинялъ себя, Клода, также Колетту, которая вѣроятно превратила своего брата въ паладина, чтобы представить его воображенію Сюзанны. Ахъ, какое это было бы счастье, если бы молодая дѣвушка ограничилась вѣжливымъ отказомъ своему мнимому воздыхателю!

Но мысли Мишеля уклонились: миссъ Севернъ, одинокая, бѣдная или почти бѣдная, искала богатства и положенія въ свѣтѣ; она ухватилась за первую встрѣченную случайность. Въ этомъ случаѣ униженіе молодой дѣвушки не могло особенно огорчить бывшаго возлюбленнаго м-ль Морель; напротивъ, оно было бы местью за него. Мишель старался даже найти удовольствіе въ этой мысли; но она была въ полномъ противорѣчіи съ его великодушной натурой, и онъ оставилъ ее, забывъ совершенно свою кузину, чтобы горько посмѣяться надъ тѣмъ, съ какимъ глупымъ видомъ онъ появится завтра у г-жи Бетюнъ.

Въ тотъ моментъ, когда онъ, пообѣдавъ, вставалъ изъ-за стола, неожиданно появился Альбертъ Даранъ, и Мишель испустилъ вздохъ облегченія. Владѣлецъ башни Сенъ-Сильвера рѣшительно усталъ отъ своихъ разговоровъ наединѣ съ Мишелемъ Треморомъ!

Онъ потащилъ вновь прибывшаго въ кабинетъ съ драгоцѣнными обоями и, жалуясь, передалъ ему странную исторію; но эффектъ отъ этого разсказа получился неожиданный. Даранъ разразился хохотомъ, онъ задыхался отъ смѣха.

— Это великолѣпно! — воскликнулъ онъ; — мы сговорились, признавъ, что неблагодарная роль „будущаго жениха“ тебѣ плохо подходитъ и что нужно, чтобы милое дитя тебя избавило отъ скуки долгаго ухаживанія и колебаній, предшествующихъ предложенію… Не такъ ли!…

При смѣхѣ своего друга Мишель закусилъ губу.

— Я, право, совсѣмъ не нахожусь въ шутливомъ настроеніи, — сказалъ онъ довольно холодно. — Мнѣ скучно, тягостно отъ этой нелѣпой исторіи; я тебѣ о ней говорилъ, желая получить совѣтъ. Такъ какъ ты можешь мнѣ предложить лишь однѣ язвительныя насмѣшки, оставимъ это и перейдемъ къ другому. Надолго ты здѣсь, въ Ривайерѣ?…

— На недѣлю, — возразилъ спокойно коллекціонеръ.

И онъ замолчалъ, затѣмъ вдругъ, начиная вновь:

— Почему ты не хочешь жениться на этой молодой дѣвушкѣ?

— Почему? — повторилъ Мишель, разгорячившись совсѣмъ на этотъ разъ. — Но, честное слово, ты сходишь съ ума! Развѣ я когда нибудь имѣлъ намѣреніе жениться? И если бы я его даже имѣлъ, развѣ я былъ бы настолько глупъ, чтобы жениться на молодой дѣвушкѣ, которую я едва знаю и которую не люблю!

— Которую ты не любишь чувствомъ Рюи Блаза или Антони, но…

— Которую я просто не люблю, — отрубилъ Мишель.

— Но, — продолжалъ Даранъ съ той же невозмутимостью, но я не вижу, чтобы было необходимо особенно страстно любить женщину, на которой женишься. Каждый день устраиваются очень разумные браки, гдѣ любовь никого не воспламеняетъ. Это часто самые счастливые…

— Денежные браки!…

— Совсѣмъ нѣтъ. Есть мужчины, женящіеся для того, чтобы имѣть пріятную домашнюю жизнь и детей… Если миссъ Севернъ добрая, умная и къ тому же хорошенькая, а это такъ! и здоровая, я повторяю, я не вижу, почему бы тебѣ на ней не жениться.

Сидя въ креслѣ подлѣ шкафа, переполненнаго фарфоромъ, Мишель отбивалъ маршъ на дубовой стѣнкѣ, не глядя на Дарана и дѣлая видъ, что его не слушаетъ; внезапно онъ повернулся, смѣясь въ свою очередь очень горькимъ смѣхомъ.

— „Мишель“ или „Женатый поневолѣ!“ Плохой водевиль Скриба. Знаешь, что я сдѣлаю? Я уѣду завтра и напишу съ Нордкапа г-жѣ Бетюнъ, пусть объясняется со своимъ сыномъ. Что касается тебя, ты единственный въ своемъ родѣ! Нѣтъ, если есть совѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, котораго я не ждалъ ни отъ тебя, ни отъ кого, сознаюсь, то это именно тотъ, чтобы возложить на себя отвѣтственность за смѣшное письмо, написанное отъ моего имени плохо воспитаннымъ школьникомъ и жениться на какой нибудь молодой дѣвушкѣ вслѣдствіе первоапрѣльской шутки.

— Это вовсе не какая-нибудь дѣвушка, — упрекнулъ Даранъ. — Это твоя кузина и это жена, назначаемая тебѣ твоей сестрой. Что же касается письма этого маленькаго животнаго, Клода, оно, честное слово, должно быть не такъ плохо написано, разъ къ нему отнеслись такъ серьезно.

— Ты кажется начинаешь находить, что я долженъ чувствовать себя обязаннымъ Клоду!

— Не невозможно, мой милый, — заявилъ изобретатель эликсира Мюскогюльжъ.

— Но ты согласенъ, во всякомъ случаѣ, что я единственный судья въ этомъ дѣлѣ?

— О, безусловно, — возразилъ Даранъ. — Имѣешь ты извѣстія о г-не Фовель?

— Да…

— Хорошія?

— Великолѣпныя.

— Его воспаленіе гортани?

— Вполнѣ прекратилось.

— Тѣмъ лучше, тѣмъ лучше, адвокатъ не долженъ терпѣть затрудненій изъ-за гортани, чортъ возьми!

Разговоръ продолжался въ тонѣ банально-шутливомъ, затѣмъ наступило молчаніе, и Мишель началъ снова:

— Ты, значитъ, не понимаешь, что я покажу чудовищный эгоизмъ, женясь на этой молодой дѣвушкѣ? Ахъ! если бы мнѣ было двадцать лѣтъ! Можетъ быть, я тогда убаюкивалъ бы себя прелестными иллюзіями, можетъ быть я говорилъ бы себѣ: „она хорошенькая, прелестная, я ее полюблю“. Но мнѣ тридцать, я знаю жизнь; и въ особенности я знаю самого себя. Ясный цвѣтъ лица и прекрасные глаза недостаточны, чтобы мнѣ вскружить голову. Я не влюбленъ въ это дитя; допуская, что со временемъ появится искренняя привязанность къ ней, я знаю, что она не внушитъ мнѣ никогда глубокой, пылкой любви; я знаю, что она никогда черезъ меня не познаетъ страсть, на которую она надѣется, на которую она имѣетъ право надѣяться, которую она, вѣроятно, ждетъ отъ меня.

Такъ какъ Даранъ тихо пожалъ плечами, молодой человѣкъ продолжалъ:

— Сдѣлай милость, повѣрь мнѣ, что я не считаю себя неотразимымъ. Но говорятъ, будто поколѣніе молодыхъ романтичныхъ дѣвушекъ еще не совсѣмъ исчезло изъ этого міра, и великія безумія еще трепещутъ въ нѣкоторыхъ 20-лѣтнихъ сердцахъ. Вспомни обстоятельства, при которыхъ мы встрѣтились, миссъ Севернъ и я… и этотъ часъ, проведенный подлѣ могилы умершаго отъ любви рыцаря… и это имя, написанное ею на стѣнѣ подъ вліяніемъ легенды… Ахъ! зачѣмъ я его не прочелъ!… Бѣдная малютка! Она нашла во мнѣ сходство съ рыцаремъ. И три дня спустя послѣ этого начала изъ главы романа Жоржъ Зандъ или Фейе…

— Позволь, добавь еще велосипедъ…

— … она получаетъ письмо отъ Клода. Но она должна была въ тотъ моментъ собрать въ своей послушной памяти сотни фантастическихъ исторій, предметовъ ея прежнихъ грезъ, чтобы построить въ своемъ воображеніи прелестный романъ и лучше убѣдить себя въ томъ, что выраженныя чувства ее тронули. Подумай только, какой ужасъ! Если герой недостоинъ поэмы — баста… Воображеніе — могущественная фея украшаетъ и облагораживаетъ его. Ты увидишь, что, благодаря сумасброднымъ разсказамъ Колетты и исторіи рыцаря, это дитя совершило чудо, превративъ меня въ героя романа, какъ ты говорилъ въ прошлый разъ. Ясно, однако: гордясь любовью легендарной личности, бѣдная дѣвушка неожиданно откроетъ глаза и очутится лицомъ къ лицу съ банальнымъ джентльменомъ, женящимся на ней отъ бездѣлья, чтобы не тянуть долго, какъ говорятъ. Какое разочарованіе! Если бы я серьезно думалъ жениться на Сюзаннѣ Севернъ, я бы не хотѣлъ, чтобы она могла меня обвинять въ обманѣ; то, что я тебѣ сказалъ сейчасъ, я хотѣлъ бы, чтобы она знала.

— Нѣтъ ничего легче, — отвѣтилъ иронически Альбертъ. Ты это ей сообщи…

— Да, можетъ быть… Тогда она мнѣ отвѣтитъ: вы не тотъ, кого я ждала, прощайте…

Даранъ взялъ машинально книжку журнала и перелистывалъ ее, не читая.

— На твоемъ мѣстѣ я не сталъ бы искать вчерашняго дня, ломиться въ открытую дверь, я далъ бы себя увлечь прелестью этого очаровательнаго романа. Можетъ быть въ силу того, что меня считаютъ за героя Фейе [16], я повѣрилъ бы и сталъ бы въ дѣйствительности таковымъ со временемъ… Вѣра спасаетъ. Во всякомъ случаѣ мнѣ бы очень польстило, чтобы прекрасные глаза видѣли во мнѣ такого… Боже мой, романъ богатаго молодого человѣка, конечно менѣе поэтиченъ, чѣмъ…

— Ты ошибаешься, — возразилъ Мишель. — Очень возможно, что миссъ Севернъ испытала чувства, которыя я тебѣ описалъ… и при всемъ томъ мнѣ нечѣмъ гордиться, такъ какъ при тѣхъ же самыхъ обстоятельствахъ, въ той же самой романтической обстановкѣ, первый встрѣчный пробудилъ бы ихъ подобно мнѣ; и однако, если бы она мнѣ въ нихъ созналась или добровольно дала ихъ угадать, я можетъ быть былъ бы неспособенъ вѣрить въ ихъ искренность, я можетъ быть увидѣлъ бы въ этомъ комедію, второе изданіе комедіи, понимаешь? Молодая, бѣдная дѣвушка, честно продающаяся на всю жизнь и разыгрывающая влюбленную, потому что она не имѣетъ мужества сознаться въ этомъ передъ человѣкомъ, за котораго она выходитъ замужъ! Ахъ, къ несчастью это для меня не новость.

На этотъ разъ Даранъ рѣзко положилъ книгу, которую держалъ, и повернулъ кресло, чтобы лучше видѣть Мишеля:

— Ахъ, вотъ какъ, — сказалъ онъ, — чего же ты хочешь? Ты ненавидишь браки по расчету, но ты не вѣришь въ искренность бѣдной дѣвушки; ты не понимаешь браковъ изъ покорности передъ требованіями свѣта, но ты боялся бы жениться изъ романтическаго увлеченія; ты уважаешь только браки по любви, но ты клянешься, что никогда не будешь любить свою жену; ты презираешь молодыхъ дѣвушекъ, выходящихъ замужъ изъ расчета, но ты говоришь, что, если бы которая изъ нихъ тебѣ выказала любовь, ты не счелъ бы ее искренней… Чего ты хочешь?

— Я не хочу жениться, вотъ и все… И я не желалъ бы, чтобы мое имя было примѣшано къ глупой исторіи… Ты прекрасно понимаешь, что я не пожертвую своей свободой изъ-за первоапрѣльской шутки Клода Бетюна.

— Это вѣрно, — продолжалъ Даранъ примирительнымъ голосомъ, — что ты не отвѣтственъ ни за глупости юнаго Бетюна, ни за опрометчивость миссъ Севернь, которая должна бы обращать вниманіе на числа, какими помѣчены получаемыя ею письма. Ты очень деликатно выяснишь положеніе г-жѣ Бетюнъ, которая также очень деликатно передастъ миссъ Севернъ, что если бы ты чувствовалъ малѣйшую склонность къ браку, ты былъ бы счастливъ пожертвовать собою для ея счастья, но что… и т. д. Наконецъ, ты правъ, все это только сюжетъ для водевиля.

— Ахъ, ты считаешь это за сюжетъ для водевиля, — воскликнулъ Мишель съ полнѣйшей непослѣдовательностью, — ты находишь, что очень смѣшно и забавно сказать молодой дѣвушкѣ: „мадемуазель, вы очень милы, согласившись принять мое имя, но я ни за какую цѣну не соглашусь вамъ его дать…“

— Вѣдь это не ты ей скажешь. Ты все принимаешь трагически.

— Ахъ, прошу тебя Даранъ! — сказалъ молодой человѣкъ, сжимая свой лобъ руками.

И они больше не возвращались къ этому, продолжая говорить о разныхъ вещахъ.

Замѣчаніе его друга напомнила Мишелю о размышленіяхъ, явившихся у него послѣ несчастной встрѣчи съ Клодомъ.

Зачѣмъ мучиться сверхъ мѣры изъ-за этого водевильнаго положенія. Преувеличивать его значеніе — это подчеркивать его странность. Нужно было посмѣяться надъ „1-мъ апрѣля“ Клода. Если бы миссъ Севернъ была умна, она первая посмѣялась бы.

Но труднѣе всего въ подобномъ случаѣ именно умѣть смѣяться такъ, чтобы не казаться отвратительнымъ. Какъ нѣкоторыя шутки кажутся болѣе пошлыми въ устахъ личности, не имѣющей обыкновения шутить, нѣкоторые безпечные поступки, охотно прощаемые легкомысленнымъ существамъ, почти одобряемые у тѣхъ, которые ихъ совершаютъ съ непринужденностью, преувеличиваются и принимаютъ совершенно другія пропорціи, какъ только въ этомъ замѣшано существо серьезнаго или безпокойнаго нрава.

Вся мнительность, вся прежняя застѣнчивость пробудились въ Мишелѣ, и въ отчаянномъ усиліи онъ ставилъ себѣ напрасные вопросы, которые задаешь послѣ совершившагося факта, какъ бы находя удовольствіе въ томъ, чтобы убѣдиться въ своей неудачѣ или въ своей неловкости. Отчего не подождалъ онъ настоящей весны, чтобы покинуть Парижъ? Отчего не уѣхалъ онъ въ Норвегію? Зачѣмъ вообще провелъ онъ зиму во Франціи? Зачѣмъ, тотчасъ же по полученіи письма, приписаннаго имъ тогда еще старой миссъ Сарѣ, не сообщилъ онъ о своихъ безпокойствахъ г-жѣ Бетюнъ, вмѣсто того, чтобы глупо ждать новыхъ осложненій? Почему, наконецъ, въ этотъ же день, на праздникѣ, не имѣлъ онъ мужества отречься отъ нелѣпой помолвки, съ которой его поздравляли? Вотъ это-то какъ бы молчаливое согласіе затрудняло теперь необходимые шаги въ Прекруа для разрѣшенія недоразумѣнія.

Совѣты Дарана, вполнѣ безсмысленные, раздражили Мишеля; одинъ изъ нихъ, впрочемъ, тотъ, который обусловилъ всѣ остальные, занималъ его еще, благодаря неожиданному удивленію, смущенію, тотчасъ же смѣнившемуся негодованіемъ. Какъ могла подобная странная идея придти Дарану, чтобы онъ, Треморъ, воспользовался мистификаціей Клода, чтобъ жениться на своей кузинѣ Сюзаннѣ?

Изъ всѣхъ возможныхъ и невозможныхъ выходовъ можетъ быть это былъ единственный, который не пришелъ въ голову Мишелю до прихода его друга. Его экскурсіи въ область нелѣпаго не шли такъ далеко.

Теперь, болѣе снисходительный къ выходкамъ Дарана, онъ улыбался имъ, сожалѣя о своемъ гнѣвѣ, удивляясь, однако, что всѣ возраженія, приведенныя имъ противъ страннаго предложенія, не пришли на умъ самому разсудительному, умному Альберту.

Затѣмъ слова Дарана напомнили ему мрачныя размышленія, осаждавшія его наканунѣ и мало-помалу, углубляясь все дальше въ томъ направленіи, на которое толкнулъ его Даранъ, онъ вновь сталъ мечтать объ уютѣ, который внесло бы въ его существованіе присутствіе любимой женщины.

Уставшій жить одиноко и преслѣдуемый чувствомъ этой усталости, которое наступало у него послѣ долгаго и почти болѣзненнаго уединенія, онъ приходилъ къ заключенію, что по крайней мѣрѣ въ одномъ пунктѣ Даранъ разсуждалъ правильно, и что бракъ, отъ котораго можно было требовать спокойствія, семейныхъ радостей, прелести домашняго очага и который, слѣдовательно, заключалъ бы извѣстныя условія счастья, могъ бы дѣйствительно осуществить идеалъ спокойной и счастливой жизни, не будучи въ то же время слѣдствіемъ страстнаго увлеченiя.

Мишель и не думалъ жениться на Сюзаннѣ Севернъ; во-первыхъ, это значило бы взять на себя со всей серьезностью развязку шалости дурного тона, а онъ боялся быть смѣшнымъ, это была одна изъ его слабостей; затѣмъ, если предположить, что ему предстоитъ когда нибудь жениться, онъ желалъ только благоразумнаго союза, изъ котораго былъ бы строго исключенъ всякій романтическій элементъ и наконецъ, не наступилъ еще моментъ принять такое серьезное рѣшеніе.

Мишель ненавидѣлъ опрометчивыя рѣшенія. Но можетъ быть, впослѣдствіи, онъ попривыкнетъ къ мысли, что нужно разстаться со своей свободой; можетъ, онъ станетъ отнынѣ меньше противиться Колеттѣ, когда она начнетъ восхвалять передъ нимъ какую нибудь молодую дѣвушку. О! не быть одинокимъ, знать, что у тебя есть обязанности, даже отвѣтственность; сознавать себя центромъ и источникомъ существованія нѣсколькихъ жизней, чувствовать, что не имѣешь права предаваться унынію, что ради другихъ необходимо оставаться властелиномъ своей силы, своего ума, своихъ настроеній!

Одну минуту Мишель увидѣлъ блуждавшій въ темной комнатѣ, благодаря мерцанію огня, тонкій силуэтъ, который не принадлежалъ однако ни велосипедисткѣ изъ лѣса Жувелль, ни хорошенькой американкѣ на деревенскомъ праздникѣ, но это не была и ускользнувшая изъ рамки, вѣчно улыбающаяся бѣлая владѣлица замка. Призрачная, воздушная, она безшумно скользила среди обстановки комнаты… Можетъ быть она разставляла цвѣты въ старый Руанскій фарфоръ? И очарованіе этого неуловимаго образа навѣвало пріятное спокойствіе, проникавшее всѣ предметы. Мишель закрылъ глаза; онъ воображалъ, что кто-то находится здѣсь, что чей-то голосъ заговоритъ съ нимъ, что, если онъ протянетъ руку, рука болѣе тонкая спрячется въ ней, или что онъ одинъ, но въ сосѣдней комнатѣ легкій шумъ иголки мѣрно сопровождаетъ мелодію колыбельной пѣсни.

Одинъ моментъ даже прекрасный открытый взглядъ Симоны Шазе блеснулъ изъ самой глубины тѣни, и смѣющіяся губы Маргариты Сенваль, очень хорошенькой брюнетки, которую Мишель часто встрѣчалъ въ гостиной г-жи Фовель, произнесли таинственныя слова… Тогда маленькая американка попыталась отогнать невинный взоръ и прервать болтливую соперницу, сказавъ:

— Мое имя болѣе нѣжно, чѣмъ имя Аллисъ; невѣста рыцаря — это я; зачѣмъ ты вызываешь другіе образы, кромѣ моего?

Но Мишель отвѣтилъ:

— Ты — романъ, поэзія; романъ и поэзія меня обманули, между ними и мной все кончено; не жди болѣе рыцаря: онъ лежитъ мертвый на своемъ каменномъ ложѣ. Ничье имя не сможетъ взволновать его сердце, ни оживить его взоръ, даже твое, какъ бы нѣжно оно ни было, ни имя, бывшее его послѣднимъ вздохомъ, которое онъ забываетъ теперь въ своемъ вѣчномъ снѣ.

VII.

Мишель велѣлъ осѣдлать Тристана къ 10 часамъ и отправился въ Прекруа, гдѣ онъ спросилъ г-жу Бетюнъ. Стоя передъ окномъ въ маленькой гостиной, онъ смотрѣлъ въ садъ.

Было сѣрое утро съ туманомъ, окутавшимъ деревья, и мелкій дождь время отъ времени одѣвалъ въ трауръ всѣ предметы. Тоскливая погода, наводящая сплинъ. Въ углу лужайки подымался одиноко тополь и такъ тихо колебался, что нельзя было слышать шелеста листьевъ.

Часъ объясненій пробилъ. Подобно ребенку, собирающемуся отвѣчать плохо выученный урокъ или испрашивать сомнительное позволеніе, Мишель подготовлялъ фразы. Почти такой же застѣнчивый, какъ и раньше подъ прикрытіемъ искусственной развязности, онъ никогда не осмѣлился бы положиться на вдохновеніе минуты. Во всякомъ случаѣ онъ не довѣрялъ себѣ и охотно прорепетировалъ бы сцену, въ которой онъ долженъ былъ выступить главнымъ актеромъ: вступленіе, изложеніе фактовъ, сдерживаемое проявление сильнаго неудовольствія… Онъ извинится, что не нашелъ раньше удобнаго случая предупредить миссъ Севернъ, и закончитъ очень деликатнымъ и сдержаннымъ намекомъ, что онъ не заслуживаетъ счастья получить эту маленькую ручку, которой его удостоили, и не считаетъ себя вправѣ принять ее.

Поэтому-то, въ виду ожидавшаго его нелѣпаго положенія, Мишель чувствовалъ нѣкоторое утѣшеніе, вызывая въ памяти открытое лицо Май Бетюнъ. Эту свѣтскую женщину ничѣмъ нельзя было удивить, и кромѣ того она была безконечно добра подъ своими легкомысленными манерами. Она съ тактомъ и мягкостью исполнитъ миссію, которую возложатъ на нее по отношенію къ Сюзаннѣ. Кто знаетъ, можетъ быть въ своемъ желаніи загладить безтактность своего Клода, она доставитъ миссъ Севернъ блистательное удовлетвореніе, и вскорѣ по мановенію магической палочки, какъ въ послѣднемъ актѣ фееріи, появится какой-нибудь сказочный принцъ? Благодаря любезной женщинѣ, маленькая Занна сможетъ приподнять свою бѣдную униженную головку и очень скоро въ радости новой помолвки забудетъ, что когда-то отъ нея отказался угрюмый сычъ башни Сенъ-Сильвера.

Мишель поклялся бороться противъ феномена „душевной оптики“, склонявшаго его видѣть все болѣе серьезно, чѣмъ это было въ дѣйствительности, подобно тому, какъ нѣкоторые художники, благодаря особенному устройству глаза, видятъ все преувеличенно. Онъ возьметъ тонъ совершенной беззаботности и непричастности къ создавшемуся запутанному положенію. Никакая отвѣтственность не лежала на немъ въ этомъ безсмысленномъ подлогѣ, къ которому примѣшивалось его имя. Авторомъ обмана былъ Клодъ; естественные отвѣтчики за виновнаго были г-нъ и г-жа Бетюнъ. И съ какой-то тупоумной настойчивостью фраза, вполнѣ логичная между прочимъ, приходила безпрестанно на умъ Мишелю: „не могу же я однако жениться только потому, что Клоду вздумалось обмануть къ 1 апрѣля воспитательницу своихъ сестеръ?“

Наконецъ молодой человѣкъ услышалъ шаги; вошла г-жа Бетюнъ. Къ несчастью она была не одна. Сіяющая, какъ всегда, съ выраженіемъ жизнерадостности въ глазахъ и на губахъ, она приближалась легкой граціозной походкой, обвивъ рукой станъ миссъ Севернъ, которая улыбалась такъ же, какъ она, но болѣе скромно и съ краской на щекахъ.

Обѣ казались такъ молоды, такъ свѣжи, такъ свѣтлы, одна въ своей расцвѣтшей красотѣ, другая расцвѣтающей прелестью, что вмѣстѣ съ ними проникло въ комнату очарованіе радости, весны, и благодаря имъ тусклый день, лишь скользившій по предметамъ, казалось, становился болѣе теплымъ и болѣе свѣтлымъ.

Обмѣнявшись „shake-hand“ онѣ усѣлись съ шелестомъ шелковыхъ матерій, и начался разговоръ, легкій, дружескій, но какъ бы выжидающій впереди чего-то серьезнаго.

Сначала Мишель сказалъ серьезно: „сударыня“, и Май посмѣялась надъ нимъ за это. Кузены! Это было смѣшно!…

Тогда онъ сталъ избѣгать обращаться прямо къ Сюзаннѣ или, говоря съ нею, не называлъ ея, и вскорѣ онъ замѣтилъ, что молодая дѣвушка соблюдала ту же осторожность по отношенію къ нему.

Слово помолвка не было произнесено, даже не было сдѣлано намека на это, но оно было въ воздухѣ, неизбѣжное, и Мишель испытывалъ впечатлѣніе невидимой сѣти, медленно ткавшейся вокругъ него, готовой упасть на него, опутать его. Ему было, дѣйствительно, почти настолько же невозможно признаться въ правдѣ г-жѣ Бетюнъ въ присутствіи миссъ Севернъ, какъ и внушить миссъ Севернъ мысль уйти, чтобы получить возможность объясниться съ г-жей Бетюнъ.

Черезъ нѣсколько минутъ молодая женщина коснулась жгучаго вопроса.

— Я была убѣждена, что письму Сюзи придется искать васъ въ Парижѣ, — сказала она, — и я разсчитывала видѣть въ Прекруа не васъ, а вашъ противный почеркъ.

— Я засталъ письмо моей кузины по пріѣздѣ и собирался ѣхать въ Прекруа, когда встрѣтилъ васъ вчера, но съ вами было такъ много народу, что я воспользовался первымъ предлогомъ, чтобы скрыться, — отвѣтилъ Мишель, солгавъ съ изумившимъ его самого хладнокровіемъ.

— Бѣдный молодой человѣкъ! Сама того не зная, я была очень жестока, измѣнивъ ваши намѣренія, — продолжала г-жа Бетюнъ. — А Колетта, какъ она относится къ этому событію?

— Колетта ничего не знаетъ, — сказалъ Мишель, чувствуя какъ онъ все болѣе и болѣе запутывается, но думая, что въ эту минуту онъ по крайней мѣрѣ ни въ чемъ не погрѣшалъ противъ истины.

Комическимъ жестомъ Май подняла сложенныя руки къ потолку, затѣмъ уронила ихъ на колѣни.

— Не дѣлайте слишкомъ большихъ глазъ, моя дорогая, — воскликнула она, — г-нъ Треморъ такой оригиналъ, котораго никто и ничто не исправитъ… Колетта и я мы васъ предупредили.

— Вамъ сказали обо мнѣ много дурного… кузина?

— Много.

— О! я нисколько на это не обижаюсь, можетъ быть были даже черезчуръ снисходительны?

— Если вы напрашиваетесь на комплиментъ, я васъ предупреждаю, что вы его не получите, но я вамъ даю полную возможность оправдаться въ нашихъ обвиненіяхъ, — объявила г-жа Бетюнъ, поднимаясь.

И она добавила:

— Моя дорогая, вы — американка, а Мишель Треморъ — уроженецъ еще мало извѣстной планеты, поэтому мнѣ дозволительно дѣйствовать внѣ французскихъ условностей. До свиданія!

Шумъ двери, затворявшейся за ея изящнымъ силуэтомъ, прозвучалъ въ ушахъ несчастнаго Тремора, подобно погребальному звону. Ему хотѣлось найти слова, чтобы удержать г-жу Бетюнъ, предлогъ, чтобы она осталась, необыкновенно находчивой фразой добиться у нея минуты терпѣнія и удалить Сюзанну, но это ему не удалось. Раньше даже, чѣмъ онъ успѣлъ мысленно представить послѣдствія этого бѣгства, голосъ миссъ Севернъ возвратилъ его къ нетерпящей отлагательства дѣйствительности послѣ нѣсколькихъ секундъ безпомощнаго смущенія, въ продолженіе которыхъ самыя нелѣпыя мысли осаждали его умъ.

— Вы оригиналъ — это правда! — говорилъ голосъ, подчеркивая послѣднее слово.

Мишель вопросительно посмотрѣлъ на свою кузину.

— Вы меня не узнали въ первый моментъ въ „Зеленой Гробницѣ“? — спросила она.

— Нѣтъ, — отвѣтилъ онъ уклончиво.

— Когда вы меня узнали, почему вы мнѣ въ этомъ не сознались?

— Но я могу вамъ отвѣтить тѣмъ же вопросомъ, — возразилъ, улыбаясь, Мишель.

И онъ доказывалъ себѣ съ извиняющей трусостью, что въ данномъ случаѣ фактъ, узналъ ли онъ или не узналъ миссъ Севернъ, имѣлъ второстепенное значеніе.

— О! я хотѣла позабавиться, — сказала просто молодая дѣвушка. — Въ самомъ началѣ, правду говоря, я немного боялась васъ, затѣмъ, когда я догадалась, кто вы такой — и даже раньше, мнѣ кажется, — весь мой страхъ исчезъ. Тогда приключеніе мнѣ показалось такимъ забавнымъ, что я не хотѣла, чтобъ не лишить его прелести, раскрыть карты. Я, однако, нисколько не подозрѣвала, разсказавъ это приключеніе словесно г-жѣ Бетюнъ и письменно моему другу Клоду, что рыцарь долженъ сыграть роль въ моей жизни. Знали вы въ тотъ моментъ, что я воспитательница Модъ и Клары?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Треморъ.

Но хотя онъ прекрасно сознавалъ, что его увертки вели къ тому, что дѣлали его какъ бы соучастникомъ въ продѣлкѣ Клода, онъ все еще не имѣлъ мужества объясниться и добавилъ, клянясь себѣ, что это отступленіе будетъ послѣднимъ:

— Я зналъ черезъ Колетту о вашемъ присутствiи въ Каннѣ въ одно время съ г-жей Бетюнъ и что вы пріѣхали туда съ одной изъ вашихъ старыхъ знакомыхъ… Поэтому ваше появленіе въ Прекруа не могло меня особенно удивить. Я думалъ, что Модъ и Клара по прежнему находились подъ благополучнымъ попеченіемъ миссъ Сары.

— Ахъ, да! — воскликнула Сюзанна съ забавнымъ смѣхомъ, — вы подумали о миссъ Сарѣ, когда я намекнула о воспитательницѣ Бетюновъ; значить вы не знали, что я живу собственнымъ трудомъ? — спросила она серьезно.

— Колетта мнѣ писала, что вы сопровождаете миссъ Стевенсъ въ качествѣ лектрисы, — возразилъ съ живостью Мишель.

Только бы Сюзанна не заподозрѣла его въ этомъ постыдномъ предразсудкѣ: презрѣніи къ женщинамъ, зарабатывающимъ средства къ существованію!

— Мой бѣдный дядя Джонъ оставилъ мнѣ всѣ свои сбереженія, но они были не особенно велики, я — небогата. Необходимо чтобы вы это также знали, — продолжала съ той же серьезностью миссъ Севернъ. — Вѣдь это очень маленькое приданое шесть тысячъ долларовъ? Неправда ли?

На этотъ разъ у Мишеля вырвался возгласъ протеста.

— О! сударыня!

Сердце его сжалось; онъ опять осыпалъ себя упреками при мысли, что это дитя можетъ быть заключитъ изъ отказа, послѣ такихъ долгихъ колебаній, что на его рѣшеніе могли имѣть какое-нибудь вліяніе вопросъ о приданомъ или какіе-нибудь предразсудки. Теперь необходимо было высказаться, непремѣнно, подъ страхомъ показаться нечестнымъ человѣкомъ; Мишель даже боялся, не потерялъ ли онъ уже право объясниться?

При выразительномъ восклицаніи своего кузена Сюзанна улыбнулась и очень искренно попросила:

— Прошу васъ, называйте меня Сюзанной. Я не знаю, суждено ли намъ стать мужемъ и женой скоро, но я убѣждена въ томъ, что попрошу вашей дружбы.

И она просто и мило протянула свою маленькую ручку.

— Благодарю, — сказалъ Мишель, сжимая довѣрчивую руку.

Право, эта увѣренность Сюзанны, когда онъ вспоминалъ о той задачѣ, которую ему нужно было исполнить, была ему настолько дорога, что нѣкоторое волненіе, вызванное столько же смущеніемъ, какъ и благодарностью, прозвучало въ этомъ „ благодарю“ лишая его всякой подозрительной пошлости. Но владѣлецъ башни Сенъ-Сильвера запутывался все болѣе и болѣе. Напрасно онъ призывалъ на помощь всю свою волю, все свое искреннее желаніе дѣйствовать честно, слова застрѣвали у него въ горлѣ, и онъ не въ состояніи былъ сказать:

— Я ждалъ этого момента, желая сообщить вамъ, что вы были обмануты глупо, гнусно…

Къ тому же миссъ Севернъ не считала ихъ помолвку окончательной. Что обозначалъ ея намекъ на возможный разрывъ? Хватаясь за этотъ предлогъ, Мишель цѣплялся за надежду на препятствіе со стороны самой миссъ Севернъ. Онъ ждалъ.

— У васъ видъ… необщительный въ сегодняшнее утро, кузенъ?

— Я часто бываю такимъ, — подтвердилъ Мишель.

И онъ подумалъ, что вѣроятно молодая дѣвушка удивляется его немного холоднымъ или по меньшей мѣрѣ страннымъ манерамъ.

— Колетта мнѣ объ этомъ говорила; она мнѣ много говорила о васъ. Не думаете ли вы, что она немного желала нашего брака?

— Я въ этомъ убѣжденъ… Она его очень сильно желала.

— Но?

— Но если ея немного слѣпая любовь ко мнѣ не могла желать лучшаго, мнѣ кажется, что… ея нѣжность къ вамъ могла бы быть болѣе требовательной.

Миссъ Севернъ принялась смѣяться.

— Мнѣ очень хочется повторить вамъ слова г-жи Бетюнъ: ужъ не добиваетесь ли вы комплимента?

— Комплимента? Ахъ, Боже! нѣтъ, я васъ увѣряю!

И невольно онъ сказалъ эту фразу съ грустью.

Сюзанна замолчала, заботливо снимая сухой листъ, приставшій къ ея платью, затѣмъ неожиданно, поднявъ нетерпѣливымъ жестомъ волосы, сползавшіе ей на лицо, она остановила на Мишелѣ свой открытый взоръ.

— Если мнѣ захотѣлось съ вами поговорить, — сказала она, — это потому, что… потому, что, откровенно, я не считаю себя женой, какая вамъ нужна.

Мишель вздрогнулъ.

— Почему?

— По множеству причинъ: во-первыхъ, потому что вы необыкновенный человѣкъ, а я — маленькая ничтожная женщина. О! не протестуйте, вы меня такъ мало знаете, что похвала была бы слишкомъ банальна. Затѣмъ, потому что вы что-то въ родѣ поэта, прозаическаго поэта, если хотите, но мечтателя, существа, влюбленнаго въ химеры… а я личность очень положительная. Вы, вѣроятно, замѣтили двѣ категоріи „барышенъ-невѣстъ“: одна — дѣвушекъ-мечтательницъ, другая — матеріалистокъ. Я знаю третьихъ: молодыхъ дѣвушекъ — разсуждающихъ, къ которымъ принадлежу я, такъ какъ я хвалюсь тѣмъ, что нисколько не корыстолюбива, но не могу ни въ какомъ случаѣ похвалиться тѣмъ, чтобы я была сантиментальна.

Между тѣмъ какъ она говорила, очень легко выражаясь по французски съ забавнымъ американскимъ акцентомъ, Треморъ смотрѣлъ на нее.

Въ англійскомъ костюмѣ съ высокимъ воротникомъ, бывшемъ на ней это утро, миссъ Севернъ гораздо болѣе походила на велосипедистку „Зеленой Гробницы“, чѣмъ на изящную барышню, видѣнную имъ наканунѣ. Но она на нее походила, какъ старшая сестра; мальчишеская живость ея манеръ смягчалась женственной граціей. Въ „Зеленой Гробницѣ“ она показалась Мишелю маленькой и хрупкой; но она была лишь нѣжная и очень тоненькая съ лицомъ цвѣта розоватаго снѣга, того, который хлопьями падаетъ въ апрѣлѣ съ фруктовыхъ деревьевъ въ цвѣту. Ея волосы, очень рѣдкаго пепельно-каштановаго оттенка, очень мягкіе, вились пышно, обрамляли тяжелыми естественными волнами ея маленькую головку, не нарушая ея легкой граціозности и завивались на затылкѣ и на лбу, который красиво открывала прическа; ея ротъ красиваго рисунка часто улыбался съ искреннимъ прямодушіемъ, давая скорѣе угадать, чѣмъ увидать ея мелкіе бѣлые зубы; глаза ея освѣщали все лицо. Это были чертовски болтливые глаза, запечатлѣвшіеся въ памяти Дарана, глаза голубые, немного влажные, сіяніе которыхъ, однако, было веселое, подобно прекрасному солнечному дню; глаза, которые широко открывались, сгибая дугой брови, въ удивленіи передъ всякой бездѣлицей, или удлинялись, нѣжно кокетничая, опуская почти черныя рѣсницы, чтобы скрыть лукавое выраженіе своихъ зрачковъ; глаза, которые, казалось, всегда хотѣли что-то сказать или о чемъ-то умолчать, оказать милость или испросить пощаду, сами по себѣ обладавшіе обольстительной прелестью, высшей очаровательностью. Глаза эти, которые смягчили бы людоѣда изъ „Мальчика съ пальчикъ“, и часто являлись бы мечтамъ менѣе зачерствѣлаго отшельника, чѣмъ обитатель башни Сенъ-Сильверъ, имѣли своимъ соучастникомъ мало классическій и довольно дерзкій носъ, трепещущія ноздри котораго поминутно расширялись, какъ бы для того, чтобы лучше вдыхать въ себя жизнь.

Сюзанна Севернъ вездѣ прослыла бы за очень хорошенькую. Нужно было быть слѣпымъ или необыкновенно близорукимъ, чтобы не замѣтить этого, а Мишель обладалъ не худшимъ зрѣніемъ, чѣмъ другіе. Одинъ моментъ, безъ всякаго волненія любви, но съ истиннымъ удовольствіемъ, онъ любовался этой тонкой красотой, какъ бы онъ любовался рѣдкимъ цвѣткомъ.

— Въ „Зеленой Гробницѣ“, — продолжала Сюзанна, — вы могли впасть относительно меня въ лестное заблужденіе, если вамъ нравятся молодыя дѣвушки, мечтающія при лунномъ свѣтѣ. Въ общемъ это было очень романтично, — хотя вы обошлись со мной какъ съ младенцемъ, — эта встрѣча въ руинахъ, и очень романтична моя мысль написать свое имя на стѣнѣ! Я право не понимаю, что за сумасбродное настроеніе нашло на меня тогда?… Я люблю легенды, вотъ и все… Мое прозаическое воображеніе „янки“ содержитъ вѣроятно маленькій уголокъ романтики, это наслѣдство моей бабушки, вашей тети Регины. Ахъ! вотъ она была романтична! Ради сильной любви пожертвовала всѣмъ — семьей, будущностью, родиной; однако, я часто ее видѣла плачущей, и никогда она мнѣ не говорила о моемъ дѣдушкѣ… Она не была счастлива. Внушила ли мнѣ ея грусть какое-нибудь безсознательное недовѣріе, я не знаю; но я никогда въ моихъ грезахъ не мечтала о бракѣ по любви, такомъ желанномъ для нѣкоторыхъ… Мнѣ кажется, великія страсти не моя доля. Вы помните мою французскую воспитательницу, ту, которая звала меня Занной? Бѣдная дѣвушка! У нея былъ гдѣ-то женихъ, — она за него, увы, никогда не вышла замужъ! — и, довѣряя мнѣ свои мечты, она была такъ смѣшна, что я задавала себѣ вопросы, если любишь и не дѣлаешься несчастной, какъ бабушка, не становишься ли неизбѣжно смѣшной, какъ м-ль Жемье.

— Вы не ошибались. Очень часто бываешь въ одно и то же время смѣшнымъ и несчастнымъ.

— Къ тому же охотно сознаюсь, что замужество и любовь меня одинаково мало озабочивали до смерти дяди Джона, — съ большимъ спокойствіемъ продолжала миссъ Севернъ. — Моя простая, очень спокойная, очень легкая жизнь молодой дѣвушки меня удовлетворяла: мои научныя занятія были довольно серьезны, такъ какъ дядя Джонъ хотѣлъ, чтобы я была въ состояніи преподавать; изрѣдка — общество друзей и подругъ моего возраста, такъ какъ онъ стоялъ за то, чтобы я не вполнѣ была лишена развлеченій; чтеніе, обыкновенно поучительное, (романы мало меня занимаютъ); управленіе нашимъ маленькимъ хозяйствомъ; заботы, которыми я окружала дядю Джона, замѣнявшаго мнѣ отца и мать, которыхъ я совсѣмъ не знала, и бабушку, только что мною потерянную — этого было достаточно, чтобы ее заполнить. О! я себя не выставляю лучше, чѣмъ я есть! Я люблю красивые туалеты, красивыя квартиры, роскошь во всѣхъ ея видахъ, но, когда я видѣла моего бѣднаго дядю, работавшаго ради меня въ своей конторѣ въ шестьдесятъ слишкомъ лѣтъ, я была рада выучиться бережливости, и когда онъ возвращался, счастливый найти меня „at home [17]“, я себя чувствовала такой же довольной, какъ и онъ, въ кругу этихъ узкихъ интересовъ… Затѣмъ… дядя Джонъ умеръ…

Здѣсь у Сюзанны не хватило голоса.

— Бѣдное дитя! — пробормоталъ Мишель.

— Дядя Джонъ умеръ… — продолжала она, — у меня было много горестей; тогда я почувствовала себя такой маленькой, такой слабой, такой потерянной, что въ первый разъ мнѣ пришла мысль искать опоры, но въ ожиданіи, такъ какъ я не была богата, я захотѣла работать. Моя добрая бабушка воспитала меня въ католической религіи, она дала мнѣ французскую воспитательницу; ея послѣдняя воля, уваженная дядей Джономъ, состояла въ томъ, чтобы на маленькую сумму, оставленную ею мнѣ, я провела нѣкоторое время во Франціи и изучила здѣсь французскій языкъ. За нѣсколько времени до смерти она сказала мнѣ: „обѣщай мнѣ позднѣе, если твое сердце и твой долгъ не удержатъ тебя въ Америкѣ, вернуться во Францію и выйти замужъ только за француза“. Я обѣщала. Я боготворила мою бабушку и черезъ нее выучилась любить Францію, какъ вторую родину.

Оставшись одинокой на свѣтѣ, я вспомнила все это, и такъ какъ миссъ Стевенсъ желала повезти съ собой въ Парижъ и въ Каннъ молодую дѣвушку въ качествѣ чтицы и способную помочь ей вести ея корреспонденцію, я уѣхала съ ней.

— Чтобы искать мужа? — спросилъ съ любопытствомъ Мишель.

— Чтобы заработать немного денегъ сначала, а затѣмъ, чтобы получить больше шансовъ встрѣтить француза, за котораго могла бы выйти замужъ, кузенъ.

И такъ какъ Мишель улыбался, она добавила:

— Я очень огорчена, если это васъ шокируетъ, но скажите мнѣ, когда родители хотятъ выдать замужъ свою дочь, держатъ ли они ее взаперти? Если они хотятъ ее выдать замужъ за промышленника, повезутъ ли они ее въ артистическій міръ, или если за военнаго, въ міръ коммерсантовъ?… Увы, я не имѣю родителей, которые бы позаботились обо мнѣ въ этомъ смыслѣ… и вообще, предполагаете ли вы, что дѣвушки, имѣющія родителей, думаютъ только объ удовольствіи потанцовать, когда ихъ везутъ на балъ? Разъ я хотѣла выйти замужъ, мнѣ необходимо было хоть немного повидать свѣтъ и именно во Франціи, разъ я хотѣла выйти за француза. Но будьте увѣрены, что, если я искала мужа, какъ вы говорите, я нисколько не была настроена выйти замужъ за перваго встрѣчнаго!

— Я вамъ благодаренъ, — сказалъ Треморъ, кланяясь съ нѣкоторой ироніей.

— Вы прекрасно дѣлаете, — отвѣтила ему напрямикъ молодая дѣвушка, глядя ему прямо въ лицо.

Затѣмъ съ тѣмъ же спокойствіемъ она продолжала.

— Я тотчасъ же нашла двоихъ. Сначала на пароходѣ, негоціантъ изъ Бордо, очень солидный, но скучный… и некрасивый. О, dear!… а затѣмъ, въ Каннѣ одного голландца изъ Батавіи, который не долго раздумывалъ — нужно ему отдать справедливость — положить къ моимъ ногамъ свое имя съ десятью милліонами и въ шесть разъ большимъ количествомъ лѣтъ. Это было на мой вкусъ слишкомъ много милліоновъ и черезчуръ много лѣтъ. У меня не было идеала, слава Богу, но у меня была идея!

— А ваша идея?

— Моя идея была выйти замужъ за человѣка молодого, который могъ бы раздѣлять мои вкусы и понимать ихъ, достаточно выдающагося, чтобы я могла гордиться, идя съ нимъ подъ руку, добраго и благороднаго, чтобы я могла имѣть къ нему полное довѣріе, достаточно умнаго, чтобы руководить къ моему удовольствію своею жизнью и моею…

— Однимъ словомъ — совершенство?

— Это еще не все… я должна прибавить: довольно богатаго, чтобы доставить мнѣ роскошь, изящество, которыя я люблю. Я никогда бы не вышла замужъ за бѣднаго. Я вамъ высказываю мои убѣжденія, я хочу быть искренней. Хижина и любовь, кусокъ хлѣба, раздѣленный пополамъ и т. д… хороши въ теоріи! Но вы знаете, какъ выражаются вульгарно: „когда въ ясляхъ нѣтъ болѣе корма, то лошади дерутся“. Я предпочитаю особнякъ хижинѣ и неизмѣримо меньше хлѣбъ — пирожкамъ… Я къ тому же замѣтила, что браки по любви менѣе часты, чѣмъ это думаютъ и… въ особенности менѣе счастливы.

— Ахъ, вы сдѣлали уже личныя маленькія наблюденiя?

— Много. У меня есть подруги, боготворившія своихъ жениховъ, которыя проводятъ время, злословя своихъ мужей. Онѣ ревнивы и невыразимо страдаютъ изъ-за незначительныхъ причинъ… Между тѣмъ какъ я вижу вокругъ себя превосходные браки, которые при началѣ, вѣроятно, совершенно не были романтичны. Я не назову вамъ Бетюновъ, чтобы васъ не приводить въ негодованіе; но Колетта и Робертъ! Вотъ люди, любящіе другъ друга и не мечтающiе о невозможномъ! Семейная жизнь Колетты — это мой идеалъ. И теперь, если бы вы нашли, что я очень разборчива и очень честолюбива для бѣдной скромной воспитательницы, я вамъ отвѣчу, честолюбива или нѣтъ, я вполнѣ госпожа надъ собой; мое маленькое состояніе защищаетъ меня отъ нужды; работа надоѣдаетъ, но не пугаетъ меня; если я не выйду замужъ, я быстро утѣшусь въ этомъ. Я принадлежу, я вамъ въ этомъ созналась, къ категоріи разсуждающихъ молодыхъ дѣвушекъ… Когда вы мнѣ оказали честь, попросивъ моей руки, я обдумывала. Не только вы мнѣ кажетесь соединяющимъ требуемыя качества, но вы еще къ тому же братъ Колетты, которую я очень люблю, племянникъ моей бабушки, которую я сильно любила, и мой кузенъ, котораго я расположена также любить… Я не могла встрѣтить лучше. Вотъ почему я вамъ отвѣтила тотчасъ же „да“. Но я откровенна и очень честна. Если вы мечтали обо мнѣ, какъ о совсѣмъ другой, если вы хотѣли быть обожаемымъ своей женой и проводить время въ воркованьѣ — берегитесь жениться на мнѣ. Я буду для васъ честной маленькой женой, добрымъ товарищемъ, когда это нужно, я васъ буду уважать, буду любить спокойно, по собственному вкусу, я не знаю, хорошъ ли онъ… но я никогда не буду васъ обожать. Я совсѣмъ неспособна страстно любить.

Сюзанна Севернъ произнесла эту маленькую рѣчь со спокойной простотой и ясностью, которую особенно подчеркивалъ удивительно чистый тембръ ея голоса.

Сначала Мишель слушалъ ее съ удивленіемъ, затѣмъ съ чувствомъ возмущенія, наконецъ съ снисходительнымъ любопытствомъ. Онъ догадывался по нѣкоторому дрожанію этого чистаго голоса, что здѣсь было нѣсколько дѣланное мужество въ этой чрезмѣрной откровенности, а взглядъ двухъ чистыхъ глазъ давалъ ему понять, что навѣрно было много невинности подъ этой отвагой.

— Вы странное дитя! — сказалъ онъ.

— Не думаю, — возразила она, — только я не проводила половину моего времени, мечтая при звѣздахъ, а остальное за чтеніемъ романовъ; я знаю, что жизнь не романъ, и что звѣзды блестятъ далеко отъ земли… Затѣмъ я чистосердечна, искренна сама съ собой, что часто бываетъ довольно трудно… Но я понимаю, что изложеніе моихъ принциповъ васъ удивляетъ. Вы думали, что я люблю уноситься въ міръ романтическихъ грезъ, не правда ли? — добавила она, и ея тонъ придавалъ этимъ словамъ нѣчто непреодолимо смѣшное.

Мишель не могъ не разсмѣяться.

— Да, я считалъ, что вы любите „парить“, или вѣрнѣе я этого боялся.

— Вы этого боялись? — повторила молодая дѣвушка.

Она замолчала, подумала и рѣшительно сказала:

— Мишель, въ теченіе нашего разговора, я убѣдилась, что вы меня не любите. Зачѣмъ хотите вы на мнѣ жениться?

У Мишеля потемнѣло въ глазахъ; до сихъ поръ онъ слушалъ безъ задней мысли, отдавшись на волю обстоятельствъ.

Но Сюзанна продолжала спокойно:

— Мое знаніе жизни, такъ же какъ и знакомство съ романами, неглубокое; однако, мнѣ кажется, если бы вы меня любили, вы не слушали бы съ такимъ спокойствіемъ то, что я вамъ только что сказала: мнѣ кажется, вы бы уже отвѣтили на мой послѣдній вопросъ… Слѣдовательно, вы меня не любите и тогда… Я почти бѣдная, у меня нѣтъ семьи, нѣтъ связей… Почему желаете вы, чтобы я была вашей женой?

Вопросъ былъ ясенъ. Зачѣмъ не былъ онъ поставленъ раньше? Вѣдь теперь, послѣ ихъ разговора, молодая дѣвушка имѣетъ право думать, — если наконецъ правда ей будетъ открыта, — что человѣкъ, которому она такъ искренно исповѣдалась, насмѣялся надъ ней и надъ ея довѣріемъ?

Мишель хотѣлъ сразу сознаться въ винѣ Клода и своей, молить Сюзанну о прощеніи, но непреодолимый стыдъ заставилъ слова застыть на его устахъ, и онъ считалъ себя настолько же виновнымъ въ малодушіи, удерживавшемъ его въ продолженіе цѣлаго часа, какъ Клода въ его жестокой шалости. Одинъ моментъ онъ уставилъ свой взоръ въ арабески ковра, завертѣвшіяся передъ нимъ, затѣмъ онъ поднялъ голову; его рѣшеніе было готово.

— Вы были удивительно откровеннны со мной, Сюзанна, и мнѣ кажется, я долженъ отвѣтить вамъ такою же откровенностью, — сказалъ онъ, въ первый разъ называя молодую дѣвушку по имени. — Вы совершенно правы, раньше чѣмъ я васъ выслушалъ, я васъ очень мало зналъ, но Колетта рѣшительно плохой портретистъ, потому что она дала вамъ совершенно ложное обо мнѣ понятіе. Очень возможно, что я не всегда былъ такъ разуменъ, какъ вы теперь; во всякомъ случаѣ, я имъ сталъ, и, если когда либо она встрѣчала во мнѣ восторженнаго поэта, страстнаго мечтателя, описаннаго ею вамъ, ей не удастся теперь никогда болѣе его вновь увидать. Этотъ поэтъ былъ только безумецъ или даже глупецъ; далеко не обладая вашимъ благоразуміемъ, онъ наивно вѣрилъ, что звѣзды не недосягаемы, онъ вѣрилъ также, что испытанія каждаго живого существа на землѣ должны бы служить темою самымъ плѣнительнымъ разсказчикамъ для ихъ прекрасныхъ исторій. Очень скоро, вы это увидите, дѣйствительность его образумила. Его постигло разочарованіе, подобное можетъ быть тому, которое сдѣлало вашу бабушку несчастной, а вашу учительницу — смѣшной, одно изъ тѣхъ разочарованій, которыя заставляли васъ трепетать, когда они не возбуждали вашего смѣха. Онъ къ тому же и самъ находилъ себя такимъ смѣшнымъ и такимъ несчастнымъ, что поклялся излѣчиться отъ этого злополучнаго горя отъ любви, — разъ этотъ терминъ освященъ обычаемъ, — и онъ такъ хорошо сдержалъ клятву, что вскорѣ почувствовалъ себя исцѣленнымъ навѣки не только отъ горя, но и отъ любви… Тогда онъ воскликнулъ, что жизнь его разбита, и мнѣ, право, кажется, что излѣченіе послѣдовало, потому что онъ умеръ… Я говорю о поэтѣ, такъ какъ обломки отъ крушенія были подобраны очень положительнымъ человѣкомъ, вполнѣ приготовившимся извлечь изъ нихъ наилучшую пользу. Этого новаго мудреца вы видите сегодня передъ собой. Я не мечтаю больше ни о великой поэмѣ, ни о великой скорби, ни о великомъ счастьѣ, Сюзанна, и я отказался достичь звѣздъ; только я не знаю, что мнѣ дѣлать съ бѣдной, составленной изъ обломковъ жизнью… и я хотѣлъ бы отдать ее вамъ. Я не хотѣлъ бы быть болѣе одинокимъ — мнѣ хотѣлось бы имѣть свой очагъ, свою семью, обязанности, которыя бы оторвали меня отъ эгоизма моихъ безплодныхъ скитаній по свѣту. И если я прошу позволенія посвятить вамъ эту жизнь, предложить вамъ первое мѣсто у очага, то также потому, что я разсуждалъ, потому что я васъ знаю, какъ умную и добрую, потому что вы также одиноки, какъ и я, и потому что Колетта васъ любитъ. Вы видите, ваша искренность дала мнѣ смѣлость быть также искреннимъ. Это товарищество, о которомъ вы говорили, я его принимаю и чувство, которое я желаю для насъ, — это серьезная и надежная любовь двухъ супруговъ, которыхъ мало-по-малу привязываютъ одного къ другому раздѣленныя радости и заботы. Я не смѣю, я не хочу сказать вамъ, что люблю васъ пламенной любовью, которую имѣетъ право требовать ваша прекрасная юность, но я могу вамъ поклясться, что ваше счастье будетъ мнѣ дороже моего и что вы найдете во мнѣ неизмѣнную преданность и заботливость… Хотите быть моей женой?

Мишель долго смотрѣлъ на Сюзанну; онъ ждалъ съ безпокойствомъ словъ, которыя должны были произнести ея уста, надѣясь еще неопредѣленно на отказъ.

Но, улыбаясь незамѣтно дрожащей улыбкой, она отвѣтила:

— Да, Мишель.

Когда Треморъ въ присутствіи сіяющей г-жи Бетюнъ прощался со своей невѣстой, онъ поднесъ къ губамъ протянутую ему руку.

— Вамъ нужно кукольное кольцо, — замѣтилъ онъ, держа еще маленькіе пальчики въ своей открытой рукѣ.

На лицѣ молодой дѣвушки не было болѣе ни тѣни волненія. Она сложила руки съ просьбой во взорѣ:

— О! пожалуйста, жемчужину, хорошенькую жемчужину, — умоляла она, — я ихъ такъ люблю!

Дождь пересталъ; блѣдное солнце серебрило сѣроватую бѣлизну облаковъ. Г-жа Бетюнъ и Сюзанна проводили Мишеля на крыльцо, и въ то время, какъ онъ садился въ сѣдло, онѣ оставались на нижнихъ ступенькахъ, смѣющіяся, болтливыя, подрагивающія отъ сырого воздуха.

— До вечера, обѣдъ въ 7 часовъ, — напомнила Май, когда Треморъ удалялся мѣрной рысью своего Тристана съ послѣднимъ поклономъ обѣимъ дамамъ.

Какъ только онъ переступилъ рѣшетку, молодой человѣкъ погналъ лошадь; онъ испытывалъ потребность освѣжить вѣтромъ отъ быстрой ѣзды свой разгоряченный лобъ, утомить въ неистовомъ бѣгѣ свои возбужденные нервы. Въ продолженіе нѣсколькихъ моментовъ, испытывая восхитительное головокруженіе, оторванный отъ всякой мысли, благодаря силѣ чисто физическаго ощущенія, которое всецѣло овладѣло имъ, онъ несся, разсѣкая воздухъ, съ изумительной быстротой, не останавливаемый ни рытвинами, ни грязью испорченной грозою дороги; затѣмъ онъ опять замедлилъ ходъ лошади, вытеръ потъ, струившійся съ лица, и постарался собрать свои мысли.

Когда онъ покинулъ Прекруа, ему казалось, что онъ пробудился отъ кошмара, о которомъ онъ вспоминалъ неясно, но мысль о которомъ, однако, его осаждала. Но, увы, кошмаръ составлялъ одно съ дѣйствительностью и не могъ быть впредь отъ нея отдѣленъ.

Мишель Треморъ только что связалъ себя на всю жизнь. Съ сегодняшняго вечера онъ долженъ вступить въ свою роль жениха.

Теперь гнѣвъ, смѣшанный съ чувствомъ отчаянія передъ непоправимостью совершившагося факта, подымался въ немъ, но все же, хотя пренебрежительно, его злоба щадила Сюзанну. Зачѣмъ и по какому праву требовать отъ этой дѣвушки, чтобы она существенно отличалась отъ большинства своихъ современницъ? И въ силу какой путаницы представленій Мишель вообразилъ, что романтическій идеалъ могъ еще и въ настоящее время занимать двадцатилѣтнюю головку?

Развѣ большинство хорошенькихъ дѣвушекъ въ бѣлыхъ вуаляхъ, шествующихъ къ алтарю подъ умиленными или насмѣшливыми взорами толпы и возвращающихся съ опущенными глазами подъ руку съ корректнымъ и часто равнодушнымъ джентльменомъ, развѣ всѣ онѣ идутъ къ алтарю, поддерживаемыя или увлеченныя любовью?

Нѣкоторыя — лучшія — убѣждаютъ себя, что онѣ любятъ и кончаютъ со временемъ тѣмъ, что дѣйствительно ихъ желаніе играть роль дамы и удовлетворить свое наивное любопытство переходитъ въ искреннюю привязанность; другія — ихъ очень мало — вступаютъ въ бракъ съ глубокимъ могучимъ чувствомъ, совершенно личнымъ и свободнымъ отъ всякаго посторонняго вліянія, и раньше, чѣмъ отдать пассивно свою жизнь, отдаютъ добровольно свою душу и свою мысль, — но сколько выходятъ замужъ изъ честолюбія и тщеславія, если не изъ-за желанія пріобрѣсти сравнительную независимость, или просто изъ подражанія свѣтскому обычаю и чтобы не рисковать остаться въ старыхъ дѣвахъ?

Сюзанна, чувствуя себя одинокой, почти бѣдной и плохо подготовленной къ ежедневной борьбѣ, искала въ замужествѣ покровителя и средствъ, и нужно отдать ей справедливость, что, рѣшивъ выйти замужъ только за богатаго человѣка, она, однако, считала недостаточнымъ одно это качество для своего будущаго мужа.

Ея расчеты были несомнѣнно болѣе приличны, чѣмъ расчеты многихъ другихъ и могли показаться достойными порицанія только въ глазахъ очень наивнаго человѣка.

Одаренная, къ своему счастью, конечно положительнымъ умомъ, спокойнымъ воображеніемъ, немного холоднымъ сердцемъ, тихимъ темпераментомъ, — это была молодая дѣвушка, какихъ много и гораздо больше, чѣмъ это полагаетъ большинство людей, готовыхъ умиляться передъ этими маленькими, таинственными и несовершенными существами.

Но здѣсь было еще что-то. Это честное дитя дѣйствовало, какъ честный человѣкъ. Вѣрно, что вначалѣ Мишель готовъ былъ приписать чему-то вродѣ цинизма, болѣе или менѣе сознательному, откровенность миссъ Севернъ, но почти тотчасъ же непорочное выраженіе голубыхъ глазъ остановило всякое непочтительное слово. Онъ почувствовалъ уваженіе къ характеру своей кузины — уваженіе, къ которому, однако, было примѣшано много горечи. Если Мишель предпочиталъ искренность, доходившую до отваги, сдержанности, походившей на лицемѣріе, то это только благодаря воспоминаніямъ прошлаго!

Какъ бы то ни было, чувство досады молодого человѣка относилось только къ собственному трусливому согласію, случайно данному, и за которое онъ упрекалъ себя не только потому, что, вызванныя новой помолвкой, въ немъ оживали всѣ прежнія обиды, но потому, что онъ уже ясно представлялъ ту ошибку, которую онъ собирался совершить; странное дитя, такъ ясно ему изложившее свои теоріи, правильно смотрѣло, когда объявило, что оно не та, которая смогла бы его сдѣлать счастливымъ.

Такъ какъ онъ могъ предложить женщинѣ, на которой онъ женится, очень буржуазную судьбу, онъ не хотѣлъ спорить противъ положительныхъ идей миссъ Севернъ. Бракъ по разсудку, пусть такъ!… Но вѣдь не всякій бракъ по разсудку разсудителенъ.

Ушедшій далеко отъ того времени, когда онъ преклонялся передъ созданнымъ его пылкимъ воображеніемъ кумиромъ, Мишель, однако, зналъ, что, если бы онъ былъ вполнѣ свободенъ въ своемъ рѣшеніи, то никогда не рѣшился бы жениться на женщинѣ, не отвѣчающей, хотя бы въ нѣкоторой степени, если не прежнему его идеалу, то по крайней мѣрѣ, созданному имъ позднѣе, нравственному типу того существа, отъ котораго онъ будетъ требовать, пусть относительнаго, счастья. А теперь, когда, оглядываясь назадъ, онъ увидѣлъ, что, благодаря стеченію недоразумѣній, въ которыхъ онъ не былъ виновенъ, и глупостей, за которыя онъ себя порицалъ, онъ допустилъ нелѣпое рѣшеніе, мысль о которомъ вызывала у него вначалѣ пренебрежительную улыбку, — дать себя обручить, подобно ребенку или слабоумному, — эта совокупность обстоятельствъ, роковыхъ или созданныхъ его неумѣлостью, представлялась ему настолько смѣшной и ребяческой причиной его рѣшительнаго шага въ жизни, что слезы бѣшенства выступили у него на глазахъ.

И между тѣмъ было бы достаточно немного проницательности, немного мужества и немного равновѣсія, чтобы избѣгнуть этой западни. Неужели простая шалость школьника могла его, человѣка зрѣлаго, принудить совершенно измѣнить свою жизнь?

Онъ не понималъ, онъ не былъ въ состояніи постичь, какимъ образомъ онъ могъ дойти до этого!

— Мое рѣшеніе было такъ же разсудительно, какъ и ваше, — сказалъ онъ опредѣленно миссъ Севернъ; — мнѣ хотѣлось, чтобы моя жена была добра, умна и чтобы Колетта ее любила…

Сюзанна была любима Колеттой, у Мишеля было нѣкоторое основаніе предполагать, что она была добра и умна; но нужно было, чтобы достичь полной искренности, дополнить этотъ эскизъ будущей жены рядомъ существенныхъ и необходимыхъ штриховъ; нужно было честно заявить:

— Я желаю, чтобы моя жена была кротка, а я въ васъ угадываю своеволіе, — немного домосѣдка, какъ я, а вы любите свѣтъ, — степенная, а вы любите движеніе, — очень женственная въ манерахъ и во вкусахъ, а въ первый разъ, когда я васъ встрѣтилъ, вы носились по лѣсу одѣтая мальчикомъ…

— Жениться! Куда ни шло! — говорилъ и повторялъ себѣ Мишель, — я можетъ быть женился бы въ одинъ прекрасный день… но жениться на женщинѣ, не нравящейся мнѣ — это слишкомъ безсмысленно!

Сюзанна, пожалуй, не вызывала въ немъ отвращенія, но, навѣрное, она ему не нравилась. Онъ доходилъ даже до того, что оспаривалъ ея юношескую красоту, очаровавшую его на одинъ моментъ. Онъ находилъ миссъ Севернъ то слишкомъ тонкой и хрупкой, то наоборотъ слишкомъ шаловливой, съ, порой, мальчишескими жестами, съ насмѣшливыми интонаціями, которыя его шокировали, какъ нѣчто анормальное, производя такое же впечатлѣніе, какъ еслибъ онъ увидѣлъ напудренную маркизу въ родѣ тѣхъ, которыхъ можно видѣть въ портретныхъ галлереяхъ XVIII в. верхомъ на велосипедѣ. Затѣмъ его сильно раздражалъ акцентъ, сохраненный ею, несмотря на то, что изъяснялась она грамматически правильно, — этотъ очень легкій и раздражающій акцентъ, отъ котораго она никогда не избавится и который въ то время, когда она говорила, какъ бы обрисовывался на ея губахъ.

Наконецъ, изъ встрѣчи у „Зеленой Гробницы“, когда никакой серьезный интересъ не волновалъ ихъ, Мишель могъ наблюдать молодую дѣвушку такой, какая она въ повседневной жизни, и изъ разговора, бывшаго тамъ, точно такъ же какъ изъ ея просьбы о жемчужинѣ, „хорошенькой жемчужинѣ“, онъ заключалъ, что она была до смѣшного дитя для женщины 22 лѣтъ, сердясь, забавляясь, смѣясь, пугаясь изъ-за пустяковъ.

Насколько дѣти прелестны, настолько же женщины-дѣти невыносимы! И придется жить, жить всегда съ этой женщиной-ребенкомъ, съ этой чужестранкой!

Мишель представлялъ себѣ еще Сюзанну, какъ второе изданіе Колетты, — Колеттой, такой же свѣтской, такой же сумасбродной, но съ меньшей безпечностью и съ меньшей женственной прелестью. Онъ нѣжно любилъ свою сестру, но сколько разъ онъ изумлялся неизмѣнному терпѣнію и веселому настроенію своего зятя. А домъ Колетты былъ идеаломъ миссъ Севернъ!

Теперь Мишель насмѣшливо удивлялся, какъ могъ онъ отвѣчать спокойно и миролюбивыми фразами на слова, одно воспоминаніе о которыхъ его возмущало.

Между тѣмъ, было бы гораздо проще прервать всѣ колебанія такими словами: „вы правы, я безумецъ, я мечталъ, что я любимъ… И Мишель смѣялся, смѣялся еще разъ надъ своей собственной наивностью. Сказать, что онъ могъ приписывать романтическія идеи такой типичной резонеркѣ, какой была миссъ Севернъ! Романтизмъ и эта искусная велосипедистка, эта практичная молодая особа въ неуклюжемъ костюмѣ, слонявшаяся по лѣсу съ дорожной картой!

— Ахъ! какую необыкновенную пару мы составимъ, — вздохнулъ молодой человѣкъ.

Въ башнѣ Сенъ Сильвера Даранъ ждалъ, перелистывая альбомы.

— Ну, — неудачно поспѣшилъ спросить этотъ преданный другъ, — женишься ты или не женишься?

Мишелю не слѣдовало бы очень удивляться вопросу, такъ какъ онъ именно остановился на первомъ изъ предположенныхъ рѣшеній, но по вполнѣ человѣческой непослѣдовательности фактъ, что Даранъ могъ разсматривать, какъ возможное, безразсудное рѣшеніе, только что принятое имъ, его раздражилъ.

— Убирайся вонъ! — отвѣтилъ онъ раздраженно.

Онъ прошелъ черезъ рабочій кабинетъ, чтобы пройти въ сосѣднюю комнату, затѣмъ раскаялся, одумался:

— Ты позавтракаешь со мной, не правда ли? — сказалъ онъ на этотъ разъ очень дружески.

И онъ добавилъ:

— Я безумецъ, Даранъ, и глупецъ! Я женюсь!

Часть вторая .

I.

Помолвка Мишеля, возвѣщенная въ Каннъ, но безъ малѣйшаго намека на оригинальное происшествіе, вызвавшее ее, ускорила на нѣсколько дней возвращеніе г-на и г-жи Фовель.

Колетта сіяла. Въ теченіе этого послѣдняго сезона, когда тѣсная дружба съ Май Бетюнъ и съ миссъ Стевенсъ постоянно ее сближала съ Сюзанной, она отдала свое восторженное и немного легкомысленное сердце своей маленькой кузинѣ съ открытымъ характеромъ и хохотуньѣ, которая такъ мило съ ней болтала, играла съ Низеттой, разсказывала исторіи Жоржу, составляла четвертаго въ вистѣ Роберта. Затѣмъ, правильно или нѣтъ, Колетта, знавшая припадки унынія печальнаго и одинокаго въ своей неудавшейся жизни Мишеля, была убѣждена, что озабоченное чело, на которомъ сердечные поцѣлуи сестры не разглаживали морщинъ, прояснится отъ уюта счастливаго домашняго очага.

И такъ какъ она была неспособна заниматься вопросомъ о приданомъ, ей казалось вполнѣ просто соединить въ жизни два существа, между которыми ея любовь уже устанавливала связь; поэтому она не задумывалась надъ тѣмъ, будутъ ли Мишель и Сюзанна соотвѣтствовать другъ другу. Развѣ ея добрый большой Мишель не становился, какъ только онъ самъ этого желалъ, самымъ милымъ изъ мужчинъ.

Что касается „маленькой Занны“, то она обладала всѣми желанными качествами… Такая плѣнительная, такая забавная и такая веселая и со всѣмъ этимъ элегантная въ своемъ совсѣмъ простенькомъ платьѣ! Въ Каннѣ всѣ, включая Май Бетюнъ, Роберта и дѣтей, были въ восторгѣ отъ нея и сожалѣли, что эта скучная миссъ Стевенсъ ее эгоистично конфисковала для своего ревматизма и своей ипохондріи.

Никогда не жалуясь, замѣчательно тактичная и осторожная, бѣдное дитя добросовѣстно исполняло неблагодарную обязанность занимать и развлекать старую американку; иногда, очень рѣдко, она появлялась въ обществѣ, на вечерахъ, на garden-partiezs и на прогулкахъ; какъ блестѣли тогда ея глаза, какъ бывалъ радостенъ ея смѣхъ!…

Милая маленькая Занна! Она заслуживала настоящаго большого счастья… И вотъ желанія г-жи Фовель чудеснымъ образомъ осуществлялись, и пришло великое счастье! Развѣ это не счастье, выйти замужъ за Мишеля?

Едва выйдя изъ вагона, молодая женщина бросилась въ объятія Тремора.

— Гдѣ Сюзанна? — воскликнула она, всецѣло отдаваясь всегда своей, занимавшей ее въ данный моментъ, мысли.

И она звонко два раза поцѣловала въ щеки своего брата.

— Въ Прекруа, — замѣтилъ этотъ со скрытымъ раздраженіемъ.

Затѣмъ онъ нѣжно поцѣловалъ Колетту и маленькаго Жоржа, котораго она держала за руку, поспѣшилъ навстрѣчу сердечнымъ объятіямъ Роберта и овладѣлъ Низеттой, бывшей на рукахъ няни; уставшая отъ путешествія, она протирала себѣ глазки съ восхитительной, томной гримасой.

— Здравствуй, Тонти, — пробормотала дѣвчурка соннымъ голосомъ, произнося смѣшнымъ фальцетомъ послѣдній слогъ прозвища, даннаго ею своему дядѣ. — Гдѣ Сюзанна?

— Она вернулась въ Америку, — возразилъ Мишель, смѣясь этотъ разъ, хотя все-таки еще раздосадованный.

Эта молодая дѣвушка, любви которой онъ не добивался, казалось, должна была теперь завладѣть всей его жизнью и портить ему всѣ его маленькія радости.

Низетта также засмѣялась, болѣе искренно, вѣроятно, затѣмъ, опустивъ свою кудрявую головку на плечо Тонти:

— Глупый! — сказала она непочтительно.

И она вновь задремала.

Но за завтракомъ и позднѣе, въ гостиной Фовелей, между тѣмъ какъ Робертъ разбиралъ свою объемистую корреспонденцію, вопросы посыпались вновь; приходилось на нихъ отвѣчать, приходилось принимать довольный и пріятный видъ, когда произносилось имя Сюзанны въ сопровожденiи похвалъ, расточаемыхъ Колеттой и къ которымъ г-динъ Фовель присоединилъ свое осторожное замѣчаніе:

— Это прелестное дитя; Жоржъ и Низетта ее обожаютъ, — заключилъ адвокатъ, какъ будто этотъ фактъ выражалъ все.

Г-жа Фовель была немного разочарована, узнавъ, что миссъ Севернъ предполагала оставаться въ Прекруа до отъѣзда г-жи Бетюнъ, т. е. до того времени, когда Кастельфлоръ вновь откроетъ свои двери и совершенно возмущена, узнавъ, что Мишель не отказался отъ своего путешествія на Сѣверъ.

— Послушай, ты съ ума сошелъ? — воскликнула она, не сдерживаясь. — Если бы я была на мѣстѣ Сюзанны, я бы на тебя обидѣлась до смерти.

— Почему? Сюзанна знаетъ, что мое рѣшеніе было принято нѣсколько мѣсяцевъ назадъ… и мы во всякомъ случаѣ не обвѣнчаемся раньше осени и твоего возвращенія въ Парижъ.

— Слѣдовательно, въ продолженіе трехъ мѣсяцевъ вы не будете видѣться?

— Два съ половиной мѣсяца, самое большее. И у насъ останется потомъ столько мѣсяцевъ, чтобы видѣться!

Г-жа Фовель широко открыла свои прекрасные глаза орѣховаго цвѣта.

— Какой ты смѣшной! — сказала она. — И однако, она тебѣ нравится?

— О! конечно, — отвѣтилъ молодой человѣкъ. — Мы начинаемъ хорошо узнавать другъ друга теперь, послѣ того, какъ мы обѣдали три раза вмѣстѣ и сыграли партію въ крокетъ. У нея прекрасный аппетитъ и она восхитительно играетъ въ крокетъ. Словомъ, это очень миловидная кукла.

— О! Мишель, кукла! — повторила г-жа Фовель.

А Робертъ сдѣлалъ слѣдующее замѣчаніе:

— Я нахожу тебя слишкомъ строгимъ. Зачѣмъ, чортъ возьми, женишься ты на ней?

— Чтобы доставить удовольствие Колеттѣ! — вздохнулъ Треморъ.

Онъ можетъ быть приправилъ бы это замѣчаніе остротой по адресу Сюзанны, такъ какъ былъ въ это утро въ зломъ настроеніи, какъ вдругъ Низетта, взобравшись на кресло, расположилась у него на колѣняхъ. Тогда онъ ее поцѣловалъ и въ то время, какъ маленькая племянница возвращала ему поцѣлуи съ милыми ласками, легкимъ прикосновеніемъ розовыхъ пальчиковъ и восхитительнымъ смѣхомъ, онъ подумалъ, что если бы нѣкогда „очень миловидная кукла“ подарила ему въ какой нибудь день подобную Низетту, онъ привыкъ бы и къ американскому акценту и нашелъ бы извиненіе сумасбродствамъ.

— Если бы я могъ у васъ украсть Низетту, мои дорогіе друзья, мнѣ кажется, я никогда бы не женился, — заявилъ онъ, улыбаясь.

Въ продолженіе минуты онъ любовался милой и смѣшной дѣвчуркой съ ея вздернутымъ носикомъ, нѣжными глазками, ротикомъ цвѣта вишни, ея длинными локонами и милой прядью волосъ, которая зачесывалась далеко назадъ и перевязывалась розовымъ или голубымъ бантомъ, какъ завитокъ маленькой собачки; затѣмъ онъ усѣлся подлѣ своего зятя и началъ споръ о другомъ предметѣ, какъ бы совершенно забывъ о Сюзаннѣ.

Колетта и не понимала, какъ это возможно было отнять у нея Низетту: ея любовь къ дѣтямъ было единственное героическое чувство, свойственное ея маленькой птичьей душѣ. Даранъ не преувеличивалъ: ради нихъ она рѣшилась бы на всѣ жертвы. Робертъ занималъ въ ея любви второе мѣсто послѣ дѣтей.

Г-жа Фовель любила своего мужа, она его очень любила, отчасти любовью дочери, и въ то же время съ манерами принцессы давала себя лелѣять, наряжать, ласкать этому серьезному человѣку. Онъ же окружалъ ее нѣжными заботами, любовной снисходительностью, какъ бы боясь словомъ или слишкомъ рѣзкимъ жестомъ опечалить или сломать своего прекраснаго кумира со смѣющимся челомъ, который былъ, самъ того не сознавая, его отдохновеніемъ и радостью и изъ котораго онъ никогда не пробовалъ сдѣлать свою настоящую подругу и поддержку въ жизни.

Высокая, тонкая, граціозная и красивая, съ карими глазами, очень кроткими и немного холодными, походившими иногда на глаза ея брата, съ тяжелыми, рыжевато-каштановаго цвѣта волосами, привѣтливая и радушная по природѣ, достаточно умная, чтобы разговаривать о многихъ вещахъ съ милой живостью и съ забавнымъ ребяческимъ упрямствомъ, имѣя достаточно художественнаго вкуса, чтобы прекрасно одѣваться, съ тѣмъ изяществомъ и умѣньемъ, которыхъ не можетъ замѣнить лучшій портной, Колетта была одной изъ тѣхъ женщинъ, которымъ самые суровые люди бываютъ благодарны за то, что онѣ красивы и веселы, не требуя отъ нихъ ничего большаго.

Находясь въ дурномъ настроеніи, увеличивавшемся отъ побѣднаго восторга г-жи Фовель, Мишель доставлялъ себѣ удовольствіе, говоря о Сюзаннѣ, выказывать ей нѣкоторое пренебреженiе ироническими и чуть не злыми замѣчаніями, которыя плохо передавали его мысль, сильно ее подчеркивая.

Миссъ Севернъ была умна, гораздо умнѣе Колетты, и въ особенности гораздо болѣе образована. Затѣмъ она жила въ совершенно несходной средѣ, далеко отъ парижскихъ кружковъ, она не встрѣтила на своемъ пути совершенно готовыхъ идей, чтобы ими воспользоваться, и если ея личные взгляды не имѣли особенной философской цѣнности, обнаруживая полнѣйшее незнаніе чужихъ мнѣній, они имѣли прелесть оригинальности. Иногда эти взгляды выражались очень несовершенно, какимъ нибудь забавнымъ словомъ, смѣшно произносимымъ ею, съ тѣми шаловливыми интонаціями, которыя шокировали Мишеля.

Постепенно тономъ откровенной увѣренности, который она такъ часто принимала, миссъ Севернъ поставила Тремора въ извѣстность относительно всѣхъ своихъ вкусовъ и маленькихъ талантовъ. Она много читала и продолжала читать много, безъ системы, историческія и научныя сочиненія, путешествія, очень мало стиховъ и романовъ; она немного играла на роялѣ и пѣла, какъ всѣ, умѣла однимъ взмахомъ карандаша набросать карикатуру человѣка, танцовала такъ же естественно, какъ другіе ходятъ, ѣздила верхомъ съ той же легкостью, какъ танцовала и могла скромно считать себя первой въ теннисѣ.

Въ литературѣ, въ живописи, въ музыкѣ и даже въ политикѣ она глубоко уважала „классиковъ“ — хранителей традицій, но она пылко интересовалась новаторами, вообще всѣми умами, ищущими… даже, если они ничего не находили. Какъ видите, если это была кукла, то довольно усовершенствованная.

Каждый вечеръ, по разъ уже отданному приказанію, чудный бѣлый букетъ высылался изъ Парижа по адресу миссъ Севернъ, но скучающій въ своей роли жениха Треморъ въ оправданіе своихъ рѣдкихъ визитовъ отговаривался необходимостью до своего отъѣзда привести въ порядокъ дѣла. Сюзанна къ тому же упрощала эту роль тѣмъ естественнымъ и дружескимъ тономъ, который она тотчасъ же приняла, обходясь съ Мишелемъ скорѣе какъ съ настоящимъ двоюроднымъ братомъ, чѣмъ какъ съ будущимъ мужемъ.

Прельщенная возможностью провести лѣто въ Кастельфлорѣ и не быть болѣе ни секретаршей, ни воспитательницей, она нисколько не огорчалась и не удивлялась его отъѣзду въ Норвегію. Она заявила, что вообще она находила непріятнымъ и даже смѣшнымъ откладывать — если не было серьезныхъ препятствій — путешествіе, уже давно предрѣшенное. Это значило рисковать никогда его не осуществить.

Никто не спросилъ миссъ Севернъ, что она подразумѣвала подъ „серьезными препятствіями“, и Треморъ задавалъ себѣ вопросъ, не подсмѣивалась ли она немного своей снисходительностью къ его путешествію, надъ самимъ путешественникомъ, но лицо молодой дѣвушки оставалось непроницаемымъ, никакой сдерживаемый смѣхъ не просвечивался въ ея глазахъ. Рѣшительно, странная дѣвушка!

Тяготясь предстоявшей женитьбой, убѣжденный, что его жена ему сдѣлаетъ жизнь трудной и непріятной, Мишель пришелъ къ сознанію, что онъ находилъ бы нѣкоторое удовольствіе въ разговорахъ съ Сюзанной, если бы мысль объ узахъ, прикрѣпившихъ его къ ней, не отравляла ему прелесть ихъ разговоровъ; онъ нашелъ бы ее милой и занимательной, но увѣренность, что придется слушать ея болтовню въ продолженіе всей жизни, представляла ему заранѣе скучными ея беззаботныя слова и ея граціозную подвижность. Конечно, она была забавна! Но забавныя женщины не всегда и не всѣхъ забавляютъ! Во всякомъ случаѣ есть кто-то, кого онѣ никогда не забавляютъ, и это именно ихъ мужья…

Мишель провелъ въ Парижѣ недѣлю, слѣдовавшую за пріѣздомъ Фовелей. Привести въ порядокъ нѣкоторыя дѣла, написать письма, докончить чтеніе, занести нѣкоторыя замѣтки и сдѣлать кое-какія приготовленія къ отъѣзду заняло почти все его время, и онъ ускользалъ, по мѣрѣ возможности, отъ Колетты и поздравленій, которыя при каждомъ его появленіи въ переполненной всегда гостиной его сестры, доставляли ему нѣсколько непріятныхъ минутъ. Однажды утромъ г-нъ Бетюнъ явился къ нему со своими поздравленіями на улицу Божонъ, и онъ могъ съ нѣкоторымъ облегченіемъ убѣдиться, что Клодъ, если онъ и былъ авторомъ знаменитаго письма 1-го апрѣля, не хвастался своимъ соучастіемъ въ помолвкѣ миссъ Севернъ. Мишель желалъ, чтобы это смѣшное происшествіе, которое Даранъ обѣщалъ ему хранить въ тайнѣ, оставалось насколько возможно неизвѣстнымъ даже въ ближайшемъ кругу.

Нѣсколько дней спустя послѣ визита Бетюна молодой человѣкъ встрѣтилъ Клода у двери лицея Кондорсе, выслушалъ съ безстрастнымъ челомъ приличествующее случаю поздравленіе, обращенное къ нему, и отвѣтилъ на него въ тонѣ большой естественности, чувствуя, впрочемъ, что за нимъ внимательно слѣдили.

Переходя къ другому предмету разговора, Клодъ выбранилъ лицей, мѣшавшій ему сопровождать его мать во Флоренцію и вообще встрѣтиться со своими родителями въ Дьеппѣ раньше конца іюля; затѣмъ онъ перешелъ къ женитьбѣ своего стараго пріятеля Тремора на его новой знакомой миссъ Севернъ, которую онъ встрѣчалъ въ Каннѣ во время новогоднихъ каникулъ и затѣмъ недавно въ Парижѣ и которую осыпалъ дифирамбическими похвалами; она покорила его сердце положительно замѣчательнымъ искусствомъ въ спортѣ. Онъ не рискнулъ задать вопросъ или сдѣлать какой-нибудь опасный намекъ, вѣроятно, надѣясь на то, что его ни въ чемъ не подозрѣваютъ. Конечно, онъ былъ удивленъ и даже немного испуганъ послѣдствіями своей шалости. Можетъ быть даже, эти послѣдствія показались ему столь огромными, что онъ не могъ допустить мысли, что на совершившійся фактъ могло оказать сильное вліяніе такое маловажное существо, какъ онъ, следовательно, ему не приходилось ни раскаяваться въ своемъ поступкѣ, ни имъ кичиться.

— Совершенно неожиданно, не такъ ли, старина? — спросилъ онъ своимъ низкимъ, спадающимъ голосомъ.

— Именно, — отвѣтилъ, смѣясь Мишель.

— И шикарной же парой будете вы оба! — заключилъ онъ съ восторгомъ. Затѣмъ, приподнимая портфель, который онъ несъ переполненный книгами:

— До свиданія, дружище, мы болѣе не увидимся до осени. Кажется, въ этомъ году предполагаютъ зарыться въ Дьеппѣ до начала охотничьяго сезона!

— До свиданія, мой Клодъ, не падай духомъ! — отвѣтилъ Мишель, пожимая руку лицеисту.

И они разстались.

— До свиданія, маленькій негодяй! — добавилъ мысленно новоиспеченный женихъ. — Если бы я зналъ навѣрно, что это твоя продѣлка, я убѣжденъ, что не удержался бы отъ удовольствія надрать тебѣ уши.

Вообще же теперь, когда приближался часъ его отъѣзда, Мишель, не очень строгій къ другимъ и снисходительный къ себѣ самому, былъ вынужденъ сознаться, что одной этой случайности, шалости Клода, было бы недостаточно, чтобы выдать его, безоружнаго, планамъ Колетты, и чувствовалъ себя готовымъ на уступки.

Нужно было возбуждающее веселіе г-жи Фовель, чтобы вывести его изъ благодушной неподвижности, съ которой онъ далъ себѣ слово ожидать развертыванія событій.

Уѣхать, все заключалось въ этомъ словѣ! Вдали отъ Парижа и Ривайера онъ еще разъ сможетъ оставить за собой настоящія заботы и отдаться радостямъ, столько разъ уже испытаннымъ, забвенія своей личности, перевоплотиться нѣкоторымъ образомъ, благодаря пребыванію въ странѣ, отличной отъ родной страны.

Это наслажденіе, онъ его сильнѣе чувствовалъ на разстояніи, возстановляя его въ своей памяти, можетъ быть, преувеличивая его, и опьянялъ себя воспоминаніями объ этой полной приключеній жизни, утомившей его въ свое время, но которая, отступивъ въ прошлое, приняла соблазнительный обликъ, представлялась ему внезапно прекрасной и притягательной, подобно всѣмъ благамъ, о которыхъ сожалѣешь, когда они потеряны, и которыми иногда пренебрегалъ, когда владѣлъ ими.

Два мѣсяца беззаботности, перемѣнъ, два мѣсяца свободы! Предвидимыя въ будущемъ событія таяли, исчезали въ туманѣ…

Уѣхать! уѣхать! да! въ этомъ было все!

II.

Наканунѣ этого пламенно желаннаго отъѣзда, Мишель обѣдалъ въ Кастельфлорѣ, гдѣ г-нъ и г-жа Фовель только что поселились вмѣстѣ съ дѣтьми, радостно встрѣтивъ Сюзанну, свободную за отъѣздомъ г-жи Бетюнъ.

Архитекторъ, строившій Кастельфлоръ, подражалъ немного строителю Тріанонъ, [18] и Колетта омеблировала его въ этомъ духѣ, но очень легко и свѣжо съ уступками „modern style“ въ выборѣ и распредѣленіи свѣтлой, затканной букетами кисеи, въ покрытыхъ лакомъ стульяхъ, въ изящныхъ этажеркахъ, въ оригинальныхъ и милыхъ бездѣлушкахъ, въ большихъ стройныхъ лампахъ съ причудливыми абажурами, въ нѣжной живописи, блѣдной и немного химерической, въ длинныхъ хрупкихъ вазахъ, живыхъ цвѣтахъ, безпрестанно возобновляемыхъ, въ утонченномъ нѣжномъ изяществѣ, которое она любила и отъ которого ея красота получала гармоническую очаровательность. Паркъ съ его громадными аллеями изъ грабинъ, высокими и тѣнистыми, какъ церковные своды, съ его лужайками-долинами, съ тѣнью липъ и дубовъ, гдѣ тамъ и сямъ въ зеленой полутѣни бѣлѣлись статуи, спускался отлого до Серпантины, скромнаго протока, привѣтливо ласкавшаго берега парка. И къ тому море цвѣтовъ.

Сюзанна была очарована сразу Кастельфлоромъ; она въ немъ вкушала наслажденіе чувствовать себя свободной, и къ тому въ обстановкѣ легкой и пріятной жизни.

Она была наивно счастлива видѣть вокругъ себя лишь веселыя лица и драгоцѣнныя вещи. И въ этотъ вечеръ совсѣмъ изящная въ своемъ платьѣ цвѣта „мовъ“ [19] она, подобно самой Колеттѣ, составляла часть дорогой, но не крикливой роскоши Кастельфлора, какъ и тѣ растенія, распускавшіяся въ саксонскихъ вазахъ, подлѣ пастушекъ въ кружевныхъ платьяхъ.

Можетъ быть она это сознавала. Она весело забавлялась всякою мелочью: партіей билльярда, навязанной ею Мишелю до обѣда и проигранной съ неловкостью дебютантки, альбомомъ, перелистываемымъ ею, именемъ, произнесеннымъ г-номъ Фовелемъ, звучность котораго казалась ей комичной, какимъ-нибудь словомъ Жоржа, котораго бранила мать, гримасой Низетты, когда она приходила пожелать „спокойной ночи“.

Въ первый разъ въ томъ году Колетта велѣла подать кофе на террассѣ. Былъ чудный, ясный вечеръ, часъ счастливаго отдыха; но Мишель не испытывалъ ни спокойствія, ни радости. Глубокая меланхолія приковывала его глаза къ таинственной дали парка, на которую онъ пристально смотрѣлъ, склонившись на каменную баллюстраду, слыша только шумъ разговора Сюзанны и Фовелей, изъ котораго иногда долетало до него отдѣльное слово, удерживаемое памятью, хотя онъ не могъ бы объяснить, почему именно это слово, а не другое.

Лежа въ „rocking-chair“, [20] приводимомъ небрежно въ движеніе ногами въ желтыхъ кожаныхъ башмакахъ, Сюзанна, Занна или Сюзи — ее называли этими тремя именами — часто смѣялась чистымъ смѣхомъ, внушавшимъ Мишелю нѣчто въ родѣ жалости, какъ что-то очень хрупкое; этотъ смѣхъ напоминалъ ему и маленькій хрустальный колокольчикъ, вызывая минутами злое желаніе разбить его. Затѣмъ онъ оторвался отъ этого болѣзненнаго самоуглубленія и приблизился къ дружески беседовавшей группѣ.

— Разрѣшите мнѣ папироску? — спросилъ онъ вяло, вынимая свой портсигаръ.

И такъ какъ Колетта отвѣтила улыбкой, онъ посмотрѣлъ на миссъ Севернъ.

— Дымъ васъ не безпокоитъ? — машинально настаивалъ онъ.

Молодая особа дала болѣе сильный толчекъ креслу и ея кристаллическій смѣхъ посыпался вновь.

— Папироска? меня стѣсняетъ? Дорогой! дайте-ка мнѣ одну.

— Вы курите? — воскликнулъ Мишель, тотчасъ же возвращенный къ дѣйствительности и въ одно и то же время и недовольный и находя это забавнымъ; болѣе, однако, недовольный.

— Я курила съ дядей Джономъ… очень часто! И я люблю курить; это очень пріятно возбуждаетъ. Какой вы, однако, французъ, Мишель! Ну, папироску, „please“ [21], дорогой!

— Какъ хотите, — лаконически отвѣтилъ Мишель.

И протянувъ свой портсигаръ молодой дѣвушкѣ, онъ вернулся и вновь облокотился на баллюстраду.

— Благодарю, Майкъ [22], благодарю, — повторила миссъ Севернъ.

Она уже зажгла папиросу и собиралась ее выкурить въ самой очаровательной позѣ, съ закинутой назадъ головой, слѣдя съ видимымъ удовольствіемъ за голубоватыми легкими спиралями, которыя развертывались и затѣмъ таяли въ темнотѣ.

— Какъ хорошо жить! какъ хорошо жить! — напѣвала она, — я довольна, я довольна, я довольна! Я не желаю ничего болѣе на свѣтѣ. Этотъ турецкій табакъ восхитителенъ!

Г-нъ Фовель, до сего времени молчавшій, между тѣмъ какъ Колетта наполовину одобряла избалованное дитя, на этотъ разъ искренно разсмѣялся.

— Это вашъ послѣдній день, моя дорогая, наслаждайтесь имъ! Когда Мишель уѣдетъ, вы не будете имѣть права быть довольной и забавляться такимъ образомъ!

— Почему? — спросила она спокойно; ея маленькій акцентъ придавалъ какой-то забавный оттѣнокъ самымъ простымъ фразамъ. — Развѣ онъ ѣдетъ въ Норвегію для того, чтобы скучать?

— Прекрасно сказано! — воскликнула Колетта.

Мишель повернулся.

— Я желаю, чтобы вы веселились, — сказалъ онъ съ удареніемъ.

— Благодарю.

— Во всякомъ случаѣ мы сдѣлаемъ возможное и невозможное, чтобы ее развлечь, — прибавила нѣжно молодая женщина.

— Ахъ! будетъ еще лучшее время въ Ривайерѣ, вотъ подождите сезона, Сюзи, — сказалъ г-нъ Фовель съ шутливой напыщенностью. Черезъ двѣ недѣли вы въ этомъ сами убѣдитесь.

— Бываютъ ли здѣсь въ Ривайерѣ во время сезона интересные люди?

— Прелестные люди! спросите Мишеля, — отвѣтилъ адвокатъ, вспоминая, какъ избѣгалъ всякаго общества его шуринъ, едва очутившись въ башнѣ Сенъ-Сильвера.

Однимъ прыжкомъ Сюзанна поднялась, отбросила далеко наполовину выкуренную папиросу и пошла облокотиться на перила подлѣ своего кузена.

— Майкъ, — сказала она, — не будьте брюзгой, назовите мнѣ интересныхъ людей въ Ривайерѣ!

— Имя имъ легіонъ! — отвѣтилъ Треморъ изъ духа противорѣчія, желая любезностью показать несправедливость легкой насмѣшки г-на Фовеля.

— Это довольно неопредѣленно… точнѣе.

— Охотно, — продолжалъ Мишель съ той же любезностью. — Есть Понмори, отецъ и пять сыновей!

— Пять сыновей, o, dear me! [23]

— Это васъ интересуетъ? — замѣтилъ молодой человѣкъ немного иронически. — Трое младшихъ еще дѣти; для васъ значитъ имѣютъ значеніе только двое старшихъ, не такъ ли?

— Конечно, — подтвердила Сюзи съ нѣсколько вызывающей ноткой въ голосѣ.

— Леону 28 лѣтъ, — сказалъ Мишель, вновь взявъ тонъ покорной любезности, — это адвокатъ, серьезный малый.

— Холодный видъ, бакенбарды и фразы! Я это вижу отсюда… дальше…

— Благодарю Сюзанна, — закричалъ г-нъ Фовель.

— У васъ нѣтъ бакенбардъ, во-первыхъ, затѣмъ вы прелестны и затѣмъ вы это такъ же прекрасно знаете, какъ и я. А другой?

— Другой? Гастонъ, — продолжалъ терпѣливо Мишель; — ему 25 лѣтъ; его главное занятіе, кажется, проѣдать состояніе своей матери.

— Однако неглупъ, этотъ! Затѣмъ?

— Затѣмъ есть еще г-динъ Ланкри, нотаріусъ, ушедшій отъ дѣлъ, и его дочь, г-жа де Лоржъ, носящая двойную фамилію съ тѣхъ поръ, какъ овдовѣла.

— Послушай-ка Мишель, мнѣ разсказывали на ея счетъ исторіи… — перебилъ г. Фовель.

— О! и мнѣ также! — отвѣтилъ, смѣясь, Мишель.

— Разскажите ихъ мнѣ! — воскликнула съ увлеченіемъ Сюзанна.

Мишель болѣе не смѣялся, этотъ вопросъ его шокировалъ.

— Я ихъ забылъ, — возразилъ онъ холодно.

— Все равно, я ихъ узнаю отъ Роберта. Г-жа де Лоржъ хорошенькая?

— Это какъ для кого, шикъ есть, но шикъ дурного тона, вотъ и все!

— А… затѣмъ, кто другіе?

— Мой другъ Жакъ Рео, только что женившійся и для котораго я снялъ виллу „Ивъ“.

— Г-жа Рео красива?

— Прелестна.

— Блондинка?

— Брюнетка.

— А… затѣмъ?

— Сестра г-жи Рео, м-ль Шазе, очень милое дитя, Поль Рео — братъ Жака…

— Очень милый юноша… О! его я знаю, — сказала спокойно Сюзанна.

Мишель сдѣлалъ движеніе удивленія.

— Вы его знаете?

— Онъ былъ въ Каннѣ прошлую зиму… мы играли въ теннисъ, онъ… немного шалопай…

— Очень большой шалопай, — продолжалъ Треморъ, обрѣвшій вновь свое хладнокровіе. — Онъ вышелъ съ дипломомъ изъ института гражданскихъ инженеровъ скоро будетъ два года и окончилъ свою военную службу прошлую осень, но я сильно подозрѣваю, что онъ слѣдуетъ примѣру Гастона Понмори съ тою только разницею, что „проѣдаемое состояніе“на этотъ разъ очень легкое, скоро будетъ все переварено. Жакъ огорченъ безпечностью своего брата.

— Ба! у юности свои права! А затѣмъ, кто еще?

— Вы ненасытны, я не знаю больше никого. — Мишель истощилъ все свое терпѣніе. Въ томъ состояніи духа, въ которомъ онъ находился, этотъ разговоръ могъ только его раздражать и мало-помалу вывести изъ себя.

По прежнему, опираясь обоими локтями на баллюстраду, онъ наклонилъ голову на столько, что оперся ею на открытия ладони и замолчать.

— Твоя память меня сокрушаетъ! — воскликнула Колетта. — А Лангиль, его ты забылъ? Живописецъ, ты знаешь, Занночка? И Сенваль! Прекрасные люди, принимающіе у себя всегда массу народа. И Раймондъ Депланъ, ихъ кузенъ, другъ Мишеля… Наконецъ, Сюзи, я могла бы еще прибавить Бокура, супрефекта, товарища прокурора, депутата округа, разныхъ чиновниковъ, священника и еще многихъ другихъ лицъ!

— О! хорошо, хорошо! Этого вполнѣ достаточно для моего счастья! — сказала Сюзанна весело.

Улыбающаяся она повернулась къ Мишелю, закуривавшему въ глубокомъ молчаніи новую папироску.

— Вы не будете очень ревновать, — спросила она, — если эти господа станутъ чуточку за мной ухаживать.

— Ревновать? я? ахъ! Боже, нѣтъ, — возразилъ Мишель, яростно бросая спичку, которая потухла, упавъ на песокъ.

— Вы нелюбезны, мой дорогой?

— Почему? — поправился онъ болѣе примиряющимъ тономъ. — Я нахожу, что ревность оскорбительна. Я имѣю довѣріе къ вашей прямотѣ, вотъ и все.

Она немного сухо разсмѣялась.

— Frailty, the name is women [24], — пробормотала она тихо, и тѣмъ скользящимъ шагомъ, который временами у нея являлся, вернулась къ Колеттѣ.

— Я вижу, — рѣшила она громкимъ голосомъ, — что Ривайеръ — маленькая Капуя! [25]

Черезъ нѣсколько минутъ, такъ какъ свѣжесть стала чувствительна для слишкомъ легко одѣтыхъ дамъ, всѣ вернулись въ гостиную и разговоръ продолжался, дружественный и немного вялый, какъ обыкновенно бываетъ между людьми, встречающимися каждый день. Въ половинѣ одиннадцатаго Мишель поднялся, чтобы прощаться. Онъ уѣзжалъ съ однимъ изъ первыхъ утреннихъ поѣздовъ и потребовалъ, чтобы ни сестра, ни невѣста не провожали его на станцію. Онъ дружески поцѣловалъ Роберта, поцѣловалъ Колетту, говорившую слишкомъ быстро и голосомъ, дрожавшимъ уже въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ, затѣмъ онъ протянулъ руку Сюзаннѣ.

— Я надѣюсь, что вы сдѣлаете мнѣ удовольствіе и будете отвѣчать на письма, которыя я вамъ буду писать? — сказалъ онъ вѣжливо.

— Ну, конечно! до свиданія и счастливаго пути, Майкъ.

— Да поцѣлуй же ее, вѣдь это глупо! — сказала, смѣясь сквозь слезы, Колетта.

Совершенно просто Сюзанна подставила свою бархатистую, какъ свѣжій плодъ, щечку, и Мишель прижался къ ней губами. У него сердце немного сжалось, не потому что онъ собирался покинуть эту молодую дѣвушку, бывшую его невѣстой, но потому, что эта молодая дѣвушка, бывшая его невѣстой, разставалась съ нимъ такъ холодно. И, повернувшись быстро къ Колеттѣ, онъ поцѣловалъ ее нѣсколько разъ, прижавъ ее крѣпко къ себѣ.

— Чѣмъ дальше, тѣмъ лучше! Она куритъ и, я почти убѣжденъ, флиртуетъ! — думалъ онъ, быстро сходя съ подъѣзда Кастельфлора. — Рѣшительно, она мнѣ не нравится.

Когда миссъ Севернъ задула свою свѣчу, множество мыслей порхали въ ея головѣ, лежавшей на подушкѣ, и тотчасъ же при мягкомъ свѣтѣ ночника, она дала имъ свободу:

— Ахъ! какъ мнѣ хорошо! Я устала сегодня вечеромъ. Вѣроятно, отъ прогулки въ паркѣ. Кастельфлоръ меня восхищаетъ, и Колетта прелестна, Робертъ также; я ихъ люблю! Какъ пріятно ночью это тиканье часовъ! Какая идеальная комната, такая свѣжая и вся розовая! Я люблю розовыя комнаты; мнѣ хочется имѣть такую съ мебелью Людовика XVI, шелкъ, затканный блѣдно-зеленымъ, и масса бездѣлушекъ… Лишь бы только Мишель меня немного баловалъ, подарилъ мнѣ много хорошенькихъ вещицъ… Мнѣ кажется, у него много вкуса. Будемъ ли мы счастливы, оба? Ба! Въ общемъ Мишель добрый малый! И я также! Его нельзя упрекнуть въ томъ, что онъ, напримѣръ, чрезмѣрно занять своей невѣстой! ахъ! нѣтъ! Г-жа Бетюнъ повторяла мнѣ безпрестанно: „онъ васъ обожаетъ!“ Я наконецъ стала бояться, не слишкомъ ли онъ меня любитъ… О! теперь я успокоена. Онъ даже не замѣтилъ сегодня вечеромъ, что цвѣтъ „mauve“ мнѣ очень идетъ. А „mauve” мнѣ очень идетъ, всѣ это находятъ… По моему, было бы нелѣпо требовать, чтобы женщина страстно любила человѣка, за котораго она выходитъ замужъ, но вполнѣ необходимо, чтобы мужъ любовался немного своей женой… Робертъ очень любитъ Колетту и между тѣмъ, я не думаю, чтобы Колетта когда либо была безъ ума отъ Роберта.

Еямысль на минуту остановилась на этомъ, затѣмъ вновь принялась бродить.

— Мишель говорилъ мнѣ о большомъ разочарованіи, оставившемъ слѣды въ его жизни. Мнѣ хотелось бы знать имя разочаровавшего его предмета, была ли она хороша… была ли она лучше меня. Мишель находитъ, что г-жа Рео красива; она брюнетка, г-жа Рео, я скорѣе блондинка… Я хотѣла бы знать, находитъ ли онъ меня красивой? Разлука его совсѣмъ не волновала… меня тоже нисколько… Къ тому же два мѣсяца пройдутъ скоро. Презабавно будетъ все это общество. Я надѣюсь, что ко мнѣ всѣ будутъ такъ же милы, какъ въ Каннѣ. Нужно заказать себе новое платье… или даже два… Мишель былъ менѣе спокоенъ, цѣлуя Колетту, чѣмъ меня… Онъ очень доволенъ отъѣздомъ, я это понимаю… Такое прекрасное путешествіе! По его возвращеніи осенью мы обвѣнчаемся… Какая странная вещь! Мнѣ кажется вполнѣ естественнымъ, что Мишель мой женихъ, но я не могу себѣ представить, что въ этомъ же самомъ году онъ станегь моимъ мужемъ… Мой мужъ, мой мужъ! это смѣшно и это страшно…

Брови молодой дѣвушки нахмурились.

Одну минуту она отдалась неопределенному страху передъ новой жизнью, затемъ она закинула надъ головой открывшуюся изъ-подъ батистоваго рукава рубашки руку, между тѣмъ какъ ея веки смыкались;

— Онъ будетъ добръ ко мне, — думала она, — я убеждена, что онъ будетъ добръ ко мне. Я никогда никого не встречала, кто бы не былъ ко мнѣ добръ.

И совсемъ мирно, думая еще объ удовольствіяхъ, обещанныхъ ей Колеттой, она заснула.

Осень была такъ далека! А лето предвидѣлось прекрасное, и пребываніе въ Кастельфлорѣ, составлявшее переходъ между кончавшимся періодомъ жизни, и тѣмъ, который долженъ былъ начаться, было какъ бы приваломъ между двумя этапами, стоянка веселая и покойная… Не могла ли бы она длиться долго?…

Спокойствіе, съ какимъ миссъ Севернъ смотрѣла на будущее или по крайней мѣрѣ ждала его, не стремясь въ него вникнуть, именно эта беззаботность успокаивала опасенія Мишеля, позволяя ему отдаться настоящему, забыть грозный завтрашній день въ тотъ моментъ, когда онъ уѣзжалъ въ новую страну.

Сюзанна тоже вступала въ новую страну, страну роскоши и наслажденій, въ которой расцвѣла Колетта и которая ей, маленькой американкѣ, была невѣдома, но она чувствовала себя инстинктивно достаточно красивой, чтобы въ ней блистать.

Все, что она разсказала про свою спокойную, легкую, немного слишкомъ серьезную юность, было вѣрно. Она страстно любила свою бабушку и своего дядю, она за ними ухаживала до послѣдняго, окружая ихъ безконечной нѣжностью, и пока они жили, она находила удовольствіе въ серьезныхъ занятіяхъ, удерживавшихъ ее „at home“, окруженная ихъ любовью, радостно довольствуясь изъ свѣтскихъ развлеченій „fіѵе о’сlок“, „dances“, игрою въ теннисъ и прогулками на велосипедѣ или верхомъ, соединявшими ее время отъ времени съ нѣсколькими ея друзьями, молодыми людьми и молодыми дѣвушками ея возраста.

Но она познала горе, затѣмъ трудъ и зависимость и вдругъ неожиданно, послѣ мрачнаго перехода, она увидѣла, какъ всѣ предметы озарились. Сюзанна нашла родную семью. Вскорѣ она будетъ имѣть свой собственный семейный очагъ. Покамѣстъ отъ нея требовали одного веселья. Меланхоличная маленькая чтица миссъ Стевенсъ наконецъ получила права на свою молодость, на свою красоту.

Послѣ того, какъ она чувствовала себя такой печальной, какъ было ей не отдаться въ силу естественной реакціи опьянѣнію отъ радости, послѣ того, какъ она была такъ серьезна, — не цѣнить удовольствія почувствовать себя немного легкомысленной, послѣ того, какъ она трудилась ради существованія, — не наслаждаться жизнью, не думая чего это стоитъ.

Къ тому же Сюзанна Севернъ была еще совершенно новичкомъ, совсѣмъ ребенкомъ въ жизни, которую она въ 22 года знала гораздо менѣе, чѣмъ какая нибудь 15-лѣтняя парижаночка съ лукавыми глазками.

Въ зтомъ Мишель не ошибся, и его можно было упрекнуть лишь въ томъ, что онъ, какъ ревностный, угрюмый психологъ, слишкомъ преданный своему дѣлу, чтобы не быть строгимъ, немного сгустилъ краски, рисуя себѣ характеръ своей молоденькой кузины. Сюзанна, привыкшая безъ запинки читать въ своемъ собственномъ сердцѣ, въ которомъ она не находила еще ничего сложнаго, противорѣчиваго или сбивчиваго, впрочемъ, избавила его отъ долгихъ изслѣдованій. Она сама себя изобразила вполнѣ искренно.

Но чего Мишель, такой искусный, какимъ онъ себя мнилъ, въ анализѣ нравственныхъ чертъ человеческой души, не смогъ понять, — это того, что въ любой день въ этомъ сердцѣ дитяти могла проснуться душа женщины, что въ этомъ созданіи, лишь начинавшемъ жить, могъ существовать въ зачаточномъ состояніи цѣлый міръ желанныхъ для него или досадныхъ мыслей и чувствъ, въ ожиданіи случая, чтобы раскрыться, и благопріятной среды, чтобы развиться, подобно зерну, созрѣваніе котораго подчинено извѣстнымъ атмосфернымъ условіямъ.

Можетъ быть эта жизнь уже трепетала подъ невозмутимой поверхностью.

III.

Пароходъ, съ назначеніемъ въ Бергенъ, на которомъ Мишель заказалъ себѣ мѣсто, отправлялся изъ Гавра только на слѣдующій день. Молодой человѣкъ переѣхалъ заливъ на совершенно пустой въ это время года палубѣ маленькаго пароходика, обслуживающаго Трувиль, пообѣдалъ и, бродя по городу, добрался до закоптѣлой лавки антиквара въ старой части города, у котораго онъ мало-по-малу, въ теченіе лѣтъ, скупилъ большую часть тѣхъ чудесъ нормандскаго стиля, которыя составляли меблировку башни Сенъ-Сильвера. Но въ этотъ вечеръ онъ не сдѣлалъ никакихъ покупокъ. Мысль о Сюзаннѣ и будущемъ поневолѣ руководила бы имъ въ выборѣ его покупокъ, и онъ чувствовалъ бы, такимъ образомъ, уже власть того, что было еще далеко, и чего онъ страшился. У него являлось отвращеніе ко всему, что могло его заставить заглядывать назадъ или впередъ, ко всему, что могло привязать его умъ къ мысли о возвращеніи, роковую необходимость котораго ему хотѣлось бы временно забыть.

Медленно онъ спустился по извилистымъ улицамъ къ стариннымъ домамъ, скудно освѣщаемымъ кое-гдѣ свѣтомъ экономной лампы бѣдняковъ, огонь которой еле замѣтенъ сквозь толщу оконнаго стекла съ свинцовыми переплетами. По мѣрѣ того, какъ онъ шелъ, шумъ моря, глухой и вначалѣ едва слышный, увеличивался въ наступавшей тишинѣ, заглушая людской уличный шумъ, уже смутный и какъ бы смолкающій въ эти часы. На пляжѣ было темно, какъ въ магазинахъ на заднемъ планѣ его, примыкающихъ къ традиціонному, вымощенному деревомъ, променаду, гдѣ два мѣсяца спустя будутъ разгуливать каждый вечеръ въ одинъ и тотъ же часъ и однимъ и тѣмъ же шагомъ столько знакомыхъ, изящныхъ и банальныхъ силуэтовъ.

Пляжъ незамѣтно спускался до линіи волнъ, угадываемой благодаря какому-то дрожанію тѣней; безъ кабинъ, палатокъ и зонтиковъ, онъ, хотя было время прилива, казался безконечнымъ и пустыннымъ. Мишель добрался до дамбы и лѣниво облокотился на перила.

Мѣстами фосфоресцировала вода, но въ эту безлунную ночь море ясно было видно только подъ огнемъ маяка, блестѣвшаго, какъ громадный брильянтъ, образуя на водѣ большой свѣтящійся кругъ, измѣнчивыя очертанія котораго терялись во тьмѣ. Море приливало и отливало, бросалось бѣшено на деревянный валъ, составлявшій ему преграду и, какъ бы уставши отъ вѣчнаго и напраснаго труда, жаловалось могучимъ ропотомъ. Мало-по-малу при голубоватомъ освѣщеніи маяка, Мишель открывалъ въ волнахъ опредѣленныя формы, воображая въ нихъ существа, человѣческія маски, которыя показывались вдругъ въ профилѣ гребня короткой волны или поднимались изъ бездны, чтобы тотчасъ же туда провалиться, ужасный клубокъ неразличимыхъ тѣлъ, сказочныхъ драконовъ, извивавшихся съ безпрерывнымъ урчаніемъ пресмыкающихся. Онъ припоминалъ одно мѣсто въ „Inferno“ [26], мученіе Анелло Брюннелески и двухъ другихъ грѣшниковъ, которыхъ пожираютъ змѣи и которые ужаснымъ превращеніемъ становятся изъ людей пресмыкающимися, на подобіе ихъ мучителей-змѣй, между тѣмъ какъ тѣ превращаются въ людей. На морѣ разыгрывалась на глазахъ у Мишеля эта ужасная сцена изъ „Ада“, „синеватыя и черныя“ змѣи свивались въ ужасныя кольца, а люди извивались въ ужасѣ, затѣмъ они съ яростью сплетались и уже появлялись два существа, изъ которыхъ ни одно ни другое не было похоже на себя, двѣ головы соединялись, хвостъ чудовища раскалывался, члены человѣка сростались, утончались и покрывались радужной чешуей…

И въ шумѣ волнъ слышались голоса, по очереди то шипѣвшіе, то плакавшіе человѣчьимъ голосомъ.

Другіе еще голоса слышались въ волнахъ, голоса болѣе мягкіе и болѣе человѣчные, прощавшіеся и пѣвшіе о прошедшихъ дняхъ. Волны — чудесные разсказчики старыхъ преданій.

Поглощенный кошмарнымъ видѣніемъ, Мишель однако ихъ слышалъ, эти меланхолическіе голоса и понималъ ихъ. Затѣмъ, почувствовавъ на себѣ магнетическую силу взгляда, онъ повернулъ голову и неожиданно встрѣтилъ глаза, узнанные имъ. Въ нѣсколькихъ шагахъ свѣтлый силуэтъ женщины стоялъ, облокотившись на перила.

— Вы, значитъ, не въ Норвегіи? — прошептала она.

Поборовъ свое удивленіе, а можетъ быть также и волненіе, Треморъ уже раскланивался съ графиней Вронской.

— Я уѣзжаю завтра, — тихо сказалъ онъ.

Фаустина прибыла въ Трувилль третьяго дня съ друзьями, искавшими дачу на іюль мѣсяцъ, и сегодня вечеромъ, подъ предлогомъ отослать самой телеграмму, она ускользнула изъ отеля, въ жаждѣ чистаго воздуха и тишины. Между тѣмъ какъ она объясняла эти простыя вещи почти покорнымъ голосомъ, какъ бы извиняясь, что она здѣсь, Треморъ невольно любовался ею, освѣщенною лучемъ, теперь, когда она сдѣлала легкое движеніе, и ея лицо казалось ему очень блѣднымъ. Ея очень скромный дорожный костюмъ дѣлалъ ее какъ бы тоньше. Она казалась гораздо моложе и также болѣе похожей на прежнюю Фаустину подъ своей маленькой соломенной шляпой.

Почему она такъ разумно объясняла свой приходъ, почему она сводила его къ размѣрамъ явленія дѣйствительности?

Таинственная, подобно этому морю, полному чудовищъ или сиренъ, подобно этимъ воплямъ, трепетавшимъ въ воздухѣ, между которыми Мишель не могъ различить тѣ, которые поднимались изъ волнъ, отъ тѣхъ, которые рыдали внутри его сердца, Фаустина Морель не должна ли была роковымъ образомъ появиться изъ фантастическаго мрака?

Треморъ представлялъ ее такой далекой отъ него, въ тотъ моментъ, когда она дышала подлѣ него, въ моментъ, когда, протянувъ руку, онъ могь бы коснуться ея платья… И онъ думалъ о всѣхъ тѣхъ житейскихъ неожиданностяхъ, когда считающееся отдаленнымъ, на самомъ дѣлѣ присутствуетъ тутъ же, близкое, неизбѣжное.

— Вы уѣзжаете завтра? — повторила графиня.

— Да, сударыня, — отвѣтилъ онъ лаконически.

Теперь, находясь ближе другъ къ другу, Мишель и Фаустина принялись вновь глядѣть на волны.

— Не правда ли, какая странная вещь? — продолжала она медленнымъ голосомъ. Я здѣсь нахожусь случайно, въ такое время, когда обыкновенно сюда не пріѣзжаютъ… Вы были въ Гаврѣ, вы должны были сѣсть на пароходъ, и вотъ тотъ же случай внушаетъ вамъ капризъ провести вечеръ въ Трувиллѣ…

Она остановилась, колеблясь, затѣмъ, такъ какъ Мишель инстинктивнымъ движеніемъ повернулъ къ ней голову, она замолчала, и онъ не спросилъ ее, что она хотѣла сказать.

Змѣи и грѣшники изъ „Ада“ по прежнему крутились подлѣ свай дамбы, потрясаемой содроганіями, и сваи стонали подъ ударами волнъ, но молодой человѣкъ не слѣдилъ болѣе за ними. Съ другой стороны маяка два моряка разговаривали, не думая о гуляющихъ, неясные призраки которыхъ, можетъ быть имъ предстали минуту передъ тѣмъ, и ихъ грубые голоса терялись въ рыданіи волнъ.

Мишель чувствовалъ себя одинокимъ, странно одинокимъ съ этой женщиной, которую онъ нѣкогда любилъ.

Сильное волненіе давило его. Одинъ моментъ онъ почти отдался безумной мысли представить себѣ, что онъ спалъ долгіе годы и ему снился тяжелый сонъ, отъ котораго онъ только что очнулся. Графиня Вронская? Кто была она? Болѣзненный образъ, исчезнувшій вмѣстѣ съ лихорадочными видѣніями. Подлѣ Мишеля билось непорочное сердце Фаустины Морель. Она находилась тутъ, довѣрчивая и чистая невѣста!

Она и Мишель терпѣливо ждали конца какого-то мучительнаго испытанiя; ничто ихъ теперь болѣе не разъединяло. Существовали ли на свѣтѣ другія существа, кромѣ нихъ обоихъ? Они этого не знали. Они любили другъ друга, они были одни подъ небомъ и передъ лицомъ моря.

Можетъ быть на слѣдующій день, или позднѣе, ихъ унесетъ корабль далеко отъ этого берега, гдѣ прошедшее жило еще жизнью призрака, но они объ этомъ не думали. Они избѣгали думать о чемъ бы то ни было, они хотѣли освободить свой умъ отъ мыслей, слить свои души съ этой водой, со всѣми этими голосами, съ этимъ мракомъ.

— Мишель…

Это было почти дуновеніе, но это имя, произнесенное той, которая его не произносила уже столько лѣтъ, будило воспоминанія.

— Мишель, я отъ васъ скрыла… Сегодня вечеромъ у Черныхъ Скалъ я васъ уже замѣтила, затѣмъ, я васъ видѣла только что, когда вы спускались къ берегу… Моя мать была со мной; она знаетъ мое сердце, она поняла, что я желала, стремилась съ вами встрѣтиться… Да, дѣйствительно, мнѣ необходимо съ вами поговорить.

Не отвѣчая, Мишель посмотрѣлъ на молодую женщину, и его глаза заблестѣли въ полутьмѣ.

— Мишель, — продолжала она. — Вы меня еще не простили, я не могу выносить вашу жестокость.

Тогда только онъ ясно вспомнилъ, что эта женщина, присутствіе которой ему было пріятно, причинила ему столько зла, и его охватилъ гнѣвъ.

— Вы думаете, — сказалъ онъ, — что мнѣ было легко перенести страданіе, причиненное вами?

Она продолжала робко.

— Мишель, я была очень молода… и я страдала. О! если бы вы знали, что это такое — бѣдность, бѣдность, заботливо очищающая пятна съ шелковаго платья, изношеннаго до нитокъ; если бы вы знали это существованіе безъ радостей и безъ надеждъ бѣдной и честной дѣвушки, имѣющей одинъ возможный жребій — работать, чтобы жить… чтобы не умереть съ голоду.

— Развѣ я вамъ предлагалъ бѣдность?

Странная улыбка скользнула по губамъ графини Вронской,

— Вы мнѣ предлагали 60 или 80 тысячъ франковъ дохода, а графъ Вронскiй предлагалъ мнѣ въ 15 разъ болѣе! Эта переспектива мнѣ вскружила голову. Я была безумна, я думала, что съ деньгами можно все купить, даже счастье… Очень скоро, увы, я увидѣла свою ошибку… непоправимую…

Она говорила долго о разочарованіяхъ и пустотѣ того существованія, которое ее вначалѣ ослѣпило, какъ мало-по-малу восхищеніе богатствомъ и тѣмъ, что оно даетъ стало казаться ей пустымъ и какъ часто, въ часы сосредототоченнаго размышленія, она принималась сожалѣть даже о прежней бѣдности.

Мишель совсѣмъ не думалъ ее перебивать, онъ едва ее слушалъ или вѣрнѣе онъ слушалъ ея пѣвучій, притягивающій голосъ, не стараясь вникать въ смыслъ произносимыхъ ею словъ. Къ тому же она не говорила ничего такого, чего бы онъ уже не угадалъ заранѣе, — условныя, неискреннія банальности; и онъ зналъ, что и въ этотъ разъ, если голосъ Фаустины становился задушевнымъ, а ея лицо такимъ трогательнымъ, то только потому, что она сама увлекалась совершенствомъ, съ какимъ играла свою роль, но онъ испытывалъ мучительное наслажденіе дать убаюкивать себя этому лживому, но очаровательному голосу.

Однако черезъ нѣсколько минуть у него вырвался усталый жестъ.

— Къ чему тревожить тѣни? — сказалъ онъ. — Достаточно одного слова; вы меня не любили.

— Выслушайте меня, Мишель. Вы были единственнымъ человѣкомъ, котораго я когда либо любила… но я не сознавала. Я не понимала… нѣтъ…

— А я васъ такъ высоко ставилъ! — прошепталъ онъ, не отвѣчая непосредственно на ея слова. — Ни одна женщина въ моихъ глазахъ, въ моемъ сердцѣ не могла сравниться съ вами. Я себя считалъ недостойнымъ васъ, и вся моя жизнь была бы употреблена на то, чтобы заслужить вашу любовь… Вы были самая прекрасная, самая чистая и лучшая, я молился на васъ.

Графиня Вронская покачала головой.

— Вы меня обожали, — сказала она, — любили ли вы меня? Вы любили женщину, имѣвшую мои черты лица. Вы любили во мнѣ вашу идею. Ахъ! зачѣмъ говорятъ, что любовь слѣпа? Она, напротивъ, проницательна, настоящая любовь! Недостатки характера, даже пороки видитъ она и гораздо лучше, чѣмъ бы ихъ увидѣли дружба или равнодушіе, настолько ея созерцаніе страстно; но она любитъ, не взирая на несовершенство, любитъ, пожалуй, ради него, потому что любитъ личность, а не отвлеченность, нѣчто сверхчувственное; недостатки же составляютъ часть личности, неотдѣлимы отъ опредѣленнаго образа жизни и мыслей, придаютъ ему отличающій его обликъ, наравнѣ съ самыми удивительными качествами. Къ тому же можетъ быть — какъ парадоксально это ни кажется — любятъ дѣйствительно только тогда, когда, такъ сказать, удивляются своей любви, спрашивая себя: „но почему она?“… „почему онъ?…“ и не находя на этотъ вопросъ отвѣта, кромѣ отвѣта избалованныхъ женщинъ или дѣтей: „потому что такъ!“ Вы меня никогда такъ не любили. Вы слишкомъ ясно сознавали это „почему“ вашей любви или, вѣрнѣе, вы его очень искусно изобрѣли. Затѣмъ, вы поняли ваше заблужденіе, и любовь исчезла вмѣстѣ съ этимъ великолѣпнымъ, удовлетворявшимъ васъ объясненіемъ вашего увлеченія… Вы любили ангела, идеалъ, фею, и мнѣ, право, кажется, что вы презираете женщину; право, такъ!

Она опять замолчала, и волна еще громче пѣла въ ушахъ Мишеля. Рыбачьи лодки возвращались со свѣжей морской рыбой, видно было, какъ скользили бѣлые паруса въ кругу свѣта, затѣмъ терялись въ полосѣ тьмы, чтобы вновь появиться дальше въ дрожащемъ свѣтѣ фонаря, вблизи порта.

Съ закрытымъ руками лицомъ, Треморъ, казалось, не слушалъ графиню.

Наступило тягостное молчаніе; наконецъ она спросила:

— Вѣрно ли то, что мнѣ говорили? Вы женитесь?

— Это вѣрно, — отвѣтилъ онъ, не подымая лица.

— На американкѣ?

— На моей кузинѣ, миссъ Севернъ-Джексонъ.

— А! Я не знала, что у васъ есть кузина изъ Америки, — замѣтила молодая женщина съ легкимъ оттѣнкомъ насмѣшки. — Поздравляю васъ. Несомнѣнно выгодно!

Онъ взглянулъ на нее почти жестко.

— Если вы намекаете на денежную выгоду, — сказалъ онъ, — ваша насмѣшка несправедлива. У миссъ Севернъ нѣтъ ничего.

Фаустина опустила глаза.

— Тогда, — сказала она, оставляя наступательный тонъ, который было приняла, и говоря съ глубокой грустью, — это она, наконецъ, ангелъ, фея?… и вы ее пылко любите?

Мишель такъ неожиданно повернулся къ молодой женщинѣ, что она вздрогнула.

— Это обыкновенная молодая дѣвушка, — сказалъ онъ, — и я ее не люблю; я женюсь, потому что я чувствую отвращеніе къ одиночеству и потому, что хотѣлъ бы имѣть семью, потому что я усталь отъ путешествій и хотѣлъ бы привязаться къ какому нибудь уголку земли, потому что я разбилъ свою жизнь и хотѣлъ бы попытаться возстановить ее на новомъ основаніи. Вотъ и все! Ахъ! Вы думаете, что для меня могутъ еще существовать ангелы и феи!

Гнѣвъ, поднявшійся минуту тому назадъ, вновь охватилъ Мишеля, болѣе раздраженный, болѣе сильный.

Въ то время, какъ Фаустина, безмолвная, слушала его, онъ вдругъ схватилъ ея обѣ руки и произнесъ тихимъ голосомъ, страстное дрожаніе котораго онъ не былъ въ состояніи сдержать:

— Но вы, значитъ, никогда не понимали, до какой степени я васъ любилъ. Ахъ! Какъ я васъ любилъ! Какъ все мое существо вамъ принадлежало, какъ вы однимъ словомъ, однимъ взглядомъ, однимъ дыханіемъ, могли мною располагать; какъ мнѣ хотелось унести васъ возможно дальше, жить только для васъ одной и быть увѣреннымъ, что вы будете жить только для меня; какъ я бывалъ ревнивъ, въ какое я приходилъ иногда отчаяніе и какъ я былъ глубоко правъ въ этомъ!… А я былъ рожденъ, чтобы любить такъ безумно, исключительно, страстно, но также и свято, и на всю жизнь, клянусь вамъ!… Тогда-то вы убили въ моемъ сердцѣ любовь или вы ее настолько унизили, что я болѣе не люблю, никогда болѣе не буду любить.

Заглушенный крикъ мольбы или любви:

— Мишель…

И поблѣднѣвшая голова Фаустины, свободная отъ скатившейся назадъ шляпы, упала въ страстномъ томленіи на грудь Мишеля, ея прекрасные волосы касались губъ молодого человѣка.

И онъ уступилъ обаянію этого прикосновенія, его обѣ руки обвились вокругъ безпомощныхъ плечъ, его губы погрузились съ наслажденіемъ въ эту золотистую массу волосъ, требовавшую его ласкъ… Затѣмъ онъ увидѣлъ западню; очень мягко, съ какой-то снисходительной и грустной деликатностью, онъ оттолкнулъ Фаустину, и долгій моментъ они стояли другъ подлѣ друга, не смѣя говорить, съ глазами, обращенными на море.

Наконецъ, Фаустина прошептала:

— Вы меня болѣе не любите…

И съ той же скорбной мягкостью онъ отвѣтилъ:

— Нѣтъ.

Въ эту минуту, болѣе искренній и менѣе честный, онъ могъ бы сказать: „я не знаю“.

Воспоминаніе о бѣдной маленькой Заннѣ не мелькнуло даже въ его умѣ, но онъ зналъ, что графинѣ Вронской онъ не могъ вернуть любви жениха Фаустины.

Даже вѣря искренности молодой женщины, онъ понялъ бы, что былъ обязанъ по отношенію къ той прежней чистой любви, по отношенію къ себѣ, по отношенію къ Фаустинѣ не любить съ кратковременнымъ упоеніемъ ту, которой онъ мечталъ отдать лучшую часть своей жизни и которую болѣе не уважалъ.

Графиня Вронская провела рукой по лицу, затѣмъ почти безсознательно, инстинктивнымъ женскимъ движеніемъ, она поправила свои волосы, свою шляпу.

— Прощайте, — сказала она.

— Прощайте, — пробормоталъ Мишель.

Ему хотѣлось добавить, что онъ желаетъ ей счастья, что онъ останется ея другомъ, но ему не хватало словъ, онъ пролепеталъ что-то непонятное, и свѣтлая фигура исчезла во тьмѣ.

Мишель могъ бы думать, что это былъ сонъ, если бы онъ не ощущалъ еще на своихъ губахъ шелковистую мягкость золотистыхъ волосъ и во всемъ своемъ существѣ страстное волненіе этого единственнаго, минутнаго объятія.

Это былъ конецъ романа, и онъ, невольно оплакивалъ мелькнувшее видѣніе; ему бы хотѣлось задержать Фаустину, чтобы ее проклинать, но также и для того, чтобы ее еще видѣть и слышать, чтобы опьянить себя еще горечью разрушенныхъ упованій, сожалѣніями о счастьѣ, котораго она не хотѣла дать… въ свое время.

Строфа поэта, любимаго особенно въ минуты глубокой затаенной грусти, пронеслась въ его умѣ и отозвалась въ сердцѣ:

„Вы хотите знать отъ меня

„Откуда моя къ вамъ нѣжность?

„Я васъ люблю и вотъ почему:

„Вы напоминаете мнѣ мою юность!“

Мишель не любилъ болѣе Фаустину, но она напоминала ему его юность; и когда она исчезла во тьмѣ, подобно видѣнію, ему казалось, что онъ прощался со своей юностью.

На слѣдующій день — еще разъ — онъ покинулъ Францію.

IV.

Когда поѣздъ подходилъ къ станціи, Мишель выглянулъ въ окно, чтобы встрѣтить привѣтственную улыбку Колетты и, напрасно поискавъ на почти пустынной платформѣ хорошенькій, тонкій силуэтъ, котораго жаждалъ его взоръ, онъ почувствовалъ одно изъ тѣхъ жгучихъ и непослѣдовательныхъ разочарованiй, которыя такъ часты у впечатлительныхъ натуръ и которыя кажутся такъ несоразмѣрны при хладнокровномъ сопоставленіи съ причиной, вызвавшей ихъ.

За вокзаломъ, подъ толстымъ орѣховымъ деревомъ, дававшимъ нѣкоторую защиту лошадямъ отъ еще яркаго въ пять часовъ пополудни солнца, его ожидалъ экипажъ изъ Кастельфлора; но неожиданная телеграмма Мишеля не застала ни г-на, ни г-жу Фовель, уѣхавшихъ съ утра въ Парижъ на цѣлый день. Это миссъ Севернъ отдала необходимыя приказанія. Эти подробности, полученныя имъ отъ кучера, не разсѣяли печальное настроеніе Мишеля. Въ противоположность многимъ людямъ, видящимъ въ отъѣздѣ только средство болѣе полнаго наслажденія по возвращеніи комфортомъ и интимнымъ спокойствіемъ родного крова, Треморъ давно бы отказался отъ путешествій, если бы каждый разъ при отъѣздѣ помнилъ съ яркостью переживаній свои впечатлѣнія, всегда тяжелыя или горестныя, по возвращенiи.

Лѣсная дорога, соединяющая Ривайеръ съ башней Сенъ-Сильвера, напоминала ему много мрачныхъ часовъ. Часто, въ концѣ довольно тяжелаго дня, онъ чувствовалъ себя, катясь по ней, усталымъ отъ дальнихъ странствованій, испытывая въ то же время отвращеніе къ ожидавшей его монотонной жизни въ „Голубятнѣ“. Обыкновенно, Колетта, сидѣвшая подлѣ него, свѣжая, какъ прекрасное утро, желала увлечь его въ Кастельфлоръ, но Кастельфлоръ, слишкомъ веселый и, въ особенности, слишкомъ свѣтскій, мало привлекалъ Мишеля въ эти дни нравственной усталости.

Не поддаваясь дружескимъ настояніямъ, онъ одиноко возвращался въ „голубятню Сенъ-Сильвера“, по контрасту черезчуръ угрюмую и черезчуръ пустую, но гдѣ онъ былъ свободенъ отъ бѣлаго галстуха и свѣтской болтовни.

Сегодня, увы! совсѣмъ не нужно было выдумывать предлоги, чтобы отказаться отъ ласковыхъ приглашеній г-жи Фовель. Странная идея покинуть деревню въ іюлѣ мѣсяцѣ при 35° въ тѣни, чтобы очутиться въ атмосферѣ раскаленнаго асфальта! А Сюзанна? Почему она осталась въ Кастельфлорѣ, когда ей было бы такъ естественно сопровождать Колетту? Конечно, она побоялась пропустить „garden party“ у Сенвалей, „five о’сlоск“ у Понмори, или одну изъ тѣхъ прогулокъ въ шумной толпѣ, приключенія которыхъ она нѣсколько разъ блестяще, въ тонѣ живомъ и игривомъ описывала Мишелю въ своихъ письмахъ. Письма, которымъ иные, нѣсколько чуждые французскому языку обороты придавали особенную прелесть, письма, не лишенныя ума, которыя часто какимъ нибудь удачнымъ словомъ, мѣткой характеристикой, неожиданной проницательной оцѣнкой какого-нибудь положенія вызывали улыбку на уста того, кто ихъ получалъ. Письма, не лишенныя также сердечности, тамъ гдѣ говорилось о Колеттѣ и объ обоихъ малюткахъ, съ милыми нѣжностями, но все таки письма легкомысленнаго ребенка! Письма дѣвочки, веселившейся наканунѣ, которая будетъ веселиться завтра и которая торопится замѣнить какую нибудь часть фразы тремя восклицательными знаками, чтобы тотчасъ же снова идти веселиться. Ни одного разумнаго проекта, ни одного серьезнаго разсужденія, ни одного намека на будущее! Иногда Мишель сердился на Колетту за ея досадное вліяніе своимъ легкомысліемъ на эту розовую бабочку. Тамъ, однако, въ теченіе своего спокойнаго путешествія, въ странѣ, не всегда возбуждающей удивленіе, но прелесть которой наполняетъ душу теплотой, молодой человѣкъ далъ себѣ слово быть терпѣливымъ и добрымъ, скрывать подъ постояннымъ благодушіемъ, вниманіемъ и заботами равнодушіе, леденившее его. Онъ собралъ въ своемъ сердцѣ, за неимѣніемъ любви, цѣлыя сокровища снисходительности, за отсутствіемъ элементовъ положительнаго счастья, — то, что составляетъ первое отрицательное условіе его — миръ душевный.

Вдоль фіордовъ, подъ голубымъ сіяніемъ дня и бѣлыми сумерками арктическихъ ночей, между расплывчатыми и неуловимыми реальностями страны, гдѣ предметы и люди кажутся иногда призраками нѣкоего исчезнувшаго міра, образъ Фаустины не покидалъ его.

Засохшая земля стучала подъ копытами лошадей, громадныя тучи пыли поднимались, затѣмъ мало-по-малу падали вновь на прежнее мѣсто, такъ какъ слишкомъ спокойный воздухъ не могъ осилить ихъ тяжести. Синева неба постепенно блѣднѣла у горизонта, гдѣ сливались въ опаловые оттѣнки дали, зелень полей, засѣянныхъ овсомъ, и желтизна ржи. Надъ обильно сочными цвѣтами, густо разросшимися среди колосьевъ, кружились нѣжныя и золотистыя при сіяніи дня насѣкомыя, похожія на произведенія ювелира.

Мишель сильно любилъ въ своемъ раннемъ дѣтствѣ голоса стрекозъ. Долго онъ не зналъ настоящаго происхожденія этихъ звуковъ, и когда онъ ложился въ траву, чтобы лучше ихъ слышать, онъ объяснялъ слѣдующимъ образомъ свою лѣнивую позу: „Я слушаю, какъ поетъ солнце“… И въ этотъ лѣтній день „солнце пѣло“, и въ его пронзительныхъ звукахъ чувствовались какъ бы сверкающія жала; но Мишель, ставъ взрослымъ, не находилъ болѣе прелести въ его пѣніи. Онъ думалъ, что самые свѣтлые лучи гаснутъ, какъ только они проникаютъ въ нѣкоторыя жилища, подобно тому, какъ самыя юныя лица внезапно становятся мрачными, попавъ въ угрюмую среду.

Даранъ былъ въ отсутствiи, онъ проводилъ время въ Кентуки у своего отца и долженъ былъ переѣхать въ свой маленькій домикъ въ Ривайерѣ только въ сентябрѣ.

Мишель принялся думать о тепломъ гостепріимствѣ Рео съ желаніемъ пойти постучаться въ виллу „Ивъ“и попросить себѣ мѣста за столомъ маленькой семьи въ этотъ одинокій вечеръ.

Башня Сенъ-Сильвера показалась на поворотѣ дороги; вскорѣ карета остановилась у рѣшетки. Между тѣмъ какъ слуги завладѣли чемоданами, Треморъ вошелъ въ садъ. Цвѣтущія ліаны, казалось, переплетались здѣсь, чтобы защищать волшебный сонъ „Спящей Красавицы“; путешественникъ нашелъ, что вся эта дикая и буйная растительность, которую онъ однако любилъ, придавала входу въ его жилище видъ запущенности.

Онъ поднялся по аллеѣ, густыя неподстригаемыя деревья которой пропускали на землю ослабленный блѣдно-изумрудный свѣтъ. Мишель воображалъ себѣ развалины заколдованнаго замка подъ вліяніемъ этой аллеи дикаго сада, какъ вдругь за крутымъ поворотомъ, гдѣ шпалеры зелени были ниже, онъ увидѣлъ входную дверь башни. У входа, какъ бы въ рамкѣ изъ сѣраго камня, звѣздообразно убранной лютиками, Сюзанна съ Жоржемъ и Низеттой ждала его. Маленькія ручки обвились вокругъ тальи миссъ Севернъ, двѣ курчавыя головки прижались къ складкамъ ея платья, а большая кузина улыбалась привѣтной улыбкой, спокойной, но, казалось, расцвѣтшей на лѣтнемъ солнцѣ, подобно всѣмъ этимъ цвѣтамъ, которые украсились и окружили ее, привѣтствуя. И внезапно, въ свѣтѣ причудливаго чувства контраста Мишелю показалось, что нѣтъ ничего естественнѣе, какъ найти здѣсь, посреди вьющихся цвѣтовъ, стремящихся въ высь, къ небу, эти маленькія дѣтскія ручки и эту улыбку молодой дѣвушки. Это была не невѣста, будущая супруга, приветствуемая съ волненіемъ и радостью, но это были — на пороге, который онъ привыкъ находить пустыннымъ — жизнь и веселіе, явившіяся въ образѣ этихъ трехъ молодыхъ и радостныхъ созданій; это были сіяющіе глаза, протянутыя руки, смѣхъ, готовый брызнуть.

— О, какъ вы добры, — пробормоталъ онъ, дружески пожимая руки миссъ Севернъ.

Въ рабочемъ кабинетѣ Сюзанна расказала цѣлую массу мелкихъ новостей. Она отказалась ѣхать въ Парижъ, чтобы присутствовать на завтракѣ у Рео, а также, чтобы угодить Низеттѣ,и къ тому же въ это время не стоило ѣздить въ Парижъ. Поэтому, такъ какъ Колетта и Робертъ должны были вернуться только завтра, ей пришла мысль встрѣтить своего кузена въ башнѣ Сенъ-Сильвера, и она завладѣла вмѣстѣ съ малютками голубятней; Антуанетта, старая няня, воспитавшая Мишеля и Колетту, чувствовала себя какъ бы бабушкой обоихъ дѣтей послѣдней и попросила позволенія принять участіе въ затѣѣ.

— Кажется, что такъ болѣе прилично, — заключила молодая дѣвушка.

Мишель смотрѣлъ вокругъ себя; всѣ руанскія китайскія вазы были полны розъ; на письменномъ столѣ овесъ и широкія полевыя маргаритки высовывались въ видѣ тонкаго снопа изъ зеленой бронзовой вазы.

Сюзанна отвѣтила на его взглядъ.

— Это мы разорили садъ… О! какъ красивъ этотъ вашъ дѣвственный лѣсъ.

Низетта ходила отъ букета къ букету, указывая своему дядѣ всѣ цвѣты, собранные ею самой. Жоржъ овладѣлъ толстой книгой и перелистывалъ ее подлѣ окна.

— Вы не сердитесь, Мишель, что мы осквернили святилище?

— Напротивъ, я очень счастливъ и очень вамъ благодаренъ.

Онъ вышелъ изъ комнаты на нѣсколько мгновеній, чтобы отдать приказанія.

Въ буфетной, въ компаніи Жакотты, Антуанетта пила чашку молока.

— Прелестную жену получите вы, Мишель! — сказала она. — Всѣ ее любятъ.

Вмѣсто всякаго отвѣта Мишель улыбнулся. Онъ не вспоминалъ совсѣмъ о письмахъ, свѣтская легкомысленность которыхъ его часто раздражала; онъ забывалъ, что Ривайеръ былъ еще усѣянъ замками и виллами, гдѣ маленькая собирательница свѣжихъ цвѣтовъ смѣялась и танцевала все лѣто; онъ помнилъ только, что у двери его дома встрѣтило его веселое личико и что искусная женская рука разукрасила букетами его рабочій кабинетъ.

Когда онъ возвратился, Сюзанна разсматривала ковровыя вышивки.

— Ваша голубятня прелестна! — сказала она.

— Однако немного скучна.

— Нѣтъ скучныхъ жилищъ, Мишель, есть скучные люди, и только.

Мишель взялъ на руки Низетту и повелъ Сюзанну изъ комнаты въ комнату, благодушно разсказывая ей происхожденіе старой мебели, подробно вскрывая ея старинную красоту.

— Вы не страшились бы жить въ этомъ старомъ жилищѣ? — спросилъ онъ, забавляясь видомъ миссъ Севернъ, такой молодой и такой современной, въ амбразурѣ окна, гдѣ она усѣлась, играя прялкой.

— Три мѣсяца въ году? Нѣтъ, совсѣмъ нѣтъ. Это настоящій музей, которымъ я буду гордиться. И Кастельфлоръ такъ близокъ!

— Сюзи останется навсегда въ Кастельфлорѣ, — заявила Низетта въ сознаніи своего всемогущества.

Жоржъ, понимавшій больше, презрительно улыбнулся.

— Глупая, — сказалъ онъ, — Тонти не захочетъ.

Обходъ башни Сенъ-Сильвера продолжался.

Внизу, въ первомъ этажѣ, находилась обширная, круглая, еще не меблированная зала.

Мишель, смутно недовольный при намекѣ Сюзанны о близости Кастельфлора, сдѣлалъ усиліе и дружескимъ тономъ сказалъ:

— Вы можете отдѣлать эту залу по своему, если… захотите принимать.

— Я объ этомъ думала, — отвѣтила молодая девушка съ большимъ спокойствіемъ. — Но мнѣ бы хотелось имѣть старинную мебель, такого же стиля, какъ и остальная. Такую же мнѣ хотѣлось также въ мою комнату. Невозможно внести сюда бездѣлушки! Достаточно, что я сама здѣсь помѣщаюсь! Великій Боже, какой анахронизмъ!

Это рѣшеніе понравилось Мишелю и, когда они вернулись въ кабинетъ, согласіе было полное.

— А что если бы мы пообѣдали съ вами! — предложила Сюзанна, когда стѣнные часы пробили шесть.

Послали нарочнаго въ Кастельфлоръ и, какъ бы устраивая кукольный обѣдъ, молодая дѣвушка усѣлась противъ Мишеля.

Дѣти смѣялись и болтали въ восторгѣ отъ „праздника“, восхищались странными цвѣтами на сервизѣ, кубками, замѣнявшими стаканы, и геральдическими животными, вытканными красными нитками на грубомъ суровомъ полотнѣ скатерти.

Сюзанна говорила о Робертѣ и Колеттѣ, о дѣтяхъ, о Кастельфлорѣ, объ удовольствіяхъ, которыя она получила, о вновь пріобрѣтенныхъ друзьяхъ. Ея глаза блестѣли, голосъ ея весело звенѣлъ.

— Вы очень любите свѣтъ? — спросилъ Мишель.

— Очень… хотя я его мало знаю.

— Потому что вы его мало знаете, — сказалъ онъ съ удареніемъ.

— Совсѣмъ нѣтъ, чѣмъ болѣе я его узнаю, тѣмъ болѣе я его люблю!

Мишель замолчалъ, и Жоржъ подхватилъ разговоръ:

— Ты знаешь, я ѣзжу верхомъ! — объявилъ онъ совсѣмъ кстати.

Тогда Низетта быстро, задыхаясь и путаясь въ словахъ, разсказала непостижимую исторію о „младенцѣ-лошади“, который былъ очень злой и съѣлъ своего папу.

Взрывъ смѣха Сюзанны, такого молодого и искренняго, заразилъ Мишеля; но Жоржъ давилъ своимъ презрѣніемъ дѣвчурку, упрямо поддерживавшую достовѣрность исторіи. Ей это разсказалъ Поль Рео, и онъ даже зналъ „папу-лошадь“.

— Я даже думалъ о томъ, чтобы пообѣдать у Рео, настолько я чувствовалъ себя одинокимъ сегодня вечеромъ, — сказалъ Мишель.

И онъ почувствовалъ благодарность, такъ какъ ему было бы тяжело бѣжать изъ подъ собственной кровли. Онъ подумалъ, что Сюзанна дѣйствительно была веселая, милая, пріятная и что ея головка выдѣлялась красиво и изящно на зеленыхъ обояхъ стѣнъ.

— Видитесь вы часто съ Рео? — спросилъ онъ.

Рео! Она была безъ ума отъ Рео. Какъ прелестна эта Тереза! Добрая, умная и такая простая! Такъ какъ г-жа Рео лишь на годъ старше Сюзанны, церемонныя отношенiя между ними длились недолго. Черезъ недѣлю онѣ уже называли другъ друга по именамъ; Симона Шазе, совершенное дитя, но какая милая! И Поль былъ превосходный юноша, и г-динъ Рео прелестный человѣкъ… Отъ этихъ восторженныхъ похвалъ хорошее настроеніе Тремора еще выросло. Ему казалось, что г-жа Рео должна была имѣть на Сюзанну благотворное вліяніе.

Этотъ разговоръ продолжался, не смущаемый никакой задней мыслью.

— Я, однако, погрѣшаю противъ всѣхъ моихъ обязанностей, — воскликнула Сюзанна, — я васъ не разспрашиваю о вашемъ путешествіи… Есть путешественники, которые бы мнѣ этого не простили…

— О! — замѣтилъ довольно меланхолично молодой человѣкъ, — путешественники любятъ говорить о своихъ путешествіяхъ, чтобы разсказывать о себѣ самихъ… Я же не нахожу себя достаточно интереснымъ, чтобы говорить о себѣ…

— Это не то, но у меня были ваши письма. Они были очень хороши, ваши письма. Мнѣ казалось, что я читаю статью изъ „Revue des Deux Mondes“, — утверждала Сюзанна съ тѣмъ спокойствіемъ, которое заставляло часто сомнѣваться: шутитъ она или говоритъ серьезно.

Задавая себѣ вопросъ, была ли эта фраза похвалой автору писемъ или наоборотъ критикой писемъ жениха, Мишель поклонился.

Она продолжала:

— Не скажу, чтобы это вызвало у меня охоту поѣхать на Сѣверный полюсъ. Я тамъ заболѣла бы сплиномъ.

Тогда, находясь еще подъ обаяніемъ страны, покинутой имъ, Мишель сталъ восхвалять ея меланхолическую и мечтательную прелесть, круговоротъ ея бурной и торопливой жизни, этотъ чудесный долгій день, эту обильную растительность, это лихорадочное веселіе, которые, казалось, спѣшатъ появиться и расцвѣсть, какъ бы неся въ себѣ сознаніе своей скоротечности.

Потомъ съ предметовъ онъ перешелъ на людей.

Сюзанна слушала его, удивленная, заинтересованная, говоря сама лишь настолько, чтобы Мишель могъ сохранить убѣжденіе, что за нимъ слѣдятъ и его понимаютъ. До того въ ихъ разговорахъ онъ заставлялъ говорить невѣсту гораздо больше, чѣмъ говорилъ самъ.

Но вскорѣ онъ остановился и принялся смѣяться.

— Ну, — сказалъ онъ, — я поддался общей слабости путешественниковъ и сталъ вамъ разсказывать похожденія моего воображенія въ Норвегіи. Часто упрекаютъ путешественниковъ въ недостаткѣ правдивости, жалуются на ихъ лживые или мало искренніе разсказы. Такимъ образомъ, люди вполнѣ умные, возвращаясь съ Востока, напримѣръ, говорятъ вамъ: Востокъ, — но онъ не существуетъ, я искалъ синевы, золота, великолѣпія, грезъ; я нашелъ грязныя улицы, мало симпатичное народонаселеніе и бракъ базаровъ улицы Оперы! Тотъ, кто описалъ Востокъ, какъ страну чудесъ — солгалъ! Но тотъ не солгалъ, кто видѣлъ, дѣйствительно видѣлъ, — не сомнѣвайтесь, — и прекрасное небо, и прекрасныя мечети, онъ даль себя захватить этому невѣдомому, неизвѣстному ему до того, очарованію… Только первый путешественникъ, умный или нѣтъ, не былъ, конечно, неправъ… И не спрашивайте меня, кто изъ двухъ путешественниковъ видѣлъ правильно… Можетъ быть, вы были бы теперь изумлены, если бы знали Норвегію!

По окончаніи обѣда Мишель распаковалъ часть привезенныхъ вещей: рѣзьба по дереву, рѣдкая, съ чѣмъ то глубоко индивидуальнымъ въ замыслѣ и въ работѣ, вышивки съ гармоничными и тонкими оттенками — работа норвежскихъ крестьянокъ; Сюзанна покраснѣла отъ удовольствія, когда ея женихъ преподнесъ ихъ ей. Со смѣхомъ дѣти овладѣли игрушками, привезенными имъ, и Низетта сжимала въ своихъ объятіяхъ куклу въ финскомъ костюмѣ, больше ея ростомъ.

Но уже карета ждала въ теченіе нѣсколькихъ минутъ. Стоя передъ зеркаломъ, выгибая свою хорошенькую талію, въ черномъ атласномъ поясѣ, миссъ Севернъ прилаживала свою вуалетку.

— Итакъ, вы не были скандализованы моимъ визитомъ? — спросила она черезъ плечо. — Вѣдь у васъ тутъ, во Франціи, такіе смѣшные. Вначалѣ я была озабочена, постоянно спрашивая себя: принято ли здѣсь или нѣтъ, прилична ли я? А затѣмъ, баста! я рѣшила быть самой собой! О! я буду васъ конфузить, вы увидите, если не сегодня, то это будетъ завтра или позднѣе!

Онъ протестовала такъ какъ дѣйствительно, пріѣхавъ тоскующимъ и не ожидая ничего веселаго, онъ провелъ прелестный вечеръ.

Молодая дѣвушка немного наклонила голову, чтобы застегнуть перчатку; вдругъ она подняла ее и посмотрѣла своему кузену прямо въ глаза; это была иногда ея манера.

— Майкъ, — сказала она, — хотите заключить со мной договоръ? Не будемъ изображать изъ себя жениха и невѣсту въ жанрѣ Манцони!… [27] Разъ уже выяснено, что мы не романтическіе влюбленные, и что намъ не пристало ни одному, ни другой проводить жизнь, воркуя какъ голубки, будемъ товарищами. Вы увидите, я премилая, когда захочу; я не совсѣмъ глупа, я убѣждена, что я сумѣю васъ понять, несмотря на мои вѣтреныя манеры… и мнѣ съ вами не скучно, нѣтъ, мнѣ кажется, что вы на меня совсѣмъ не нагоняете скуки… Затѣмъ, со мной вы будете часто смѣяться, какъ сегодня вечеромъ, я въ зтомъ увѣрена… а для васъ это будетъ превосходно, избѣгать вашихъ „blue devils“ [28]… такъ какъ у васъ бываютъ эти „blue devils“. О! не говорите — нѣтъ… Мы будемъ гулять, мы станемъ разговаривать, и такъ какъ мы не будемъ считать себя обязанными заниматься исключительно только самими собой, мы сможемъ быть любезными со всѣми и прослывемъ за прелестныхъ жениха и невѣсту… что разрушитъ всѣ установившаяся понятія… Идетъ?

Она протянула ему свою маленькую, открытую ручку; онъ ее взялъ и пожаль, улыбаясь:

— Идетъ, — сказалъ онъ.

Шаги лошадей замирали въ отдаленіи. Мишель сѣлъ подъ деревьями. Восхитительная свѣжесть ласкала его лицо, ароматы подымались отъ травы, гдѣ трепетали блѣдныя сіянія. Вдали пѣли голоса, идеализированные разстояніемъ.

Съ глазами, устремленными то на небо, какъ бы забрызганное золотомъ, то на величественный верхъ башни Сенъ-Сильвера, весь въ цвѣтахъ, Мишель долго отдыхалъ въ этой спокойной и мягкой полу-тишинѣ.

Свѣтлыя рѣшенія, принятая имъ въ тѣ прекрасные дни, когда, облокотившись на перила, онъ слѣдилъ за туманными гребнями норвежскихъ горъ, какъ бы двигавшимися навстрѣчу пароходу, скользившему по зеленой водѣ, крѣпли въ его сознаніи.

Онъ посвятитъ себя счастью этого ребенка, который не былъ избранной имъ подругой, но съ которымъ столкнула его судьба. Онъ постарается развить въ ней болѣе серьезныя мысли, болѣе энергичную нравственную и умственную жизнь, но онъ будетъ имѣть дружеское снисхожденіе къ ея молодости.

Товарищи, — сказала Сюзанна, уѣзжая. Пусть будетъ такъ. Они будутъ товарищами, эти женихъ и невеста, которые не могли быть влюбленными, и такимъ образомъ, не играя банальной комедіи, лицемѣріе которой возмутило бы Мишеля, они научатся понимать другъ друга. Ихъ характеры свыкнутся, никакое безсмысленное принужденіе — рожденное задней мыслью никогда не выходить изъ офиціальной роли, — не помѣшаетъ имъ обмѣниваться мнѣніями безъ притворства. Боязнь не понравиться или желаніе заставить себя болѣе полюбить не будутъ внушать имъ тѣхъ дѣйствій, тѣхъ словъ, надуманныхъ или невинно разсчитанныхъ, которыя составляютъ почти тотъ же безсознательный обманъ; избавленные отъ заблужденій любви, отъ опасности идеализировать другъ друга, они будутъ смотрѣть другъ на друга правильными глазами, не ослепленными искусственнымъ скоропреходящимъ свѣтомъ.

До опаснаго испытанія совмѣстной жизни, между ними установятся мало-по-малу отношенія взаимныхъ уступокъ, снисходительности, осторожности, кротости, которыхъ она требуетъ и которыя, сразу навязанныя, кажутся несправедливыми, горькими и иногда непріемлемыми, если глубокая любовь не превращаетъ эти жертвы въ радости… И можетъ быть оно окажется прелестнымъ, это товарищество?

Спокойный и свободный подъ этимъ прекраснымъ небомъ отъ всякихъ капризныхъ желаній, Мишель припоминалъ все событія вечера. Было такъ пріятно смотреть на эти смѣющіяся лица, такъ было сладко слышать эти веселые голоса! Одну минуту онъ забылъ свою роль жениха, банальную, какъ букетъ, посылаемый каждый день изъ цвѣточнаго магазина, чтобы быть самимъ собою, и чѣмъ-то лучшимъ — существомъ молодымъ, безпечно веселымъ, не резонируя надъ своей радостью.

На слѣдующій день въ Кастельфлорѣ, съ глазу на глазъ со своимъ братомъ и послѣ тысячи вопросовъ, Колетта заговорила о Сюзаннѣ.

— Это была прелестная идея поѣхать пообѣдать съ тобою; она удивительна, эта маленькая Занна. Она ничего не боится и всегда чувствуетъ себя свободно, верхомъ, на велосипедѣ… Между бѣдными, которыхъ она узнала во время своего пребыванія въ Прекруа, она избрала мать и дѣтей одного крестьянина и каждую недѣлю, какая бы ни была погода, она имъ несетъ помощь; она почувствовала влеченіе къ Терезѣ Рео и почти ежедневно ходитъ одна черезъ лѣсъ, чтобы провести часъ въ виллѣ „Ивъ“; она щебечетъ и вкривь и вкось обо всемъ, что ей приходить въ голову, она презираетъ многоязычную молву, какъ свою первую куклу, и все это такъ просто, такъ открыто, такъ простосердечно, что каждый, наконецъ, начинаетъ находить ея манеру дѣйствовать самой естественной въ свѣтѣ. При этомъ — француженка, француженка до корня волосъ, несмотря на свои манеры „янки“! Она тонкая копія съ миніатюры тети Регины! Это — обольстительница. Ей достаточно показаться, улыбнуться и произнести два три словечка, чтобы „побѣдить цѣлый край“, какъ говорить Лангилль, который безумно ее любитъ и хочетъ поднести тебѣ ея портретъ. Ахъ, ты мнѣ дашь прелестную невѣстку!

— Было бы, можетъ быть, болѣе правильно сказать, что ты мнѣ даешь прелестную маленькую жену, моя милочка, — поправилъ Мишель, улыбаясь, — но мы прекрасные друзья, Сюзанна и я. Правда, она для меня немного свѣтская или я немного домосѣдъ для нея, какъ хочешь. Но при нѣкоторыхъ уступкахъ съ одной и другой стороны, это различіе вкусовъ потеряетъ свое значеніе. Я раздумывалъ и сталъ очень благоразуменъ.

— Ахъ! тѣмъ лучше! — одобрила Колетта съ убѣжденіемъ. — Видя, какъ Сюзи искренно веселится, я часто себя спрашивала, не будутъ ли ея милыя увлеченія причиной ссоръ между вами.

— Зачѣмъ? У меня нѣтъ ни малѣйшаго желанія быть помѣхой ея радостямъ. Что я находилъ бы ужаснымъ, это обязанность сопровождать Сюзанну во всѣ говорильни къ Сенвалямъ и К^0, но она слишкомъ умна, чтобы требовать этого. И сознаюсь, я очень разсчитываю, что даже потомъ вы будете продолжать провожать ее въ общество, когда у меня на это не хватитъ мужества. Видишь ли, Колетта, она еще совершенно молода, весела, могу ли я ей предложить существованіе сыча, которое нравится мнѣ самому? Это было бы съ моей стороны нелѣпо и жестоко.

— Ты будешь идеальнымъ мужемъ! — предсказала Колетта, хлопая въ ладоши.

Между тѣмъ Сюзанна входила, тоненькая въ своей черной драповой амазонкѣ.

— Ахъ! что-то мнѣ подсказало! — воскликнула она, — это я вашу лошадь видѣла на дворѣ? Вы поѣдете меня сопровождать?

— Но Сюзанна, — начала Колетта, принимая видъ матери, — не знаю, прилично ли это?

Молодая дѣвушка скрестила руки и смотря прямо въ лицо г-жѣ Фовель:

— Прилично! — повторила она. — Вѣдь Мишель и я кузены!… и даже женихъ и невѣста сверхъ того! Стоило ли это въ такомъ случаѣ труда.

И она была такъ комична въ своемъ негодованіи, что молодой человѣкъ искренно расхохотался.

— Ну, Колетта, разрѣши! — сказалъ онъ. — Мнѣ право кажется, что въ деревнѣ… и затѣмъ Сюзанна американка. Право можно ей простить лишній „американизмъ“.

Колетта также смѣялась:

— О! дѣло въ томъ, — заключила она покорно, — что однимъ больше или меньше!…

V.

Май Бетюнъ разсуждала такъ:

— Сюзанна — американка, а Мишель выходецъ съ какой-то малоизвѣстной планеты. По какому праву стѣснять ихъ условіями французскихъ приличій?

Въ Ривайерѣ разсуждали подобно Май Бетюнъ. Зная свѣтскіе вкусы миссъ Севернъ и привычки къ домосѣдству Тремора, дикость этого послѣдняго и независимость той, а также глубокую безхитростность обоихъ, никто не удивлялся, встрѣчая миссъ Севернъ съ Колеттой въ обществѣ въ тѣ дни, когда женихъ туда не показывался, встрѣчая ее въ лѣсу или на дорогѣ наединѣ съ женихомъ въ часы, когда Колетта еще спала или боялась жары. Эти обрученные, изъ которыхъ по крайней мѣрѣ одинъ, вероятно, любилъ, такъ какъ, будучи богатъ, собирался жениться на молодой дѣвушкѣ безъ состоянія, а другая, несомнѣнно, была очень свѣтской, такъ какъ, несмотря на любовь своего будущаго мужа къ уединенію, она была радостью и очарованіемъ всѣхъ гостиныхъ Ривайера, — эти обрученные должны были, естественно, по своему понимать любовь и свѣтскія приличія. Конечно, они отказались отъ своей свободы только подъ извѣстнымъ условіемъ, и оба согласились на высшую уступку — не навязывать своихъ вкусовъ другъ другу; они превосходно умѣли обходиться съ обществомъ такъ же, какъ другъ съ другомъ, т. е. какъ добрые малые. Свѣтъ, во всякомъ случаѣ — свѣтъ Ривайера, нисколько не шокировала эта непринужденность, напротивъ, онъ продолжалъ принимать ихъ съ распростертыми объятіями, не только Сюзанну, страстно ему преданную, но и Мишеля, какъ только онъ случайно отрывался на нѣсколько часовъ отъ суроваго очарованія башни Сенъ-Сильвера.

Чтобы оправдать свои рѣдкія появления, братъ Колетты объяснялъ ихъ необходимостью закончить важную работу.

Знаменитая исторія Хетовъ спала еще въ состояніи зародыша въ папкахъ библіотеки, но Треморъ предпринялъ распредѣленіе и приведенiе въ порядокъ своихъ послѣднихъ путевыхъ замѣтокъ, и этотъ трудъ, — созерцанія недавняго прошлаго, но уже привлекательнаго, какъ прошлое, увлекъ его. Къ тому же онъ былъ въ хорошей полосѣ ясности ума, легкости пера и мирнаго настроенія. Дописавъ послѣднее слово длинной главы или утомившись отдѣлываніемъ болѣе трудной страницы, онъ находилъ отдохновеніе въ дружескомъ гостепріимствѣ Роберта и Колетты, играхъ дѣтей и улыбающейся граціи Сюзанны. Теченіемъ обстоятельствъ, никогда не налагая на себя обязательныхъ визитовъ въ Кастельфлоръ, онъ часто видалъ свою невѣсту, принимавшую его съ искренней радостью.

Иногда, чувствуя потребность дружескаго общенія, онъ читалъ молодой дѣвушкѣ то, что онъ написалъ утромъ или наканунѣ, и она слушала его съ искреннимъ удовольствіемъ.

Онъ часто бывалъ изумленъ и восхищенъ живостью и непосредственностью ума молодой дѣвушки. Это былъ свѣжій плодъ, не вызрѣвшій еще на горячемъ солнцѣ, не тронутый ничѣмъ порочнымъ, красиво выглядывающій изъ листвы.

Въ свѣтѣ, т. е. на вечерахъ, завтракахъ и обѣдахъ, которые въ условіяхъ деревенской жизни становятся болѣе простыми, дружественными и непринужденными, Сюзанна, постоянно окруженная, веселилась съ радостнымъ сердцемъ, до опьянѣнія. Мишель видалъ ее только изрѣдка въ этой блестящей роли, и когда онъ замѣтилъ, что она любила вальсировать, смѣяться и нравиться, онъ далъ себѣ клятвенное обѣщаніе не показывать недовольнаго вида, хотя самъ очень враждебно относился къ неразборчивости въ знакомствахъ, къ салонной болтовнѣ, къ смешанному обществу, являющимся слѣдствіемъ почти неизбѣжныхъ ежедневныхъ встрѣчъ. Онъ даже, какъ добрый малый, пошелъ на дальнѣйшія уступки не держаться постоянно нейтрально; не довольствуясь только тѣмъ, чтобы никого не смущать, ограничиваясь разговорами съ серьезными людьми, когда другіе развлекаются, онъ простеръ свою снисходительность до того, что сталъ организовывать шарады; онъ принималъ участіе въ „невинныхъ“ играхъ и чтобы рѣшительно ничѣмъ не отличаться отъ мужской половины общества, болталъ черезъ пятое въ десятое съ г-жей де Лоржъ, утѣшавшейся вдовой, надъ которой всѣ смѣялись, вѣроятно потому, что она позволяла мужчинамъ говорить себѣ вольности и при случаѣ говорила ихъ сама съ младенчески наивнымъ видомъ, спасавшимъ положеніе.

Лично Сюзанной Мишель занимался съ большой осторожностью, можетъ быть преувеличенной, изъ боязни быть навязчивымъ. Когда, вспоминая о своихъ привилегіяхъ жениха, — если этого требовали свѣтскія приличія, — онъ бралъ подъ руку молодую дѣвушку или какимъ нибудь другимъ способомъ выражалъ ей свое вниманіе, она его обыкновенно встрѣчала такъ же удивленно, какъ и дружески.

Ея улыбка обозначала тогда почти слѣдующее: „ахъ! да вѣдь вы здѣсь… я очень этому рада!“ Онъ на нее впрочемъ совсѣмъ не сердился. Ея постоянное радостное оживленіе занимало его иногда, какъ нѣчто совершенно ему непонятное. Но лучшимъ моментамъ своего „товарищества“ съ Сюзанной онъ обязанъ былъ тѣмъ свиданіямъ съ глазу на глазъ, которыя всѣ стали находить естественными.

Миссъ Севернъ была неустрашимая наѣздница. Три раза въ недѣлю верхомъ на красивой бурой лошади, полученной однажды вмѣсто букета отъ ея жениха, она вмѣстѣ съ нимъ объѣзжала окрестности Ривайера. И это были безумно-восхитительныя поѣздки въ открытомъ полѣ или по лѣсу, длинные разговоры подъ ритмъ равномѣрныхъ шаговъ лошадей.

Эти прогулки въ утренніе, мирные и прохладные часы доставляли успокоеніе Сюзаннѣ и Мишелю, одной — отдыхъ отъ удовольствій, другому — отъ работъ.

Однако, Тремору трудно было привыкнуть къ „трансатлантическими манерамъ“ молодой дѣвушки.

Такъ, онъ съ большимъ трудомъ согласился на ея одинокія прогулки по полямъ или въ лѣсу. Сотни разъ Колетта предлагала провожатаго, но американочка вооружалась противъ всякаго стѣсненія въ этихъ случаяхъ и ей пришлось уступить. Мишель, рѣшившій вообще не брать на себя роли опекуна, чувствовалъ себя тѣмъ менѣе имѣющимъ на это право въ одномъ исключительномъ случаѣ, который его глубоко трогалъ тѣмъ постоянствомъ, съ какимъ эта вѣтреная Сюзанна отдавала каждую недѣлю бѣдной семьѣ, жившей у опушки лѣса, лучшее чѣмъ деньги — нѣсколько часовъ своей веселой жизни.

Однажды она изложила свои теоріи насчетъ благотворительности.

— Видите ли, Мишель, благотворительныя заведенія недостаточны, нужно имъ помогать, оказывая личную помощь, но помощь разумную, не разбрасывая безпорядочно свои средства, помогать, можетъ быть, самому ограниченному числу бѣдныхъ — все зависитъ отъ суммы, которой располагаешь, — помогать имъ и посвящать имъ также хотя немного своего времени и своего сердца. Я небогата, но я могла бы прекрасно раздать здѣсь или тамъ монету въ десять су, пару чулокъ, платьице… Чтобы получилось, если бы я такъ поступала? Помощь, которую я приносила бы каждому изъ этихъ бѣдняковъ, была бы настолько незначительна, что ихъ нищета не была бы нисколько облегчена. Вмѣсто этого, я избрала одну семью, семью Мишо, и всѣ монеты въ 10 су, всю одежду, все время, которое я могу дать, я имъ даю. Это немного, я знаю, — и я не хвалюсь, что избавляю ихъ отъ нужды, своихъ бѣдняковъ — дѣда и внучку, работающихъ насколько хватаетъ ихъ слабыхъ силъ, чтобы замѣнить подлѣ дряхлой бабушки и еще малолѣтнихъ дѣтей, умершихъ отца и мать, — но у меня по крайней мѣрѣ есть радостное сознаніе, что удается облегчить немного ихъ бремя. Они рады меня видѣть, я имъ даю совѣты… да, сударь, и очень хорошіе совѣты! Я разговариваю со старухой, я браню малютокъ, когда они грязные, я даже сама ихъ иногда мою! Затѣмъ, когда они послушны, я имъ приношу гостинцевъ, а въ это время Марсьеннъ, старшая дочь, очень искусная кружевница, работаетъ не отрываясь… Кажется, дѣти стали болѣе послушными въ школѣ съ тѣхъ поръ, какъ я провѣряю баллы, и дѣдушка утверждаетъ, что все стало въ домѣ болѣе благообразно съ тѣхъ поръ, какъ я научила Марсьенну хорошо убирать комнаты и ставить цвѣты въ каменные горшки. Дѣдушкѣ нравится видѣть въ домѣ цвѣты.

Да, да, прибавила Сюзи, видя, что Мишель улыбается, что это ему нравится… Я не поэтична, и однако мнѣ кажется, что не мѣшаетъ примешивать къ жизни бѣдныхъ людей крупицы самой простой поэзіи. Это еще идея моей бабушки! Я также снабдила Мишо книгами, не фабричнымъ издѣліемъ, а забавными исторіями, живыми… Такимъ образомъ, они хоть на моментъ отвлекаются отъ своей монотонной жизни. Право, Мишель, у меня сознаніе, что я сдѣлала добро Мишо… А черезъ нихъ я доставила себѣ столько удовольствія!

Это исповѣданіе своихъ убѣжденій восхитило Мишеля. Кукла имѣла не только хорошо уравновешенный умъ. Она имела сердце, а сердце и умъ соединялись въ желаніи и совершеніи добра. Онъ былъ снисходителенъ къ велосипедисткѣ, делавшей добрыя дѣла, и устроилъ такъ, что монеты въ 10 су стали гораздо многочисленнѣе въ кошелькѣ, который предназначался Сюзанной Мишо. Но онъ выказалъ себя менѣе податливымъ къ „американизму“ своей невѣсты, когда онъ ее увидѣлъ однажды вечеромъ, послѣ обѣда въ Кастельфлорѣ танцующей „skirt-dance“ передъ двадцатью лицами съ самоуверенностью и мастерствомъ, смутившими его.

Этотъ „танецъ юбки“, движенія котораго приближаются довольно близко къ иллюстрированнымъ Лойей Фюллеръ [29] и производящимъ съ нѣкоторыхъ поръ фуроръ въ Англіи и въ Америке, былъ однимъ изъ большихъ талантовъ миссъ Севернъ. Она его танцовала безъ усилій, легко, съ трепетной граціей порхающей бабочки, въ своей длинной, развевающейся фуляровой блузѣ цвета „mauve“, около 20 метровъ въ окружности, которая поднималась при движеніи ея рукъ, образуя какъ бы два крыла, и действительно вызывала представленіе о бабочке, большой красивой бабочке. Моментами поза ея рукъ, головы, откинутой назадъ, ноги, согнутой для скользящаго па, обрисовывали подъ шелковистой матеріей изящное совершенство бюста, таліи, всего этого тонкаго и стройнаго тела, и сообразно фигурамъ танца, хорошенькая кокетливая головка съ сіяющими отъ радости глазами качалась улыбающаяся или пряталась наполовину въ складки платья „mauve“… Очаровательное зрелище!

Было невозможно отрицать наивную и вместѣ съ темъ женственную прелесть этого граціознаго созданія, такъ же совершенно невозможно не любоваться, хотя бы помимо воли, восхитительной живой маленькой статуеткой, окруженной обширнымъ и мягкимъ одеяніемъ. Мишель долженъ былъ сознаться себѣ самому въ могуществѣ этого очарованія, которому онъ не могъ не подчиниться, но онъ вспомнилъ, что и другіе были тутъ, кроме него; ему казалось, что онъ читалъ въ ихъ глазахъ то, что онъ испытывалъ самъ, и мысль эта стала ему ненавистна, возмутила его неожиданно, причинивъ ему почти ощущеніе физической боли.

Моментъ спустя, Сюзанна случайно очутилась возлѣ молодого человѣка, и она увидѣла, что онъ не раздѣлялъ общаго восторга.

— Какой вы, однако, угрюмый! — замѣтила она весело, еще возбужденная своимъ тріумфомъ.

Мишель упрямо уставился глазами на коверъ; наконецъ онъ поднялъ голову.

— Послушайте, Сюзи, — сказалъ онъ, — этотъ танецъ мнѣ настолько не понравился, что развѣ только будучи болѣе лицемѣрнымъ, чѣмъ это въ моей натурѣ, я бы могъ васъ за него похвалить.

— „Skirt-dance“ васъ шокируетъ, дорогой? Но вѣдь только это и видишь во всѣхъ гостиныхъ.

— Это возможно, но я вамъ сознаюсь, что до сихъ поръ я его видѣлъ только въ Фоли-Бержеръ и что мнѣ было очень непріятно видѣть его сегодня здѣсь.

Миссъ Севернъ засмѣялась нѣсколько принужденнымъ смѣхомъ.

— Это безобразно?

— Нѣтъ, это… черезчуръ красиво…

— Вы находите невѣсту слишкомъ прекрасной! — сказала она опрометчиво.

Мишель на нее посмотрѣлъ и очень легкая улыбка мелькнула у него на губахъ, между тѣмъ какъ выраженіе довольно трудно-опредѣлимое быстро озарило его темные глаза.

— Именно, — согласился онъ.

Розовая краска залила лицо миссъ Севернъ, и она опять разсмѣялась, качая головой, какъ ребенокъ.

— Хотите мнѣ оказать одолженіе, — продолжалъ Мишель очень серьезно этотъ разъ, — не танцуйте болѣе этотъ танецъ?

Она, казалось, взвѣшивала свое рѣшеніе.

— Вы будете очень, очень довольны?

— Вполнѣ доволенъ.

— И вы будете очень, очень милы? „en pour“ [30], какъ говоритъ Антуанетта.

— Настолько, по крайней мѣрѣ, сколько это въ моей власти, — да.

— Ну, пусть будетъ такъ, я не буду болѣе танцевать skirt-dance… теперь во всякомъ случаѣ.

Мишель изумился этой покорности; онъ думалъ, что терпѣливой кротостью онъ сумѣетъ удержать свою невѣсту отъ ея маленькихъ эксцентричностей; онъ лично поздравилъ себя за то, что былъ твердъ и имѣлъ мужество высказать свои нравственные принципы, очень разумные.

Онъ не зналъ, поняла ли Сюзанна сама это, — что вся его твердость могла оказаться напрасною. Если Мишель восторжествовалъ надъ непріученной къ дисциплинѣ Сюзанною — это было, на самомъ дѣлѣ, слѣдствіемъ комплимента, найденнаго ею вѣроятно болѣе лестнымъ, чѣмъ всѣ остальные, слышанные ею въ этотъ вечеръ. Этотъ комплиментъ былъ едва замѣтно выраженъ тѣмъ, который никогда не обращался съ ними къ маленькой Заннѣ, за исключеніемъ развѣ, когда хвалилъ ея посадку на лошади, ловкость въ теннисѣ или ея доброту въ отношеніи Мишо… Но Сюзанна могла его прочесть въ глазахъ суроваго рыцаря башни Сенъ-Сильвера.

Къ тому же Мишель не воспользовался этимъ первымъ успѣхомъ, чтобы часто взывать къ духу покорности, который, ему казалось, онъ угадалъ въ этотъ вечеръ въ своей невѣстѣ.

Даже легкія тучки бывали настолько рѣдки на ихъ небосклонѣ, что болѣе тонкій наблюдатель могъ бы обезпокоиться этимъ постоянствомъ хорошей погоды.

Что же касается Тремора, онъ съ благодарностью цѣнилъ это и временами чувствовалъ себя удивительно спокойнымъ, довольнымъ, если не счастливымъ, а это то, чего онъ желалъ.

Хотя онъ самъ не сознавался себѣ въ этомъ, присутствіе женщины въ его жизни было ему пріятно.

Оно становилось ему дорого, это сердечное братское товарищество, плѣнявшее при томъ чѣмъ-то болѣе нѣжнымъ, болѣе тонкимъ, неизмѣнно сопровождающимъ даже самую спокойную дружбу мужчины съ женщиной. Это „нѣчто“- цѣлая бездна, которую иногда ничѣмъ нельзя заполнить, отдѣляетъ его отъ любви и, однако, кажется будто оно, по таинственному соотношенію, хранитъ въ себѣ особенную нѣжность, заимствованный отъ соприкосновенія съ любовью ароматъ, подобно тому, какъ растенія безъ запаха остаются пропитанными острымъ и почти неопредѣлимымъ ароматомъ отъ прикосновенія къ опьяняюще душистому цвѣтку.

Это товарищество становилось ему дорого, не поглощая его, не преслѣдуя его своими чарами, когда онъ оставался одинъ; онъ наслаждался имъ на досугѣ, какъ тѣми солнечными лучами, пляску которыхъ подъ листвой онъ любилъ наблюдать и которые такъ рѣдко проникали сквозь толстыя стѣны старой башни.

Мишель выбиралъ обыкновенно для обѣдовъ въ Кастельфлорѣ тѣ очень рѣдкіе дни,когда Колетта никого не приглашала.

Однажды вечеромъ, около семи часовъ, когда онъ входилъ въ маленькую гостиную, г-жа Фовель спросила его съ нѣкоторымъ волненіемъ, не встрѣтилъ ли онъ случайно Сюзанну.

— Сюзанну? нѣтъ; развѣ она вышла? Черезъ минуту пойдетъ проливной дождь, — отвѣтилъ онъ, пожимая руку, дружески протянутую ему г-номъ Фовелемъ, продолжавшимъ читать, наклонившись подъ лампой.

— Она у Мишо уже, Богъ вѣсть, сколько времени, бѣдная малютка! Я начинала безпокоиться, видя, что она не возвращается, когда маленькій Луи пришелъ сообщить, что его бабушка внезапно скончалась, и Сюзанна не захотѣла ихъ покинуть, его сестеръ и его, до возвращенія дѣда, который неизвѣстно гдѣ находится. Лошадей уже запрягаютъ, и я надѣюсь, что Сюзи не уйдетъ раньше пріѣзда кареты.

— Какая храбрая маленькая филантропка! — воскликнулъ г-нъ Фовель, любившій почти отечески свою будущую невѣстку.

Треморъ сѣлъ съ недовольнымъ видомъ.

— Я нахожу даже, что она черезчуръ далеко простираетъ свою филантропію и особенно самостоятельность, — пробормоталъ онъ. — Какъ разъ подходящій часъ и время для молодой дѣвушки быть внѣ дома!

Колетта сдѣлала жестъ полнаго безсилія, и Мишель принялся разговаривать о безразличныхъ предметахъ съ Робертомъ; однако, когда пришли сказать, что карета готова, онъ поднялся.

— Я поѣду за ней, — заявилъ онъ.

Старуха Мишо спала своимъ послѣднимъ сномъ на постели, гдѣ въ продолженіе долгихъ лѣтъ она чахла, неподвижная, какъ брошенная, негодная къ употребленію вещь. Свѣтъ двухъ восковыхъ свѣчей заставлялъ трепетать линію ея худого и какъ бы помолодѣвшаго профиля, выдѣлявшагося на бѣлой подушкѣ, усѣянной цвѣточками. Подлѣ изголовья молились на колѣняхъ старикъ Мишо и Марсьенна, сѣдая голова подлѣ каштановой головки, согнувшееся тѣло, изнуренное нищетой, подлѣ тѣла слишкомъ слабаго и слишкомъ нѣжнаго для борьбы.

Въ едва прозрачной тѣни, освѣщаемой моментами колебаніемъ восковыхъ свѣчей, поперемѣнно то вырисовывались, то исчезали неясныя формы. Сюзанна сидѣла подлѣ закрытаго окна, и казалось, жизнь отсутствовала въ ея взорахъ, устремленныхъ на маленькіе траурные огоньки. Она была очень блѣдна усталой блѣдностью, придававшей худобу ея лицу. Подавляющая тишина тяготѣла на предметахъ, съ которыми, казалось, случилось нѣчто странное, какъ будто ихъ неподвижность зависѣла въ этотъ день отъ какой-то таинственной причины, и по временамъ чудилось, что дыханіе приподнимало бѣлую простыню, гдѣ угадывалась, неясно очерченная и уже ссохшаяся, не дышавшая болѣе грудь.

Мишель остановился подлѣ постели съ непокрытой головой, съ опущеннымъ лицомъ, съ безмолвными губами и съ выраженіемъ серьезнаго волненія на лицѣ, съ тѣмъ почтеніемъ, которое составляетъ какъ бы молитвенное поклоненіе смерти. Затѣмъ онъ подошелъ къ Сюзаннѣ.

— Я вамъ благодарна, что вы пришли, — сказала она вполголоса, немного отрывисто. — Маленькая дѣвочка спитъ, подруга Марсьенны придетъ на эту ночь, я могу уйти…

Услышавъ шепотъ разговора, старикъ Мишо и Марсьенна поднялись, оба плакали. Мишель протянулъ имъ руку безъ лишнихъ словъ, но однако очень сочувственно. Маленькому Луи онъ рѣшилъ оказать помощь, о которой онъ не хотѣлъ здѣсь вызывать мысль, ту помощь, которую слѣдуетъ давать бѣднякамъ, затѣмъ, чтобы они могли спокойно плакать въ горестные, трудные для нихъ часы.

Теперь Мишель думалъ о Сюзаннѣ, только о Сюзанне, испуганный ея блѣдностью, возбужденіемъ ея сухихъ и слишкомъ блестящихъ глазъ. Быстро закутавъ ее въ плащъ, безмолвную, пассивную, не пытавшуюся помогать ему какимъ нибудь движеніемъ, онъ вырвалъ ее отъ благодарившихъ Мишо и увлекъ за собой изъ дома.

По прежнему безмолвная, миссъ Севернъ прижалась въ уголъ кареты; лошади ринулись впередъ.

— Какой грустный день! Колетта очень о васъ безпокоится…

Треморъ произнесъ эти слова машинально и безъ всякаго порицанія. Съ жестомъ чрезмѣрной усталости, Сюзанна не дала ему продолжать.

— Я сдѣлала все, что могла, чтобы никого не безпокоить… Я послала маленькаго Луи, какъ только стало возможно… Я не могла же оставить этихъ трехъ дѣтей однихъ съ ихъ умиравшей, затѣмъ умершей бабушкой… Я сдѣлала, что могла…

— Но, мое дорогое дитя, — воскликнулъ Мишель, — я васъ ни въ чемъ не упрекаю… мнѣ только кажется, что вы черезчуръ много надѣетесь на свои силы.

Она глубоко вздохнула, затѣмъ низкимъ и прерывающимся голосомъ, какъ только что, она принялась разсказывать, что, придя послѣ полудня къ Мишо, она застала бѣдную женщину, заболѣвшую съ утра, въ агоніи, между тѣмъ какъ дѣти, окружавшія ее, не представляли себѣ, что это была уже смерть. Она, Сюзанна, поняла это тотчасъ же. Маленькій Луи побѣжалъ за деревенскимъ врачемъ, за старикомъ Мишо и за священникомъ, но все произошло такъ быстро, ужасно! До возвращенія старика Мишо, нѣсколько минутъ спустя послѣ прихода доктора и священника, все было кончено. Вначалѣ Марсьенна отказывалась вѣрить правдѣ; она цѣловала свою бабушку, звала ее, она…

Бѣдная дѣвушка прервала свой разсказъ:

— О! Мишель, — прошептала она, — если бы вы знали! Мнѣ казалось, что я теряла бабушку и дядю Джона во второй разъ, что… Я себя почувствовала одинокой, такой одинокой, я…

Глубокое рыданіе безъ слезъ потрясло ее всю, она быстро повернулась и спрятала свое лицо въ мягкую подушку кареты.

— Сюзи, моя бѣдная крошка…

Инстинктивнымъ движеніемъ Мишель отдернулъ ее отъ угла кареты, въ которомъ она хотѣла, одинокая, заглушить свое горе и привлекъ ее къ себѣ. То была не ласка, даже не — по крайней мѣрѣ сознательная — любовь брата, въ этомъ стихійномъ порывѣ; только, если бы дитя, приведенное имъ къ умершей бабушкѣ, содрогнулось тѣмъ же самымъ рыданіемъ, можетъ быть, Треморъ привлекъ бы его такимъ же образомъ къ себѣ, прижалъ бы его къ своему страдавшему и понимавшему страданіе сердцу; но это было состраданіе сильнаго къ слабому, твердая и широкая рука, протягиваемая хрупкой рукѣ.

Сюзанна отдавалась ласкѣ, какъ дитя. Въ продолженіе многихъ часовъ она боролась со своими воспоминаніями сироты, со своей женской нервностью, держалась энергично, мужественно, чтобы поддерживать и утѣшать другихъ; изнуренной этими усиліями, ей казались теперь пріятными эти убаюкивающія, успокаивающія слова.

Съ пересохшимъ горломъ, съ горячими глазами, она не плакала больше, но ея лобъ лихорадочно прижимался къ плечу Мишеля, ея рука сжималась въ рукѣ молодого человѣка; по временамъ дрожь пробѣгала по ея тѣлу.

Нѣсколько разъ она пыталась заговорить. Мишель ей не позволялъ этого и говорилъ съ ней самъ очень кротко, утѣшая немного невпопадъ дружескими, сердечными, почти нѣжными словами. Затѣмъ, конвульсивныя движенія стали рѣже, маленькая ручка ослабла, усталая головка покоилась болѣе тихо на его плечѣ.

Мишель замолчалъ, боясь нарушить эту тишину, и нѣсколько минутъ они оставались такъ, безмолвные оба, она разбитая и какъ бы уснувшая въ отеческихъ объятіяхъ.

Карета катилась. Отъ времени до времени свѣтъ какого-нибудь дома мелькалъ въ стеклѣ; дождь шелъ, скучный, монотонный, такой же сѣрый какъ сумерки.

— Я была очень нервна, очень безразсудна, — пробормотала наконецъ Сюзанна.

И, высвобождаясь, она провела рукой по лбу и глазамъ.

— Вамъ лучше? — спросилъ Мишель заботливо.

— Да.

— Вы мнѣ обѣщаете быть сегодня вечеромъ благоразумной, не слишкомъ думать о тѣхъ вещахъ, которыя причиняютъ вамъ огорченія. Постараться убѣдить себя, что если ничто не можетъ вамъ вернуть тѣхъ, кого вы потеряли, вы имѣете теперь новую семью, любящую васъ, заботящуюся о васъ и желающую вашего счастья?

— Да.

Онъ смотрѣлъ на нее внимательно, въ полутьмѣ, пытаясь угадать выраженіе ея измѣнившагося лица. Карета остановилась передъ подъѣздомъ Кастельфлора.

Когда оба проходили черезъ переднюю, Сюзанна остановилась.

— Я васъ не поблагодарила, Мишель. Вы были для меня настоящимъ другомъ… добрымъ, такимъ добрымъ!

Онъ также остановился. Какъ только что въ каретѣ, онъ взялъ руку Сюзанны, затѣмъ подержавъ ее, сжимая въ своей и слегка улыбаясь, онъ обвилъ свою невѣсту немного необычнымъ взглядомъ, который, казалось, шелъ очень издалека и какъ бы сквозь завѣсу.

— Это вы — восхитительно добрая, сказалъ онъ.

VI.

— Прошу васъ, милая барышня, оставайтесь спокойно одинъ моментъ. Одинъ маленькій моментъ. Вамъ надоѣдаетъ позировать? Я это понимаю, вы такая живая, такая естественная! ахъ, чортъ возьми! выраженіе глазъ невозможно схватить!

— Да пейте же вашъ кофе, Лангилль! — воскликнулъ Треморъ, сидѣвшій на верандѣ, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ мольберта и читавшій съ нетерпѣливымъ видомъ.

— Вы неблагодарный, Мишель, — упрекнула Сюзи. — Какъ! Вы упрекаете г-на Лангилля за его усердіе — окончить поскорѣе мой портретъ?

— Я его ни въ чемъ не упрекаю… но я хочу, чтобы онъ пилъ свой кофе горячимъ… Право, смѣшно, уже выходятъ изъ-за стола!

Дѣйствительно, выходили изъ-за стола, но Лангилль, который писалъ уже въ продолженіе болѣе часа до завтрака, чувствовалъ себя въ настроеніи работы. Между тѣмъ какъ г-нъ Фовель, Колетта и г-нъ Бетюнъ, который былъ проѣздомъ въ Ривайерѣ, разговаривали въ курительной за кофе, поданнымъ по восточному, Сюзанна позировала, окруженная золотистымъ свѣтомъ, съ растрепанными волосами, съ сверкающими глазами, съ губами, какъ бы дрожащими еще отъ смѣха или отъ пѣсни.

Ея свѣтлый цвѣтъ лица, ея сѣрое полотняное платье, чайныя розы, завядшія отъ жары въ ея рукахъ, мягкая зелень растеній, обвивавшихъ рѣшетчатую стѣнку веранды, гармонировали съ очаровательнымъ изяществомъ тоновъ.

Въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ миссъ Севернъ добросовѣстно оставалась неподвижной, затѣмъ она очевидно сочла свои усилія достаточными.

— Г-нъ Лангилль, я задыхаюсь! — объявила она, двигаясь въ своемъ ивовомъ креслѣ.

— Отдохните немного, — согласился художникъ.

Въ Парижѣ, въ Ривайерѣ Лангилль былъ завсегдатаемъ дома Фовелей. Колетта и Мишель знали съ дѣтства этого друга ихъ дяди и обходились съ нимъ, какъ съ товарищемъ, какъ въ то отдаленное время, когда художникъ неутомимо принималъ участіе въ ихъ играхъ.

Пятидесяти пяти лѣтъ, невысокій и нескладный, съ простодушнымъ и даже немного бабьимъ лицомъ, Лангилль никоимъ образомъ не осуществлялъ въ физическомъ отношеніи законченный типъ романтическаго или крайне модернистскаго художника. Его ротъ, оттѣняемый слегка усами и не лишенный тонкости, и его буйная чаща волосъ придавали ему оригинальный видъ. Но онъ не стремился изображать живописную фигуру; его талантъ, которому нѣсколько вредила передъ большой публикой слишкомъ искренняя скромность, могъ быть такъ же мало подозрѣваемъ въ комедіанствѣ, какъ и его наружность.

Можетъ быть Лангилль былъ обязанъ своему неизмѣнному прекрасному настроенію духа, не отравляемому чванствомъ, большимъ числомъ своихъ друзей. Очень общительный, онъ любилъ общество въ обширномъ значеніи слова; однако, предпочиталъ маленькія интимныя сборища, завтраки въ тѣсномъ кружкѣ, болтовню вокругъ самовара, разговоры, не слишкомъ банальные, но и не слишкомъ тонкіе, не слишкомъ церемонные, но и не слишкомъ вольные — немноголюдныхъ собраній; — изящную и утонченную роскошь домашняго очага, гдѣ чувствовалось бы искусное и скромное вліяніе женщины. Лангилль предпочиталъ общество женщинъ, молодыхъ или старыхъ, но изящныхъ, умныхъ и тонко воспитанныхъ, всякому другому. „Великій говорунъ передъ Господомъ“, если не великій умъ, Лангилль любилъ, кокетливо настроенный своей слушательницей, все равно 20 или 60 лѣтъ, расположившись съ удобствомъ въ креслѣ, — разсуждать, разсказывать анекдоты, прибѣгая охотно къ пословицамъ, поговоркамъ и т. п., съ робкой заботливостью отдѣлывая фразы и владѣя своей особенной манерой выискивать самое простое слово.

Ахъ! какъ онъ ими любовался, въ качествѣ безкорыстнаго диллетанта, этими прелестными друзьями, этими любезными собесѣдницами! И инстинктивно, чтобы лучше высказать имъ свое удивленіе, прибѣгалъ къ устарѣлымъ выраженіямъ, болѣе старымъ, чѣмъ онъ самъ, и которыя, вызывая ихъ смѣхъ, все таки имъ льстили, такъ какъ эти выраженія не были заимствованы изъ языка обитателей квартала Бютъ Шомонъ.

Сюзанна показалась Лангиллю восхитительной. При видѣ ея онъ вспомнилъ слова Беатриче у Шекспира: „Когда я родилась, звѣзда танцовала на небѣ“ [31]. Эту пляску звѣзды, ему казалось, онъ видѣлъ въ свѣтлыхъ очахъ молодой дѣвушки, слышалъ ея ритмъ въ ея голосѣ.

— Въ ней есть, — говорилъ онъ Колеттѣ, — что-то отъ птички, отъ цвѣтка, отъ прозрачнаго ручейка, да развѣ я знаю еще что? Она молода, весела, чиста, нѣтъ, она нѣчто большее — она сама чистота, веселее, молодость! Присутствие этой „миссъ Весны“ освѣжаетъ меня и дѣлаетъ мой духъ свѣтлѣе.

И онъ просилъ позволенія преподнести своему другу Тремору портретъ этой „миссъ Весны“.

— О! какой у васъ брюзгливый видъ! — замѣтила молодая дѣвушка, проходя мимо Мишеля, по-прежнему занятаго перелистываніемъ иллюстрированныхъ журналовъ, разбросанныхъ на столѣ.

Она вошла въ курительную, налила себѣ кофе и появилась вновь на порогѣ стеклянной двери съ флакономъ въ рукѣ.

— Я вамъ преподнесу своей бѣлой рукой немного шартрезу, г-нъ, мой живописецъ. Вы его заслужили, не правда ли? — сказала она, съ своей забавной манерой говорить, мило приподнимая углы губъ.

— Если сударыня удостоите меня этой милости, — отвѣтилъ Лангилль, поставивъ свою пустую чашку.

Мишель въ свою очередь прошелъ въ курительную.

— Идите выкурить сигару, Лангилль! — закричалъ онъ.

— Мой милый другъ, вы меня соблазняете, но сигары мнѣ вредны.

— Тогда папироску?

— Нѣтъ, благодарю, я болѣе не курю… и затѣмъ, этимъ локонамъ не хватаетъ легкости и… я не желаю во время позированія, — сказалъ художникъ, упрямо принимаясь опять за свою акварель.

— Но у васъ еще достаточно времени!

— Послушай, Мишель, оставь ты этого бѣднаго Лангилля въ покоѣ! — сказалъ смѣющійся голосъ Колетты, пересиливая глухой шумъ разговора Роберта и Бетюна, въ которомъ она только что принимала участіе. Я желаю, чтобы онъ поступалъ по своему усмотрѣнію, бродилъ или работалъ, курилъ или нѣтъ въ зависимости отъ собственнаго настроенія. Въ Кастельфлорѣ онъ у себя! Не такъ ли, дорогой маэстро?

— Благодарю васъ, сударыня, благодарю!

Уже онъ вновь взялся за кисти. Теперь онъ обращался къ Сюзаннѣ, между тѣмъ какъ Треморъ, не настаивая больше, усѣлся въ курительной, не очень далеко отъ двери.

— Добрый Мишель! Какой любезный и предупредительный къ своему старому другу! Посидите еще одинъ моментъ, молю васъ, барышня… Я еще вчера сказалъ Ланкри, говоря о немъ и о васъ: „какая прелестная пара! и какъ пріятно въ нашъ вѣкъ прозы и презрѣннаго расчета встрѣтить нѣжно согласныхъ жениха и невѣсту, жениха и невѣсту, любящихъ другъ друга!…“ Немного болѣе въ профиль, прошу васъ.

— Могу я посмотрѣть?… Ахъ! какъ это красиво… гораздо красивѣе меня, г-нъ Лангилль!

— О! милая барышня, какая ересь!

— Увѣряю васъ… ну, я опять благоразумна.

— Благодарю. Хорошо! Лучъ солнца въ вашихъ волосахъ! Немного налѣво, такъ!… Вы совершаете большія прогулки съ Мишелемъ?

— Верхомъ, да, очень часто.

— Это восхитительно. Въ Ривайерѣ есть прелестные уголки, тропинки, просѣки, полные поэзіи! И Мишель такъ прекрасно понимаетъ простую природу этой мѣстности.

— Развѣ Мишель очень любитъ простую природу?

— Онъ ее любитъ, какъ артистъ, барышня, а артистъ интересуется тысячью вещей, которыхъ обыкновенный наблюдатель не замѣчаетъ даже. Классики искали красоту въ невозможномъ, романтики искали ее въ исключительномъ, но она находится въ легкомъ, обыденномъ, и тамъ-то настоящій художникъ умѣетъ найти ее. Стебель травы, лучъ — и все его существо потрясено!… Не двигайте такъ рукой, ради Бога… Ахъ! милая барышня, какое наслажденіе и какая мука въ одно и то же время васъ рисовать. Какое наслажденіе, когда, чтобы изобразить идеалъ, достаточно скопировать дѣйствительность, но какая мука найти эту дѣйствительность столь же непередаваемой, какъ и идеалъ.

— Вы право нелѣпы съ этимъ портретомъ, мой милый другъ! — сказалъ въ эту минуту Мишель, стараясь принять тонъ шутки.

— Мишель правъ, Лангилль, — подтвердилъ радушно г-нъ Фовель, не бросайте же насъ всѣхъ ради Сюзи, чортъ возьми!

— Сейчасъ, мои дорогіе друзья, сейчасъ… Одну секунду, — сказалъ Лангилль, отодвигаясь, чтобы разсмотрѣть свое произведенiе.

— Мишель, — позвала Сюзанна, — идите полюбоваться.

Мишель послушался приказанія и обратился покорно, хотя неохотно, съ нѣсколькими комплиментами къ художнику.

Пробило половина второго.

— Понмори и Рео явятся скоро… чтобы играть въ крокетъ и въ теннисъ, — воскликнула молодая девушка.

Лангилль привскочилъ:

— Понмори! г-жа Рео! такъ рано! Я не зналъ… Нужно пойти вымыть руки, — говорилъ онъ растерянно, — я отвратителенъ… Не безпокойтесь, Треморъ. Милая барышня, благодарю васъ за терпѣніе.

Онъ разсматривалъ съ печальнымъ видомъ свои выпачканные красками пальцы, затѣмъ взялъ осторожно руку Сюзанны и приложился къ ней губами:

— Вы ангелъ! — добавилъ онъ, удаляясь.

Какъ только онъ вышелъ, Мишель всталъ передъ Сюзанной во весь ростъ со скрещенными руками.

— Сколько разъ вы слышали исторію о стеблѣ травы и о лучѣ, сколько разъ? — спрашивалъ онъ съ чѣмъ-то въ родѣ бѣшенства.

Сюзанна заупрямилась.

— Но я слышала въ первый разъ.

— Въ первый разъ!

— Конечно, въ первый разъ!… Бѣдный, бѣдный, милый Лангилль, вы съ нимъ обошлись грубо! Это неблагородно! А я его люблю, да, я его очень люблю…

— Я его люблю такъ же, какъ и вы, повѣрьте мнѣ… Но мы посмотримъ, когда вы услышите пятидесятый разъ о стеблѣ травы и о лучѣ… Къ тому же у него манера говорить съ женщинами и молодыми дѣвушками, которая мнѣ всегда не нравилась и меня раздражала.

— У Лангилля?

— Да, у Лангилля… Эти вѣчные мадригалы… И эта манера цѣловать вамъ руку! Развѣ это прилично?… Но такъ какъ васъ это забавляетъ, не будемъ объ этомъ говорить.

Сюзанна разразилась смѣхомъ.

— Ужъ не ревнуете ли вы къ Лангиллю? — воскликнула она. — Вы! Къ Лангиллю! Если бы это еще было къ…

— Къ кому, скажите пожалуйста? — перебилъ Треморъ, этотъ разъ выведенный изъ себя.

Молодая дѣвушка посмотрѣла на него съ удивленіемъ. Она знала понаслышкѣ и даже немного изъ собственныхъ наблюденій о вспышкахъ дурного настроенія Мишеля, но эта выходка изъ-за Лангилля ее поставила в тупикъ.

— Не знаю, — отвѣтила она, мужественно встрѣчая опасность, — къ кому бы то ни было, но… О! бѣдный человѣкъ, онъ, находящій насъ такими согласными!

— Мнѣ кажется, это его не касается, наше согласіе.

Автомобиль Понмори въѣзжалъ съ большимъ шумомъ на посыпанный пескомъ дворъ. Миссъ Севернъ поднялась.

— Это въ первый разъ, что мы ссоримся, — сказала она съ большимъ достоинствомъ. — Я васъ считала болѣе вѣжливымъ.

И она вышла, направляясь къ Колеттѣ.

Это дѣйствительно была ихъ первая ссора, но уже много дней она висѣла въ видѣ угрозы, нарушая ровность ихъ обычныхъ отношеній. Сюзи не имѣла времени предаться размышленіямъ. Появленіе г-жи Рео и ея сестры, слѣдовавшее почти непосредственно за пріѣздомъ Понмори, заставило ее поторопиться повести своихъ подругъ къ свѣжей акварели, гдѣ она узнавала себя съ нѣкоторымъ удовлетвореніемъ.

— Это мило, не правда ли? Онъ мнѣ сдѣлалъ немного большой ротъ, но это мило?

— Это прелестно, Сюзанна, маленькое образцовое произведенiе искусства по тонкости и граціи. Этотъ славный Лангилль, какой изящный художникъ!…

Сюзанна бросилась на бамбуковый диванъ, смѣясь, какъ безумная.

— Тереза, милая Тереза, Мишель ревнуетъ къ Лангиллю!

— Къ Лангиллю? — повторила г-жа Рео, смѣясь также.

— О! знаете, наконецъ ревнуетъ…

И миссъ Севернъ весело разсказала, какъ все произошло.

— Какъ бы тамъ ни было Мишель все-таки разсерженъ, — заключила она съ менѣе торжествующимъ видомъ… Но онъ былъ неправъ, следовательно, я не стану делать первые шаги… а такъ какъ и онъ ихъ не сделаетъ, это будетъ комично!

Г-жа Рео устремила на молодую дѣвушку выразительный взглядъ своихъ бархатистыхъ глазъ.

— Могу я быть вполнѣ откровенна при моей дружбѣ къ вамъ, Сюзи?

— О! да.

— Ну, тогда, слушайте меня, не занимайтесь разслѣдованіемъ вашей вины и вины г-на Тремора. Но, когда уѣдутъ докучные посѣтители, вложите мило вашу руку въ руку вашего жениха и скажите ему: „мнѣ кажется, вы были немного неправы, но сама того не желая, я причинила вамъ огорченіе, и я не могу перенести этой мысли…“ Вы увидите, что онъ не будетъ сердиться.

— Однако… — возразила молодая дѣвушка.

Колетта, Лангилль и Понмори, затѣмъ г-нъ Фовель и Мишель заполнили веранду; всѣ спустились въ садъ, и всякій интимный разговоръ сталъ невозможенъ.

— Я думала, вы возвращаетесь въ Сенъ-Сильверъ, — сказала Сюзанна, видя, что Мишель также направляется къ крокету.

— Я перемѣнилъ намѣреніе, — отвѣтилъ онъ сухо.

Въ теченіе партіи, когда Лангилль, увлекшись исторіей, которую разсказывалъ г-жѣ Рео, пропустилъ свою очередь, затѣмъ, ошеломленный порицаніемъ Мишеля, не попалъ въ дугу, Гастонъ Понмори обратилъ вниманіе на дурное расположеніе духа молодого человѣка.

— Самые лучшіе друзья ссорятся во время крокета, — возразила Сюзанна.

И лукавая улыбка освѣтила ея глаза.

Неужели Мишель серьезно сердился на ни въ чемъ неповиннаго Лангилля? Но сама не имѣвшая обыкновенія дуться, Сюзи ненавидѣла эту слабость у другихъ, и вечеромъ, такъ какъ Мишель обѣдалъ въ Кастельфлорѣ, мысль, забавлявшая ее почти весь день, дѣлала ее теперь угрюмой. Что Лангилль раздражалъ Мишеля, это было допустимо, но чтобы неудовольствіе Мишеля отражалось на Сюзаннѣ, это было возмутительно! Заключеніе: и чего этотъ скучный Лангилль не оставался у себя дома!

И молодая дѣвушка меланхолично думала о веселомъ и счастливомъ мѣсяцѣ, слѣдовавшемъ за возвращеніемъ ея жениха, о прекрасныхъ прогулкахъ, объ увлекательныхъ разговорахъ, показавшихъ ей новаго Мишеля. Какъ тепло вспоминалъ онъ ихъ обоюдное обѣщаніе! Какимъ хорошимъ товарищемъ былъ онъ! Сначала Сюзи немного боялась Мишеля: она считала его такимъ холоднымъ, такимъ серьезнымъ, такъ выше себя; затѣмъ, незамѣтно, она рѣшила, что онъ болѣе застѣнчивъ, чѣмъ суровъ, болѣе сдержанъ, чѣмъ холоденъ, и она поняла, что это превосходство безъ позировки имѣло свою прелесть.

Она находила удовольствіе разговаривать съ этимъ страстнымъ любителемъ рыться въ пергаментахъ, не презиравшимъ ея невѣжества; наконецъ, Мишель, не желая жертвовать собой Сатанѣ, его великолѣпію и его дѣяніямъ, казалось, понималъ, что маленькая Занна могла любить свѣтъ и давалъ согласіе, чтобы она въ немъ забавлялась со всѣмъ пыломъ своей жизнерадостной молодости.

Въ то время счастливаго мира, чтобы найти поводъ къ какому нибудь упреку, миссъ Севернъ пришлось бы искать долго и много; и тогда даже она могла бы найти лишь такіе мелкіе поводы, которые конечно не заслуживали, чтобы обращать на нихъ вниманіе… Эти мелочи пожалуй мучили ее немного больше, чѣмъ она въ этомъ себѣ сознавалась, но она не вѣдала наслажденія растравлять полученныя раны и прилагала напротивъ усилія относиться къ нимъ съ благотворнымъ равнодушіемъ.

Что она вспоминала съ полнымъ удовлетвореніемъ — это нѣжную доброту Мишеля въ день смерти бѣдной старухи Мишо, и новое для нея чувство полнѣйшаго довѣрія къ нему, успокоившее тогда ту нервную тоску, тѣ болѣзненныя воспоминанія, отъ которыхъ она страдала. Въ этотъ день Сюзанна почувствовала, что она не была одинока и на слѣдующій день это ободряющее впечатлѣніе еще болѣе утвердилось. Затѣмъ, почти тотчасъ же все перемѣнилось. Изо дня въ день Мишель становился все болѣе угрюмымъ, но также и болѣе свѣтскимъ.

Теперь онъ принималъ всѣ приглашения вмѣстѣ съ Фовелями и только иногда избѣгалъ пріемовъ въ Кастельфлорѣ; но по аномаліи, чѣмъ болѣе онъ ѣздилъ въ свѣтъ, тѣмъ менѣе, казалось, ему тамъ нравилось, и его привѣтливость измѣнялась въ обратномъ отношеніи къ его видимому интересу къ обществу. Даже поверхностно наблюдая за Мишелемъ, легко можно было увидѣть, что, если къ нѣкоторымъ избраннымъ онъ благоволитъ, какъ напримеръ, къ Жаку Рео и его женѣ или еще къ этой непріятной и жеманной г-жѣ де Лоржъ, преслѣдовавшей его своей болтовней, — другія лица, между обычными гостями Кастельфлора, внушали ему съ нѣкотораго времени нѣчто въ родѣ антипатіи. Такъ напримеръ, онъ часто сердился на Поля Рео, не взлюбилъ всѣхъ Понмори, не пропускалъ ни одного случая противорѣчить этому бѣдному Раймонду Деплану и не могъ болѣе выносить Лангилля.

Наконецъ, онъ сталъ порицать Сюзанну при всякомъ случаѣ, хотя не открыто, глухо, взглядами и молчаніемъ, выводившими ее изъ себя.

Всякій пустякъ раздражалъ Мишеля; маленькіе „американизмы“, которые онъ раньше извинялъ, вскорѣ, это очевидно, будутъ названы непристойными эксцентричностями. И ни одного дружескаго взгляда, никогда ни одного комплимента, нѣжнаго слова! У Мишеля были „правила“… и затѣмъ, онъ былъ гордецъ! Сначала онъ старался обуздывать свою гордость, поступать противъ своихъ слишкомъ суровыхъ правилъ, но его властолюбивый нравъ взялъ вскорѣ верхъ надъ этими миролюбивыми намѣреніями. Мишель желалъ маленькую, очень спокойную, очень сдержанную жену, очень хозяйственную, товарища, друга, — пусть будетъ такъ, но друга, который существовалъ, дышалъ бы только для него одного! Ахъ! Несчастный, какъ онъ попался! Она была красива и весела, и плѣнительна, и безумно любила удовольствія, невѣста Мишеля, и она останется такой, будетъ смѣяться, веселиться и ею будутъ восхищаться!… Что тутъ дурного?…

Сердиться изъ-за Лангилля!

— Нужно, необходимо, чтобы мы помирились, — повторяла Сюзанна, желая еще въ тотъ же вечеръ помириться съ Треморомъ, такъ какъ молодой человѣкъ уѣзжалъ на слѣдующій день на цѣлыхъ три дня.

— Но какъ намъ помириться? какъ? — продолжала она себя спрашивать, въ то время, какъ Треморъ разговаривалъ съ Робертомъ и Колеттой, отвѣчая только лаконически съ холодной и церемонной вежливостью своей невѣстѣ.

Бѣдная, добрая Тереза! Какія иллюзіи составляла она себѣ и какъ мало она знала Мишеля!

Послѣ обѣда, однако, когда Треморъ по своей привычкѣ пошелъ курить на террассу, она нагнала его и облокотилась подлѣ него на перила.

„Что нужно дѣлать?“ — думала она, видя, что онъ не замѣчаетъ или дѣлаетъ видъ, что не замѣчаетъ ея присутствия. И она вновь подумала о совѣтѣ Терезы. Ему легко можно было послѣдовать. Мишель выпрямился, съ папироской во рту, съ рукой на каменныхъ перилахъ; ничего проще, какъ придвинуть къ этой рукѣ другую руку, и сдѣлать такъ, какъ сказала Тереза. Одинъ моментъ Сюзи соблазнялась рискнуть на это; нужно было только небольшое мужество. Ну!… Но что скажетъ Мишель? Если онъ скажетъ что нибудь злое или если посмѣется, или даже если онъ будетъ имѣть удивленный видъ, Сюзанна прекрасно сознавала, что она ему этого никогда не проститъ.

Она положила свою руку въ нѣсколькихъ сантиметрахъ отъ руки молодого человѣка. Боже мой! Онѣ казались созданными, чтобы соединиться, эти двѣ руки, такія спокойныя въ эту минуту, такія миролюбивыя, одна подлѣ другой! И наконецъ, это не въ первый разъ будетъ, что маленькая ручка почувствуетъ себя въ большой… Сюзанна еще колебалась, но то мужество, котораго она молила у самой себя, не являлось; нѣтъ, нужно прибѣгнуть къ другому способу примиренія. Для Сюзи, которая не была Терезой, и для Мишеля, не бывшаго г-номъ Рео, лучшая тактика заключается въ томъ, чтобы забыть ссору и разговаривать, какъ обыкновенно. Тогда она храбро произнесла первую пришедшую ей на умъ банальность.

— Мишель, — сказала она, — могу я читать романъ Терье?

— Какой, мой другъ? Терье написалъ большое число романовъ, — отвѣтилъ довольно сухо Мишель.

Теперь не противъ Лангилля, но, вѣроятно, противъ себя самого, онъ былъ раздраженъ въ эту минуту, и это состояніе духа плохо настраивало его въ пользу другихъ.

— Послѣдній вышедшій, — сказала снисходительно молодая дѣвушка.

— Ну?

— Я васъ спрашиваю, могу ли я его читать; Колетта меня упрекаетъ, что я вообще не въ курсѣ новинокъ.

— Я не знаю, я его не читалъ.

— Ахъ! это конечно достаточная причина.

Мишель принялся вновь курить, устремивъ глаза на уже темный паркъ; черезъ нѣсколько минутъ Сюзанна начала вновь:

— Вы знаете, Пепа больна?

— Ваша лошадь? Да. Я ее даже осмотрѣлъ сегодня; это ничего.

Новое довольно продолжительное молчаніе.

— Мишель, я нахожу г-жу Рео очаровательной; чѣмъ болѣе я ее знаю, тѣмъ больше я ее люблю,

— Ахъ! тѣмъ лучше.

— Мы будемъ часто видѣться съ ними въ Париже, неправда ли? когда… когда мы будемъ женаты.

— Съ кѣмъ?

— Съ Рео.

— Если вамъ будетъ угодно.

Часы подвигались, но только часы, а не дѣла Сюзанны. Мишель долженъ былъ уѣхать. Смутно молодая дѣвушка сознавала, что что-то въ отношеніяхъ между нею и ея женихомъ будетъ непоправимо разбито, если они разстанутся такъ, и она испытывала тоску.

— Мишель, — сказала она вдругъ, дѣлая надъ собой большое усиліе, — какъ вы были несправедливы къ этому бѣдному Лангиллю во время крокета!

— У него страсть играть, а онъ не умѣетъ держать молотокъ, — отвѣтилъ съ убѣжденіемъ молодой человѣкъ, какъ будто бы выигрывать партіи въ крокетъ было однимъ изъ самыхъ важныхъ интересовъ его жизни.

— Я этого не отрицаю, но намъ нуженъ былъ восьмой.

— Основательная причина! Я бы взялъ два шара.

— Послушайте Мишель, — сказала мягко молодая дѣвушка, — сознайтесь, что крокетъ васъ вовсе не такъ интересуетъ, а вы были просто въ дурномъ расположенiи духа?

Мишель съ нетерпѣніемъ бросилъ папиросу.

— Сюзанна, мы уже поссорились изъ-за этого… Лангилля. Я согласенъ съ вами, что у меня былъ довольно глупый взрывъ гнѣва, но вы дурно поняли мои слова.

— Пусть будетъ такъ; не будемъ спорить объ этомъ. Мнѣ хотѣлось бы только, чтобы ни одно облако не существовало между нами изъ-за такой ничтожной причины, Мишель.

— Сюзи, что мнѣ было досадно, это то, что вы сказали, будто я ревную. Ревновать — мнѣ, къ Лангиллю! Вотъ странная идея! Вы вѣдь вѣрите, Сюзи, что я не ревновалъ къ Лангиллю? Къ тому же я вовсе не ревнивъ по природѣ, — окончилъ онъ безъ смущенія и въ этотъ моментъ почти вѣря тому, что говоритъ.

— Однимъ словомъ, все забыто, не такъ ли? — сказала молодая дѣвушка. — Друзья?

— Друзья, Сюзи.

Онъ взялъ и пожалъ руку, протянутую ему; такимъ образомъ разговоръ окончился такъ, какъ бы могъ начаться; но это все таки было не то же самое, и Сюзи это чувствовала, хотя она себя поздравила съ тѣмъ, что оказалась ловкимъ дипломатомъ.

Размышленія Мишеля въ то время, какъ онъ возвращался пѣшкомъ въ башню Сенъ-Сильвера, были къ тому же менѣе всего оптимистическія. Они клонились къ тому плачевному заключенію, что Сюзанна и онъ рѣшительно не понимали другъ друга, и что всякое дѣйствительное согласіе между ними представлялось все менѣе и менѣе возможнымъ.

О! какъ опасно оставаться идеалистомъ, несмотря ни на что! Въ продолженіе болѣе мѣсяца онъ представлялъ себѣ, что онъ наконецъ достигъ этого относительнаго счастья, состоявшаго въ спокойствіи, мирной привязанности, нѣжной интимности, къ которому онъ стремился. Сюзи конечно не была той женщиной, въ которую онъ могъ влюбиться, но одно мгновеніе ему казалось, что онъ нашелъ въ ней друга, прелестнаго, желаннаго „товарища“, о которомъ мечталъ. Прежде всего его очаровалъ этотъ изящный и рѣшительный умъ; затѣмъ въ одинъ вечеръ онъ видѣлъ свою невѣсту у изголовья умершей, полную смиренія, и онъ самъ почувствовалъ свое сердце столь эгоистичнымъ подлѣ этого дѣтскаго сердца, широко раскрытаго для любви къ ближнему! Въ тотъ вечеръ волненіе, охватившее Мишеля, было глубокое, сильное… Но на слѣдующій день пришлось все таки убѣдиться, что молодая девушка, такъ нѣжно благодарившая его въ передней Кастельфлора, была та же, которая танцовала „skirt-dance“, не боялась при случаѣ выкурить папироску, любила до безумія красивые туалеты и вальсы и которая никогда бы не согласилась выйти замужъ за человѣка безъ средствъ.

Чтобы глубже проникнуть въ эту двойственность личности, Мишель хотѣлъ видѣть Сюзанну въ свѣтѣ, онъ за ней тамъ наблюдалъ. Теперь онъ убѣдился: миссъ Севернъ была рѣшительно и прежде всего кокетка, маленькая дьявольская кокетка, которая до самозабвенія опьянялась своей собственной прелестью и тупоумной лестью окружавшихъ ее. Но если Мишель чувствовалъ мало симпатіи къ молодымъ эксцентричкамъ, то кокетокъ онъ ненавидѣлъ!

Это было непобѣдимое отвращеніе. Онъ ими гнушался и изъ убѣжденія и инстинктомъ. Когда же онъ невольно далъ слегка почувствовать это, онъ удивилъ, нагналъ скуку на молодую дѣвушку и… развѣ не усмотрѣла она въ этомъ ревность? Ревность — и къ Лангиллю… дурочка! Какъ она не поняла, что, если ея женихъ не могъ безъ возмущенія слушать салонную болтовню этого стараго чижа, то это было изъ принципа, изъ уваженія къ человѣку… Ревнуетъ! Сюзанна, вѣроятно, представляла себѣ, что, по примѣру Деплана и ему подобныхъ, онъ не могъ видѣть хорошенькаго личика, чтобы тотчасъ же изъ-за этого не потерять разсудокъ.

Разсуждая все время такъ, Мишель приближался къ башнѣ Сенъ-Сильвера, усталый отъ Сюзанны, усталый отъ себя самого. Ахъ! ужасно усталый! И онъ сожалѣлъ о своей ссорѣ съ миссъ Севернъ и больше всего сожалѣлъ онъ о прежнемъ покоѣ.

Зачѣмъ убаюкивалъ онъ себя такими нѣжными иллюзіями тогда въ тиши деревни, сидя въ каретѣ, мягко катившейся по дорогѣ? Какіе нелѣпые планы создавалъ онъ, потому только, что впечатлительная дѣвочка плакала на его плечѣ?

Сюзанна — кокетка, — что ему до этого? Развѣ онъ не предполагалъ этого уже въ самомъ началѣ ихъ товарищескаго союза? Не была ли Колетта также кокеткой, и не покорился ли Мишель съ самаго начала тому, чтобы имѣть жену кокетку, легкомысленную и даже эксцентричную? Развѣ онъ, подобно другимъ, выбиралъ свою жену между многими? Нѣтъ, обстоятельства, глупый рокъ ему ее навязалъ.

Итакъ, онъ предоставитъ Сюзаннѣ поступать по своему, оставляя за собой право рѣшительно вмѣшаться только въ томъ случаѣ, когда этого потребуетъ его достоинство. Но безпокоиться изъ-за вѣтреницы, маленькой, неразумной, шальной особы, стараться ее перевоспитать… никогда, конечно!

И только послѣ того, какъ Мишель, много разъ пробѣжавъ этотъ, все тотъ же, кругъ мыслей, счелъ себя вполнѣ образумившимся, онъ уѣхалъ въ Парижъ, гдѣ провелъ три дня.

VII.

Во время этихъ трехъ дней прогулки, визиты, обѣды слѣдовали такъ непрерывно другъ за другомъ, что Сюзи, едва успѣвавшая выспаться, не имѣла времени для размьішленій. Даже въ Кастельфлорѣ большую часть ея свободнаго времени отнимала Колетта, которая не завязывала ни одной ленты, не посовѣтовавшись съ ней, или дѣти, которыхъ она обожала и чьи ласки и игры часто ее увлекали; другую часть времени она назначала для своего туалета, занимавшаго и озабочивавшаго ее тѣмъ больше, что ей удавалось чудо — быть хорошо одѣтой и до безконечности измѣнять видъ своихъ платьевъ, не тратя много денегъ.

Въ утро четвертаго дня Колетта рѣшила пригласить Рео въ этотъ день къ обѣду, и Сюзанна, восхищенная этой мыслью, взяла на себя это порученіе, отказываясь по своему обыкновенію отъ провожатыхъ; сидя на высокой подушкѣ экипажа, она сама, своими нервными и нѣжными руками, правила лошадьми.

Когда миссъ Севернъ, тоненькая въ своемъ платьѣ ампиръ, вышитомъ цвѣточками, открыла дверь гостиной Рео, ея щеки отъ поѣздки по полному свежести лѣсу разукрасились румянцемъ, и глаза ея блестѣли, какъ звѣзды, подъ большой шляпой, подбитой бѣлымъ тюлемъ.

— Изъ какой красивой картины начала столѣтія спустились вы, милая барышня? — спросилъ весело Жакъ Рео.

— Льстецъ!

Она протянула руку Жаку, отвѣчая ему улыбкой на его улыбку, затѣмъ она замѣтила Раймонда Деплана, двоюроднаго брата г-жи Сенваль, низко ей кланявшагося, и опять новое shake-hand [32] съ улыбкой.

Ея веселая улыбка изъ подъ этой свѣтлой шляпы, посылала какъ бы лучъ свѣта въ маленькую комнатку.

— Какъ поживаетъ Тереза? — сказала она. — Нѣтъ, благодарю, я не сяду, я сейчасъ ѣду, но раньше узнайте причину моего утренняго визита: „г-нъ и г-жа Фовель просятъ г-на и г-жу Рео, м-ль Симону Шазе и г-на Поля Рео, сдѣлать имъ честь отобѣдать сегодня въ Кастельфлорѣ“… безъ церемоніи, само собой разумѣется, да и напрасно объ этомъ говорить: неправильная форма приглашенія это достаточно доказываетъ. Но въ деревнѣ, какъ въ деревнѣ! Вы не отвѣчаете?

Жакъ колебался.

— Ваше приглашеніе ужасно соблазнительно, м-ль, и однако я боюсь, что намъ нужно будетъ отказаться отъ удовольствія его принять.

— Почему же?

— М-ль, мы обѣдали въ пятницу въ Шеснэ, въ Кастельфлорѣ въ субботу, въ воскресенье у Рьежъ, а въ понедѣльникъ мы имѣли удовольствіе принимать нашихъ друзей у себя, ну а сегодня вторникъ!

— Въ деревню ѣздятъ для отдыха, — замѣтилъ философски Депланъ.

— По крайней мѣрѣ съ такимъ похвальнымъ намѣреніемъ, продолжалъ г-нъ Рео, и вотъ почему, сударыня, я боюсь, что было бы очень неблагоразумно для Терезы и Симоны выѣзжать еще и сегодняшній вечеръ. Увы! моя отвѣтственность, какъ главы семьи, обязываетъ меня быть очень откровеннымъ.

— Черезчуръ даже, сударь! Но я повидаюсь съ Терезой, и если она откажется, я съ вами поссорюсь.

Когда миссъ Севернъ направлялась къ двери, она повернула голову въ сторону Раймонда Деплана, разсматривавшаго ее очень внимательно, что ее однако ни мало не смутило.

— Мы получили приглашеніе отъ г-жи Сенваль. Какая восхитительная идея этотъ балъ, зеленый и „mauve“! Я безумно ему рада!

— „Mauve“ — туалеты молодыхъ женщинъ, свѣтло-зеленый — туалеты молодыхъ дѣвушекъ, зеленые и „mauve“, цвѣты, декорирующіе гостиныя; зеленый и „mauve“ — котильонъ!

— Ахъ, будетъ котильонъ! — сказала опять съ восхищеніемъ Сюзанна.

— Восхитительный котильонъ, м-ль, я могу тѣмъ болѣе говорить о немъ со знаніемъ дѣла, что мнѣ выпадаетъ пріятная обязанность вести его съ моей кузиной Маргаритой.

— Боже мой! какъ это должно быть интересно вести котильонъ, — воскликнула Сюзанна съ такимъ искреннимъ порывомъ, что оба мужчины разсмѣялись.

— О! — сказалъ Депланъ, — если бы я могъ выбирать свою помощницу! Такъ какъ я этого не могъ, не окажете ли вы честь предоставить мнѣ первый вальсъ, вашъ первый вальсъ.

— Охотно.

Затѣмъ Сюзанна слегка поклонилась и, грозя пальцемъ г-ну Рео, бросившемуся сопровождать ее къ Терезѣ:

— Оставайтесь, оставайтесь, я знаю дорогу, — сказала она. — Я хочу поговорить съ Терезой совсѣмъ одна! До свиданія, сударь!

Но г-жа Рео дала почти такой же отвѣтъ, какъ ея мужъ.

— Четыре дня сряду и при томъ, когда мы ведемъ эту жизнь въ продолженіе двухъ мѣсяцевъ. Вѣдь это ужасно, моя дорогая! Мы ужъ только что отвѣтили отказомъ г-ну Деплану, приглашавшему насъ отъ имени г-жи Сенваль. Какъ это тяжело вызвать такимъ образомъ неудовольствіе всѣхъ своихъ друзей, ваше и Колетты въ особенности, Сюзанна!

— Колетта будетъ мной очень недовольна, я васъ предупреждаю; она меня побранитъ.

— Развѣ когда нибудь кто нибудь могъ васъ бранить?

— Ахъ, моя дорогая, конечно; есть лица, которыя меня бранятъ, возьмите хотя бы Мишеля!

— О! вотъ чему я не вѣрю.

— Вы ошибаетесь, Мишель бываетъ очень сердитый. Вы вѣдь его видѣли съ Лангиллемъ!

— Да, вѣрно! Кстати, что съ нимъ, съ этимъ бѣднымъ Лангиллемъ?

— Съ нимъ ничего… впрочемъ, я не знаю. Мишель очень странный, онъ ненавидитъ людей такъ, изъ причуды. Такъ напримѣръ, онъ не находитъ достаточно презрѣнія, когда говоритъ о своемъ другѣ Депланѣ.

— О! послушайте, откровенно говоря, Сюзанна, это меня удивляетъ, что г-нъ Депланъ когда либо могъ быть другомъ г-на Тремора; онъ такое ничтожество!

— Ничтожество? — сказала снисходительно молодая дѣвушка… — О! онъ не орелъ, но онъ смѣшной, онъ меня забавляетъ. У него видъ, когда онъ говоритъ глупости, спокойный, невозмутимый, точно грузный черный котъ, котораго я такъ люблю.

— Сюзанна, сознайтесь, что онъ вами очень восхищается и говоритъ вамъ кое-что объ этомъ?

— Можетъ быть! Что подѣлаешь? Есть люди гораздо болѣе умные, чѣмъ Депланъ, и съ которыми мнѣ скучно.

— Вы немножко… не кокетка ли, Сюзи?

Миссъ Севернъ опустила свои длинныя рѣсницы и, смотря въ сторону, вздохнула.

— Это развлекаетъ.

— А если изъ-за этого г-нъ Треморъ не любитъ г-на Деплана?

— Не любитъ! Не любитъ болѣе, моя дорогая! Ба! Онъ его вновь полюбитъ. Не стать же мнѣ неучтивой, чтобы нравиться Мишелю!… Ахъ! если бы я поворачивалась спиной ко всѣмъ тѣмъ, кто меня раздражаетъ. Къ г-жѣ де Лоржъ, напримѣръ!

— Ее можно не замѣчать.

— Но вѣдь это бьющая на эффектъ, нахальная, плохо воспитанная особа! Она считаетъ себя красивой, а накрашена и носитъ парики! Я не понимаю, какъ Колетта можетъ принимать эту женщину… А Мишель находитъ ее остроумной!

— Я не вполнѣ понимаю, когда рѣчь идетъ объ ея умѣ, причемъ тутъ парикъ?

— Да, да; о! она меня возмущаетъ!

И Сюзи прикусила губу, теребя ручку своего зонтика.

— Но, Тереза, моя прелесть, я здѣсь вовсе не затѣмъ, чтобы говорить объ этой ужасной г-же де Лоржъ. Вы должны быть у насъ сегодня вечеромъ.

Молодая дѣвушка удвоила свои просьбы, но Тереза отвѣчала по прежнему своимъ кроткимъ голосомъ:

— Жакъ такъ сказалъ, Жакъ предпочитаетъ!…

— Вы ему, значить, повинуетесь слѣпо, вашему Жаку? — воскликнула миссъ Севернъ, истощивъ всѣ доводы.

— Слѣпо? О! какъ сказать… только я не люблю ему противорѣчить.

— Это нехорошо, что вы балуете его такъ. Вотъ вамъ мой совѣтъ, моя милая Симона, — объявила Сюзи, цѣлуя дружески вошедшую м-ль Шазе. — Не выходите замужъ; когда выходишь замужъ, нельзя больше дѣлать того, что хочешь.

Дѣвушка засмѣялась милымъ застѣнчивымъ смѣхомъ:

— О! Сюзанна, мой мужъ и я, мы будемъ всегда желать одного и того же.

— Мой мужъ и я! Какъ вамъ нравится эта маленькая дѣвочка! — сказала Сюзанна, гордившаяся своими 22 годами. — Вы ужъ думаете, Симона, о вашемъ мужѣ?

— Да, иногда, — отвѣтила Симона, краснѣя.

И она была такъ прелестна, со своимъ очень юнымъ, почти дѣтскимъ видомъ, своей длинной косой, лукавой и простодушной улыбкой, удивленными глазами, красиво отражавшими ея чистую душу!

Когда Сюзанна, уносимая маленькими пони, очутилась на дорогѣ въ Кастельфлоръ, въ ея умѣ немедленно всплыли подробности визита, только что ею сдѣланнаго, и при этомъ она почувствовала такую досаду, въ которой едва ли могла спокойно разобраться.

— Г-нъ Рео смѣшной! Не досыпать четыре ночи подъ рядъ. Экая невидаль! Вотъ уже 8 вечеровъ, что Колетта и я, мы засыпаемъ послѣ 2-хъ часовъ; и эта Тереза, которая на все твердитъ аминь! Можно право, подумать, что ей ничего не стоитъ оставаться дома, когда другіе веселятся… Кто знаетъ? Можетъ быть она даже въ восторгѣ, что можетъ провести лишній вечеръ съ глазу на глазъ со своимъ Жакомъ!

И, видимо раздраженная, миссъ Севернъ обнаружила свое неудовольствіе слишкомъ рѣзкимъ ударомъ кнута по лоснящемуся крупу пони.

— Меня приводитъ въ восторгъ этотъ балъ у Сенвалей, — перескочила она на новый предметъ. — Онъ очень милый, этотъ Депланъ, что тамъ ни говори о немъ Тереза… Немного бьющій на эффектъ? Ба! кто въ него броситъ за это камнемъ? Это вѣрно, что онъ меня находитъ красивой… Еще многіе другіе находятъ меня красивой… Я позволяю собой любоваться! Тереза называетъ это кокетствомъ! Она можетъ объ этомъ легко говорить, Тереза, со своимъ мужемъ, который отъ нея въ восторгѣ. Я убѣждена, что Жакъ ей больше говоритъ комплиментовъ, чѣмъ Депланъ, Понмори и „tutti guanti“ [33] мнѣ! Мишель, неужели онъ ревнуетъ меня ко всѣмъ этимъ людямъ?… Развѣ ревнуютъ, когда не любятъ?… А Мишель меня не любитъ, о, нѣтъ!… Я его тоже не люблю… но я не ревную.

Маленькія лошадки бѣжали съ трудомъ по колеямъ, покрытой дерномъ дороги. Сюзанна пустила ихъ шагомъ.

Солнце проникало сквозь листья, освѣщая весь лѣсъ, согрѣвая сырой мохъ и цвѣты, росшіе въ тѣни. Мягкій вѣтеръ разносилъ по воздуху терпкое и крѣпительное благоуханіе.

— Странно! — продолжала думать молодая дѣвушка. — Тереза ведетъ самое скромное существованіе; постоянно, я это прекрасно вижу, ей приходится экономить на массѣ вещей, отказывать себѣ то въ томъ, то въ другомъ, и однако, я никогда не встрѣчала болѣе счастливаго лица, чѣмъ у нея. Да, у нея всегда счастливый видъ!… Для нея не лишеніе отказаться отъ обѣда Колетты!…

Лошади казались такими уставшими, что Сюзанна остановила ихъ совсѣмъ и, держа небрежно вожжи, дозволила имъ щипать траву по краю дороги.

— Какъ легко замѣтить, что г-нъ Рео обожаетъ Терезу! О! по тысячѣ вещей… Я убѣждена, что всѣ должны думать, что Мишель меня не любитъ… Мнѣ хотѣлось бы знать, какой бы онъ былъ, что бы онъ мнѣ сказалъ, Мишель, если бы… если бы онъ меня любилъ.

Отъ легкаго шелеста листьевъ пони насторожили уши.

— Ну, ну, вы, трусишки! — сказала молодая дѣвушка.

— Вы, сударыня, я бьюсь объ закладъ, приняли меня за Лѣсного Робина?

При этихъ словахъ, весело брошенныхъ среди окружающаго безмолвія, миссъ Севернъ повернулась и увидѣла Поля Рео, смѣявшагося отъ всей души. Въ одной рукѣ онъ держалъ карандашъ, въ другой листъ бумаги, покрытый каракулями и помарками. Былинки мха зацѣпились за его свѣтлое платье.

Это былъ высокій, смуглый молодой человѣкъ, немного худощавый, съ чѣмъ-то неистребимо парижскимъ въ манерахъ. Подъ его очень выхоленными усами обрисовывался ротъ, со слегка насмѣшливыми углами, но выраженіе ласковой доброты смягчало стальной цвѣтъ его сѣрыхъ глазъ.

— Не бойтесь бѣса, онъ такой добрый малый! — просилъ этотъ обольстительный взглядъ въ соединенiи съ мальчишеской улыбкой.

„Бѣсъ“натворилъ уже немало сумасбродствъ, но они не испортили ни честное сердце, бившееся въ груди Поля Рео, ни извратили здравый умъ, свѣтившійся въ его глазахъ.

Ни застѣнчивый, ни фатъ, ни скромный, ни тщеславный, братъ Жака зналъ хорошо свои хорошія качества, такъ же какъ и свои недостатки; не заботясь особенно, чтобы выставлять напоказъ одни, такъ же, какъ не стараясь скрыть другіе, онъ наивно добивался симпатіи и снисходительности и встрѣчалъ ихъ почти повсюду.

Въ Каннѣ, очарованный свѣжей красотой молоденькой американки и немного поощряемый ея независимыми манерами, онъ тотчасъ же счелъ своимъ долгомъ ухаживать за ней по всѣмъ правиламъ; затѣмъ въ одинъ прекрасный день Сюзи засмѣялась ему въ лицо, и они стали лучшими въ свѣтѣ друзьями.

Когда Поль встрѣтилъ миссъ Севернъ въ Ривайерѣ у Колетты и узналъ о ея помолвкѣ, онъ ее искренно поздравилъ, съ горячей похвалой Тремору на устахъ:

— Вотъ бракъ, который я одобряю и благословляю своими почтенными руками! Какъ глупъ Ларошфуко, когда говоритъ, что не бываетъ очаровательныхъ браковъ!

Дружба, начавшаяся въ Каннѣ, укрѣпилась, свободная на этотъ разъ отъ всякой задней мысли. Поль часто судилъ обо всемъ вкривь и вкось. Сюзанна смѣялась надъ его выходками. Было невозможно относиться строго къ этому веселому малому. Его любили за его импульсивность, нѣсколько безрасудную и даже за его проказы, въ которыхъ онъ чистосердечно признавался.

— Ну! — воскликнула молодая дѣвушка, которую развеселило его внезапное появленіе. — Похоже, что вы валялись въ сѣнѣ и… Боже мой! вы имѣете видъ ходячей элегіи!… Ужъ не спустились ли вы ненарокомъ съ Парнаса?…

Онъ опустилъ глаза, какъ виновный.

— Увы! милая барышня, никакая глупость съ моей стороны не должна васъ удивить!

— Вы влюблены, я бьюсь объ закладъ?

— Именно, сударыня; влюбленъ, какъ я еще никогда не былъ въ моей жизни!

— Бѣдный юноша, я вамъ сочувствую! и я убѣждена, что ужъ по крайней мѣрѣ двадцатый разъ вамъ случается быть влюбленнымъ до такой степени… съ тѣхъ поръ, какъ вы находитесь въ безразсудномъ возрастѣ.

— Не смѣйтесь! сей разъ я въ состояніи умереть отъ этого.

— О! я хотѣла бы, напримѣръ, это видѣть.

— Слишкомъ любезно, но вы напрасно насмѣхаетесь, это очень серьезно.

— Я сознаюсь, что сиптомы тревожные. Сколько пѣсенъ въ вашей поэмѣ?

— Это не поэма, барышня, это сонетъ, — отвѣтилъ съ достоинствомъ Поль. — Къ несчастью, сонеты обыкновенно состоять изъ 14 стиховъ, а я нашелъ всего только 4. Итакъ, съ 8 часовъ утра я за работой. Эти 4 стиха, составленные въ два часа, почти доказываюсь, что мнѣ не хватаетъ способностей.

Миссъ Севернъ смѣялась очень непочтительно.

— Два часа! но уже около 12-ти. Слѣдовательно — четыре часа. Въ часъ по одному стиху! Это многообѣщающе.

— Двѣнадцать? ахъ, проклятіе! — простоналъ Поль, схватившись за голову. — Я долженъ завтракать у г-на Ланкри. Г-жа де Лоржъ съѣстъ меня, когда я явлюсь… къ десерту, конечно!

— А!… А! г-жа де Лоржъ. Значить сонетъ?…

— Ахъ! Боже, нѣтъ, м-ль! Но какъ я хорошъ!

Видъ молодого человѣка быль такъ забавно печаленъ, что Сюзи задыхалась отъ смѣха.

— Я проѣду въ 50 метрахъ отъ г-на Ланкри. Хотите, чтобы я васъ спустила у перекрестка? — спросила она вѣжливо, немного успокоившись отъ своего смѣха.

— Хочу ли я? Съ наслажденіемъ! Но посмотрите на меня, можно сказать, что я спалъ на сѣновалѣ.

— Ба! вы закатите глаза съ рыбьимъ выраженіемъ и скажете самымъ нѣжнымъ голоскомъ какую нибудь глупость; вѣдь г-жа де Лоржъ нетребовательна.

Поль слегка стряхнулъ свою куртку, желая освободиться отъ злополучной травы, затѣмъ, послѣ минутнаго колебанія сѣлъ въ маленькій экипажъ подлѣ молодой дѣвушки.

— Не хотите ли, я буду править?

— Нѣтъ, я люблю сама, — отвѣтила она, дотрагиваясь до пони, которыя ринулись, полныя рвенія,

— Итакъ, что вы мнѣ разскажете, молодой поэтъ?

Поль, казалось, собирался съ мыслями:

„Ваши глаза не говорятъ… о! неужели имъ нечего сказать,

„Когда, спокойные и кроткіе, они встрѣчаются съ моими?

„Я слышу ваше пѣніе, я вижу вашу…

— Улыбку, само собой! Нѣтъ, видите ли, стихи терпимы, только когда они хороши.

— О!…

— Она блондинка?

— Нѣтъ.

— Брюнетка?

— Да.

— А!… но я плохо начала… Это свѣтская женщина? — продолжала она съ непоколебимымъ апломбомъ.

— О! сударыня, — воскликнулъ молодой человѣкъ со смѣшно-негодующимъ тономъ.

— Да или нѣтъ?

— Это свѣтская молодая дѣвушка, сударыня.

— Молодая дѣвушка? Вы, значитъ, на ней женитесь.

— Увы!

— Какъ, увы?

— Увы, мнѣ отказываютъ!

— Ба!… это меня не удивляетъ.

— Очень благодаренъ.

— Она въ Ривайерѣ?

— Да, сударыня.

— Высокая?

— О! нѣтъ!

— Тогда, это не м-ль Рьежъ… Она, вы говорите, маленькаго роста?

— Да.

— Это не Маргарита Сенваль?

— Нѣтъ.

— А!… а!… Вы говорите брюнетка?… Хорошенькая?

— Восхитительная!…

— Милая?

— Игрушка!

— Шестнадцати лѣтъ?

— Совершенно вѣрно!

— Я угадала. Это Симона.

Поль испустилъ глубокій вздохъ.

— Да, сударыня, это Симона.

— Ну, тѣмъ лучше! Было бы такъ мило, если бы вы на ней женились!

— О! Я прекрасно знаю, что это было бы очень мило! Но вы не знаете Жака!

— Въ чемъ онъ васъ упрекаетъ? За ваши проказы? — сказала Сюзи, продолжая свой допросъ съ той же откровенностью.

— Въ особенности за мою праздность. Онъ думаетъ, съ нѣкоторымъ основаніемъ, что, если бы у меня было постоянное и серьезное занятіе, у меня не было бы времени на глупости. Поэтому я ему обѣщалъ, что буду работать, но онъ хочетъ подобно Ѳомѣ невѣрному, сначала увидѣть, а затѣмъ увѣровать. А это меня совсѣмъ не ободряетъ… Сюда также примѣшалась эта исторія съ англичанкой! — пробормоталъ Поль, какъ бы проговариваясь.

— Какой англичанкой?

— Англичанкой, которую я въ прошлую зиму похитилъ, сударыня. Это было дозволенное похищеніе, мы должны были повѣнчаться.

— И подѣломъ! Что за странная, однако, мысль, похитить англичанку!… Какъ же окончилось ваше похожденіе?

— Очень просто. Пенелопа — ее звали Пенелопой — и я, мы поняли, что нашимъ характерамъ не хватало гармоніи… тогда мы трогательно распрощались, и она вернулась на свой островъ… Только Жакъ провѣдалъ объ этой, увы! довольно свѣжей, исторіи. Онъ меня назвалъ Донъ-Жуаномъ, Ловеласомъ и т. д… и когда мѣсяцъ тому назадъ, я ему признался въ своей любви къ его невѣсткѣ…

— Онъ велѣлъ вамъ убираться прочь?

— „Каинъ, что ты сдѣлалъ со своей англичанкой?… Никогда, никогда, слышишь ли, не отдамъ я тебѣ этого ребенка, пока не увижу тебя за серьезнымъ занятіемъ… а если ты осмѣлишься ей сказать только одно слово о твоихъ чувствахъ, я тебя больше на порогъ къ себѣ не пущу…“ Развѣ я, однако, не достаточно несчастливъ, миссъ Сюзи? — сказалъ молодой человѣкъ, внезапно мѣняя тонъ.

Миссъ Сюзи посмотрѣла на него съ истиннымъ состраданіемъ, смѣшаннымъ съ тѣмъ интересомъ, которое пробуждаетъ даже въ наименѣе романтической женщинѣ самая банальная любовная исторія.

— Вы мнѣ поможете? — спросилъ Поль, — вы вступитесь за меня?

— Отъ всего сердца, если я смогу и если вы будете вести себя хорошо.

— Примѣрно, вы увидите; я имѣю шальной видъ и говорю глупости, это привычка; но я искрененъ, увѣряю васъ. Эта маленькая Симона меня преобразила. Ахъ! если бы я могъ весь день думать, что ея улыбка ждетъ меня дома, я вамъ клянусь, что я былъ бы способенъ серьезно трудиться, кто знаетъ, можетъ быть достигнуть извѣстной цѣли. У меня не было бы другого стремленія, другого желанія, другой мечты на свѣтѣ: она! всегда она!… Но мнѣ не вѣрятъ.

Сюзанна слушала, невольно смущенная; у нея оставались еще слѣды прежняго раздраженія.

— Рѣшительно, эти влюбленные несносны! — подумала она.

Однако, ей было жаль этого бѣднаго Поля и конечно ей бы хотѣлось помочь ему, насколько это было въ ея власти.

Подъѣзжали къ перекрестку. Онъ сошелъ,

— Вы моя добрая фея, миссъ Сюзи. Благодаря вамъ, г-жа де Лоржъ будетъ болѣе снисходительна. До скораго свиданія… Ахъ! еще послѣдняя просьба! Вы не откроете, не правда ли, моего секрета Мишелю?

— Почему?

— О! потому что я его знаю, Мишеля. Онъ будетъ непремѣнно на сторонѣ Жака. „Работай, мой милый или утѣшься. Отъ любви не умираютъ, повѣрь мнѣ…“

И молодой человѣкъ добавилъ, обвивая Сюзи взглядомъ такого наивнаго восхищенія, что не было возможности на него сердиться.

— Ему легко говорить, Мишелю!

VIII.

— Какой онъ вѣтреный и сумасшедшій, этотъ Поль, но какой онъ забавный! — думала Сюзи, пуская опять своихъ пони. — Я убѣждена, что онъ очень любитъ Симону… А она… покраснѣла, когда я ее спросила, думаетъ ли она изрѣдка о своемъ будущемъ мужѣ?… Вотъ еще двое, которые любятъ другъ друга, поженятся и будутъ счастливы, какъ Жакъ и Тереза!…

Лошади остановились сами собой.

Сюзанна знала, что Мишель долженъ былъ вернуться наканунѣ съ вечернимъ поѣздомъ; однако она была немного поражена, видя, что онъ ждалъ у подъѣзда Кастельфлора, къ тому же съ довольно суровымъ лицомъ.

— Здравствуйте, — сказала она, послѣ минутнаго удивленія, беря руку, которую ей подавалъ Треморъ, чтобы помочь спуститься, и такъ весело, что онъ не осмѣлился тотчасъ же дать волю своему дурному настроенію.

Въ гостиной, куда онъ послѣдовалъ за миссъ Севернъ, онъ вознаградилъ себя за эту сдержанность.

— Когда откажетесь вы отъ этой привычки выходить одной, которая мнѣ ненавистна?

— Ну, а мнѣ дорога! — возразила она съ большимъ спокойствіемъ, снимая передъ зеркаломъ свою хорошенькую бѣлую шляпку.

— И вы къ тому же запоздали, Колетта безпокоилась.

Сюзи повернулась, еще растрепанная, со своей шляпой въ рукѣ.

— А вы?

— Я также, конечно. Я здѣсь уже три четверти часа.

Молодая дѣвушка не отвѣтила и прошла въ столовую, гдѣ г-нъ Фовель, Колетта и дѣти сѣли ужъ за столъ.

— Прошу извиненiя, — сказала она, идя на свое мѣсто.

— Это мы должны передъ вами извиниться, — воскликнулъ г-нъ Фовель; Низетта стонала отъ голода. Вы опоздали всего на 10 минутъ. Теперь безъ двадцати часъ.

— Что тебя такъ задержало, милочка? — спросила Колетта, между тѣмъ какъ Мишель принялся молча и нехотя за ѣду.

Сюзанна смѣялась.

— Сначала я немного увлеклась и забыла время, нужно въ этомъ сознаться. А затѣмъ, это цѣлое приключеніе. Я подобрала на дорогѣ Поля Рео и отвезла его къ г-жѣ де Лоржъ… Онъ тамъ завтракалъ.

Мишель рѣзко положилъ свою вилку.

— Вы посадили Поля Рео въ вашъ экипажъ?

— Конечно, въ мой экипажъ.

— Ахъ! Вы находите естественнымъ, чтобы молодая дѣвушка разъѣзжала въ сопровожденіи молодого человѣка.

Плохо сдерживаемый гнѣвъ дрожалъ въ его голосѣ.

— Въ Америкѣ это постоянно дѣлается, и репутація молодой дѣвушки тамъ вещь настолько серьезная и священная, что не зависитъ отъ болѣе или менѣе точнаго соблюденія идіотскихъ условностей! — отвѣтила Сюзанна тѣмъ же тономъ.

— Мы не въ Америкѣ.

— Послушайте, успокойтесь же! — сказалъ г-нъ Фовель, который, однако, не могъ удержаться отъ смѣха.

— Говорить спокойно, — воскликнула Сюзи, — когда онъ…

— Не сердитесь, моя дорогая кузиночка, — продолжалъ адвокатъ. — Въ теоріи вы правы, но на практикѣ Мишель тоже не неправъ… Если вы поразмыслите немножко, вы согласитесь со мной.

Сюзи успокоилась, и Мишель смотрѣлъ въ сторону окна съ видомъ жертвы.

— Ну, что же, Рео пріѣдутъ? — спросила Колетта, чтобы перемѣнить разговоръ.

— Рео не пріѣдутъ. Вотъ уже 4 дня, что они поздно ложатся, и Жакъ боится, чтобы Тереза не очень утомилась.

— Это безсмысленно, — отрѣзалъ Мишель, которому въ этотъ часъ рѣшительно недоставало снисходительности.

— Безсмысленно! — повторила Сюзи, гнѣвъ которой, едва успокоившійся, вновь вспыхнулъ. — Безсмысленно, что мужъ думаетъ о здоровьѣ жены?

— Да, въ данномъ случаѣ, безсмысленно.

— Это голубки, что жъ ты хочешь! — замѣтилъ г-нъ Фовель, накладывая себѣ салатъ.

— Уже шесть мѣсяцевъ, какъ они женаты, уже время мнѣ кажется…

— Перестать ворковать? — продолжалъ г-нъ Фовель, принявшійся мирно ѣсть свой салатъ. — Я жду твоего испытанія, мой милый. Посмотримъ, не будешь ли и ты ворковать, какъ другіе.

— Я не думаю, нѣтъ… — возразилъ Мишель себѣ въ бороду.

Кровь залила все лицо Сюзи, и двѣ слезы ярости наполнили ея глаза, но усиліемъ воли она ихъ удержала и голосомъ преувеличенно спокойнымъ сказала:

— Депланъ былъ у Рео.

— Вы не можете сказать: господинъ Депланъ? — сказалъ еще Мишель.

— О! какъ хотите! я только что сказала: Жакъ, не приводя васъ, кажется, въ негодованіе.

— Да, но это было не то же самое, — замѣтилъ г-нъ Фовель своимъ добрымъ, отечески примирительнымъ голосомъ.

— Итакъ, я видѣла господина Деплана, говорившего мнѣ о балѣ.

— Ахъ! въ самомъ дѣлѣ! — воскликнула Колетта, въ высшей степени заинтересованная.

— Это будетъ восхитительно, Колетта!

Онѣ начали разговоръ о платьяхъ „мовъ“ и зеленыхъ, между тѣмъ какъ г-нъ Фовель занялся Восточнымъ вопросомъ.

Послѣ завтрака, когда Сюзанна взялась за шляпу, объявляя Колеттѣ о своемъ намѣреніи пойти посидѣть на берегу рѣки, Мишель, который чувствовалъ нѣкоторое угрызеніе совѣсти, не столько изъ-за упрековъ, сдѣланныхъ имъ, сколько изъ-за формы, въ которую онъ ихъ облекалъ, попросилъ почти любезно позволенія у молодой дѣвушки сопровождать ее.

Медленно спустились они подъ деревьями къ Серпантинѣ. Мишель, казалось, забылъ свое неудовольствіе; онъ разсказывалъ о квартирѣ, осмотрѣнной имъ въ кварталѣ Марбефъ и которая, казалось, соединяла всѣ желанныя условія для ихъ будущаго жилища, о разговорѣ, бывшемъ у него съ его обойщикомъ, о скульптурныхъ украшеніяхъ для столовой, видѣнныхъ имъ у Бенгъ. Разговоръ страстно интересовалъ Сюзанну. Ея природный, но мало развитой художественный вкусъ, любовь къ изящнымъ и тонкимъ вещамъ, направлялся до сего времени чѣмъ-то въ родѣ инстинкта; ей доставляло удовольствіе слѣдить за Мишелемъ въ области общихъ сужденій, понимать то, что она чувствовала, изучать то, что она угадывала, и подкрѣплять свои личные вкусы его познаніями.

На краю спуска они усѣлись на скамейку. Отъ Серпантины, протекавшей съ шумомъ у ихъ ногъ, вѣяло свѣжестью. Камыши съ коричневыми метелками, зеленовато-сѣрыя ивы окаймляли противоположный берегъ.

Въ очень прозрачной водѣ, дававшей возможность видѣть дно, покрытое булыжникомъ молочно бѣлаго, какъ жемчугъ, цвѣта, плавали во всѣхъ направленіяхъ рыбы, спускавшіяся до дна или подымавшіяся на поверхность воды; изрѣдка та или иная появлялась въ солнечныхъ лучахъ, и тогда онѣ сверкали серебромъ. Сюзанна рисовала кончикомъ зонтика узоры на пескѣ, а Мишель съ разсѣяннымъ и хмурымъ взглядомъ уставился прямо передъ собой. Молодая дѣвушка прервала на минуту свое занятіе и стала смотрѣть по направленію его взгляда. Ей видимо было нужно что-то сказать, но она колебалась. Можетъ быть, Мишель былъ единственнымъ человѣкомъ, къ которому она не всегда осмѣливалась обратиться съ приходившими ей на умъ словами, не обдумавъ заранѣе ихъ значенія.

— Мишель, — сказала она наконецъ, — думаете ли вы иногда о той особѣ… той женщинѣ, которая причинила вамъ столько горя?

Мишель вздрогнулъ, но вскорѣ отвѣтилъ съ большимъ спокойствіемъ.

— Нѣтъ, я больше о ней не думаю. Я вамъ уже сказалъ, что эта любовь была большимъ безуміемъ и что я отъ нея излѣчился.

Она замолчала, затѣмъ, также застѣнчиво:

— Мишель, она была очень хороша?

Мишель посмотрѣлъ на свою невѣсту съ насмѣшливой улыбкой.

— Почему вы мнѣ задаете этотъ вопросъ?

— Такъ себѣ, изъ любопытства.

— Если бы я вамъ отвѣтилъ, что она уступала вамъ, что бы вы отъ этого выиграли?

— Я увѣрена, что она была очень хороша, гораздо лучше меня, — пробормотала Сюзанна, не подымая глазъ. — И вы ее любили страстно, не такъ ли?

— Да, страстно, — повторилъ онъ неопредѣленно. — Я вамъ буду очень благодаренъ, если вы забудете эту исторію, какъ я самъ ее забылъ.

И послѣ минуты молчанія, стараясь улыбнуться, онъ продолжалъ:

— Такъ какъ вы дѣлаете намеки на мое прошлое, у меня почти является желаніе разспросить васъ немного о вашемъ; вы сами не романтичны, не сантиментальны, это установлено, но я убѣжденъ, что ваша помолвка привела въ отчаяніе много людей.

— Этихъ двухъ господъ, сдѣлавшихъ мнѣ предложеніе эту зиму? Помните, я вамъ разсказывала. Я вижу только ихъ. И право, я не особенно довѣряю постоянству этого отчаянія.

— Но, въ Америкѣ, вѣдь за вами ухаживали?

Онъ смѣялся, но его внимательный взглядъ не соотвѣтствовалъ шутливому тону.

— Ахъ! натурально, флирты, но вовсе не такъ много, какъ вы думаете! У меня были друзья детства, обходившіеся со мною скорѣе, какъ съ товарищемъ, чѣмъ какъ съ возлюбленной.

— И никто не дѣлалъ вамъ предложенія?

Лицо молодой дѣвушки освѣтилось и прозвенѣла цѣлая гамма смѣха, отражаясь въ водѣ.

— Негоціантъ изъ Новаго Орлеана. О! Какая у него была смѣшная голова, Мишель! Онъ не нравился ни дядѣ Джону, ни мнѣ… А затѣмъ, когда мнѣ было 8 или 10 лѣтъ, кажется, я знала одного очень миленькаго маленькаго мальчика, желавшаго быть всегда моимъ мужемъ, потому что его занимало играть съ моими куклами.

— И это все?

Сюзанна подняла свой ясный взглядъ.

— Ну, да, — сказала она. — Какъ вы только что сказали, я не сантиментальна, какъ всѣ американки.

Мишель слегка нахмурилъ брови.

— Можетъ быть объ этомъ слѣдуетъ жалѣть! — сказалъ онъ.

— Да!

— Если бы васъ кто-нибудь тамъ нѣжно любилъ, можетъ быть вы были бы тронуты этимъ чувствомъ? Освобожденная отъ вашего обѣщанія, такъ какъ ваша бабушка желала только вашего счастья, вы вышли бы замужъ въ Филадельфіи и… это было бы лучше.

Сюзи выпустила неожиданно зонтикъ, упавшій, задѣвъ деревянную скамейку.

— Почему? — спросила она, задыхаясь.

— Вы были бы болѣе счастливы, я думаю и…

— И вы также, не правда ли?

— Я этого не говорилъ! — воскликнулъ онъ горячо.

Она поднялась, не отвѣчая.

— Здѣсь солнце, — сказала она, наклоняясь, чтобы поднять зонтикъ, который Мишель и не думалъ поднимать, — я ухожу.

Но онъ послѣдовалъ за ней, взволнованный.

— Клянусь вамъ, что я не хотѣлъ вамъ этого сказать, — повторялъ онъ. — Я думалъ только о васъ.

Онъ заставилъ ее остановиться, и схвативъ ея обѣ руки:

— Сюзанна, — сказалъ онъ повелительно, — я хочу, чтобы вы мнѣ вѣрили!

— Я вамъ вѣрю, — отвѣтила она холодно. — Пустите меня, Мишель; Колетта ждетъ гостей, мнѣ нужно одѣться.

Будуаръ Колетты, отдѣлявшій въ 1-мъ этажѣ комнату молодой женщины отъ комнаты Сюзанны, былъ пустъ, но Сюзанна и не искала своей кузины. Чувствуя тяжесть въ головѣ, она быстро вынула черепаховыя шпильки, придерживавшiя прическу, и ея волосы разсыпались по плечамъ.

Когда она машинально бросила взглядъ въ зеркало, она увидѣла двѣ слезинки, катившіяся вдоль ея щекъ, и вытерла ихъ со злобой.

— Мнѣ это безразлично, впрочемъ!… Онъ несправедливъ, золъ, пустъ!… Я смѣюсь надъ этимъ!… Развѣ я ему говорила, что я несчастлива? просила меня сопровождать въ садъ?… И эта гордость! Онъ счастливъ, я нѣтъ! это возмутительно; бывають дни, когда это выше моихъ силъ, я его ненавижу!

Слезинки слѣдовали одна за другой, болѣе частыя и вмѣстѣ съ этимъ возрастало раздраженіе Сюзи. Имѣть красные глаза, когда нужно принимать гостей, это никогда не бываетъ особенно пріятно; затѣмъ Колетта будетъ спрашивать объясненія, а Мишель будетъ торжествовать, затѣмъ скоро можетъ явиться горничная. И при этой мысли бѣдная жертва закрылась своими волосами и терла ими свои глаза до боли.

— Злой, злой, злой! — повторяла она.

Но постучали въ дверь.

— Могу я войти, Колетта?

Боже! голосъ Мишеля! У Сюзанны явилось желаніе убѣжать, но гордость пригвоздила ее къ мѣсту; и бросивъ свой маленькій носовой платокъ на столъ:

— Войдите, — отвѣтила она съ совершеннымъ спокойствіемъ, забывъ о своихъ растрепанныхъ волосахъ.

— Я думалъ найти Колетту, — объяснилъ молодой человѣкъ. — Я хотѣлъ съ ней попрощаться, я ухожу, и затѣмъ я хотѣлъ взять одну изъ новыхъ книгъ.

Сюзанна приняла непринужденный видъ:

— Вотъ тутъ на столѣ, смотрите.

— Читали ли вы которую-нибудь изъ нихъ?

— О! я, — я читаю такъ мало романовъ!

Мишель взялъ наудачу книгу.

— До свиданія, — сказала молодая дѣвушка, — у меня осталось только время переодѣться.

Уже она была у двери, когда Мишель произнесъ вопросъ, банальность котораго его почти стѣсняла:

— Какое надѣнете вы платье?

Сюзанна казалась удивленной.

— …Мое платье „мовъ“.

Онъ колебался немного, затѣмъ:

— У васъ сегодня немного утомленные глаза… немного красные…

— Красные глаза? ничуть! Почему вы хотите, чтобы у меня были красные глаза?

— Я не знаю, я констатирую фактъ. Можетъ быть у васъ покраснѣли глаза отъ пыли. Вы вѣдь правили сегодня утромъ по пыльной дорогѣ.

— Конечно! Я безобразна, значитъ? Это забавно!

У Мишеля появилась невольная улыбка.

Со своими распущенными волосами, не особенно длинными, но вьющимися, обрамлявшими ея молодое лицо, у нея былъ видъ очаровательнаго маленькаго пажа.

— Ахъ, нѣтъ! — возразилъ онъ лаконически.

И онъ вернулся къ ранѣе прерванному разговору.

— Сюзи, я хотѣлъ бы вамъ объяснить то, что я только что сказалъ.

Она притворилась очень удивленной.

— Только что?

— Да, вы меня поняли Богъ знаетъ какъ, будто я жалѣю, что… тогда, какъ я думалъ только извиниться за свой дурной характеръ… Я очень требовательный, очень вспыльчивый, я васъ огорчилъ…

У него былъ смущенный или несчастный видъ, и нужно сознаться, что Сюзи наслаждалась этимъ замѣшательствомъ или страданіемъ.

— Вы меня не огорчили, дорогой, — сказала она рѣшительно, — только немного оскорбили… Затѣмъ, вы тотчасъ же подтвердили, что не хотѣли сказать ничего оскорбительнаго, и я вамъ повѣрила… я забыла эту бездѣлицу.

— Въ самомъ дѣлѣ?

— Въ самомъ дѣлѣ.

— Я очень счастливъ, — сказалъ Мишель тономъ, какъ бы онъ увѣрялъ ее въ противномъ. — До свиданія, Сюзи.

Онъ удалился, какъ бы съ сожалѣніемъ.

Видъ этихъ бѣдныхъ, покраснѣвшихъ отъ пыли глазъ его опечалилъ. Кромѣ того, онъ замѣтилъ маленькій мокрый платокъ, валявшійся на кругломъ столикѣ.

— Ну, — говорилъ онъ себѣ, — мы переходимъ отъ недоразумѣнія къ недоразумѣнію. А я, я раздражаюсь, становлюсь грубымъ, неучтивымъ… Большею частью она безспорно неправа, и между тѣмъ, въ концѣ концовъ я всегда оказываюсь виноватымъ. Это просто невыносимо!

Часъ спустя, когда Колетта читала въ гостиной, въ ожиданіи своихъ гостей, Сюзанна сѣла у ея ногъ въ позѣ ласковаго ребенка, которую она любила принимать подлѣ своей кузины.

— Колетта, спросила она, мнѣ бы хотѣлось знать… эта женщина, которую… которую Мишель любилъ… какъ тебѣ кажется, думаетъ онъ еще о ней?

Колетта воскликнула:

— Вотъ такъ идея!

— Какъ ты думаешь?

— Я убѣждена, что нѣтъ.

— Видѣлся онъ съ нею послѣ?

— Нѣтъ, уже въ продолженіе многихъ лѣтъ!

— Она очень хороша, не правда ли?

Колетта сдѣлала гримасу. Она легко отрекалась отъ своихъ боговъ и очень искренно.

— Дѣло вкуса, знаешь. Она была эффектна, да.

— Она не любила Мишеля. Почему?

— Это очень удивительно, не такъ ли? — сказала смѣясь Колетта, въ устахъ которой этотъ вопросъ былъ чисто риторическимъ.

— О! я совсѣмъ не это хочу сказать, — живо запротестовала молодая дѣвушка, — но такъ какъ онъ такъ сильно ее любилъ…

— Она была недостойна его, вотъ и все.

— Колетта, — продолжала еще Сюзанна, прижимаясь головой къ колѣнямъ молодой женщины, — думаешь ли ты, что я его достойна?

Этотъ разъ г-жа Фовель взяла обѣими руками головку кузины и нѣжно ее поцѣловала.

— Маленькая глупышка! неужели бы я желала вашего брака, если бы ты не была достойна его?

— Мнѣ хотѣлось бы знать имя той женщины, Колетта?

Сначала Колетта возстала противъ этого: она совершенно отказывалась говорить объ это старой исторіи и объ этой отвратительной личности, затѣмъ она уступила и разсказала пространно все.

— Я вновь увидѣла эту прекрасную графиню въ Каннѣ этой весной, но, разумѣется, не разговаривала съ ней; тебя и миссъ Стевенсъ тогда уже не было.

Сюзи, казалось, занимала какая-то мысль.

— Слѣдовательно, они были помолвлены! — сказала она.

Одинъ вопросъ жегъ ей губы: „Мишель былъ очень нѣженъ со своей невѣстой?“ Но она не рѣшалась его произнести.

— Они были женихомъ и невѣстой, — сказала смѣясь Колетта, но не ревнуй особенно, ты знаешь… они вели себя „по французски“.

Сюзи невольно улыбнулась, затѣмъ вновь начала съ задней мыслью:

— Она была вдовой, когда… однимъ словомъ, въ апрѣлѣ, и Мишель это зналъ?

— Конечно, онъ это зналъ, — воскликнула Колетта, внимательнѣе смотря на Сюзанну. — Какія нелѣпыя мысли лѣзутъ тебѣ въ голову? Если бы Мишель могъ думать, что ты мучаешься такими ребячествами…

Молодая дѣвушка быстро поднялась.

— Колетта, дай мнѣ слово, что ты не скажешь Мишелю, что я тебѣ задавала эти вопросы… Я разсержусь, ужасно…

У нея глаза были полны слезъ.

— Ты сегодня нервна, моя бѣдняжка, — сказала удивленная Колетта. — Будь спокойна, я ничего не скажу Мишелю; къ тому же онъ меня сталъ бы бранить, что я тебѣ говорила объ этихъ вещахъ. Только напрасно ты такъ озабочена вашей маленькой ссорой за завтракомъ; я убѣждена, что Мишель жалѣетъ о своихъ упрекахъ; не нужно на него сердиться.

— Я на него не сержусь, — отвѣтила Сюзи не особенно рѣшительно.

И она страстно поцѣловала свою кузину.

Она чувствовала свое сердце облегченнымъ.

Колетта, немного взбалмошная, совсѣмъ не замѣтила значительную перемѣну въ настроеніи своего брата; ни она, ни г-нъ Фовель не подмѣтили скрытаго разногласія, раздѣлявшаго Сюзанну и Мишеля.

Первое время послѣ помолвки Робертъ удивлялся, видя Тремора, настроеннаго такъ насмѣшливо, мало услужливаго, такъ мало влюбленнаго, но самъ довольно флегматичный, онъ приписалъ хорошо извѣстной застѣнчивости молодого человѣка эту странную холодность, и когда установившіяся товарищескія отношенія незамѣтно сблизили жениха и невѣсту, онъ счелъ себя удовлетворенным.

Легкомысленное равнодушіе Сюзанны еще менѣе занимало умъ г-на Фовеля; рожденная, подобно Колеттѣ, для изящной и пріятной жизни, эта прелестная сиротка спасалась, благодаря замужеству, отъ мучительной, горестной борьбы одинокихъ.

Ничего болѣе естественнаго. Она уважала своего жениха; отъ Мишеля зависѣло заставить себя полюбить. Вѣрно то, что онъ неловко за это принимался, г-нъ Фовель могъ въ этомъ убѣдиться сегодня утромъ; однако, нельзя было отрицать, что Сюзанна не всегда облегчала эту задачу,

Въ продолженіе четырехъ или пяти дней Мишеля не было видно въ Кастельфлорѣ. Когда Колетта послала освѣдомиться что съ нимъ, онъ отвѣтилъ, что безпрерывно работаетъ, чтобы кончить на этой недѣлѣ свои пресловутыя путевыя замѣтки. Но г-нъ Фовель высказалъ намѣреніе сходить самому въ голубятню Сенъ-Сильвера и спросилъ Сюзанну, не хочетъ ли она его сопровождать. Мишель былъ немного смущенъ, увидѣвъ неожиданныхъ гостей, хотя столъ, передъ которымъ онъ сидѣлъ, загроможденный бумагами, заранѣе опровергалъ всякое обвиненіе въ томъ, что его работа только отговорка.

Въ дѣйствительности онъ попробовалъ вырваться отъ этой жизни, полной безпокойства, глухой борьбы, утомившей его уже съ нѣкотораго времени. Онъ пробовалъ собраться съ силами, уйти въ себя, убѣдившись еще лишній разъ, что шумъ и движеніе Кастельфлора плохо на него дѣйствуютъ.

Избѣгать Кастельфлора это значило лишить себя всякой возможности слѣдовать болѣзненной потребности, которой онъ черезчуръ поддавался, — порицать Сюзанну, задѣвать, огорчать ее. Мишель могъ также, не погрѣшая противъ правды, сослаться на вторую причину своего новаго припадка дикости, — на тѣ головныя боли, которыми онъ дѣйствительно сильно страдалъ послѣдніе нѣсколько дней.

— Въ концѣ концовъ, я нахожу, что Рео правы, — заключилъ онъ; — эти повторныя безсонныя ночи вредны.

— Дѣло привычки! — заявила Сюзанна. — Меня это совсѣмъ не утомляетъ.

— Однако, вы немного блѣдны, — замѣтилъ Треморъ, глядя на нее.

Она очень быстро тряхнула головой своимъ привычнымъ движеніемъ, которое могло обозначать все, что угодно.

— Вы не больны?

— Нѣтъ же, я очень веселюсь.

— До какихъ поръ будетъ продолжаться эта жизнь картезіанскаго монаха? спросилъ г-нъ Фовель.

— По крайней мѣрѣ до конца этой недѣли.

— Вы будете на балу у Сенвалей? — воскликнула Сюзанна.

— Вѣроятно, мнѣ этого не избѣжать.

Однако Мишель не забывалъ своихъ обязанностей хозяина. Онъ провелъ миссъ Севернъ и г-на Фовеля въ комнату нижняго этажа, гдѣ была поставлена мебель нормандскаго стиля, предназначавшаяся для комнаты и для маленькой гостиной его жены. Затѣмъ Жакотта подала подъ деревьями закуску, которую Сюзанна ѣла исправно съ видомъ хозяйки дома.

Молодой дѣвушкѣ казалось, что она вновь видитъ милаго товарища, оплакиваемаго ею, и этотъ же милый товарищъ появился въ Кастельфлорѣ въ началѣ слѣдующей недѣли. До вечера бала Мишель избѣгалъ всѣхъ постороннихъ и даже самыхъ лучшихъ своихъ друзей, но онъ катался верхомъ со своей невѣстой, какъ раньше, прочелъ ей свою оконченную работу и обсуждалъ снисходительно вопросъ о квартирѣ и о покупкѣ мебели и подарилъ шесть куръ Марсьеннѣ Мишо.

Сюзанна повторяла себѣ съ утра до вечера, что золотой вѣкъ вернулся и что она счастлива, вполнѣ довольна своей судьбой; отъ постояннаго повторенія она наконецъ стала этому вѣрить.

IX.

Горничная завязала послѣднюю ленту, приколола послѣднюю булавку. Сюзи оглядѣла себя болѣе внимательно въ большое зеркало.

Свѣтъ, падавшій съ люстръ и хрустальныхъ подвѣсокъ увеличиваясь отраженіемъ отъ зеркалъ, озарялъ ея хрупкую фигуру и сіялъ въ глубинѣ ея синихъ зрачковъ.

— Я красива! — подумала она.

Въ атласномъ чехлѣ, узко ее облегавшемъ, она сохраняла свою гибкость и казалась необыкновенно тоненькой, но болѣе высокой и болѣе женщиной. Свѣтло-зеленая серебристая матерія придавала новый, болѣе нѣжный оттѣнокъ ея пепельно-бѣлокурымъ волосамъ; ея красивыя круглыя плечи, ея руки съ ямочками у сгибакакъ у дѣтей были снѣжной бѣлизны и имѣли живую свѣжесть цвѣтка подъ шелковистымъ мягкимъ газомъ.

Она не могла удержаться отъ улыбки, глядя на свое отраженіе.

— Я хорошенькая! — повторила она себѣ. Почему только онъ одинъ, да, одинъ, какъ будто этого не замѣчаетъ?

— Ты всегда очень хороша, — заявила г-жа Фовель, — но сегодня вечеромъ ты обворожительна. Непозволительно быть до такой степени красивой!

— Я увѣрена, что черезъ четверть часа будетъ доказано, что можно еще болѣе очаровывать, — весело возразила миссъ Севернъ, глядя на свою кузину, чудесные волосы которой завивала волнами горничная. Что касается моего платья — это сокровище, и ты меня слишкомъ балуешь, дорогая Колетта.

Колетта еще разъ обернулась и улыбнулась.

— Мишель, болѣе аккуратный, чѣмъ мы, вѣроятно скучаетъ тамъ въожиданіи; пойди спроси его мнѣніе о блѣдно-зеленыхъ платьяхъ, сказала она.

Когда Сюзанна появилась на порогѣ ярко освѣщенной гостиной, Треморъ не могъ удержать движенія изумленія, которое молодая дѣвушка скорѣе отгадала, чѣмъ увидѣла. Она легко перешла гостиную и остановилась сіяющая, однако немного оробѣвшая, передъ своимъ женихомъ.

— Воть и я, Майкъ, — сказала она кокетливо.

Она часто замѣчала, что въ черномъ фракѣ женихъ ея казался выше ростомъ; сегодня вечеромъ она обратила вниманіе на то, что рѣзкая бѣлизна галстуха придавала ему болѣе строгій видъ.

Странная вещь, современный корректный визитный костюмъ подчеркивалъ сходство Мишеля съ рыцаремъ, спавшимъ въ Зеленой Гробницѣ.

Откровенно ожидающая поза Сюзи была равносильна вопросу.

— У васъ красивый туалетъ, — замѣтилъ молодой человѣкъ.

Одинъ моментъ Сюзаннѣ казалось, что вся ея радость исчезла. Красивый туалетъ! Она прекрасно сама знала, что у нея красивый туалетъ. Это дѣло портнихи Колетты! Можно было сдѣлать другое замѣчаніе и даже, если Мишель хотѣлъ ограничиться этимъ простымъ одобреніемъ ея туалета, можно было это выразить иначе.

Треморъ продолжалъ смотрѣть, однако, на „красивый туалетъ“, и миссъ Севернъ съ трепетомъ ожидала. У каждаго вѣдь есть самолюбіе. Но Мишель ни однимъ словомъ не дополнилъ этого лаконическаго замѣчанія. Тогда, не будучи въ состояли больше выносить это молчаніе, молодая дѣвушка сказала:

— Ни Колетта, ни Робертъ еще не готовы.

— Еще не поздно, — отвѣтилъ Мишель.

Затѣмъ они замолчали. Между тѣмъ, какъ она для вида занялась газетой, онъ пошелъ закрыть одно изъ оконъ и остановился, смотря въ садъ, прижавшись лбомъ къ стеклу, но въ темнотѣ сада ему явилось вновь свѣтлое видѣніе, атласное платье съ феерическимъ отблескомъ воды. Онъ еще раньше думалъ:

— Этотъ свѣтлый оттѣнокъ мило пойдетъ къ ея молодому лицу.

Но когда Сюзанна вошла, онъ вздрогнулъ. Она была въ своемъ бальномъ платьѣ куда красивѣе, чѣмъ онъ этого ожидалъ. Она совершенно не походила на то представленiе, которое онъ составилъ о ней.

Это была та же кузина, какъ всегда кокетливо требовавшая, чтобы любовались ея новымъ туалетомъ, но съ перваго взгляда и какъ бы подъ очарованіемъ этого туалета, Мишель, казалось, нашелъ ее преображенной или открылъ въ ней личность новую, ему неизвѣстную, влекущую къ себѣ своей таинственностью. Онъ думалъ о сказочныхъ превращеніяхъ, въ которыхъ бѣдная, презираемая посетительница неожиданно превращается въ свѣтлую царевну и говорить:

— Ты думалъ встрѣтить только нищенку, я фея, берегись!

И ему казалось, что съ Сюзи произошло волшебное превращеніе: она явилась ему въ ореолѣ и ея торжествующая улыбка говорила: „Ты думалъ, что бранишь или забавляешь ребенка, берегись, я — женщина!“

Это изящное созданіе, эта живая мечта, — Мишель безсознательно почувствовалъ ея присутствіе въ тотъ вечеръ, прежде чѣмъ она, подобно большой химерической бабочкѣ, предстала передъ нимъ, такая граціозная въ своей разлетающейся блузѣ „mauve“; онъ теперь снова переживалъ впечатлѣніе этого вечера, но болѣе сильное, не находя для него пока опредѣленія, и почувствовалъ, къ изумленію, смѣшанному съ горечью, что къ взволнованной радости видѣть Сюзанну, любоваться ею въ этомъ расцвѣтѣ красоты, примѣшивалась ярость при мысли, что другіе ее увидятъ и будутъ ею также любоваться.

Мишель отошелъ отъ окна и сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по направленію къ своей невѣстѣ. Тогда молодая дѣвушка принялась говорить, немного ободренная воспоминаніемъ о комплиментахъ Колетты и легкимъ движеніемъ удивленія, замѣченнымъ ею у Мишеля, немного возбужденная перспективой этого бала, совершенно овладѣвшаго ея душей и вальсы котораго звучали уже въ ея ушахъ.

— Вы знаете, Мишель, вѣдь это мой первый балъ, несмотря на то, что мнѣ уже исполнилось 22 года! Мы съ дядей Джономъ совсѣмъ не ѣздили въ свѣтъ… И это также мое первое декольтированное платье… Совершенно декольтированное, вы понимаете?

— Совершенно декольтированное, да, я понимаю, — повторилъ Мишель, легко напирая на нарѣчіе.

Порицаніе, совершенно несправедливое, скрывавшееся въ этомъ отвѣтѣ, было едва замѣтно. Сюзи его, однако, почувствовала, и побагровѣвъ, она инстинктивно надвинула на грудь шарфъ и тюль изъ иллюзіона, прикрывавшій ея плечи. Это движеніе вывело изъ себя Тремора.

— Развѣ вы будете носить этотъ шарфъ и въ Шеснэ? — спросилъ онъ съ болѣе замѣтной горечью.

Она улыбнулась, все еще краснѣя.

— Нѣтъ.

— Вамъ холодно?

Она колебалась, раньше чѣмъ отвѣтить.

— Немного, — сказала она наконецъ.

Мишель посмотрѣлъ на нее одно мгновеніе, но она не подняла глазъ; затѣмъ онъ сказалъ:

— Я хотѣлъ бы понять, какъ вы объясняете свою рѣшимость появиться передъ двумя или тремя сотнями лицъ въ туалетѣ, который васъ теперь стѣсняетъ?

Онъ чувствовалъ, что грубъ, и однако онъ не могъ сдержаться. Но Сюзи была поражена логичностью его замѣчанія, она отвѣтила немного легкомысленно, не понимая въ точности, что она говорила, выражая однако то, что она испытывала и не придавая своему отвѣту никакого особеннаго значенія:

— Это потому, что при васъ я робѣю болѣе, чѣмъ при другихъ, мнѣ кажется…

— Ахъ! вы при мнѣ робѣете? Еще одна моя привилегія!

Голосъ его былъ жесткій, рѣзкій, глаза злые.

Сюзанна тоже почувствовала приступъ гнѣва. Она живо поднялась и стала передъ своимъ женихомъ.

— Послушайте, Мишель, — сказала она, — если вы все время будете такъ злы и станете мнѣ портить удовольствіе — скажите это! При такихъ условіяхъ я готова не знаю на что, я согласна лучше отказаться отъ бала Сенвалей.

Она перебила себя, затѣмъ, кончая:

— Какой вы невыносимый, знаете ли! я убѣждена, что вы не сознаете, до какой степени вы несносны.

Ея руки безпомощно висѣли вдоль ея тѣла въ то время, какъ она подняла на Мишеля свои большие, блестящіе глаза. Нѣжный и пріятный запахъ исходилъ отъ нея, ея туалета, цвѣтовъ, разогрѣтыхъ на ея груди, ея слегка напудренныхъ волосъ.

И гнѣвъ ея былъ прелестенъ, и какъ ни старалась она сдѣлать сердитое лицо, не было ничего жесткаго на ея забавномъ личикѣ, въ ея музыкальномъ голосѣ, который въ эту минуту обнаруживалъ болѣе замѣтно иностранный акцентъ. Тогда — первый разъ можетъ быть — у Мишеля явилось безумное желаніе взять ее въ свои объятія, чувствовать у своихъ губъ ея красивые надушенные волосы, прижать на одно мгновеніе совсѣмъ близко къ своему сердцу это очаровательное дитя, бывшее его невѣстой, принадлежавшее ему болѣе, чѣмъ кому другому, и сказать: „ну да, не ѣзди на этотъ балъ, не ѣзди туда, молю тебя, не знаю почему и по какому праву я прошу у тебя этой жертвы, но я прошу ее у тебя отъ всей души, въ виду тѣхъ страданій, которыя я предчувствую и которыхъ боюсь“.

Но Сюзи не прочла ничего изъ зтихъ мыслей во взглядѣ, устремленномъ на нее въ продолженіе очень короткаго мгновенія и очень быстро продолжала, также послѣ нѣкотораго размышленія:

— Впрочемъ, было бы очень глупо, если бы я изъ-за васъ отказалась отъ бала.

— Я самъ былъ бы огорченъ, если бы вы отказались отъ удовольствія, — отвѣтилъ онъ сухо.

Она подчеркнула вызывающей усмѣшкой его замѣчаніе, повернулась на одной ногѣ и принялась за свою газету, когда вошла Колетта съ торопливымъ видомъ, въ сопровожденiи своего какъ всегда безстрастнаго мужа. Она поцѣловала своего брата, затѣмъ, сама, очаровательная въ своемъ муаровомъ платьѣ цвѣта „mauve“ съ нарисованными блѣдными орхидеями, она мелькомъ бросила на Сюзанну материнскій взглядъ.

— Ну, братецъ, — воскликнула она, — ты гордишься своей невѣстой?

— Очень горжусь, — отвѣтилъ Мишель безъ всякаго энтузіазма.

Однако, въ Шеснэ, въ то время, какъ передъ входомъ въ залъ Сюзанна поправляла волосы передъ зеркаломъ въ передней, онъ, казалось, пришелъ въ лучшее расположеніе и попросилъ молодую дѣвушку дать ему первый вальсъ.

Миссъ Севернъ выразила сначала полное удивленіе и затѣмъ съ искренней досадой сказала:

— О! Мишель, какъ мнѣ обидно, я не знала, что вы танцуете, вы никогда не танцовали на вечерахъ это лѣто… и я уже пообѣщала первый вальсъ Раймонду Деплану.

— А! — отвѣтилъ просто молодой человѣкъ.

Не добавивъ ничего, онъ предложилъ руку Сюзаннѣ и послѣдовалъ съ нею за Робертомъ и Колеттой, проходившими въ настежь открытыя двери и остановившимися, чтобы раскланяться съ г-номъ и г-жей Сенваль.

Миссъ Севернъ едва не вскрикнула при входѣ.

Этотъ залъ, предоставленный безконечно разнообразной игрѣ двухъ цвѣтовъ, величественный, манящій, напоминалъ феерическій апоѳеозъ.

Въ ослѣпительномъ свѣтѣ, придававшемъ загадочный блескъ орхидеямъ цвѣта „mauve“ и блѣдно-зеленымъ хризантемамъ корзинъ, драпировкамъ изъ легкаго шелка и громадному декоративному полотну, кружились платья цвѣта „mauve“ и зелени, уносимыя невидимой музыкой. Различные оттѣнки темно и блѣдно голубые, желтые и розовые сливались, образуя гаммы цвѣтовъ или объединялись гармоничными контрастами.

Волны свѣта и красокъ, неуловимыя и обманчивыя въ своемъ причудливомъ сочетаніи, но великолѣпныя, мелькали съ головокружительной быстротой. Черезъ широкіе просвѣты фона угадывались деревья парка, рисовавшіяся безъ опредѣленныхъ контуровъ, таинственно освѣщенныя зеленоватымъ и фіолетовымъ отблескомъ какихъ-то неестественныхъ сумерекъ.

Г-жа Сенваль улыбнулась наивному восхищенію Сюзанны, и Тремору пришлось любезно выслушать комплиментъ, что вызвало огонекъ усмѣшки въ синихъ зрачкахъ молодой дѣвушки.

Колетта и ея кузина сѣли подлѣ г-жи Рео, и почти тотчасъ же Раймондъ Депланъ, пробившись сквозь толпу, пришелъ требовать вальсъ, который готовились играть.

Сюзанна колебалась только мгновеніе,

— Г-нъ Депланъ, — сказала она, — я буду съ вами невѣжлива; но когда я вамъ обѣщала этотъ вальсъ, я думала, что Мишель не будетъ на балу, а такъ какъ онъ явился и просилъ у меня этотъ вальсъ, я была бы вамъ очень благодарна, если бы вы мнѣ его вернули.

— Это болѣе чѣмъ справедливо, сударыня, — отвѣтилъ молодой человѣкъ, поклонившись.

Она мило его поблагодарила, протянула ему свою памятную книжечку, чтобы Депланъ вписалъ въ нее другой вальсъ, затѣмъ тотчасъ же принялась за поиски Мишеля, котораго она нашла одинокимъ, довольно меланхолично прислонившимся къ косяку двери.

— Я вернула свой вальсъ, — сказала она, кладя свою руку въ перчаткѣ на руку Тремора, въ то время, какъ оркестръ началъ играть.

— Я долженъ вамъ замѣтить, что я васъ объ этомъ не просилъ, Сюзанна.

— Я знаю, я дѣйствовала по собственному побужденію.

— Вы хотите танцовать со мной?

— Если вы сами этого желаете, конечно, — сказала она съ удареніемъ, немного обманутая въ своемъ ожиданіи этимъ двусмысленнымъ пріемомъ.

— О! я былъ смѣшонъ, пригласивъ васъ. Я танцую плохо и не люблю танцовать. Право, не знаю, что за фантазія внушила мнѣ мысль и…

Между тѣмъ какъ онъ говорилъ принужденнымъ тономъ, миссъ Севернъ обвивала его лаской своего взгляда. Она не хотѣла сердиться, она хотѣла быть веселой, довольной, веселиться безъ задней мысли.

— Не будьте злымъ, Майкъ, — сказала она очень мягко.

Тогда, не отвѣчая, онъ обвилъ рукой талію молодой дѣвушки и увлекъ ее подъ мечтательные звуки вальса, одного изъ тѣхъ венгерскихъ вальсовъ, которые въ своемъ бѣшено веселомъ ритмѣ скрываютъ щемящую грусть и отчаянное веселье и какъ бы трагическое сожалѣніе о предметахъ навсегда исчезнувшихъ.

Сюзи подумала, что Мишель плохо вальсируетъ, однако ей было пріятно вальсировать съ нимъ.

Въ томъ одномъ, что онъ велъ, увлекалъ ее за собою въ опьянѣніи этой немного дикой музыкой, было много удовольствія, но удовольствія, такъ сказать, „нормальнаго“, не выводившаго ее изъ равновѣсія, а наоборотъ, успокаивавшаго ее, подкрѣплявшаго и изгонявшаго „blue devils“, вліяніе которыхъ она только что испытала.

Она заговорила первая. Маленькое замѣчаніе относительно гармоничнаго эффекта двухъ господствующихъ цвѣтовъ бала, то, что она сказала бы любому своему кавалеру.

Мишель отвѣтилъ, любуясь тѣмъ же, чѣмъ она нѣсколькими словами, выражавшими болѣе полно то, что она хотѣла сказать сама, высказала только наполовину, восклицаніями и выразительными недомолвками, за недостаткомъ точныхъ выраженій въ своей немного безсвязной рѣчи.

— Какія вамъ нравятся больше платья, „mauve“ или зеленыя? — спросила она.

— Зеленыя.

— А… скажите, Майкъ, между зелеными, какимъ вы дадите предпочтеніе?

Майкъ улыбнулся, и Сюзанна подумала, что у него очень молодой видъ, когда онъ такъ улыбается.

— Платью м-ль Сенваль и вашему.

— Въ самомъ дѣлѣ? мое платье вамъ нравится?

— Мнѣ кажется, я вамъ ужъ это говорилъ.

— О! такъ двусмысленно!

— А теперь лучше, значитъ?

— Немного лучше, Майкъ, — продолжала она съ невольнымъ кокетствомъ, — а между туалетомъ Маргариты Сенваль и моимъ, которому вы отдаете предпочтеніе?

Мишель еще разъ улыбнулся. Она ждала съ нѣкоторымъ душевнымъ волненіемъ.

— Вашъ, мнѣ кажется, лучше.

— Почему?

— Потому что онъ болѣе простъ.

— А затѣмъ?

— А затѣмъ, я не знаю… можетъ быть потому, что вы блондинка и аквамаринный цвѣтъ вамъ идетъ.

— Можетъ быть, да.

— Замѣтили вы, что мы часто сходимся во вкусахъ? — сказалъ онъ дружески.

— Конечно, но только не во всемъ, только въ мебели и въ туалетахъ.

— Этого было бы мало.

— Насчетъ исторіи Хеттовъ? — спросила она съ очень забавнымъ безпокойствомъ.

На этотъ разъ онъ совершенно разсмѣялся.

— Это было бы уже лучше.

— Насчетъ вальса?

— О! нѣтъ (онъ только что какъ разъ сбился съ такта), я очень плохо вальсирую.

— Очень плохо — нѣтъ, — поправила Сюзи съ полной откровенностью, — но неважно. Однако я все таки очень рада вальсировать съ вами.

— Вы очень любезны. Это въ родѣ того, когда вамъ наступаютъ на ногу, и вы отвѣчаете: „пожалуйста“.

— Нѣтъ, я люблю танцовать съ вами… можетъ быть это потому, что вы для меня кое-что, а другіе для меня — ничто.

Инстинктивно, когда она ему это говорила со своимъ дѣтскимъ выраженіемъ, онъ притянулъ ее немного ближе къ себѣ.

— Я, значить, для васъ все-таки кое-что? — пробормоталъ онъ.

— Вы мой женихъ… и также мой кузенъ, — отвѣтила она, улыбаясь.

Лицо Тремора опечалилось.

— Это вѣрно, я забылъ, — сказалъ онъ съ нѣкоторой напыщенностью, я вашъ кузенъ!

— А вы, спросила она, вамъ пріятно танцовать со мною?

— Что за вопросъ! вы прекрасно знаете, что вы чудно вальсируете; я полагаю, что я не первый, который вамъ это говоритъ.

Если ей хотѣлось минуту передъ тѣмъ причинить ему маленькую непріятность, они были квиты, хотя Треморъ ничего не подозрѣвалъ.

Музыка смолкла, они ходили по оранжереѣ, разговаривая съ Жакомъ Рео, пришедшимъ поздороваться съ Сюзанной; затѣмъ Мишель попросилъ другой танецъ у молодой дѣвушки.

Она взяла свою маленькую записную книжку, но уже съ недѣлю она въ ней вела настоящую бухгалтерiю. Видя листочки, покрытые нацарапанными именами, Мишель горько улыбнулся.

— Напрасно, не ищите; здѣсь нѣтъ болѣе ничего для меня.

— Нѣтъ же, — попробовала она сказать, — только…

— Нѣтъ… и къ тому же это и лучше, я прекрасно знаю, что танцовать со мной мало удовольствiя.

Оркестръ начиналъ наигрывать.

Такъ какъ Гастонъ Понмори медленно приближался, немного нерѣшительно, чтобы напомнить миссъ Севернъ обѣщанный танецъ, Мишель на лету пожелалъ ему „добрый вечеръ“ и удалился.

Одинъ моментъ Сюзи казалось, что она не въ состояніи болѣе веселиться, такъ ей было досадно на поведеніе Мишеля, но молодость, бьющая ключемъ молодость, еще не пресыщенная, взяла верхъ.

Въ кокетствѣ миссъ Севернъ могло быть много безсознательности и простодушія. Желаніе нравиться было въ ней такъ стихійно, такъ всепоглощающе, что она, казалось, задалась цѣлью очаровывать также женщинъ, дѣтей и самыхъ простыхъ людей, съ которыми сталкивалась, и она была по-своему кокетлива съ Колеттой, съ Жоржемъ и Низеттой и съ Мишо, какъ и со своими танцорами.

Въ кокетствѣ миссъ Севернъ также было много веселья, удовольствія посмѣяться, лукавой болтовни, немного насмѣшки безъ злобы надъ людьми, любовавшимися ею и показывавшими ей это. Но какъ бы то ни было, а Сюзанна была кокетка, кокетка неоспоримо, по природѣ, и если бы она даже не была такою, то, за исключеніемъ развѣ, если бы была создана изъ особаго, нечеловѣческаго матеріала, она сделалась бы кокеткой въ этотъ вечеръ, вечеръ ея перваго бала, въ опьянѣніи отъ свѣта, музыки, туалетовъ, въ особенности отъ тонкой лести, расточаемой ей.

Ея нѣжное изящество, сіяніе ея тонкой бѣлокурой женственности раскрывались болѣе законченными, болѣе привлекательными, она это знала, и это радостное сознаніе своей красоты искрилось въ ея словахъ и въ ея улыбкѣ, придавало безконечно много выраженія этой красотѣ.

Ею любовались, ее окружали, какъ маленькую королеву, и въ удовольствіи отъ своего тріумфа, она чувствовала себя очень доброй, очень снисходительной. Всѣ мужчины казались ей очень любезными, всѣ женщины — прекрасными и весь міръ плѣнительнымъ.

Одинъ моментъ она съ удовольствіемъ увидѣла Мишеля, танцующаго съ Маргаритой Сенваль, такъ какъ ей хотѣлось, чтобы всѣ веселились, какъ она.

Она думала, что онъ придетъ затѣмъ пригласить ее. Она, отказывая всѣмъ, хранила для него котильонъ, повторяя себѣ, что онъ безъ сомнѣнія придетъ его просить. Она испытывала желаніе танцовать еще съ Мишелемъ; это желаніе заключало въ себѣ потребность удовлетворенной гордости и можетъ быть также другое болѣе смутное чувство, которое Сюзи затруднялась опредѣлить. Но Мишель не пришелъ.

Отъ времени до времени миссъ Севернъ его замѣчала. Онъ спорилъ съ серьезными людьми, онъ разговаривалъ, немного склонившись, съ какой-нибудь особой въ платьѣ „mauve“, бывшей только зрительницей на балѣ или, одинокій, стоя въ амбразурѣ двери, смотрѣлъ передъ собой со скучающимъ видомъ. Нѣсколько разъ, танцуя, она старалась ему улыбнуться, но, несмотря на то, что она близко проходила мимо него, хотя она почти задѣвала его своимъ платьемъ, онъ ея не видѣлъ или не хотѣлъ видѣть. Тогда она разсердилась и притворялась, что не замѣчаетъ Мишеля, скользя передъ нимъ въ головокружительномъ вальсѣ, не смотря совсѣмъ въ его сторону. Она прояснилась, когда молодой человѣкъ, наконецъ, пришелъ предложить ей руку, чтобы свести ее въ буфетъ, но она прекрасно сознавала, что она и Мишель не были въ одинаковомъ настроеніи, онъ, спокойный, немного вялый, она, возбужденная, очень живая, съ пылающими щеками.

Треморъ отказался вести свою невѣсту въ галлерею, гдѣ окна были настежь открыты; онъ усадилъ ее въ оранжерею за маленькій ивовый столикъ. Временами они оставались совершенно одни.

— Скажутъ, что вы завладѣваете мной въ исключительное пользованіе! — воскликнула молодая дѣвушка.

— Признайтесь, однако, что это будетъ нѣсколько преувеличено, — отвѣтилъ Мишель.

И онъ добавилъ довольно весело:

— Робертъ уѣхалъ, и вотъ уже часъ, что вы и Колетта поручены мнѣ… у меня нѣтъ никакого желанія, чтобы вы схватили воспаленіе легкихъ въ буфетѣ.

— Бѣдная Колетта! Она правда, веселится сама и конечно не думаетъ обо мнѣ; но, повѣрите ли, если я вамъ скажу, что не имѣла времени обмѣняться съ нею двумя словами сегодня вечеромъ?

— О! этому очень легко повѣрить!

— Стѣснительно ужинать совсѣмъ одной, — заявила вдругъ Сюзанна, поставивъ бокалъ, въ который она только что обмакнула губы. — Почему вы ничего не спросили для себя?

— Просто потому, что я не голоденъ.

Она посмотрѣла на него, затѣмъ, смѣясь тѣмъ смѣхомъ, который бывалъ у нея изрѣдка, такимъ наивнымъ и однако женственнымъ:

— Хотите, мы подѣлимся?

— Нѣтъ, благодарю.

— Тутъ двѣ вилки, одна на моей тарелкѣ, другая въ паштетѣ, мы можемъ ѣсть въ одно время.

— Я не голоденъ, увѣряю васъ.

— О! маленькій кусочекъ, Мишель, совсѣмъ маленькій кусочекъ, я васъ прошу, чтобы мнѣ сдѣлать удовольствіе, — умоляла она.

Наполовину раздосадованный, наполовину развеселенный, Мишель взялъ вилку и послушался. Когда онъ принялъ хлѣбъ, деликатно протянутый ему между двумя пальцами, молодая дѣвушка радостно засмѣялась.

— Къ вамъ такъ идетъ, Майкъ, когда вы перестаете быть серьезнымъ! Иногда серьезные люди бываютъ очень скучны, вы знаете?

— О! я это знаю!… Это было, можетъ быть, самой большой глупостью моей жизни быть серьезнымъ человѣкомъ!

Тонъ, которымъ онъ говорилъ, огорчилъ маленькую королеву вечера; что-то въ родѣ нѣжной жалости увлажнило ея взглядъ.

Она положила свою руку безъ перчатки, очень мягко, на руку своего суроваго подданнаго.

— Нѣтъ, — сказала она, — я не думаю, я думаю, — ваша жизнь очень хороша, какъ она есть.

Рука Тремора повернулась и пожала сострадательные пальчики.

— Колетта права, вы ужасная обольстительница, — сказалъ онъ совсѣмъ тихо.

— Но вы такъ мало поддаетесь обольщенію, что я не вижу, чего вамъ бояться, — пробормотала она еще тише.

И, освобождая свою руку, она взяла вновь бокалъ и выпила нѣсколько глотковъ шампанскаго; затѣмъ, такъ какъ Треморъ не сводилъ съ нея глазъ:

— Я кончила, — сказала, она, если вы чувствуете жажду, я даю вамъ остальное.

— Благодарю васъ.

— Вамъ противно? — спросила она такъ серьезно, что онъ не могъ удержаться отъ смѣха.

— Совсѣмъ нѣтъ, мнѣ не противно; какое вы еще дитя!

— Слѣдовательно, вы боитесь узнать мои мысли?

— Можетъ быть, — сказалъ онъ.

Но, взявъ бокалъ, онъ сталъ медленно изъ него пить.

Сюзи казалась въ восторгѣ.

— Эта церемонія, какъ у дикарей, — заявила она. Въ романахъ съ приключеніями апаши и имъ подобные скрѣпляютъ такимъ образомъ свой союзъ дружбы, конечно не шампанскимъ! Я надѣюсь, что мы теперь никогда не будемъ ссориться. Вы помните наше условіе въ Сенъ-Сильверѣ? — спросила она, поднимаясь.

Треморъ посмотрѣлъ на нее одну минуту, ничего не говоря, затѣмъ пробормоталъ:

— Да, я его помню.

Когда женихъ провелъ ее въ залъ, Сюзанна была почти готова предложить ему котильонъ, но раздумала, находя, что ея достоинство требовало того, чтобы подождать, пока самъ Мишель не попроситъ этой милости.

Они разстались, и она унеслась въ опьянѣніи отъ танцевъ и лести, далеко отъ дѣйствительной жизни.

— М-ль Сенваль только офиціально царица бала своихъ родителей; настоящая царица — это миссъ Севернъ, — восклицалъ моментъ спустя баронъ Понмори, разговаривавший съ Треморомъ, — она веселится, какъ дитя, и это пріятно видѣть… посмотрите на нее.

Треморъ покорно послушался этого совѣта, но онъ, конечно, не находилъ столько удовольствія видѣть танцующую миссъ Севернъ, какъ баронъ Понмори.

Между тѣмъ, Сюзанна среди своихъ успѣховъ не забывала влюбленныхъ, которымъ она должна была оказывать содѣйствіе. Въ ожиданіи первыхъ тактовъ вальса, обѣщаннаго ею Полю Рео, она сѣла подлѣ Симоны.

— Вы очень веселитесь, милочка?

— О!

Это „о“ было выразительно.

— Тѣмъ лучше! — продолжала миссъ Севернъ. — Вы очаровательны въ зеленомъ. Это Тереза, держу пари, причесала васъ съ этими маленькими маргаритками? Ну, скажите, Симона, вы много танцовали?

— Много.

— Съ пріятными кавалерами?

— Ну, да.

— Съ кѣмъ, напримѣръ?

— Г-мъ Понмори, г-мъ Рьежъ, г-мъ Буасъ, г-мъ Депланъ, господиномъ… я не знаю, ихъ слишкомъ много!

Она танцовала самое меньшее четыре раза съ Полемъ и его не упоминаетъ, — замѣтила себѣ мысленно Сюзанна.

И она продолжала громкимъ голосомъ, своимъ самымъ натуральнымъ тономъ:

— Поль Рео съ вами не танцовалъ?

— О! Да!

— Почему же вы его забыли, этого бѣднаго юношу? Онъ вамъ не нравится?

— Нѣтъ.

— Я его нахожу прелестнымъ… и такимъ веселымъ!

— О! Да.

— Я его очень люблю. А вы? — спросила внезапно миссъ Севернъ.

— Такъ себѣ… — отвѣтила молодая дѣвушка съ гримасой.

Поль приближался.

— Мы говорили о васъ, шалопай! — кинула ему Сюзи со своимъ обычнымъ апломбомъ.

М-ль Шазе сильно покраснѣла.

— Я увѣренъ, что миссъ Севернъ вамъ дурно говорила обо мнѣ, сударыня.

— О! совсѣмъ нѣтъ, не правда ли, Сюзанна?

— Такъ себѣ! — отвѣтила Сюзанна, передразнивая свою молоденькую подругу. — Послушайте, моя красавица, танцуйте-ка этотъ вальсъ съ этимъ злымъ Полемъ, иначе онъ подумаетъ, что я ему повредила въ вашихъ глазахъ.

Она хотѣла прибавить:

— Я устала, Поль.

Молодой человѣкъ не далъ ей для этого времени.

— О! м-ль Симона, я васъ прошу! — молилъ онъ.

Сестра Терезы принялась смѣяться, краснѣя еще больше.

— Я бы хотѣла, но я уже приглашена.

— Какое несчастье! А на слѣдующій?

— Слѣдующій? — я его отдала г-ну Лангиллю, но… Сюзанна, — спросила молодая дѣвушка, — будетъ очень невѣжливо забыть Лангилля… одинъ разъ?

— Это даже будетъ очень мило! — воскликнулъ восхищенный Поль.

Когда Симона удалилась подъ руку со своимъ счастливымъ избранникомъ, Поль сѣлъ подлѣ Сюзанны, хохотавшей отъ всей души.

— Мнѣ кажется, честное слово, что вы смѣетесь надо мной, миссъ Сюзи!

— Вамъ кажется! Онъ безподобенъ!… Но, несчастный, вѣдь вы должны были танцовать этотъ вальсъ со мной! И васъ хватило бы на то, чтобъ бросить меня? Ахъ! какой же вы смѣшной!

— Скажите, что я заслуживаю висѣлицы! — но есть смягчающія вину обстоятельства. Послушайте, если бы вы были милы, мы протанцовали бы этотъ вальсъ и мы говорили бы все время о ней.

Сюзи была мила, и они говорили о „ней“, и Поль нашелъ разговоръ настолько пріятнымъ, что пригласилъ свою добрую фею на котильонъ, объяснивъ ей вполнѣ откровенно, что онъ его не танцуетъ съ Симоной изъ боязни вызвать неудовольствіе Жака.

— Мы уже такъ много танцовали вмѣстѣ, — замѣтила Сюзанна, смѣясь; — могутъ подумать, что вы за мной ухаживаете.

— Ба! — отвѣтилъ молодой человѣкъ тѣмъ же тономъ, — не съ сегодняшняго дня я ухаживаю за всѣми молодыми дѣвушками; Мишель это хорошо знаетъ, полноте!

Продолжая вальсировать, миссъ Себернъ глазами искала своего жениха. Онъ мало выказывалъ рвенія въ защитѣ своихъ правъ, между тѣмъ Сюзи дорого стоило передать свой котильонъ другому. Гдѣ былъ Мишель? Во всякомъ случаѣ уже не на прежнемъ мѣстѣ. Она долго искала; вдругь она едва не вскрикнула. Мишель танцовалъ! Онъ танцовалъ съ г-жей де Лоржъ и улыбался на жеманства этого „парика“! О! эта вдова! Боже мой, что она могла сказать такое, чтобы онъ такъ восторгался? и она была накрашена!

— Итакъ, миссъ Сюзи, — просилъ опять Поль, — будьте милостивы, согласитесь танцовать со мной котильонъ.

— Ну, хорошо, — сказала она.

Въ четыре часа котильонъ былъ оконченъ; хотели закончить фарандолой.

Вся убранная гирляндами изъ цвѣтовъ „mauve“ и нѣжной-зеленой листвы, — сувениры котильона, — съ волосами, слегка растрепанными, съ блестящими глазами, Сюзи смутно вызывала идею очень изящной и очень аристократической вакханки. Въ ту минуту, когда она готова была понестись съ Лангиллемъ, кружившимся весь вечеръ, какъ юноша, Мишель пришелъ ее предупредить, что карета готова и что Коллета желаетъ уѣхать.

— О! Майкъ, одну минуту, уже кончаютъ!

— Мой милый другъ, — воскликнулъ Лангилль, — вы не…

Но Треморъ, казалось, не слышалъ художника.

— Послушайте, Сюзи, — сказалъ онъ, — уже скоро пять часовъ, почти свѣтло…

— Тѣмъ лучше! Мнѣ было бы пріятно получить здѣсь первый завтракъ.

— О! правда, правда! — одобрилъ любезно Лангилль.

— Правда, правда! — возразилъ Мишель, — передразнивая его съ нетерпѣніемъ. — Хорошо вамъ поддакивать! У меня ужасная головная боль!

Тотчасъ же Сюзанна оставила руку своего танцора.

— Если у васъ болитъ голова, поѣдемте… мнѣ казалось, что еще пять минутъ… и что Колетта не… но, однимъ словомъ, ѣдемте.

Въ Кастельфлорѣ Мишель высадилъ обѣихъ молодыхъ женщинъ и проводилъ ихъ въ переднюю, затѣмъ поспѣшно поцѣловалъ Колетту и протянулъ руку Сюзаннѣ.

— Я бѣгу, — сказалъ онъ. — Этотъ злополучный кучеръ долженъ меня проклинать.

— До свиданія и благодарю, братецъ! — крикнула ему Колетта.

Оставшись одинъ, при блѣдномъ свѣтѣ утра, когда дождь мягко стучалъ въ стекла окна, Мишель бросился, не раздѣваясь, на кровать. Ему хотѣлось спать, онъ старался не думать о событіяхъ вечера, но капля шампанскаго, выпитая имъ, воспламеняла его мозгъ. Мысли, который онъ хотѣлъ бы изгнать, тѣрнились въ его умѣ, осаждая его какъ кошмаръ. И въ волшебномъ свѣтѣ постоянно вертѣлась хрупкая, зеленая чародѣйка…

Онъ долженъ былъ сознаться себѣ, что во время этой нескончаемой ночи бывали моменты, въ которые онъ чувствовалъ себя способнымъ отдать всю свою исторію хеттовъ, чтобы танцовать такъ, какъ Поль Рео и Депланъ.

— Я ее не люблю, однако, — повторялъ онъ себѣ, зарывая голову въ подушку; — нѣтъ, мнѣ кажется, право, что я ее не люблю, мнѣ кажется даже, что, имѣй я свободу выбирать, я никогда бы не подумалъ на ней жениться, но она меня околдовываетъ, она меня опьяняетъ, какъ и другихъ… Ахъ! если бы она знала, маленькая злая кокетка, находящая меня недостаточно „поддающимся обольщенію“, если бы она знала! Какъ бы она торжествовала, какъ бы она смѣялась надо мной.

X.

Мишель поднялся около 10 часовъ, не спавъ всю ночь, разбитый кошмаромъ этого утра.

Дождь испортилъ дороги; тѣмъ не менѣе онъ рѣшилъ поѣхать въ Кастельфлоръ, убѣжденный, что онъ отправляется туда за нужнымъ ему сочиненьемъ по этнографіи, которое можно было найти у его зятя. Но онъ не видѣлъ ни г-на Фовеля, заинтересовавшагося постройкой и установкой оранжереи и занятаго совѣщаніями съ садовникомъ, ни Колетты, спавшей еще. За то, въ маленькой гостиной нижняго этажа, по которой онъ проходилъ, чтобы попасть въ библіотеку, онъ засталъ Сюзанну.

Она завтракала, расположившись удобно за столомъ, блестѣвшимъ красивымъ серебромъ и фарфоромъ: ея завтракъ былъ довольно сытный — хлѣбъ, масло, яйца въ смятку и чай — пища дѣятельнаго и здороваго человѣка, которому недостаточно питаться воздухомъ и свѣтомъ.

Какъ бы вылитая въ своемъ темномъ шерстяномъ платьѣ съ высокимъ блѣдно-голубымъ галстухомъ на маленькой, тоненькой шеѣ, она имѣла тѣ же быстрыя движенія и тотъ же свѣжій цвѣтъ лица, какъ будто она проспала вполнѣ мирно всю ночь.

— Вы, Майкъ?! уже?

Онъ живо объяснилъ подлинную причину своего визита, затѣмъ, въ то время какъ Сюзанна, нисколько не смущаясь, продолжала макать въ яичный желтокъ длинный, тоненькій ломтикъ хлѣба съ масломъ, онъ сѣлъ и попробовалъ начать разговоръ, но ихъ настроенія менѣе чѣмъ когда-либо совпадали.

Мишель прибыль очень усталый физически и нравственно, поблѣднѣвшій отъ долгой, разслабляющей безсонницы, съ больной еще отъ утомительныхъ размышленій головой, грустный, съ неясной потребностью быть утѣшеннымъ, слышать ласковое слово, въ особенности быть понятымъ — и все это безъ всякихъ сь его стороны усилій. Сюзанна, побѣжденная пріятной усталостью, заснула, какъ ребенокъ и проснулась въ половинѣ десятаго, совершенно отдохнувшая, съ головой, полной самыхъ розовыхъ мыслей. Воспоминанiя о нѣсколькихъ минутахъ досады, мелькомъ нарушившихъ ея удовольствіе, исчезли теперь, заглушенныя воспоминаніями радостными. Когда она читала романы или сказки, героиня которыхъ, безприданница или крестьянка, переодетая принцессой, становилась, благодаря своей граціи и красотѣ, королевой праздника, она открывала большіе глаза и улыбалась, не довѣряя ни роману, ни сказкѣ, но думала, что это должно было быть пріятнымъ „имѣть большой успѣхъ“, какъ говорилось въ романѣ, быть королевой бала, какъ въ сказкѣ.

И вотъ дѣйствительность взялась доказать ей правдоподобiе вымысла. Ею, маленькой Занной, никогда до 22 лѣтъ не бывавшей на балахъ, ею восхищались среди столькихъ, болѣе элегантныхъ и прекрасныхъ женщинъ; она могла отвѣдать и познать упоніе одного изъ этихъ свѣтскихъ успѣховъ, которымъ она, можетъ быть, завидовала когда-то, но такъ, издалека!

Миссъ Севернъ ясно сознала свой неожиданный тріумфъ только на слѣдующій день, когда свѣчи были потушены и музыка безмолвствовала, въ часъ, когда ничего не оставалось передъ ея глазами отъ бала, кромѣ брошеннаго на кресло блѣдно-зеленаго платья, уже помятаго, уже лишеннаго всякаго обаянія; но она оставалась еще довольная и радостная, довольная на столько, что съ презрѣніемъ относилась къ этой бѣдной г-жѣ де Лоржъ и забыла дурное настроеніе Мишеля. Кромѣ того ей какъ бы стало яснѣе ея могущество женщины и ей было пріятно вспоминать многочисленныя, прямо высказанныя или подмѣченныя ею, въ присутствіи Мишеля, выраженiя восхищенія. Этому невѣдомому очарованію, исходившему отъ нея — она говорила себѣ это совсѣмъ тихо — не подчинился ли, хотя отчасти, наканунѣ въ Шеснэ и гордый рыцарь Сенъ-Сильвера? Онъ не все время былъ угрюмъ; изрѣдка даже, напротивъ, дружески предупредительный, онъ дарилъ Сюзи болѣе сердечнымъ взглядомъ и болѣе снисходительнымъ словомъ…

Чрезмѣрно возбужденное въ это утро воображеніе молодой дѣвушки безудержно неслось, выискивая и находя тысячи причинъ для новыхъ радостей.

Поэтому, когда Мишель вошелъ, его невѣста вполнѣ искренно ожидала увидѣть его такимъ же веселымъ, такимъ же любезнымъ, такъ же гордящимся миссъ Севернъ, какъ она сама.

Но совершенно обратная работа совершилась въ умѣ Тремора, съ тѣхъ поръ какъ они разстались. Между тѣмъ какъ она разукрашивала, идеализировала свои воспоминанія, онъ видѣлъ все въ черномъ свѣтѣ. Она удивилась, найдя его такимъ мрачнымъ, со складкой посреди лба. Онъ былъ оскорбленъ, видя ее такой розовой, съ улыбкой на устахъ.

— Развѣ вы выходите? — спросилъ молодой человѣкъ черезъ минуту, замѣтивъ шляпу и коллетъ Сюзанны, приготовленные на стулѣ подлѣ нея.

Она разсказала весело, что она и четыре или пять молодыхъ дѣвушекъ приглашены Симоной на завтракъ къ г-жѣ Рео, чтобы „обмѣняться впечатлѣніями отъ бала“, затѣмъ, перебивая себя:

— Кстати, Майкъ, — сказала она, — мнѣ нужно васъ теперь же о чемъ-то попросить. Вчера въ Шеснэ организовали большую поѣздку верхами, прогулку- монстръ, гурьбой до Франшара. Это на послезавтра. Мѣсто встрѣчи назначено около „Козьяго Холма“ въ половинѣ второго. Такъ какъ, вѣроятно, вернутся не раньше вечера, то Колетта находитъ, что это слишкомъ долго, а Роберту совсѣмъ недостаетъ вдохновенія; не соблаговолите ли меня сопровождать?

Прогулка цѣлымъ обществомъ… Мишель сейчасъ же себѣ представилъ, чѣмъ могла быть эта прогулка. Ненавистные ему Депланъ, Понмори, Поль Рео живо предстали передъ нимъ; онъ увидѣлъ Сюзанну, окруженную, кокетливую, какъ на балу…

— Право, моя дорогая, у меня есть лучшіе способы проводить мой день, чѣмъ „прогулка гурьбой“, — отвѣтилъ онъ очень холодно, забывая впрочемъ, что его отказъ не влечетъ за собой неизбѣжно отказъ Сюзи. — Насколько я люблю прогулки одинъ, настолько я ихъ ненавижу, когда онѣ являются предлогомъ для салонной болтовни.

При этихъ словахъ молодая дѣвушка, немного удивленная, посмотрѣла на Тремора и быстро замѣтила его блѣдность.

— У васъ очень усталый видъ, — сказала она, — у васъ все еще болитъ голова?

— Да, конечно; а вамъ я удивляюсь!

— О! я такъ мало устала, что сегодня же вечеромъ повторила бы все вновь.

Они замолчали. Миссъ Севернъ очень тщательно намазывала свѣжій ломтикъ хлѣба.

— Итакъ, — продолжалъ Мишель, слѣдившій за ней съ невольнымъ нетерпѣніемъ, — съ васъ еще не довольно этого злосчастнаго бала! Одинъ Богъ знаетъ, сколько вы говорили о немъ до того, какъ онъ состоялся!… и вамъ все еще мало?

Сюзи расхохоталась.

— О, Мишель! если бы вы знали, если бы вы знали, какъ это „захватываетъ!“ — воскликнула она въ припадкѣ восторга и находя, что точный переводъ англійскаго слова могъ одинъ выразить ея мысль.

— Я повторяю, я вамъ удивляюсь.

— Но, наконецъ, — возразила она съ небольшимъ жестомъ досады передъ этой систематической угрюмостью, — вѣдь и вы не все время скучали! Вы танцовали!

— Два раза, по крайней мѣрѣ, не правда ли? Вы…

— О, я! я не пропустила ни одного танца, ни одной фигуры! это было восхитительно! Всѣ были такіе любезные! такіе ко мнѣ любезные!… А Раймондъ Депланъ, заставилъ меня такъ много смѣяться… онъ!…

— Вы очень легко смѣетесь!

— Можетъ быть! это такъ пріятно — посмѣяться! я также много разговаривала съ…

— Вы должны были много разговаривать съ большимъ количествомъ лицъ, такъ какъ у васъ былъ цѣлый штатъ!

— Въ самомъ дѣлѣ? Ну, Мишель, — заключила молодая дѣвушка все еще веселая, — это менѣе компрометируетъ, цѣлый штатъ, чѣмъ одинъ ухаживатель!

Но Мишель не шутилъ.

— Прекрасная манера, — продолжалъ онъ, — воспринятая у насъ во Франціи молодыми дѣвушками — у вашихъ соотечественницъ, безъ сомнѣнія. Я, право, не знаю, зачѣмъ онѣ стѣсняютъ себя провожающими, разъ онѣ не даютъ себѣ даже труда возвращаться послѣ каждаго танца на установленное мѣсто. Чтобы ихъ довести до передней, достаточно было бы горничной.

— Наступитъ и такое время, когда будутъ обходиться безъ горничной, — заявила философски Сюзи.

Это прекрасное расположеніе духа и это спокойствіе раздражали все болѣе и болѣе тоскливую усталость Мишеля.

— Я не думаю, чтобы когда нибудь наступило время, когда я найду приличнымъ, чтобы молодая дѣвушка была окружена молодыми людьми — и только молодыми людьми, въ продолженіе всего вечера, — возразилъ онъ, этимъ прямымъ нападеніемъ обнаруживая точнѣе причину своего раздраженія.

— О! окруженная молодыми людьми! — сказала Сюзи, принимая вызовъ и намекъ и чувствуя внезапно искушеніе поддразнить. — Кто же эти молодые люди? посмотримъ… Депланъ! Да… Онъ занималъ меня, Депланъ!… а затѣмъ…

— А затѣмъ Гастонъ Понмори, — перебилъ рѣзко Мишель, — и затѣмъ Поль Рео, и затѣмъ Бокуръ, и затѣмъ этотъ, провалившійся депутатъ, кажется, и затѣмъ это животное Лангилль, и затѣмъ…

— О! Мишель!… животное!… — повторила она съ упрекомъ. — Къ тому же Лангилль не молодой человѣкъ, такъ же какъ и супрефектъ.

— А Поль Рео не молодой человѣкъ? Поль Рео, котораго вы знали въ Каннѣ, который, вѣроятно, уже ухаживалъ за вами эту зиму.

— Онъ за мной ухаживалъ въ Каннѣ, да, это вѣрно, Мишель, — согласилась миссъ Севернъ, по прежнему спокойная, наливая себѣ вторую чашку чая, — но здѣсь нѣтъ.

Мишель поднялся и, скрестивъ руки:

— Итакъ, вы сознаетесь, что онъ за вами ухаживалъ въ Каннѣ?

— Конечно, почему нѣтъ? Это смѣшно, Мишель, что вы все удивляетесь, что за мною ухаживаютъ.

— Я не сказалъ, что я этому удивляюсь… вы не должны бы этого допускать, вотъ и все. Но вы кокетка…

— Я не кокетка, мой милый; только я люблю веселиться, и я веселюсь, когда могу.

— А къ буфету, сколько разъ, да, сколько разъ вы ходили?

— Вы меня упрекаете въ томъ, что я ѣла?

— О! вы тамъ немного ѣли! вамъ совсѣмъ не было времени ѣсть.

Миссъ Севернъ положила ложку на блюдечко, выпрямилась на стулѣ и посмотрѣла прямо въ лицо Тремору:

— Вы пришли сюда сегодня утромъ, чтобы поссориться? — спросила она съ дерзостью, выражавшейся въ видимомъ движеніи ея подбородка и въ легкомъ дрожаніи ноздрей.

Онъ не пришелъ ссориться, о! нѣтъ!

Зачѣмъ, собственно, онъ пришелъ? За сочиненіемъ по этнографіи прежде всего, а затѣмъ, затѣмъ? онъ этого совершенно не зналъ; онъ былъ бы счастливъ, если бы кто нибудь ему это объяснилъ. Онъ могъ бы самъ отвѣтить, можетъ быть… если бы онъ зналъ.

За ссору онъ ухватился на-лету или вѣрнѣе онъ былъ подхваченъ ею; теперь онъ ей принадлежалъ и тѣломъ и душой, съ жесткимъ взглядомъ, рѣзкимъ голосомъ, съ раздраженнымъ умомъ, съ безпокойнымъ сердцемъ, со всей досадой этой ночи на устахъ.

— Я чувствую отвращеніе къ ссорамъ, Сюзанна, — отвѣтилъ онъ. — Я хотѣлъ только вамъ выразить мой образъ мыслей!

— Онъ такъ очарователенъ, вашъ образъ мыслей! Думаете ли вы, что только я одна смѣялась и разговаривала въ Шеснэ?

— Есть молодыя дѣвушки и даже молодыя женщины, очень веселыя, прелестныя и пренебрегающія пошлыми похвалами разныхъ Понмори и Деплановъ; г-жа Рео, напримѣръ, развѣ она кокетка?

— Нѣтъ, она восхитительна, — согласилась откровенно Сюзи; — но Тереза — это совсѣмъ не то.

— Вотъ какъ, почему?

— Потому.

— Вы не можете этого сказать?

— Нѣтъ.

— О! я не любопытенъ! — сказалъ молодой челювѣкъ, гнѣвъ котораго глухо возрасталъ; — но увѣряю васъ, что если я васъ считалъ легкомысленной и поверхностной, то все-таки не до такой степени.

Сюзанна поблѣднѣла, она не забавлялась болѣе.

— Сказано грубо! — сказала она, сжавъ зубы.

Но Мишель продолжалъ, выведенный изъ себя, переступив границы, за что онъ при большемъ хладнокровіи презиралъ бы себя.

— Думаете ли вы, что они не возмутительны, эти танцы, которые заставляютъ въ продолженіе цѣлаго вечера переходить молодую дѣвушку изъ объятій одного въ объятія другого? Знали ли вы, что вы позволяли говорить себѣ, увлекаемая опьяняющей музыкой, всѣмъ этимъ фатамъ, болѣе или менѣе возбуждаемымъ своими остановками у буфета?… Я ненавижу эти балы, я ненавижу эти вольности, допускаемыя ими, кокетство, которое они поощряютъ, а такъ какъ вы моя невѣста…

— Мишель, — перебила Сюзанна, дрожа оть ярости, — этотъ разъ подумайте о томъ, что вы хотите сказать!

— Ничего, кромѣ правды, будьте въ этомъ увѣрены; я усталъ играть смѣшную роль. Я не требовалъ ни вашей любви, ни даже вашей дружбы…

— Мишель! — воскликнула молодая дѣвушка съ сверкающими глазами, съ дрожью въ голосѣ, съ сильно трясущимися губами. — Мишель, это недостойно, — что вы говорите! Вы отъ меня не требовали моей дружбы, но я у васъ просила вашей, и если бы вы мнѣ ее дали, вы никогда бы, никогда не обошлись со мною такъ несправедливо.

Онъ хотѣлъ продолжать, но она не дала ему.

— Что я сдѣлала? — продолжала она съ какимъ-то смятеніемъ, въ гнѣвѣ. — Зачѣмъ повезли меня на балъ, какъ не для того, чтобы я тамъ танцовала и веселилась? Вы говорите о легкомысліи! Что же я наконецъ сдѣлала? Васъ, значитъ, очень огорчаетъ, когда я довольна, когда меня хвалятъ… Ахъ! такъ вотъ какіе вы всѣ, мужчины, ревнивые изъ тщеславія, если не изъ любви!… послушайте, Мишель, это гадко, гадко!… Развѣ я васъ упрекала за то, что вы танцовали съ г-жей де Лоржъ, и однако я ее ненавижу, о! я ее ненавижу, эту женщину!

Все болѣе раздраженная, возбужденная, опьяняемая собственными словами, она говорила лихорадочнымъ голосомъ, котораго Мишель у нея не зналъ; вдругъ она оттолкнула столъ, спрятала голову въ подушки дивана и залилась слезами. Мишель быль сраженъ.

— Сюзанна, — пробовалъ онъ сказать, — плакать нелѣпо!

Но она не отвѣчала, вся потрясаемая рыданіями, со струящимися между пальцами крупными слезами.

— Сюзи, не плачьте…

Рыданія удвоились; это было громадное отчаяніе безпомощнаго, смятеннаго ребенка. Мишель колебался. Затѣмъ, самъ внѣ себя передъ этимъ горемъ, онъ всталъ на колѣни передъ молодой дѣвушкой.

— Сюзанна, моя дорогая крошка, — умолялъ онъ, пробуя напрасно отвести руки, которыя она прижимала къ своему лицу, — вы мнѣ причиняете большое горе. Вотъ уже два раза, что вы изъ-за меня плачете. Если я былъ слишкомъ строгъ, если я былъ неправъ, простите меня, моя бѣдная маленькая Занна, я не хочу, чтобы вы плакали…

— Мишель, — сказала она очень тихо, задыхаясь, — вы были очень злой.

— Но я этимъ очень огорченъ, я вамъ клянусь… не плачьте…

— Мишель, я не кокетка.

— Нѣтъ, мое дорогое дитя, нѣтъ, нѣтъ… это всѣ эти ничтожные глупцы вывели меня изъ терпѣнія.

— А вы, вы флиртовали съ г-жей де Лоржъ, — продолжала она, все еще не открывая лица.

— Г-жа де Лоржъ! О! если бъ вы знали, какъ она мнѣ безразлична!

— Думаете ли вы, что… Депланъ, напримѣръ, для меня не безразличенъ?

— Надѣюсь, конечно, что да.

Сюзи подняла голову, опустила свои маленькія ручки и предстала вся залитая слезами. Тогда она замѣтила Тремора на колѣняхъ подлѣ себя и улыбнулась. Это было подобно солнечному лучу въ ея глазахъ, на ея щекахъ, еще покрытыхъ каплями слезъ, но Мишель безразсудно подумалъ, что она насмѣхается, что эта улыбка выражала лукавое торжество; онъ быстро поднялся и наступила минута неловкости.

— Мишель, — сказала наконецъ Сюзанна, — зачѣмъ вы говорили со мной такъ жестко.

Мишель сѣлъ подлѣ нея и взялъ ея руку.

— Послушайте меня, Сюзи, — сказалъ онъ, — я очень огорченъ, очень сконфуженъ, что вспылилъ. Но я васъ увѣряю, что ваша молодость, ваша непорочность, а также обычаи страны, въ которой вы воспитывались, вамъ мѣшаютъ понять, сколько вреднаго, опаснаго въ этой игрѣ улыбками и словами, которая такъ нравится вамъ. Вы сама чистота, я это знаю, но вѣдь вы прекрасно замѣчаете, что всѣ васъ находятъ красивой, обольстительной…

— Не всѣ; вы не находите, — перебила она сердитымъ тономъ. И ей очень хотѣлось прибавить: „если я танцовала котильонъ съ Полемъ Рео, это потому, что нѣкто другой, нѣкто очень злой, очень разсѣянный, не позаботился попросить его…“, но ея гордость мѣшала ей выразить зтотъ упрекъ.

— Конечно кромѣ меня, это уже извѣстно… я всегда составляю исключеніе! Но, наконецъ, кромѣ меня, всѣ, не такъ ли?… и это васъ забавляетъ, опьяняетъ и вы поощряете, сами того не сознавая, вызываете этотъ флиртъ, какъ вы это называете, который очень невиненъ съ вашей стороны, но который можетъ быть менѣе невиненъ съ другой стороны, повѣрьте мнѣ!… Это правда, и не волнуйтесь такъ… ахъ! если бы вы знали, что они говорятъ въ курительной о женщинахъ и даже о молодыхъ дѣвушкахъ, какъ они ихъ подвергаютъ самой легкомысленной критикѣ, эти мужчины, льстящіе вамъ…

— Это мерзко, то, что вы разсказываете.

— Очень мерзко, конечно, но, къ несчастью, вѣрно! Сюзи, — продолжалъ молодой человѣкъ, удерживая бѣдную, еще дрожащую ручку, — я хотѣлъ бы васъ просить… это грубо, жестоко съ моей стороны, но… хотите мнѣ обѣщать веселиться немного меньше въ другой разъ? я былъ бы такъ счастливъ!

Миссъ Севернъ опустила глаза; затѣмъ, поднявъ ихъ на своего жениха:

— Я охотно обѣщаю, — сказала она прямо, — но долгъ платежомъ красенъ! Вы будете заниматься г-жей де Лоржъ, не болѣе, чѣмъ того требуетъ самая строгая вѣжливость. У меня тоже есть свое самолюбiе. Я такъ же не хочу имѣть вида покинутой невѣсты, какъ вы — смѣшного жениха.

— Я сдѣлаю, что вы желаете. Я танцовалъ одинъ разъ съ г-жей де Лоржъ, потому что она пришла за мной и почти принудила меня къ этому силой, если вы хотите это знать… и это вообще безсмысленно!…

Сюзи смѣялась въ восхищеніи.

— Она сама напросилась, Майкъ? Ну да, она не гордая!

— Не правда ли?

Мишель смѣялся, видя ее смѣющейся.

— Значить, мы болѣе не въ ссорѣ, Мишель? Я ненавижу ссоры.

Голосъ ея становился нѣжнымъ, ласкающимъ.

— Ахъ, Боже! я также, увѣряю васъ…

Мишель колебался, казался нерѣшительнымъ, затѣмъ, неожиданно возвращаясь къ предмету ссоры:

— Сюзи, — сказалъ онъ опять, — я боюсь иногда, что вы не понимаете всей важности иныхъ поступковъ. Этотъ ужинъ, вы знаете, этотъ ужинъ, который вы такъ мило подѣлили со мной, вы… вы его не раздѣлили бы съ другимъ, скажите Сюзи, скажите?

Вопросъ былъ оскорбителенъ, Мишель это хорошо зналъ, но онъ его преслѣдовалъ съ самаго его возвращенія изъ Шеснэ и уже съ минуту такъ жегъ ему уста, что необходимо было его высказать.

Миссъ Севернъ посмотрѣла на своего жениха, не сердясь, но съ глубокимъ удивленіемъ.

— Съ другимъ, — повторила она, — съ посторонимъ?

И она еще разъ на него посмотрѣла.

— Мишель, — прибавила она тотчасъ же улыбаясь, закинувъ немного головку, — сцену, которой вы меня только что удостоили, сдѣлали бы вы ее другой?

Внезапно онъ притянулъ руку, которую все еще держалъ, и закрылъ ею себѣ глаза.

— О! я безумецъ, — пробормоталъ онъ, — я безумецъ, нужно простить меня, забыть, что я сказалъ.

Очень короткое время они оставались безмолвными, затѣмъ Сюзи поднялась.

— Карета, должно быть, готова.

Треморъ поднялся также. Онъ положилъ свою руку на голову Сюзанны и отвелъ немного, чтобы лучше читать въ глазахъ своей невѣсты, завитой хохолокъ волось.

— Вы мнѣ прощаете? — молилъ онъ.

— Да, — отвѣтила она очень тихо, не избѣгая глазъ, искавшихъ ея взгляда.

— Благодарю, Занночка, — сказалъ Мишель, цѣлуя нѣжно въ лобъ молодую дѣвушку.

Немного покраснѣвъ, она взяла свою шляпу и пошла ее надѣвать передъ зеркаломъ.

— Сюзи, — прибавилъ очень ласково Треморъ, слѣдившій за ней глазами. Я былъ сейчасъ очень злымъ; если вамъ очень хочется совершить эту прогулку въ Франшаръ, я охотно буду васъ сопровождать.

Она живо повернулась съ сіяющими глазами.

— О! Мишель, я буду въ восторгѣ.

Молодой человѣкъ улыбнулся, затѣмъ, когда миссъ Севернъ завязала свою вуалетку, онъ взялъ драповый коллетъ, лежавшій на стулѣ, и съ нѣжной заботливостью окуталъ имъ ея красивый, гибкiй, немного откинувшійся назадъ станъ.

— Почти холодно сегодня утромъ, берегитесь, — посовѣтовалъ онъ.

И этотъ жестъ, и эти простыѣ слова растрогали Сюзанну, хотя она не понимала почему. Вечеромъ въ тотъ же день, передъ тѣмъ какъ заснуть, она долго думала, что не входило въ ея привычки, и вдругъ, такъ ясно, такъ нежданно, что она была этимъ поражена, въ ея умѣ, столь неопытномъ въ анализѣ, съ точностью опредѣлился вопросъ: „какъ можно узнать, любишь ли? какимъ образомъ можно въ этомъ вполнѣ убѣдиться?"

XI.

Между тѣмъ какъ лошади уносили ихъ черезъ лѣсъ по направленію къ „Козьему Холму“, гдѣ было назначено мѣсто общей встрѣчи, Мишель и Сюзи чувствовали себя очень радостно, той молодой и свѣжей радостью, которая напоминала имъ ароматъ первыхъ дней ихъ товарищеской интимности, но съ примѣсью новаго, болѣе нѣжнаго волненія.

Сюзи наслаждалась успокаивающей прелестью прекраснаго утра, свѣжестью воздуха, торжествомъ солнца между уже покраснѣвшими листьями, а также, болѣе смутно, этимъ заботливымъ, любовнымъ покровительствомъ въ глубокомъ уединеніи лѣса. Мишель умилялся золотистыми лучами, блестѣвшими въ каштановыхъ волосахъ подлѣ него, вѣтеркомъ, трепавшимъ мелкіе завитки подъ соломенной шляпкой. Онъ любовался бѣлизной затылка, прикрытаго завитками, гибкими движеніями немного хрупкой таліи, когда она наклонялась подъ вѣтками и потомъ выпрямлялась, такая красивая и нѣжная; онъ восхищался голосомъ, звенѣвшимъ чисто, какъ пѣніе источниковъ. Нежданно для него имъ овладѣвала мучительная и вмѣстѣ упоительно смѣлая мысль, что, каковы бы ни были недоразумѣнія въ настоящемъ, эта молодая дѣвушка будетъ въ одинъ прекрасный день его женой, что это граціозное обольстительное созданіе, которое всѣхъ очаровывало, было ему обѣщано, будетъ связано съ нимъ самыми тѣсными узами, даже въ томъ случаѣ, если бы это маленькое суетное сердечко отказало ему въ своей нѣжности.

Къ тому же, вотъ уже два дня, онъ отказался отъ всякаго приносящаго разочарованіе анализа, и въ этотъ часъ онъ столь же мало стремился понимать себя, какъ и читать въ замкнутой для него душѣ амазонки, ѣхавшей подлѣ него, съ золотистыми на солнцѣ кудрями, маленькія ручки которой твердо правили, открытый взглядъ которой, казалось, скрывалъ однако столько таинственнаго.

Тѣ же поводы къ разногласіямъ существовали еще между ними обоими или могли вновь возникнуть; бывшiя обиды, устарѣвшія съ третьяго дня, конечно чувствовались еще, но оба забыли ихъ, она больше, чѣмъ онъ, потому что ея цѣльная, непосредственная натура, движимая инстиктомъ, заставляла ее жить настоящимъ моментомъ; онъ же, можетъ быть, сильнѣе чувствовалъ радость примиренія, такъ какъ живѣе помнилъ прошлое.

…они разговаривали.

— …Вамъ немного скучно, Майкъ, такъ какъ вы никогда не любите прогулокъ цѣлой толпой; но вамъ не слишкомъ скучно?

— Мнѣ совершенно не скучно!

— Но знаете ли, что вы можете быть очень любезны, когда хотите; отчего вы не хотите этого всегда?

Мишель отвѣтилъ движеніемъ бровей, которое могло обозначать, или что онъ въ дѣйствительности не считалъ себя любезнымъ, или что онъ совсѣмъ не видѣлъ надобности быть имъ всегда. Сюзанна продолжала:

— Кажется, вы имѣете непріятную привычку казаться болѣе угрюмымъ, чѣмъ это у васъ въ характерѣ; кажется, что вашъ суровый, немного ворчливый и немного старческій видъ скрываетъ личность, которую я еще не знаю и которая очень молода, очень порывиста, способна быть счастлива и весела отъ бездѣлицы… Это мнѣ разсказывалъ одинъ изъ вашихъ друзей.

Лицо Тремора освѣтилось.

— Это Даранъ, — сказалъ онъ; — я какъ разъ получилъ отъ него нѣсколько дней тому назадъ письмо и ожидаю его на будущей недѣлѣ… Когда же вы его видѣли, не считая того знаменитаго вечера, когда онъ васъ усыпилъ своей ученостью?

— Во время нашей помолвки, передъ его и вашимъ отъѣздомъ.

— Вы правы, я забылъ.

— Онъ васъ очень любитъ. Правда, что онъ ничего не рѣшаетъ, не посовѣтовавшись съ вами?

Мишель улыбнулся.

— Я почти въ этомъ увѣренъ. Такъ, напримѣръ, въ своемъ послѣднемъ письмѣ, онъ меня проситъ найти инженера для его отца и посовѣтовать ему самому въ выборѣ автомобиля… Вотъ доказательства довѣрія!… Ничего не подѣлаешь, привычка. Мы любимъ разговаривать съ Дараномъ обо всемъ, что насъ интересуетъ, все равно, значительномъ или маловажномъ. Я знаю всю его жизнь, онъ знаетъ всю мою. Да, мнѣ кажется, онъ очень меня любитъ… и я его люблю, какъ брата.

— Тѣмъ лучше, Мишель, — объявила Сюзи, — Даранъ мнѣ нравится, я его также полюблю.

Мишель казался удивленнымъ.

— Я боялся, чтобы Даранъ не показался вамъ… какъ бы сказать? немного полинявшимъ. Тѣмъ лучше, вы вызываете его восхищеніе. Вѣроятно не стараясь объ этомъ, вы его очаровали.

Она засмѣялась тихимъ и нѣжнымъ смѣхомъ, затѣмъ со своей дѣтской манерой пробормотала:

— Сколькихъ людей я такъ очаровала! это смѣшно!

Мишель не находилъ, чтобы это было смѣшно, но онъ удержался высказать свою мысль; онъ слишкомъ боялся угадать въ этой улыбкѣ сирены любовь къ борьбѣ, желаніе тріумфа! Онъ слишкомъ хорошо сознавалъ смутную досаду, которую испытывала временами молодая дѣвушка, находя „мало поддающимся обольщенію“, — какъ она выражалась, — своего друга! Затѣмъ внезапно передъ нимъ предстали призраки Деплана, Поля Рео, всѣхъ молодыхъ людей, которые подобно Дарану, но менѣе наивно, чѣмъ онъ, подчинились очарованію и которые во время прогулки въ Франшаръ будутъ по обыкновенію глупо увиваться вокругъ нея. И онъ удовольствовался тѣмъ, что сказалъ съ большей серьезностью, чѣмъ это слѣдовало:

— Вы знаете, что я предпочелъ бы, чтобы меньшее количество людей было вами очаровано.

Но Сюзи не имѣла ни малѣйшаго желанія сердиться въ это утро, ни даже подразнить кого либо.

— О, Мишель! — воскликнула она съ упрекомъ, слышавшимся въ ея ласковомъ голосѣ, — мнѣ кажется, вы должны были бы избавить меня отъ этихъ злыхъ словъ. Я была такъ спокойна и даже такъ серьезна въ продолженіе всего времени послѣ бала у Сенвелей.

— Въ продолженіе двухъ дней!

— Вчера въ особенности, знаете, у г-жи Рьежъ, я сидѣла подлѣ Раймонда Де… господина Деплана; знаете ли, о чемъ я съ нимъ говорила во время обѣда? Объ американский конституціи! Онъ не могъ придти въ себя, мой дорогой! Вы довольны, я думаю?

Онъ смотрѣлъ на нее, улыбаясь по прежнему, признавая, что въ общемъ она права; такъ какъ онъ замѣтилъ, что она была противъ обыкновенія болѣе осторожна, напоминая ребенка, наблюдающаго за собой, и что нѣсколько разъ быстрымъ взглядомъ она искала его одобренія, неисправимо кокетливая въ этой новой роли.

— Очень доволенъ, — отвѣтилъ онъ.

И онъ добавилъ, этотъ разъ шутя:

— Отчего бы вамъ еще не поговорить объ американской конституціи во время предстоящей прогулки? Это можетъ быть было бы средствомъ утомить вашу обыкновенную свиту.

Сюзи посмотрѣла на него и сказала откровенно:

— Но у васъ у самого есть превосходное средство утомить мою обыкновенную свиту?

— Скажите его скорѣе.

— Это… самому сыграть роль жениха немножко лучше, чѣмъ обыкновенно, напримеръ, оставаться подлѣ меня, бросаться за цвѣтами, на которые я смотрю, имѣть видъ…

Миссъ Севернъ смѣялась, но въ голосѣ ея была едва замѣтная дрожь.

— Наконецъ, — заключила она, — вы знаете прекрасно, какой видъ имѣютъ женихи, не такъ ли? и что у васъ его совсѣмъ нѣтъ… это не упрекъ!

— Онъ былъ бы немного несправедливъ, я думаю. Вы мнѣ заявили, что женихи, согласно обыкновенному шаблону, вамъ очень скучны и что вы желали бы добраго товарища.

Она вновь засмѣялась:

— Это совершенно вѣрно… но одинъ разъ, для разнообразія!

У Мишеля сердце немного сжалось. Упрекъ или нѣтъ, но въ замѣчаніи Сюзанны была доля правды; однако, онъ молчалъ, постоянно одержимый страхомъ стать игрушкой кокетки. Съ нѣкотораго времени, съ бала въ особенности, миссъ Севернъ старалась ему нравиться, онъ это видѣлъ, чувствовалъ; временами это заставляло его испытывать радость, доходившую до тоски, а иной разъ одна тоска его душила, и онъ задавалъ себѣ вопросы, не былъ ли онъ самъ ничѣмъ другимъ, какъ раздраженнымъ гордецомъ. Понялъ ли бы онъ, увлекся ли бы онъ очаровательной прелестью Сюзанны внѣ волнующей атмосферы поклоненія, лести, которая уже съ мѣсяцъ окружала молодую дѣвушку, похорошѣвшую отъ того восхищенія, какимъ ее облекало столько взглядовъ? Не страдало ли его мужское тщеславіе больше, чѣмъ его сердце, когда его невѣста смѣялась, веселилась тамъ, гдѣ его не было, когда она стремилась быть красивой и изящной для всѣхъ, не стараясь нравиться лишь ему одному? Онъ стыдился этого чувства, которое онъ считалъ недостойнымъ своего характера, онъ отказывался этому вѣрить, онъ мучился сложностью своего настроенія, дѣлавшаго его непостояннымъ и несчастнымъ.

Такъ какъ Треморъ молчалъ, миссъ Севернъ спросила:

— Одинъ разъ хотите поухаживать за мной въ продолженіе цѣлаго дня, для того, наконецъ, чтобы другіе не могли за мной ухаживать?

Забавная шаловливость тона не позволяла предположить не только полное отреченіе отъ дружеского договора на башнѣ Сенъ-Сильвера, но даже и простую насмѣшку въ этомъ вопросѣ, но именно благодаря этому, самый вопросъ казался довольно двусмысленнымъ и какъ бы немного коварнымъ.

— Очень хочу, — отвѣтилъ Мишель, улыбаясь также, можетъ быть менѣе чистосердечно. — Я боюсь только какъ бы сравненія, который вы станете проводить, не оказались для меня неблагопріятными.

Сюзанна легко повернулась къ Тремору и, смотря на него взглядомъ сквозь опущенныя рѣсницы, бывшимъ однимъ изъ ея средствъ очарованiя:

— Если бы вы такъ думали, — пробормотала она, — вы этого бы не сказали.

И такъ какъ она протянула Мишелю черезъ лошадь и поверхъ вожжей свою руку, державшую хлыстикъ, онъ взялъ ее и прижался къ ней губами. Возраженіе молодой дѣвушки и это движеніе Мишеля расходились такъ очевидно съ обыкновеннымъ тономъ ихъ отношеній, являлись такъ неожиданно немедленнымъ примѣненіемъ на практикѣ новаго, только что заключеннаго между ними соглашенія, что Сюзанна расхохоталась.

— Поздравляю васъ, Майкъ, вы совершенно попали въ тонъ!

Майкъ сумѣлъ „выдержать тонъ“ и въ репликѣ, но этотъ разъ ему не хватало убѣжденія, и разговоръ скоро стихъ.

— Безъ двадцати минутъ два! — воскликнула миссъ Севернъ, бросивъ взглядъ на часы, приколотые къ ея корсажу. — Мы ужасно запоздали.

И ударивъ концомъ хлыста по бедрамъ Пепы, она пустилась рысью.

Холмъ, носящій идиллическое названіе „Козьяго холма“, подымается среди вырубленнаго лѣса, судя по остаткамъ древесныхъ стволовъ, срѣзанныхъ почти у самаго корня. Это груда глины, перемѣшанной съ камнемъ, запущенная, гдѣ цѣпляется дрокъ и верескъ, и верхушку которой покрываютъ нѣсколько малорослыхъ елей. Если козы посѣщаютъ этотъ холмъ, онѣ должны здѣсь находить скудное питаніе. Но въ это осеннее утро присутствіе гуляющихъ особенно оживляло „Козій холмъ“, по большей части скучный и пустынный.

Группа всадниковъ, красиво сидѣвшихъ верхомъ, посреди которой рѣзко выдѣлялись на зеленомъ фонѣ тонкіе и какъ бы болѣе подвижные силуэты нѣсколькихъ амазонокъ и красное платье г-жи де Лоржъ, окружала ландо Шеснэ, въ которомъ г-жа Рео, больная уже нѣсколько дней, сидѣла рядомъ съ г-жей Сенваль. Въ 15-ти метрахъ отъ кареты и отъ своихъ лошадей, щипавшихъ траву подъ присмотромъ крестьянина, господа Сенваль и Депланъ курили, расположившись на большихъ камняхъ, между тѣмъ какъ молодые Понмори занимались изслѣдованіемъ „Козьяго холма“. И по всей этой пустоши перебѣгалъ непрерывный шумъ голосовъ, веселыхъ и какъ бы возбужденныхъ разговоровъ съ изрѣдка долетавшимъ взрывомъ женскаго смѣха, которому какъ бы нетерпѣливо отбивала ногой тактъ застоявшаяся лошадь или который прерывало появленіе новаго лица.

Уставъ отъ неподвижности, Симона Шазе, маленькая и миловидная, мужественная въ своей амазонкѣ и мужской шляпѣ, пустила рысью вокругъ прогалины свою лошадь, затѣмъ, замедливъ ее аллюръ, стала подробно разглядывать восхищенными глазами верескъ, устлавшій землю, тонкій, какъ хорошенькіе колокольчики, готовые хоронить своимъ звономъ кончавшееся лѣто.

Ловкимъ маневромъ Поль догналъ молодую девушку.

— Хотите, чтобы я ихъ вамъ нарвалъ? — спросилъ онъ, безсознательно исполняя одинъ изъ совѣтовъ, даваемыхъ почти въ этотъ же самый моментъ Сюзанной Мишелю.

— Нѣтъ, я съ большимъ удовольствіемъ нарву ихъ сама.

— Тогда, хотите, чтобы я вамъ помогъ сойти съ лошади?

— Вы думаете, что у меня есть еще на это время? — возразила она, соблазненная этимъ предложеніемъ.

— Треморъ и миссъ Севернъ еще не пріѣхали, у васъ еще много времени, — утверждалъ Поль, счастливый угодить своему кумиру.

М-ль Шазе быстро освободилась отъ стремени, но раньше чѣмъ она могла догадаться о его намѣреніи, молодой человѣкъ, уступая непреодолимому побужденію, взялъ ее въ свои руки и поставилъ на землю.

Она испустила слабый крикъ и поблѣднѣла.

— Вы меня испугали, Поль, — сказала она съ упрекомъ, отступая на нѣсколько шаговъ отъ него.

— О! прошу прощенія, — молилъ онъ, — неужели вы разсердились?… я вамъ причинилъ боль?

— Вы мнѣ не причинили боли, но я не люблю рѣзкихъ манеръ.

Она говорила тихо; правильныя черты ея красиваго лица, напоминавшаго картинку изъ художественнаго альбома, омрачились. Поль опустилъ голову.

— Простите меня, — сказалъ онъ еще разъ, — я поступилъ дурно. Я васъ оскорбилъ, вамъ досадилъ, я, который пожертвовалъ бы чѣмъ угодно, чтобы васъ оберечь отъ непріятности.

И такъ какъ она молчала, онъ продолжалъ, встревоженный этимъ молчаніемъ:

— Будьте добры, Симона; ваше сердце полно состраданія къ тѣмъ, кто страдаетъ, къ больнымъ, къ бѣднымъ… ну, представьте себѣ, что я также бѣдный, нуждающейся въ вашей жалости. Увы! я не представляю ничего интереснаго, я не ударяю себя въ грудь, не призываю небо въ свидѣтели, у меня не впавшіе глаза, не блѣдныя щеки, я не потерялъ ни аппетита, ни сна, и однако… я несчастенъ, увѣряю васъ.

Симона слушала терпѣливо, немного удивленная; при послѣднихъ словахъ она содрогнулась.

— Вы несчастны — вы? Что васъ дѣлаетъ несчастнымъ?

Поль отвѣтилъ:

— Я не могу вамъ этого сказать, Жакъ мнѣ это запретилъ.

— Это, значитъ, что нибудь дурное? — спросила Симона, широко раскрывъ свои наивные глаза.

— Что нибудь дурное! О! не думайте этого!

Онъ остановился, колеблясь, со сдавленнымъ голосомъ, затѣмъ рѣшительно:

— Это только то, что я васъ люблю, Симона, а Жакъ находитъ меня недостойнымъ васъ.

— Вы меня любите?!

Это былъ только шепотъ, почти вздохъ.

Потрясенное милое дитя закрыло свое лицо обѣими руками, но внезапно она его открыла, и Поль увидѣлъ, какъ она улыбалась съ глазами, полными слезъ.

— Вы меня любите? — повторила она, — но вѣдь это совсѣмъ не дурно, Поль.

— Ахъ! какъ вы восхитительны! — воскликнулъ молодой человѣкъ.

У него явилось сильнѣйшее желаніе стать на колѣни, чтобы цѣловать руки, орошенныя такими драгоцѣнными слезами, но онъ вспомнилъ совсѣмъ кстати, что онъ и Симона Шазе не были одни.

— Значитъ вы очень хотите, чтобы я былъ вашимъ мужемъ? говорите скорѣе, говорите?

— Да, я этого очень хочу, — отвѣтила тихо Симона, — но нужно спросить Терезу.

Поль съ трудомъ удержалъ крикъ радости.

— Ахъ! моя прелестная Симонетта! если бы вы знали, какъ я васъ люблю, какъ мы будемъ счастливы!

Онъ забылъ категорическія приказанія Жака; онъ неудержимо предавался счастью быть любимымъ этимъ маленькимъ, непорочнымъ ангеломъ. И Симона, сконфуженная, шептала такъ тихо, что Поль едва слышаяъ.

— Ахъ! я счастлива, я очень счастлива.

Никто, впрочемъ, не думалъ перебивать этотъ любовный дуэтъ. Чтобы отправиться въ путь, ждали только миссъ Севернъ и Мишеля Тремора, замедлившихъ пріѣздомъ. Когда, повернувъ къ „Козьему Холму*, они показались въ концѣ просѣки, разразился въ честь ихъ громъ восклицаній и рукоплесканій.

— Вы видите, Мишель, мы самые послѣдніе, — воскликнула Сюзанна, смущенная этимъ шумнымъ пріемомъ.

Раньше чѣмъ Мишель могъ понять ея намѣреніе, она сильно ударила концомъ хлыста свою лошадь и пустила ее галопомъ, черезъ рытвины, ямы, кучи хворосту, стволы деревьевъ, опасно скрытыхъ высокою травой. Вдругъ животное, раздражаемое слѣпнями, съ ожесточеніемъ вцѣпившимися ему въ грудь, сдѣлало прыжокъ въ сторону и стало на дыбы. Это произошло съ быстротою молніи.

Бока Пепы сгибались. Уже молодой дѣвушкѣ казалось, что она чувствуетъ, какъ громадная тяжесть упавшаго животнаго раздавливаетъ ей грудь. Инстинктивно она бросила стремя и луку и, закрывъ глаза, быстрымъ движеніемъ прыгнула въ сторону.

У нея было сознаніе толчка, она ощутила боль въ головѣ, затѣмъ потеряла сознаніе.

Когда она пришла въ себя, то увидѣла себя въ ландо г-жи Сенваль. Лошади бѣжали рысью. Она встрѣтила тревожный взглядъ, жадно выжидавшій ея взгляда, и увидѣла Мишеля, очень блѣднаго, наклонившагося надъ нею, поддерживая ее рукою. Тогда она почувствовала невыразимо пріятное спокойствіе.

— Это пустяки, Майкъ… — пролепетала она.

Затѣмъ, ея качавшаяся отъ толчковъ экипажа голова, ища поддержки, прижалась къ груди Мишеля, и усталая, она закрыла глаза.

* * *

Колетта приблизилась къ дивану, на которомъ сидѣлъ Мишель, и очень нѣжно наклонившись, положила руку на плечо своего брата.

— Ты можешь успокоиться, мой бѣдный братецъ, — сказала она, — докторъ повторилъ буквально то же Роберту, что онъ сказалъ намъ. Это чудо, но у нея нѣтъ ничего опаснаго. Маленькая рана на лбу незначительна, и два или три дня отдыха справятся съ потрясеніемъ нервовъ. Бѣдная малютка! Какой ужасный страхъ она испытала! А мы то!… — прибавила г-жа Фовель, облегченно вздохнувъ.

Увидя Сюзанну, блѣдную, шатающуюся и какъ бы безучастную ко всему, что происходило вокругь нея, съ пораненнымъ лбомъ, когда рана, плохо умытая, казалась большей и болѣе страшной, затѣмъ Мишеля, совершенно блѣднаго, съ трудомъ произносившаго короткія, отрывистыя слова, Колетта испытала одно изъ самыхъ ужасныхъ волненій въ своей жизни.

Визитъ доктора ее подбодрилъ, но, казалось, что Мишель не раздѣлялъ спокойную увѣренность своей сестры; въ то время, какъ она говорила, онъ слушалъ ее съ усиліемъ, съ опущенной головой, совершенно подавленный.

— Робертъ увѣренъ, что докторъ ничего не скрываетъ? — спросилъ онъ однако упавшимъ голосомъ.

— Совершенно увѣренъ.

Онъ началъ опять тѣмъ же голосомъ и какъ бы въ забытьи:

— Мнѣ кажется, очень густая, высокая трава немного ослабила толчокъ… Я видѣлъ, она ранила лобъ о сухую вѣтку…

Г-жа Фовель продолжала говорить тихо, повторяя слова и фразы, который могли ободрить Мишеля, окончательно успокоить его томящуюся душу. Съ тѣхъ поръ какъ Сюзи приняла ванну, она чувствовала себя болѣе спокойной и бодрой. У нея болѣла немного голова, но у нея не было лихорадки и вообще никакого недомоганія, могущаго служить дурнымъ предзнаменованіемъ. Она только что заснула. Мишель поднялся.

— Я ухожу, — сказалъ онъ.

— Но ты здѣсь обѣдаешь? — воскликнула удивленная м-мъ Фовель.

— Нѣтъ, я предпочитаю вернуться домой.

— Послушай, это будетъ безуміе, — настаивала Колетта; — останься, ты вечеромъ получишь новыя свѣдѣнія, можетъ быть сможешь увидать Сюзи.

— О! я вернусь послѣ обѣда.

— Но, мой бѣдный другъ, ты усталь, ты измученъ!

Треморъ сдѣлалъ жесть чрезмѣрной усталости:

— Умоляю тебя, Колетта, — пробормоталъ онъ, — мнѣ необходимо вернуться.

Онъ не могъ никогда отдать себѣ отчета, какъ онъ очутился въ своемъ рабочемъ кабинетѣ въ башнѣ Сенъ-Сильвера. Съ точностью автомата слѣдовалъ онъ по знакомой дорогѣ, не чувствуя, что идетъ, не видя, не слыша ничего. Одна и та же мысль, завладѣвшая его мозгомъ, какъ отвратительные щупальцы спрута, впивающіеся въ тѣло измученнаго пловца, терзала его, лишала сознанія окружающаго, уничтожая въ немъ всякую мыслительную силу.

„Если бы она убилась или даже тяжко была ранена, если бы, когда я ее поднялъ на руки, наполовину обезумѣвшiй, я не почувствовалъ бы болѣе бiенiя ея сердца, или, если бы я ее увидѣлъ расшибленной, ужасно изувѣченной“…

Одинъ моментъ, нѣсколько секундъ! Она была такая розовая, свѣжая, полная здоровья, она говорила, смѣялась радостная, и вся эта свѣжесть, эта молодость остались бы однимъ воспоминанiемъ. Эта жестокая вещь могла бы совершиться! Дорогiе, большiе глаза, только что такiе свѣтлые, закрылись бы навсегда угасшiе, ясный голосокъ, вибрирующее эхо котораго отзывалось еще въ ушахъ Мишеля, смолкъ бы навсегда… Да, въ одно короткое мгновеніе все было бы кончено! Кончена радость видѣть и слышать это восхитительное созданіе, въ которомъ такъ много, неисчерпаемый источникъ жизни.

Вдругъ страстная надежда сдѣлать ее своей, унести ее далеко, отвоевать ее у другихъ и у нея самой, стать наконецъ силой любви властелиномъ ея сердца, любимымъ — это стало бы пустой мечтой, исчезнувшей химерой… Подъ впечатлѣніемъ этой открывшейся ему на мигъ пустоты, на краю бездны, отъ которой онъ не въ силахъ былъ оторваться, Мишель прекрасно чувствовалъ, что вотъ уже съ мѣсяцъ эта надежда была его жизнью, всей его жизнью, единственнымъ смысломъ его существованія. И что бы онъ ни дѣлалъ, о чемъ бы ни думалъ, онъ видѣлъ Сюзанну мертвой, переживая, какъ въ воспоминаніи, ужасныя событія, которыя могли произойти, и тогда два слова постоянно къ нему возвращались, подобно машинальному припѣву, и онъ повторялъ ихъ безсознательно, мысленно или устами: „моя дорогая, моя дорогая“…

Онъ сѣлъ, опершись локтями на столъ, сжимая обѣими руками виски. Нѣчто въ родѣ рыданій безъ слезъ потрясало его широкія, ослабшія плечи. И однако, мало-по-малу, вопреки овладѣвшему имъ кошмару, безпокойству, не покидавшему его, несмотря на успокоительныя слова доктора, необыкновенная радость заполнила его сердце, поглощала все его существо… потому что теперь онъ болѣе не сомневался, онъ зналъ прекрасно, что онъ ее любилъ, маленькую невѣсту „1-го апрѣля“, данную ему случаемъ, любилъ ее страстно.

Часть третья.

I.

Возвращаясь въ Кастельфлоръ къ восьми часамъ, Мишель былъ болѣе спокоенъ. Онъ засталъ въ гостиной г-на Сенваля и Лангилля, пришедшихъ за новыми свѣдѣніями, затѣмъ Робертъ повторилъ ему то, что уже сказала Колетта объ увѣреніяхъ доктора. Почти тотчасъ же вошла г-жа Фовель и увела своего брата къ Сюзаннѣ.

Молодая дѣвушка была очень блѣдна живой, нѣжной бѣлизной, которой въ видѣ контраста слишкомъ рѣзкая и голубоватая бѣлизна простынь и подушки придавали оттѣнокъ слоновой кости; но мало-помалу извѣстная напряженность въ лицѣ ослабѣвала, и нервное возбужденіе, испугавшее Колетту и старую Антуанетту, улеглось. Когда Мишель и его сестра подошли къ постели, Сюзанна тихо улыбнулась, выдвигая немного руку.

Полотняная повязка, окружавшая лобъ, изъ подъ которой вырывалось нѣсколько непослушныхъ прядей, короткая и вся завитая коса, покоившаяся подлѣ ея лица, придавали ему еще болѣе молодое выраженіе. Треморъ поклялся не выказать своего волненія, но онъ боялся своего прерывающагося голоса; не говоря ни слова онъ спряталъ въ своей рукѣ ручку, протянутую ему миссъ Севернъ.

— Мишель, — сказала молодая дѣвушка, — докторъ былъ очень любезенъ, онъ сказалъ мнѣ, что я, какъ дѣти, сумѣла упасть, не причинивъ себѣ вреда, что я удивительная наѣздница, что я выказала хладнокровіе, достойное похвалы, но что въ общемъ не обошлось тутъ безъ покровительства добраго генія.

Затѣмъ жалобнымъ голосомъ, въ которомъ, можетъ быть, было немного безсознательнаго кокетства больной, желающей, чтобы ее жалѣли, она прибавила:

— Я очень испугалась, дорогой Мишель!

Треморъ конвульсивно пожалъ ручку, которую онъ не выпускалъ.

— Я также, — прошепталъ онъ.

— Бѣдный братецъ, — сказала съ удареніемъ Колетта, — онъ былъ почти такъ же блѣденъ, какъ ты.

Глаза Сюзанны остановились болѣе внимательно на ея женихѣ.

— Значитъ, вы бы горевали, если бы я умерла?

Онъ имѣлъ силу улыбнуться.

— Какой коварный вопросъ! Вы бы, значитъ, не горевали, если бы я умеръ?

— Да, я бы очень горевала.

— Но скажите мнѣ, — спросилъ онъ, ставъ на колѣни подлѣ постели, — вы не страдаете? что вы чувствуете?

Она легко покачала головой.

— Я не страдаю. Я очень устала, затѣмъ у меня немного болитъ голова, вотъ и все. Докторъ правь, Мишель, это чудо; только старикъ докторъ невѣрующій. Я же благодарю Бога, защитившаго меня. О! Я Ему такъ благодарна! У меня не было ни малѣйшаго желанія умереть. Вы Его тоже возблагодарите? Неправда ли?

— Да, Занночка.

Она улыбалась еще, такая хорошенькая, такая чистая, что слезы выступили на глазахъ Мишеля. Онъ наклонился и поцѣловалъ завитую косу.

— Спите хорошо, — пробормоталъ онъ.

— И вы также, — отвѣтила она тихо.

Затѣмъ, когда Треморъ дошелъ до двери, она позвала его опять.

— А Пепа, Мишель, моя бѣдная Пепа?

— Она спокойно упала на всѣ четыре ноги, ваша ужасная Пепа, — сказалъ онъ, поклявшись самъ про себя не поручать болѣе „ужасной Пепѣ“ свое самое дорогое сокровище.

На слѣдующій день Сюзанна оставалась въ постели очень разбитая; но на третій день докторъ поздравилъ ее съ перемѣной къ лучшему, и такъ какъ она безропотно покорилась предписанію хранить еще полный покой въ продолженіе двухъ дней, ей было разрѣшено подняться.

Прибывъ въ Кастельфлоръ, Мишель нашелъ ее въ будуарѣ, гдѣ она послушно лежала. На ней былъ одинъ изъ капотовъ Колетты и, хрупкая, затерявшаяся въ просторныхъ складкахъ розоваго сюра, съ хорошенькой головкой, поднимавшейся изъ кружевъ, она получила особую прелесть хрупкости. Ея глаза были еще окружены синевой. Волосы, какъ и наканунѣ, были заплетены въ косу, но непокорные продолжали завиваться; подъ ихъ непослушными завитками на лбу угадывалась маленькая ранка, прикрытая пластыремъ.

Въ этотъ моментъ, когда Мишель входилъ, г-жа Фовель, стоя подлѣ кушетки, поправляла подъ головой Сюзанны подушки изъ мягкаго шелка и, видя молодую женщину такой нѣжно внимательной, съ почти материнскими заботами, онъ почувствовалъ къ ней порывъ большой нѣжности.

— Посмотрите, сударь, — воскликнула весело Колетта, — хорошенькая маленькая дѣвочка, играющая въ больную, въ платьяхъ своей мамы.

— Это игра, дѣйствительно? — спросилъ сердечно Треморъ.

— Почти, — пробормотала Сюзанна.

Она, казалось, хорошо себя чувствовала, завернутая въ мягкій шелкъ, вся отдавшись покою, съ головой, зарывшейся въ пухъ подушки. Солнце проникало въ открытое окно съ порывами легкаго ветерка; очень нѣжный запахъ цвѣтовъ носился между изящными и драгоцѣнными предметами, и Сюзанна наслаждалась, чувствуя себя искренно любимой Колеттой, г-мъ Фовелемъ, дѣтьми, всѣми друзьями, которыхъ она не видѣла, но которые прибѣгали въ Кастельфлоръ, чтобы справляться о ней, любимой въ особенности этимъ серьезнымъ и иногда такимъ суровымъ, сдѣлавшимся внезапно очень кроткимъ, почти нѣжнымъ женихомъ.

— Она такая же розовая, какъ ея платье, — замѣтилъ молодой человѣкъ съ улыбающимся взоромъ, обращеннымъ то къ Сюзаннѣ, то къ Колеттѣ.

Молодая дѣвушка, довольная, засмѣялась.

— Майкъ, — сказала она, — вы начинаете дѣлать комплименты; пріятно быть больной!

Она посмотрѣла на Мишеля, затѣмъ продолжала:

— Но скучно оставаться спокойной по приказанію, когда у тебя въ жилахъ ртуть! Два дня, подумайте только!… Майкъ, вы будете такой же любезный, какъ Колетта, вы останетесь подлѣ меня весь сегодняшній день?

— Если вы хотите.

— И весь завтрашній день?

— Весь завтрашній день. Я отправлюсь въ Парижъ съ Робертомъ только черезъ пять дней, когда вы совершенно поправитесь.

Онъ улыбался. Сюзаннѣ хотѣлось добавить: „чтобы меня развлекать, вы будете за мной ухаживать… вы знаете, какъ на неудавшейся прогулкѣ!“, но она удержала эту фразу; она чувствовала, что отвѣтъ Мишеля можетъ ее разочаровать, а у нея не было силъ подвергнуться риску. Затѣмъ, благодарная Мишелю, что онъ отложилъ свой отъѣздъ, она сказала:

— Колетта, въ сравненіи съ твоимъ братомъ милосердный Самарянинъ былъ совсѣмъ незначительной личностью.

— Въ самомъ дѣлѣ, большая заслуга съ его стороны провести день подлѣ тебя. Этимъ меньше всего можно меня удивить, — возразила Колетта.

Сюзанна подняла глаза, чтобы видѣть Мишеля, сидѣвшаго немного сзади ея.

— Другіе подумали бы, можетъ быть, какъ ты, но Мишель!

Настоящая Сюзи была еще очень живуча. Это именно ея взглядъ робко поднимался къ Мишелю, ища опроверженія, но Мишель, который поклялся себѣ совсѣмъ не потворствовать этому кокетствуг предпочелъ молчать; но откинутая на спинку кушетки рука его невѣсты была совсѣмъ близко отъ его лица, и такъ какъ онъ не могъ противиться искушенію прижаться къ ней губами, молодая дѣвушка нашла отвѣтъ достаточнымъ.

Пріятно было это время плѣна въ будуарѣ. Между тѣмъ какъ Колетта, склонившись надъ пяльцами, вышивала красивые узоры шелками, отливавшими на ея ловкихъ пальцахъ, Треморъ держалъ свое обѣщаніе; для него было невыразимой радостью жить съ Сюзанной эти часы интимности, окружать свою невѣсту заботами, которыя она принимала съ улыбкой и легкимъ блескомъ въ глубокихъ глазахъ, и видѣть, какъ она улыбалась, говорила, дышала.

Это наслажденіе интимностью немного опьяняло. Однако, Мишель не произнесъ ни одного слова любви. Его постоянно преслѣдовала та мысль, что Сюзи тогда торжествовала бы побѣду надъ единственнымъ человѣкомъ, не признававшимъ надъ собою власти ея чаръ. А Мишелю хотѣлось, чтобы признаніе съ его стороны сдѣлало ее болѣе счастливой, чѣмъ торжествующей. Затѣмъ онъ жаждалъ быть любимымъ и онъ боялся слова, которое вырвало бы у него лелѣемую имъ мечту; онъ боялся, что, можетъ быть, во всей этой опьяняющей его граціи, въ глубинѣ прелести этихъ словъ, доходившихъ до его сердца, не было любви, а только желаніе нравиться и немного дружбы и довѣрія.

Сюзанна же не разсуждала совсѣмъ. Она чувствовала себя счастливой и отдавалась съ чѣмъ-то въ родѣ лѣни наслажденію этимъ нѣжнымъ и спокойнымъ счастьемъ.

Однажды, сравнительно незадолго, за два дня до злополучной прогулки, когда она просила Мишеля принять болѣе „видъ жениха“, она задала себѣ вопросъ: „какъ можно знать любишь ли?“, и вопросъ не былъ еще рѣшенъ. Эту досаду, которую подозрѣвалъ и которой боялся Мишель, миссъ Севернъ ее испытывала. Уже очень давно, можетъ быть даже до отъѣзда въ Норвегію, равнодушіе молодого человѣка ее оскорбляло, терзало, какъ почти мучительное униженіе; очень скоро она сказала себѣ объ этомъ странномъ женихѣ: „Почему онъ исключеніе? Почему я для него ни красива, ни плѣнительна, тогда какъ столько другихъ, до которыхъ мнѣ нѣтъ никакого дѣла, находятъ меня и красивой и пленительной?“ Но всегда къ этой досадѣ примѣшивалось какое-то наивное преклоненіе, какая-то инстинктивная покорность, какое-то не поддающееся анализу желаніе нравиться этому холодному человѣку, едва удостаивавшему рѣдкимъ взглядомъ свою невѣсту, очаровать именно его, такъ какъ его похвала въ глазахъ той, на которую онъ не обращалъ вниманія, была бы самой драгоцѣнной, самой пріятной.

Цѣлая сложная работа происходила въ Сюзаннѣ. Она видѣла вокругъ себя любовь, и сердце ея было ею встревожено, и она испытывала смутное желаніе любить, въ особенности быть любимой, какъ Тереза, какъ Симона, быть первой, быть единственной въ его мужественной и нѣжной душѣ. Она ревновала Мишеля за очень невинное вниманіе къ г-жѣ де Лоржъ, ревновала до слезъ къ нѣкогда обожаемой женщинѣ, къ „разочарованію“ Мишеля, какъ она говорила, къ грозной тѣни, возстававшей, можетъ быть, между нею и ея женихомъ. Она огорчалась суровостью Тремора, предпочитая однако въ глубинѣ души видѣть его скорѣе жесткимъ, чѣмъ равнодушнымъ; она страдала оттого, что Мишель, казалось, не замѣчалъ тѣхъ усилій, которыя она употребляла, чтобы завоевать его; она плакала, когда на другой день послѣ бала, на которомъ она веселилась,Мишель злобно упрекнулъ ее за нѣсколько часовъ удовольствiя, когда онъ ее порицалъ не во имя любви, которая бы ее тронула, но въ силу какой-то мужской гордости, показавшейся ей возмутительной…

Мишель тогда былъ растроганъ, онъ молилъ, онъ сталъ на колѣни передъ своей невѣстой… О! конечно, у Сюзанны былъ моментъ незабвеннаго тріумфа, когда она увидѣла Мишеля на колѣняхъ!… и съ этого момента она стала чувствовать себя болѣе чѣмъ до этого времени удовлетворенной, когда Мишель бывалъ съ ней; она съ большей живостью желала его присутствія; она испытывала сильнѣе впечатлѣніе, удивившее вначалѣ ее самое, что тѣ часы, когда Мишеля нѣтъ съ нею, лишены всякаго содержанія, какъ будто на эти моменты замираетъ въ ней жизнь, ея умъ сосредоточивался на томъ моментѣ, когда онъ долженъ былъ придти или когда можно было ожидать его прихода. Но чувство, завладѣвшее Сюзанной и принимавшее столь различныя формы, было ли оно любовью? Было ли это чѣмъ нибудь, на много отличавшимся отъ того трудно опредѣлимаго интереса, который вноситъ флиртъ въ ежедневное существованіе?

Да, это было другое, совершенно другое. Затѣмъ, эта прогулка въ Франшаръ, приключеніе около Козьяго холма. Открывъ глаза, какъ ни была Сюзанна слаба и разбита, она замѣтила блѣдность Мишеля, встрѣтила его взволнованный взглядъ и почувствовала себя тогда такой спокойной, счастливой въ рукахъ, ее поддерживавшихъ.

А съ тѣхъ поръ?…

Помнилъ ли Мишель о данномъ въ лѣсу обѣщаніи, или его сердце взволновалось при видѣ опасности, которой подвергалось слабое и молодое существо? Сюзи не дѣлала никакого опредѣленнаго заключенія, но несомнѣнно: со дня приключенія у Козьяго холма Мишель имѣлъ видъ „настоящаго жениха“. Правда, онъ ничего не говорилъ Сюзаннѣ, чего бы не могъ сказать ей братъ; однако, онъ болѣе занимался и смотрѣлъ на нее больше, чѣмъ бы это дѣлалъ братъ или „товарищъ“, и въ его взглядахъ, въ его словахъ, въ его молчаніи было что-то, что изумляло молодую дѣвушку и что дѣлало ее необычайно счастливой, и ей являлась еще смутная идея: „неужели онъ меня любитъ?“, сопровождаемая другой: „если я такъ безумно счастлива отъ надежды быть имъ любимой, ужъ не люблю ли я его?“

На эти новые вопросы своего сердца, такъ же какъ и на первый, миссъ Севернъ не смѣла отвечать. Еще потрясенная, она быстро уставала думать, углубляться въ мысли, приходившія ей на умъ. Да и къ чему собственно? Она была счастлива достаточно! Если Мишель ее не любилъ, она ему была благодарна за то, что онъ притворялся любящимъ ее, такъ какъ это была безконечно пріятная и немного гордая радость видѣть это серьезное лицо, свѣтлѣвшее, когда она улыбалась, этого отшельника, увлеченнаго старыми книгами, просиживающаго у изголовья выздоравливающей, этого сердитаго брюзгу, говорящаго мягкимъ голосомъ и покоряющагося капризамъ маленькой шалуньи въ розовомъ платьѣ, этого спесивца, приходящаго въ умиленіе оттого, что блѣдный цвѣтъ ея лица становился оживленнѣе.

Таково было немного смутное состояніе духа Сюзанны.

… И Мишель, испытуя взглядомъ подъ завитками, скрывавшими маленькую ранку, гладкое чистое чело, боязливо желалъ знать, что таилось подъ этой непроницаемой бѣлизной. Она такъ мало походила на другихъ молодыхъ дѣвушекъ, эта маленькая сумасбродка въ розовомъ платьѣ!

Мишель предложилъ миссъ Севернъ почитать ей вслухъ, и эта мысль ее восхитила, но при словѣ романъ она сдѣлала гримасу.

— Развѣ вы любите романы? — спросила она.

— Да, иногда, какъ отдыхъ, когда они хорошо написаны и когда они не совершенно лишены идей.

— Я, когда мнѣ нужны идеи, какъ вы говорите, я ихъ ищу не въ романахъ, а когда мнѣ нужна болтовня, я ее въ достаточной мѣрѣ нахожу въ свѣтѣ, чтобы не искать ее въ другомъ мѣстѣ. Остаются описанія чувствъ…

— Ну?

— Ну, когда я думаю, что они вымышленныя, они меня не интересуютъ, а если бы я могла предположить, что они правдивы, что авторъ разсказываетъ свою интимную жизнь или по крайней мѣрѣ о своемъ сердцѣ, я бы стала его еще болѣе порицать за подобные разсказы ради угожденія мнѣ.

— Почему? — спросила развеселенная Колетта.

— Потому что я думаю, когда имѣешь подобныя воспоминанія, гораздо лучше дѣлаешь, сохраняя ихъ про себя глубоко скрытыми. Вотъ.

Г-жа Фовель искренно смѣялась.

— Тогда что же читать? — спросилъ тихо Мишель. — Скажите мнѣ, какую вы сами читали книгу, я буду продолжать съ той страницы, на которой вы остановились.

— „Разсказы изъ „Временъ Меровинговъ“ Огюстена Тьерри, — отвѣтила спокойно миссъ Севернъ.

— Это тебя не усыпляетъ? — воскликнула съ удивленіемъ Колетта.

— Усыпляетъ меня? Но это великолѣпно! Это цѣлый воскресшій міръ, съ которымъ все переживаешь. Живешь среди этихъ исчезнувшихъ созданій, познаешь, видишь, понимаешь ихъ съ идеями ихъ времени. Это болѣе романтично, чѣмъ всѣ выдуманные романы, что касается приключеній, и однако, это настоящая жизнь. Вотъ какія книги я люблю.

Нельзя было заставить ее измѣнить свое мнѣніе. Колетта рѣшила, что Занночка была рождена, чтобы выйти замужъ за историка, и Мишель прочелъ книгу, вызывавшую такое восхищеніе. Но временами г-жа Фовель просила пощады; тогда молодой человѣкъ откладывалъ книгу и начинали разговаривать втроемъ; затѣмъ Низетта, вся розовая и влажная отъ бѣготни въ саду, пришла посидѣть на колѣняхъ Сюзанны, добиваясь отъ нея ласкъ, а отъ Мишеля сказки, „такой длинной, которая продолжалась бы до того дня, который наступитъ за послѣ-завтра“. Мишель скромно сознался, что онъ не знаетъ такой длинной исторіи, но предложилъ разсказать болѣе короткую, и предложеніе было принято. Его разсказъ былъ чѣмъ-то въ родѣ дѣтской и очень забавной пародіи на одинъ эпизодъ изъ „Времени Меровинговъ“, приспособленный для пониманія Низетты.

Малютка, со скрещенными вокругъ шеи миссъ Севернъ руками, съ головой, слегка опрокинутой на грудь кузины, смѣялась взрывами, и иногда Сюзанна и Колетта, пораженныя какимъ-нибудь удачнымъ мѣстомъ пародіи, заражались этимъ дѣтскимъ смѣхомъ.

Конечно, это время заключенія было пріятно, такъ пріятно, что Сюзи, счастливая, чувствуя себя еще немного усталой, немного слабой — о! очень немного — не стремилась выходить, хотя докторъ ей это разрѣшалъ.

На четвертый день Мишель получилъ разрѣшеніе читать стихи и въ продолженіе болѣе часа онъ переходилъ съ „Nouvelles poésies“ Мюссе къ „Vie intérieure“или къ „Jeunes Filles“ Сюлли Прюд’ома, отъ Jntimités Коппе къ „Bonne Chanson“ Верлэна и къ „Préludes“ Анри де Ренье, выбирая въ этихъ сборникахъ очень изящные стихи, не пламенные, однако, полные трогательнаго, сильнаго и сдержаннаго трепета, тѣ стихи, которые можно читать въ лучшій моментъ любви, который вѣдь не тотъ, когда говорятъ: „ я тебя люблю“.

Мишель читалъ хорошо; благодаря застѣнчивости, онъ сохранялъ большую простоту интонаціи, но прекрасныя глубокія ноты его голоса замѣняли мастерство болѣе искусной дикціи.

Сначала Сюзанна слушала съ какимъ-то улыбающимся скептицизмомъ, затѣмъ съ неожиданнымъ для нея удовольствіемъ, наконецъ очарованіе покорило ее всю. Теперь она отдавалась все болѣе новымъ впечатлѣніямъ, удивленная тѣмъ, что она раньше такъ мало искала знакомства съ этимъ міромъ чудныхъ созвучій, глубокихъ идей и правдивыхъ чувствъ или, можетъ быть, она не умѣла до этого дня въ немъ разобраться за отсутствіемъ направляющей руки.

Около 4 часовъ пришли звать Колетту, которая сошла внизъ, чтобы принять г-на Понмори и его сыновей; тогда Мишель сказалъ:

— Хотите я вамъ прочту вещь, которую люблю до страданія, каждый стихъ которой, какъ будто владѣетъ фиброй моего существа? Я вамъ не стану читать всей вещи; въ сущности я немного боюсь проникающаго ея настроенія; въ часы печали я часто открываю книгу на этой страницѣ; тогда меня страшатъ собственныя переживанія. Я не рожденъ съ душою пессимиста, я остерегался въ самые тягостные моменты моей жизни плѣнительныхъ и болѣзненныхъ идей, составляющихъ сладость, диллетантизмъ скорби. Но эти стихи имѣютъ для меня могущественное очарованіе; я не могу выразить, что они заставляютъ меня испытывать восхитительнаго и ужаснаго…

— Читайте… — тихо сказала молодая дѣвушка.

Тогда, открывъ „Les Destinés“ [34], онъ прочелъ нисколько строфъ изъ „Maison du Berger“ тѣ, гдѣ поэтъ оплакиваетъ то, что проходитъ, чего „никогда не увидишь два раза“, строфы, гдѣ его мысль, отрываясь отъ печальнаго созерцанія вещей, переносится на любимую женщину, въ плѣнительныхъ и убаюкивающихъ стихахъ.

„Но ты, не хочешь ли ты, безпечная путешественница,

„Грезить на моемъ плечѣ, склонившись къ нему твоимъ челомъ?

„Приди съ мирнаго порога катящагося дома

„Созерцать тѣхъ, которые прошли и которые пройдутъ.

„Картины человѣческой жизни, дары чистаго генія,

„Оживутъ для тебя, когда передъ нашей дверью

„Будутъ разстилаться обширныя безмолвныя пространства“.

Съ полузакрытыми вѣками, съ головой, склоненной на спинку кресла, въ которомъ она сидѣла, Сюзанна благоговѣйно удерживала въ памяти этотъ великій горестный вздохъ благородной гордой души, но, притягиваемые непреодолимой силой, глаза Мишеля покинули страницу и внезапно остановились на ней. Безотчетно онъ чувствовалъ, что въ эту минуту — первую можетъ быть — онъ и она понимали другъ друга… Молчаніе длилось едва нѣсколько секундъ. Онъ не смѣлъ говорить, угнетаемый сомнѣніями, боясь ошибиться, смущаемый нелѣпыми мыслями…

Не слыша болѣе его голоса, молодая дѣвушка приподняла отяжелѣвшія вѣки, встрѣтила взглядъ, ласка котораго ее обволакивала, и тихо опустила свой.

— Нѣтъ, — сказала она, какъ бы отвѣчая на свою мысль, — у васъ душа не пессимиста. Это не настоящіе пессимисты, тѣ, которые возмущаются противъ жизни: они ожидаютъ чего нибудь отъ нея, вѣрятъ въ счастье. Вы въ него вѣрите…

— А вы? — спросилъ онъ совсѣмъ тихо.

— Я, я въ него вѣрю, — прошептала она, — я въ него вѣрю всѣмъ своимъ сердцемъ…

Но въ дверь легко постучали.

— Подругѣ можно? — спросилъ нѣжный голосъ.

— Это вы, м-ль, входите же, пожалуйста! — воскликнулъ Треморъ, принимая съ похвальнымъ усиліемъ тонъ человѣка, обрадованнаго сюрпризомъ.

Въ полуоткрытую дверь Симона просовывала свою темную головку, затѣмъ появилась вся.

— Вы пріѣхали одна, м-ль? — спросилъ Мишель черезъ минуту.

— Тереза дома, еще къ сожалѣнію больная. Я здѣсь съ Жакомъ. Я его оставила въ оранжереѣ съ г-мъ и г-жей Фовель и съ Понмори.

— Я пойду къ нимъ, — сказалъ молодой человѣкъ.

И онъ вышелъ, столкнувшись въ дверяхъ съ Антуанеттой, несшей чай.

II.

Пришедшая въ себя отъ смущенія, вызваннаго внезапнымъ появленіемъ Симоны, Сюзанна была поражена немного сѣроватой блѣдностью, покрывавшей лицо молодой дѣвушки и искажавшей его обыкновенное выраженіе.

— Ужъ не были ли вы больны, Симона? — спросила она. — Можно было бы сказать…

Но Симона живо перебила фразу.

— Совсѣмъ нѣтъ! — воскликнула она.

Затѣмъ, пользуясь первымъ предлогомъ, чтобы говорить о чемъ нибудь другомъ и измѣнить теченіе мыслей Сюзанны, она указала на письма, принесенныя только что Антуанеттой и которыя лежали еще на подносѣ.

— Сюзи, пожалуйста, — сказала она.

— У меня будетъ еще время, — возразила миссъ Севернъ, — я получаю письма только изъ магазиновъ… Вчера я получила извѣстіе отъ Бетюновъ, пріѣзжающихъ сегодня вечеромъ. Я предпочитаю лучше поговорить.

— Какая вы милая, — сказала Симона Шазе съ немного принужденной веселостью. — Тогда позвольте васъ поздравить, у васъ великолѣпный видъ! Тереза будетъ очень довольна! Ахъ! какъ вы насъ напугали, злая Сюзи!

Эта тема была обширно развита, въ то время какъ Сюзанна угощала чаемъ и пирожными. Затѣмъ Симона наклонилась и подняла маленькій томикъ, соскользнувшій на коверъ.

— Что вы читали? Ахъ! Мюссе!

— Потрудитесь-ка не трогать этого, м-ль Симона, — воскликнула, смѣясь, Сюзанна. — Мюссе не для маленькихъ дѣвочекъ! Онъ хорошъ для взрослыхъ барышень… какъ я! И еще если ихъ женихъ имъ его разрѣшаетъ.

— Но есть вещи изъ Мюссе, которыя я знаю, Сюзанна. „La Nuit de Mai, Lucie”, „Ninon“…

— Скажите пожалуйста! я думала, что къ вашему чтенію относятся строже.

— Тереза — да, немного… но это не Тереза читала мнѣ Мюссе, — поправилась молодая дѣвушка, краснѣя.

— Ну-ка, ну, кто же? — сказала развеселившаяся Сюзанна.

Но тотчасъ же глаза м-ль Шазе стали влажны, и неожиданно, положивъ голову на плечо Сюзанны, бѣдное дитя залилось слезами.

— Ахъ! Сюзи, Сюзи, у меня большое горе!

„Рѣшительно, я обречена на роли наперсницъ“, — подумала Сюзи.

Она поцѣловала Симону, затѣмъ принялась ее мило бранить, вытирая бѣдные, распухшіе глаза.

— Послушайте, Симона, моя маленькая Симона… что васъ такъ приводитъ въ отчаяніе? Развѣ вы не имѣете ко мнѣ довѣрія?

— О! конечно, да.

— Тогда говорите, говорите откровенно, вмѣсто того, чтобы плакать. Тайну такъ тяжело нести одной!

Симона грустно улыбнулась.

— Я вамъ скажу… Это довольно трудно… но я… ахъ! это даже очень трудно!

— Хотите, я вамъ помогу? Дѣло идетъ объ одномъ молодомъ человѣкѣ…

— Ахъ! Сюзи, какъ вы хорошо угадываете! — воскликнула молодая дѣвушка.

— Этотъ молодой человѣкъ, это тотъ, который съ вами танцовалъ на балу въ Шеснэ, это тотъ, который вамъ читалъ „Luit de Mai“ и „Ninon“ это Поль Рео, чтобы его не называть.

— Да.

— Это не причина прятать ваши глаза, Симона, онъ васъ очень любитъ, этотъ бѣдный Поль, и вы… вы его тоже немного любите, не такъ ли? Вотъ начало исторіи. Теперь я васъ слушаю.

Молодая дѣвушка удержала слезы, совсѣмъ готовыя политься вновь.

— О, Сюзанна, она печальна, исторія! Въ тотъ день, когда вы упали, Поль мнѣ сказалъ, что… что онъ…

— Что онъ васъ любитъ?

— Да, это такъ. И я была такъ счастлива, такъ счастлива, я… но… О! Сюзанна, Жакъ не хочетъ, чтобы я была женой Поля. Они поссорились между собой, Поль ушелъ… и… о! Боже мой! Я такъ боюсь, чтобы онъ не застрѣлился!…

Какъ ни могло это показаться жестоко, миссъ Севернъ не могла удержаться отъ смѣха.

— Нѣтъ, моя дорогая, нѣтъ; во-первыхъ, у него такъ мало мозгу, у этого бѣднаго Поля, что огонь не причинитъ ему вреда, затѣмъ, не убиваются, когда молоды, энергичны и когда любимы такой милой маленькой особой, какъ вы. Станемъ рассуждать вмѣсто того, чтобы плакать. Что говоритъ Тереза? Такъ же ли она свирѣпа, какъ ея Жакъ?

— Тереза была очень добра. Она старалась меня утѣшить, она немного успокоила своего мужа и сказала мнѣ, что Жакъ конечно согласится на нашъ бракъ, если Поль будетъ мужественъ, терпѣливъ и станетъ работать, чтобы составить себѣ положеніе… но это не скоро пріобрѣтается, положеніе!

— О! Симона! опять слезы. Самое важное, значитъ, чтобы Поль сталъ благоразуменъ. Что онъ, этотъ милый Поль, склоненъ къ уступкамъ?

— О! да.

— Тогда у меня есть идея, выслушайте меня хорошенько, милочка, — сказала Сюзанна, при внезапно озарившей ее мысли. — Я поговорю съ Мишелемъ о…

— Съ г-мъ Треморомъ?

— Почему же нѣтъ? Развѣ вы считаете его злымъ или болтливымъ? Я случайно узнала, что другъ Мишеля, г-нъ Даранъ, отецъ котораго имѣетъ винокуренные заводы въ Луисвиллѣ, ищетъ инженера… Ахъ! тогда придется уѣзжать въ Америку. Рѣшится ли Поль на это?

— Я въ этомъ увѣрена, Сюзанна… И я поѣду съ нимъ! — воскликнула молодая дѣвушка съ безподобной рѣшимостью. — Но если г-нъ Даранъ или г-нъ Треморъ не захочетъ? — сказала она, встревоженная.

— Г-нъ Даранъ захочетъ то, что попроситъ у него г-нъ Треморъ, я въ этомъ убѣждена. Что касается г-на Тремора… Боже мой, я постараюсь быть очень краснорѣчивой… Можетъ быть г-нъ Треморъ пожелаетъ того, что я у него попрошу, — возразила Сюзанна съ маленькой радостной гордостью. — Онъ очень любитъ вашего Поля… И я надѣюсь, что Поль пожелаетъ оказаться примѣрнымъ инженеромъ.

— Ахъ! Сюзи, какъ я васъ люблю! — воскликнула Симона, бросаясь на шею миссъ Севернъ. — Знаете, у меня нѣтъ больше горя, у меня вѣра въ васъ и въ будущее!… И мы будемъ счастливы, даже въ Америкѣ, очень счастливы… Онъ такъ меня любитъ, Поль! А я, какъ я люблю его!… Ахъ! Сюзи, вы увидите, какая изъ насъ будетъ милая пара!

Сюзи улыбалась, довольная; неожиданно она чувствовала себя снисходительной и мягкой къ этой прекрасной радости любви, сіяніе которой она видѣла нѣкогда на лицѣ Терезы и надъ которой она тогда охотно бы посмѣялась, хотя съ нѣкоторой горечью…

Когда Симона ее покинула, когда она очутилась одна, она закрыла глаза въ какомъ-то восхищеніи.

И однако, минуты казались ей длинными. Она прислушивалась, думая услышать шаги, его шаги, которые она знала теперь. Она спрашивала себя, какія слова были у Мишеля на устахъ и въ глазахъ въ минуту, когда вошла Симона?

Если онъ вдругъ войдетъ, сядетъ на то же мѣсто, гдѣ онъ ей читалъ строфы къ Евѣ, и скажетъ то, что онъ только что, можетъ быть, думалъ! „Я васъ люблю, Сюзи; я забылъ ту прекрасную графиню Вронскую, для меня существуетъ только одна женщина на свѣтѣ — и это вы… моя дорогая маленькая невѣста, мое дорогое дитя, я васъ люблю!“ О! если бы онъ сказалъ эти слова или другія подобныя, которыя Сюзанна не могла предвидѣть, если бы онъ сказалъ что нибудь такое, чего не знала Сюзанна, что было бы очень необычно и очень пріятно въ его устахъ.

И у нея явилось сильное желаніе услышать эти рѣшающія слова, но также и такой страхъ, что она слышала уже себя, произносящей очень быстро при видѣ Мишеля первыя пришедшія ей умъ банальности, чтобы отсрочить моментъ, призываемой ею всей душой.

Въ волненіи ожиданія она замѣтила вдругъ письма, переданныя ей Антуанеттой, и разсѣянно распечатала конвертъ, попавшійся ей подъ руку. Ея взглядъ упалъ на тонкую веленевую бумагу цвѣта кремъ, затѣмъ быстро перебѣжалъ на подпись, и щеки ея поблѣднѣли.

— Графиня Вронская! — сказала она почти громкимъ голосомъ.

Одно мгновеніе она колебалась, но только одно мгновеніе. Пусть та, которая никогда не грѣшила, броситъ въ нее первымъ камнемъ!

Письмо начиналось слѣдующими словами:

„Мой другъ…“

Сюзанна хотѣла знать, она прочла:

„Барбизонъ, пятница.

„Мой другъ!

„Не правда ли я могу васъ такъ называть? Бываютъ часы, когда пріятно разсчитывать на истинную дружбу! Я въ Барбизонѣ, пробуду два дня. Мнѣ бы хотѣлось васъ видѣть. Видѣть васъ, чтобы попросить Вашего совѣта, поговорить съ вами по дѣлу, представьте себѣ! Я, ненавидящая дѣла; но что подѣлаешь! Я стремлюсь въ эту минуту обратить въ деньги то немногое, чѣмъ я владѣю, и я чувствую себя очень одинокой, очень покинутой, не имѣя другихъ совѣтовъ, кромѣ совѣтовъ моей бѣдной матери.

„Пріѣзжайте, прошу васъ, подарите мнѣ одинъ моментъ вашей жизни. О! я знаю, что прошлое, бѣдное прошлое, пробудившееся на одно мгновеніе наканунѣ вашего отъѣзда на томъ берегу Трувилля, куда привелъ меня случай, теперь вполнѣ умерло между нами; но кое-что однако насъ еще соединяетъ, по странному противорѣчію; это то, что ни я, ни вы, мы не счастливы, мы не можемъ ими быть… Вы, вы собираетесь отъ безнадежности жениться на вполнѣ вамъ безразличной молодой дѣвушкѣ, на ничтожномъ ребенкѣ, который васъ плохо пойметъ и котораго вы никогда не полюбите; я… я разбила свою жизнь и несу тяжесть своей вины. Она тяжела!

„До скораго свиданія, мой дорогой Мишель, до скораго свиданія, не правда ли?

Графиня Вронская“.

PS. — Не зная вашего личнаго адреса ни въ Парижѣ, ни въ Ривайерѣ, я посылаю мое письмо въ Кастельфлоръ“.

Сюзанна дважды прерывала свое чтеніе, задыхаясь, съ выступившимъ на лбу холоднымъ потомъ. Когда она кончила, она положила письмо подлѣ себя; страстный гнѣвъ заставлялъ дрожать ея руки. Ахъ! эта женщина! Сюзанна всегда ея боялась. Всегда! Итакъ Мишель видѣлся опять съ графиней Вронской. Онъ съ ней видѣлся, будучи уже женихомъ. Онъ ее еще любилъ, разъ одно присутствіе этого созданія „будило прошлое“,разъ онъ заботливо промолчалъ объ этой встрѣчѣ передъ Колеттой, разъ любимая имъ нѣкогда женщина осмѣливалась обращаться къ нему, какъ къ другу, единственному другу!…

Въ лихорадочномъ мозгу молодой дѣвушки мысли обгоняли другъ друга, сталкивались, переходя временами въ слова, фразы, „О! злой, жестокій! Онъ сказалъ, что онъ меня не любитъ, что никогда меня не полюбитъ, что я не сумѣю его понять!… И это еще раньше, чѣмъ онъ меня зналъ! Боже мой! какъ злы мужчины… и глупы! Можетъ быть эта Фаустина не красивѣе и не умнѣе меня. А у нея хватаетъ дерзости писать такимъ образомъ: „Мой другъ, мой дорогой Мишель!“ — какъ будто онъ принадлежитъ ей, какъ будто она имѣетъ право говорить „мой“! Какъ же я была безумна, думая, что Мишель меня любитъ. Я этому вѣрила… Да, я почти этому вѣрила. Я даже сама начинала его любить, коварнаго, собиралась дать ему замѣтить, что я его, можетъ быть, люблю; но я его не люблю. Ахъ, нѣтъ! конечно, я его не люблю. Я его ненавижу. Если онъ думаетъ, что я настолько унижусь, чтобы ревновать его къ графинѣ, онъ ошибается… Но все равно, о! все равно!…“

Въ своемъ гнѣвѣ бѣдное дитя не стремилось критически разобрать письмо, оторвавшее ее отъ ея еще неустойчиваго счастья, отдѣлить истину отъ возможныхъ преувеличеній, но въ особенности установить точную долю вины Мишеля. Она знала, что Мишель вновь видѣлъ графиню Вронскую, таинственнаго вліянія которой — какъ опасности во тьмѣ, — она инстинктивно опасалась, что онъ говорилъ этой женщинѣ о своей бѣдной маленькой невѣстѣ, что онъ говорилъ о ней съ презрѣніемъ; о!., это было ужаснѣе всего! Сюзанна не могла примириться съ этимъ пренебреженіемъ, высказаннымъ, довѣреннымъ посторонней личности. Насколько графиня Вронская должна была чувствовать себя увѣренной въ памяти Мишеля, чтобы призывать къ себѣ и въ такомъ тонѣ того, которому она нѣкогда измѣнила, котараго она покинула, презрѣнная!… Никогда бы она не рискнула на униженіе получить отказъ. Мишель отправится въ Барбизонъ, еще разъ увидитъ чародѣйку и тогда… Тогда онъ забудетъ когда-то перенесенную боль и забудетъ бѣдную маленькую Занну.

Тяжелое рыданіе приподняло грудь миссъ Севернъ, но вскорѣ безумный гнѣвъ осушилъ ея слезы, такъ какъ она услышала шаги, только что ожидавшіеся ею съ радостью. Она не хотѣла, чтобы палачъ видѣлъ слезы своей жертвы.

Палачъ совершенно не думалъ о графинѣ Вронской, о которой онъ къ тому же ничего не зналъ и которой онъ не подавалъ ни малѣйшаго признака жизни со времени встрѣчи въ Трувиллѣ; онъ увѣренно, какъ счастливый человѣкъ, открывалъ дверь. Онъ вошелъ съ глазами, свѣтившимися мягкимъ сіяніемъ.

— Наконецъ, вотъ и я! — сказалъ онъ. — Г-нъ Понмори увезъ Жака и м-ль Шазе въ своемъ автомобилѣ, я…

Но пораженный искаженнымъ лицомъ Сюзанны, онъ схватилъ ея руки:

— Моя Сюзи, что съ вами? — спросилъ онъ.

Она рѣзко высвободилась.

— Послушайте, Мишель, — сказала она, — письмо для васъ. Антуанетта мнѣ его дала, и я нечаянно его открыла. Возьмите вашу собственность.

Узнавъ почеркъ Фаустины, Мишель понялъ наполовину. Его первымъ движеніемъ было поклясться Сюзаннѣ, что онъ обожаетъ ее, единственно ее, невѣсту, и что никакой связи не существовало болѣе между этой женщиной и имъ, — но рѣдко уступаютъ первому побуждению… въ особенности, если оно хорошее.

Былъ ли онъ правъ, высказавъ свою обиду? но Мишель былъ оскорбленъ тономъ Сюзанны.

— Потрудитесь мнѣ объяснить, — сказалъ онъ, — какъ случилось, что вы распечатали письмо, адресованное мнѣ?

— Я вамъ сказала, что мнѣ передали это письмо и я его по ошибкѣ распечатала и… прочла его, потому что… потому что первыя слова возбудили во мнѣ желаніе прочесть остальное. Вотъ!… Но будьте спокойны, я не повторю подобнаго опыта.

— Вы прекрасно сдѣлаете.

Если бы Сюзи заплакала или только немного обнаружила свое горе, Мишель упалъ бы къ ея ногамъ, но вся трепещущая, въ ожесточеніи своей оскорбленной гордости, миссъ Севернъ сочла бы обиднымъ для себя выказать такую слабость.

Молча прочелъ онъ письмо отъ начала до конца. Можетъ быть для вида онъ продолжалъ пробѣгать его глазами. Сюзанна, раздраженная, произнесла опять со сжатыми зубами, хриплымъ голосомъ:

— Вы не поѣдете въ Барбизонъ, вы не поѣдете, я вамъ это запрещаю.

Треморъ поднялъ глаза и посмотрѣлъ пристально на молодую дѣвушку.

— Вы мнѣ запрещаете? — повторилъ онъ.

Затѣмъ онъ остановился, глаза Сюзанны блестѣли, ему казалось, что онъ видитъ въ нихъ слезу.

— Послушайте, — сказалъ онъ, стараясь взять ея руки, — не горячитесь такъ; это безуміе. Я слишкомъ поспѣшно разсердился, я былъ рѣзокъ, я… дайте мнѣ вамъ объяснить…

Она оттолкнула его съ нервнымъ смѣхомъ.

— Объяснить мнѣ, почему ничтожное дитя, какъ я, понимаетъ дурно такого великаго человѣка, какъ вы, не такъ ли? Я васъ благодарю. Достаточно, что вы объяснили это той ужасной женщинѣ!

Внезапно охлажденный, Треморъ отступилъ. Ахъ! такъ эта фраза, значитъ, обидѣла Сюзанну и она чувствовала себя униженной!

— Итакъ, — отвѣтилъ онъ, — вы допускаете, что я могъ сказать, я, что вы ничтожны и что вы меня плохо понимаете? Окажите мнѣ честь повѣрить мнѣ, что, если бы я васъ даже считалъ такой, я не настолько безтактенъ, чтобы дѣлать подобныя признанія графине Вронской.

Совершенно искренно Мишель совсѣмъ не помнилъ, чтобы онъ высказалъ подобную оцѣнку; онъ могъ говорить о своемъ прошломъ страданіи, о горечи настоящаго, но онъ конечно не забылся до того, чтобы унизить молодую дѣвушку, которая должна была носить его имя. Его воспоминанія о странной и краткой встрѣчѣ на дамбѣ Трувилля къ тому же не были особенно точны. Что онъ хорошо зналъ, это то, что въ тотъ часъ, когда графиня Вронская вызывала въ его воображеніи призракъ Фаустины Морель, онъ совсѣмъ не вспоминалъ маленькую отсутствующую невѣсту.

Почему Сюзанна не упрекала его за прошлое равнодушіе, почему не произнесла она въ гнѣвѣ ни одного слова, которое было бы хотя намекомъ на ея любовь?

— Вы ей не сказали также, что женитесь, потому что жизнь ваша разбита? Мнѣ то вы вѣдь это сказали! Я не такъ ничтожна, какъ это вамъ кажется, мой дорогой. И я умѣю читать.

Миссъ Севернъ поднялась во весь ростъ въ своемъ длинномъ платьѣ; съ каждымъ ея словомъ усложнялось недоразумѣніе, возрастало ея раздраженіе, звучавшее между тѣмъ фальшиво; Мишеля ея слова поражали въ самое сердце, уничтожая въ немъ приятное впечатлѣніе, очарованіе надежды, остававшіяся у него отъ предыдущихъ часовъ. Одно слово сблизило бы эти два существа, любившія другъ друга, однако это драгоцѣнное слово не выступало на уста ни одного, ни другого. Ихъ сердце страдало, но лишь словами раздраженной гордости выражалась жалоба раненаго сердца, а какъ легко въ такихъ случаяхъ вырастаютъ недоразумѣнія! Они ошибались, несчастные, и оба были неправы и оба — правы; въ этомъ то и заключалась тайна ихъ неразумной ссоры. Однако Сюзанна была такъ блѣдна, что Мишель испугался. Его невѣста можетъ быть его не любила, пусть такъ! но онъ то ее любилъ! Была ли боль, заставившая такъ поблѣднѣть молодую дѣвушку, страданіемъ тщеславія или горемъ, онъ чувствовалъ ея рану и хотѣлъ ее перевязать.

— Я васъ прошу, — сказалъ онъ еще разъ, — успокойтесь; я клянусь вамъ, что я не сказалъ графинѣ Вронской ничего такого, чѣмъ бы могло сегодня оскорбляться ваше достоинство. Я вамъ клянусь, что…

Она сдѣлала нѣсколько шаговъ, немного задыхаясь, но однако съ высоко поднятой головой.

— Къ чему такъ много словъ, — перебила она съ крайней заносчивостью. — Не думаете ли вы, что я хочу васъ удержать? Поѣзжайте въ Барбизонъ, мой милый, и вкусите тамъ возможное счастье… Пробудите прошлое!… Можетъ быть, этотъ разъ не появится никакой графъ Вронскій… Нужно остерегаться быть слишкомъ злопамятнымъ или слишкомъ гордымъ… Ступайте, ступайте… Это самое лучшее, что вы можете сдѣлать.

Эта язвительная насмѣшка вывела Тремора изъ себя.

— Ахъ! это лучшее, что я могу сдѣлать? — воскликнулъ онъ. — Ну — хорошо, я поѣду, вы правы, поѣду тѣмъ болѣе, что не могу понять этой вашей смѣшной гордости, которая можетъ разсматривать, какъ оскорбленіе себѣ, мой визитъ къ двумъ женщинамъ, очень одинокимъ и очень несчастнымъ. Что касается прошлаго, будьте покойны, ничто не въ состоянiи его пробудить, оно совершенно умерло… и мое сердце также! Я послѣдую вашему совѣту, Сюзанна, и завтра же поѣду въ Барбизонъ.

— Если вы туда поѣдете, Мишель, — возразила тот-часъ же, противорѣча себѣ, Сюзанна, у которой логика уступила мѣсто аффекту, — я вамъ клянусь, что все будетъ между нами кончено.

Мишель пожалъ плечами:

— Это совершенно ребяческая выходка, то, что вы сейчасъ сказали, вы это такъ же прекрасно знаете, какъ и я.

— Ребяческая выходка? я не думаю; я выйду замужъ за кого нибудь другого.

— За кого? скажите, пожалуйста, — спросилъ молодой человѣкъ съ немного дѣланной ироніей.

Она выпрямилась яростная:

— Почему вы увѣрены, что я никого не люблю, что я не страдала, не боролась?

Онъ напрасно старался сдержаться:

— О! Почему? Я предполагаю, что ничто не обязывало васъ принять мое предложеніе.

Она посмотрѣла на него презрительно, затѣмъ сказала оскорбительнымъ тономъ:

— Вы забываете, что я искала богатства, мой милый!

Треморъ едва не вскрикнулъ отъ обиды, но онъ прикусилъ губы.

— Не страдайте, не боритесь больше, Сюзанна, — отвѣтилъ онъ съ большимъ спокойствіемъ, — только подумайте… Не знаю, знакомъ ли мнѣ счастливый смертный, на котораго вы намекаете, но я увѣренъ, что смогу ему сломать голову раньше дня вашей свадьбы…

— Ахъ! вотъ что ужъ мнѣ совсѣмъ безразлично! — возразила Сюзанна съ восхитительной искренностью.

Эта маленькая нелѣпость, брошенная среди ссоры, показалась Мишелю безусловно прекрасной. Въ глубинѣ души, можетъ быть, онъ тотчасъ же понялъ настоящую цѣну угрозъ молодой дѣвушки, можетъ быть почувствовалъ, что было ребяческаго въ самой ея ярости, но на одну минуту мысль, что его невѣста его не любила, могла любить другого, разстроила его совершенно, заставила видѣть все въ мрачномъ свѣтѣ, лишила самообладанія, и онъ бредилъ, говорилъ вздоръ, какъ и Сюзанна.

— Вы заставили меня забыть, — сказалъ онъ, овладѣвъ собой, — что вы избалованный ребенокъ; я не имѣю намѣренія продолжать споръ, который считаю празднымъ. Но послушайте меня… Дайте мнѣ говорить, прошу васъ, — добавилъ онъ властно. — Я вамъ сказалъ однажды, что не люблю графиню Вронскую, я вамъ это повторяю еще, я вамъ повторяю также то, что я вамъ только что сказалъ минуту тому назадъ, что между ней и мной ничего не было сказано, за что бы ваша гордость имѣла право меня упрекнуть. Я встрѣтилъ графиню Вронскую въ Трувиллѣ нечаянно, наканунѣ моего отъѣзда въ Бергенъ, и съ тѣхъ поръ я ее болѣе не видалъ. Тѣмъ не менѣе я завтра отправлюсь въ Барбизонъ прежде всего потому, что, мнѣ кажется, я этимъ исполню только долгъ вѣжливости, и затѣмъ для того, чтобы вамъ доказать отнынѣ, что я, вполнѣ склонный всегда исполнять ваши желанія, никогда не соглашусь исполнять приказанія кого бы то ни было, даже васъ.

Сюзанна сжимала кулаки, вонзая свои ногти въ ладони, но не находя въ своемъ бѣшенствѣ словъ, чтобы отвѣтить.

— Я немного суровъ, — прибавилъ Треморъ, — но я васъ предупредилъ, что у меня очень скверный характеръ. Себя не передѣлаешь.

Затѣмъ послѣ минутнаго молчанія закончилъ болѣе мягко:

— Я возвращаюсь въ башню Сенъ-Сильверъ, это будетъ лучше для васъ и для меня… Мы будемъ завтра оба болѣе спокойны.

У него была смутная надежда на какое нибудь слово, которое бы его удержало, безъ яснаго представленія, какое это могло быть слово; но отвѣтъ Сюзанны былъ очень ясенъ.

— Вы правы, мой дорогой, уходите; это будетъ несравненно лучше, прощайте!

Миссъ Севернъ протягивала машинально руку, и у Мишеля явилось робкое желаніе привлечь внезапно молодую дѣвушку въ свои объятія и сказать ей, что она самая безумная изъ ревнивицъ, что ей нечего бояться графини Вронской и никакой другой женщины, и что по одному слову Сюзанны смиренный, кающійся женихъ откажется видѣть графиню Вронскую. Но онъ сумѣлъ остаться мужественнымъ и, слегка пожавъ протянутую ему такимъ образомъ руку, вышелъ.

Нѣсколько мгновеній спустя вошла Колетта; Сюзанна быстро взялась за книгу.

— Что такое случилось, Занночка? — спросила нѣжно г-жа Фовель. — Мишель пришелъ со мной прощаться съ отговорками, явно выдуманными.

— Мы немного поссорились изъ-за глупости, какъ всегда, — отвѣтила Сюзанна.

Она стыдилась показывать свое горе и затѣмъ она боялась болтливости Колетты, часто говорившей невпопадъ. Мишель не долженъ былъ знать, что происходило въ ней и что слезы жгли ей вѣки, а она сдерживала ихъ.

— Ссора влюбленныхъ? Что-нибудь въ родѣ легкаго облачка, надѣюсь?

— Именно такъ.

И миссъ Севернъ заговорила о Понмори.

III.

Мишель гораздо меньше жалѣлъ, чѣмъ онъ показывалъ видъ, двухъ „одинокихъ и несчастныхъ“ женщинъ, просившихъ у него поддержки. Онъ уже давно потерялъ всякую иллюзію насчетъ характера г-жи Морель и думалъ теперь, что онъ слишкомъ хорошо узналъ Фаустину, чтобы обманываться насчетъ безкорыстія ея угрызеній совѣсти и искренности ея отчаянія. Въ Парижѣ, затѣмъ въ Трувиллѣ, онъ уже начиналъ понимать, что вдова Станислава Вронскаго была очень склонна завязать вновь порванную нѣкогда связь. Два раза потерпѣвъ неудачу, прекрасная графиня рисковала послѣдней ставкой. Она звала друга и сильно надѣялась удержать мужа. Вотъ что прочелъ Мишель, почти противъ воли, между жалобно-безпомощными призывами посланія изъ Барбизона, причемъ ни малѣйшее тщеславие не примѣшивалось къ его догадкамъ. Прекрасная сирена, ослѣплявшая русскій Дворъ, смотрѣла не иначе, какъ на посредственный выходъ изъ тяжелаго положенія, на любовь своего бывшаго поклонника. Конечно, привлекательность борьбы, удовольствіе отнять у миссъ Севернъ, можетъ быть любимаго ею, жениха могли подзадорить и воспламенить Фаустину; она осталась довольно хорошей комедіанткой, чтобы проникнуться ролью, которую она собиралась играть, переживая ее заранѣе; но пусть только явится новый графъ Вронскій, и прощай начатая идиллія!

Равнодушіе милосердно, и Мишель прощалъ графинѣ Вронской настоящіе расчеты такъ же, какъ и прошлое пренебреженiе; но въ злополучномъ письмѣ одна фраза, въ которой шла рѣчь о Сюзаннѣ, его оскорбила, хотя онъ не хотѣлъ сознаться въ этой обидѣ молодой дѣвушкѣ.

Восемь лѣтъ тому назадъ Треморъ пришелъ къ заключенію, благодаря очень горестнымъ событіямъ, что у Фаустины не было сердца; онъ теперь замѣтилъ, что у нея также не хватало такта, что было болѣе важно для свѣтской женщины. И онъ поклялся, что онъ ей дастъ это почувствовать со всей возможной деликатностью.

Однако не надежда дать вѣжливый урокъ графинѣ Вронской направляла Мишеля въ Барбизонъ. Скорѣе раздраженное желаніе доказать Сюзанне, что у него сильная воля и онъ не намѣревается подчинить ее кому-бы то ни было. Затѣмъ онъ чувствовалъ себя несчастнымъ и поэтому испытывалъ ту смутную и суетную потребность причинять страданія другимъ, которую такъ часто рождаетъ горе.

Одного мгновенія было довольно, чтобы разсѣять очарованіе и вернуть молодого человѣка къ его сомнѣніямъ.

Былъ ли онъ любимъ? Онъ этого не зналъ теперь, и затѣмъ онъ чувствовалъ, что, если онъ и любимъ, его жизнь тѣмъ не менѣе будетъ безпокойна и тревожна. Никогда не сможетъ онъ избавиться отъ воспоминанія, которое Сюзи вызвала наканунѣ совсѣмъ ребяческимъ словомъ, выражавшимъ однако дѣйствительный фактъ: соглашаясь выйти замужъ за своего кузена, миссъ Севернъ думала только о его средствахъ.

Бѣдному или менѣе богатому и вынужденному вести борьбу за существованіе, было бы отказано. Теперь, въ тотъ часъ, когда его горячая мольба была бы можетъ быть понята, въ часъ, когда уже его признанія въ любви ожидали, его желали, — такъ какъ въ гнѣвѣ Сюзанны, кромѣ раздраженной гордости, трепетало и немного любви, — въ этотъ, казалось, рѣшительный часъ уныніе овладѣло Мишелемъ.

Какъ онъ при всемъ томъ обожалъ ее, этого капризнаго ребенка. Съ какой радостью, въ надежде высказать ей наконецъ свои сомненія и свою любовь, шелъ онъ къ ней, когда нашелъ ее блѣдную съ письмомъ Фаустины въ рукахъ!… И тотчасъ же, такъ быстро! — она сделала свой гибкій жестъ — непреклоннымъ, свой мелодичный, молодой дѣвичій голосъ — жесткимъ! Ея неудовольствіе было законно, но почему она выказала только гнѣвъ? почему она не плакала? Горе, значитъ, более сильное, чѣмъ оскорбленная гордость, не сжало ея сердца, когда она могла думать, что не любима? Почему она была зла, почему она стала искать и тотчасъ же нашла самыя жестокія слова?

Что касается этой угрозы разрыва, брошенной какъ бы случайно, это было просто необдуманное слово; Мишель страдалъ и отъ этой угрозы, но онъ обуздалъ свое страданіе. Теперь нужно было, чтобы Сюзанна знала хорошо, что ей не было даровано право говорить: „я вамъ запрещаю“, разъ она не желала говорить: „я васъ прошу“… Можетъ быть, Мишель также хотѣлъ ее наказать за то, что она сомнѣвалась въ немъ… который такъ сомнѣвался въ ней?

Итакъ, онъ рѣшилъ ѣхать въ Барбизонъ, и на слѣдующій день послѣ ссоры направился къ вокзалу, чувствуя смертельную тоску и гораздо болѣе сильное желаніе запереться со своими книгами въ башнѣ Сенъ-Сильверъ, чѣмъ слушать сѣтованія г-жи Вронской.

Это имя будило въ немъ — и онъ это обнаруживалъ въ себѣ съ нѣкоторымъ удивленіемъ — лишь очень отдаленное эхо.

Воспоминаніе, которое онъ стыдился бы изгнать, оставалось въ глубинѣ его души, воспоминаніе о прекрасной молодой дѣвушкѣ, получившей его первую клятву, давшей ему первую радость и его первое мужское страданіе, но прекрасный образъ не походилъ на вдову графа Вронскаго, и новая любовь, менѣе экзальтированная, но можетъ быть болѣе сильная, преодолѣла волненіе, вызванное вреднымъ любопытствомъ и горечью обманутой страсти, которое толкнуло Мишеля войти въ ложу, гдѣ, какъ онъ зналъ, онъ увидитъ Фаустину и которое вновь захватило его въ Трувиллѣ, въ тотъ майскій вечеръ, когда, казалось, будто волны приносили вопли страдальцевъ, умирающихъ подъ пыткой.

Съ полнымъ равнодушіемъ, безъ ненависти, какъ и безъ любви, молодой человѣкъ собирался встретиться лицомъ къ лицу съ той, которую онъ когда-то любилъ и такъ потомъ ненавидѣлъ.

Его гнѣвъ проходилъ. Фаустина говорила, что она несчастна. Кто знаетъ? Можетъ быть въ концѣ-концовъ это и было такъ! Мягко, съ тонкой деликатностью, онъ дастъ ей понять, что она избрала ложный путь. Онъ любилъ свою невѣсту; его счастье, его безграничное счастье было въ любви Сюзанны. Но онъ постарается быть въ своихъ совѣтахъ, если ихъ действительно просятъ, вернымъ другомъ, о которомъ говорило письмо.

Въ то время какъ Треморъ думалъ обо всемъ этомъ, онъ услышалъ, какъ его позвали, и онъ издалъ восклицаніе удивленія и радости, замѣтивъ Дарана, который былъ въ Париже со вчерашняго дня, но котораго онъ ожидалъ въ Ривайеръ только завтра. Они шли одинъ моментъ другъ подлѣ друга, разговаривая черезъ пятое въ десятое, какъ всегда бываетъ, когда есть многое, что сказать; затѣмъ Даранъ, следовавшій теперь въ томъ же направленіи, что и Мишель, спросилъ его о цѣли прогулки.

— Я ѣду съ поѣздомъ въ 11 часовъ, — отвѣтилъ молодой человекъ съ какой-то покорностью, — ѣду въ Барбизонъ.

— Въ Барбизонъ, совсемъ одинъ? По дѣламъ?

— Да, по дѣламъ.

— Это очень спешно?

— И да и нѣтъ… — сказалъ Мишель равнодушно.

— Скажи-ка, разве нѣтъ возможности написать? Мы провели бы прекрасно цѣлый день вмѣстѣ у меня! Ты увидишь, я привезъ изъ своего путешествія цѣлую кучу вещей и затѣмъ у меня также масса новостей, которыя нужно тебѣ разсказать. Это тебя не соблазняетъ?

Это его напротивъ очень соблазняло. Онъ не чувствовалъ себя въ настроеніи признаній: даже передъ Дараномъ, своимъ вѣрнымъ другомъ, онъ хотѣлъ умолчать сегодня о сомнѣніяхъ, которыя его грызли, но ему казалось, что атмосфера простой и естественной близости, прежніе разговоры, дали бы ему забыться отъ его мученій. Онъ, однако, колебался, Сюзанна ни въ какомъ случаѣ не должна была предположить капитуляцію передъ ея требованiями.

— Ты боишься разсердить твою невѣсту? — спросилъ Даранъ, обладавшiй большой находчивостью.

— Моя невѣста меня сегодня не ждетъ.

— Превосходно! Послушай, откровенно говоря, Треморъ, нѣтъ ли возможности отложить твое дѣло?

— Да, — заявилъ наконецъ Треморъ, хотя еще нерѣшительнымъ тономъ.

— Тогда я тебя похищаю, — рѣшилъ Даранъ, — ты напишешь письмо у меня, я велю его отнести на вокзалъ, и до вечера мы не разстаемся. Это рѣшено.

Миссъ Севернъ мало спала эту ночь.

Вечеромъ она объявила, что чувствуетъ себя совершенно здоровой и что она рѣшила начать свою прежнюю жизнь здоровой молодой дѣвушки, что, впрочемъ, ей уже давно разрѣшено докторомъ.

Она рѣшила съ самаго утра заглушить свое горе и непріятныя размышленія, которыя не преминутъ ее безпокоить весь день. Она сопровождала Колетту въ Прекруа, куда только что пріѣхали Бетюны, она болтала, смѣялась, и шумная радость Клода и двухъ дѣвчурокъ нашли въ ней самый живой откликъ. Однако, вопреки самымъ похвальнымъ усиліямъ, ея воображеніе блуждало въ другомъ мѣстѣ, далеко отъ Прекруа, подъ большими деревьями Барбизона, въ длинныхъ и свѣжихъ аллеяхъ лѣса, гдѣ опиралась на руку хорошо ей знакомаго кавалера, свѣтлая и изящная дама, которую, какъ ей казалось, она тоже знала.

Невольно она представляла себѣ графиню Вронскую очень красивой, сильно отличающейся, отъ нѣкоей маленькой американки — увы! столь неинтересной. Она представляла ее высокой и стройной, немного надменной; волосы въ видѣ бандо бархатистаго чернаго цвѣта окаймляютъ незабываемое лицо съ правильными чертами цвѣта лиліи. Какъ Мишелю не сравнивать классическій профиль Фаустины, ея тяжелые волосы, ея походку легендарной королевы съ неправильнымъ личикомъ, съ банальными завитками, съ живымъ и тонкимъ силуэтомъ бѣдной Сюзи?

Ахъ! если изъ этого свиданія, любезно принятаго, возродится прежняя любовь!…

Сюзанна чувствовала себя временами такъ мало способной ему, именно ему, нравиться! Она прекрасно знала, что она можетъ нравиться, она знала, что она красива; она знала, по крайней мѣрѣ, что многіе ее находили такой; но эта прелесть, эти чары, о которыхъ свидѣтельствуетъ всеобщее восхищеніе, вначалѣ почти удивившее ее, въ чемъ онѣ? Онѣ казались ей случайными, неуловимыми, переменчивыми; какъ ихъ направлять, сделать изъ нихъ сознательную силу? И она чувствовала себя безоружной передъ Мишелемъ, всякая борьба казалась ей безполезной.

Въ этотъ день Сюзанна находила себя некрасивой, тощей, плохо одѣтой. Графине Вронской, еще окруженной ореоломъ прежнихъ мечтаній, достаточно было появиться, чтобы побѣдить.

И однако? Однако Мишель выбралъ свободно свою невѣсту. Графиня Вронская была вдова, и Мишель это зналъ въ ту минуту, когда онъ письменно, въ одно и то же время корректно и мягко, немного холодно и дружески, просилъ руки Сюзанны Севернъ.

Это значило, что онъ уже не любилъ графиню Вронскую! Ничего, вѣдь ничего на свѣтѣ не обязывало тогда Мишеля жениться на маленькой кузинѣ, которую онъ едва зналъ и которой былъ почти неизвѣстенъ.

Сюзанна старалась такимъ образомъ разумными разсужденіями успокоить себя, слушая разсѣянно болтовню Май. Она себѣ говорила еще, что Мишель не былъ равнодушнымъ женихомъ прежнихъ дней; она вновь переживала драгоцѣнные часы, проведенные въ маленькой гостиной Колетты, она вызывала въ памяти взглядъ, болѣе нѣжный, растрогавшій ее, ласковое слово, заставившее забиться ея сердце; она заключила изъ этихъ воспоминаній, что такъ, какъ Мишель, ведутъ себя, когда хоть немного любятъ. Затѣмъ, переходя къ ревнивому страху, она горько надъ собой смѣялась за то, что принимаетъ свои желанія за дѣйствительность. Мишель могъ почувствовать, одинъ моментъ, влеченіе къ миловидной молодой дѣвушкѣ, которой восхищались его друзья. Мишель могъ быть растроганъ той опасностью, какой подвергалось подлѣ него слабое и молодое созданіе; но какъ далеко было отъ этой неопредѣленной привязанности или этой банальной жалости до настоящей любви, той любви, которая будучи нѣкогда обманута, была достаточно могущественна, чтобы омрачить навсегда существованiе этого сильнаго человѣка!

Въ теченіе долгой помолвки, если нѣчто похожее на любовь и появилось въ душѣ Мишеля къ молодой дѣвушкѣ, на которой онъ собирался жениться, подъ вліяніемъ ревности или состраданія — одинъ взглядъ Фаустины обратитъ въ ничто нарождающееся чувство… Мишель не сумѣлъ воспротивиться просьбѣ графини Вронской. Она сказала: „я пробуду два дня въ Барбизонѣ“, и въ первый же день онъ поспѣшилъ къ ней… ну да, онъ не поступилъ предательски по отношенію къ Сюзаннѣ, не скрылъ отъ нея своего твердаго намѣренія ѣхать въ Барбизонъ!

Однако миссъ Севернъ спрашивала себя еще, привелъ ли Мишель въ исполненіе свое намѣреніе. Ничто не доказывало, что онъ уѣхалъ въ Барбизонъ и, если онъ туда отправился, ничто не доказывало, чтобы онъ говорилъ съ графиней Вронской о чемъ либо другомъ, кромѣ дѣлъ. Онъ сказалъ:

— Я тѣмъ болѣе поѣду, что не понимаю смѣшного чувства, которое заставляетъ васъ смотрѣть, какъ на обиду, на мой визитъ къ двумъ бѣднымъ женщинамъ…

Да, двумъ; г-жа Морель конечно жила съ своей дочерью…

Встрѣча въ Трувиллѣ была совершенно случайная, и во время той встрѣчи ничего не было сказано, чѣмъ могла бы оскорбиться невѣста; Мишель объявилъ это тономъ, который самое простое утвержденiе дѣлалъ какъ бы клятвой. Сюзи никогда бы не пришла мысль сомнѣваться въ словахъ Мишеля.

Увы! Онъ могъ отвѣчать за прошедшее, онъ могъ увѣрять, что намѣренія его благородны, но когда онъ вновь увидитъ чародѣйку… Сюзи чувствовала себя слабой, ничтожной рядомъ съ этой женщиной, и она страдала, и ее терзало желаніе отомстить за свое страданіе и безсиліе, — Мишелю еще болѣе, чѣмъ Фаустинѣ.

Вернувшись и оставшись одна, въ то время какъ Колетта мѣняла платье, она попробовала читать романъ, о которомъ ей говорила Май, но ея глаза напрасно пробѣгали страницы. Смыслъ словъ оставался для нея теменъ; она менѣе, чѣмъ когда-либо, интересовалась этими вымышленными лицами, слова любви которыхъ ее раздражали, какъ иронія, горести которыхъ казались ей пошлыми. Затѣмъ ей принесли съ почты письмо; письмо этотъ разъ было дѣйствительно для нея. Оно носило названіе деревни, сосѣдней съ Ривайеромъ, и было отчаяннымъ посланiемъ бѣднаго Поля.

„Дорогая миссъ Сюзи!

„Жакъ и Тереза считаютъ меня въ Парижѣ, Симона также; но я не имѣлъ мужества удалиться, я болѣе не живу, я теряю голову! Вы это знаете: мое счастье зависѣло отъ согласія Жака, онъ же опекунъ своей невѣстки. Въ этомъ согласіи мнѣ было отказано, и у меня вся надежда только на васъ.

„Двѣ личности дѣйствительно имѣютъ достаточно вліянія на моего брата, чтобы заставить его измѣнить принятое рѣшеніе, Тереза и Мишель; Тереза уже на нашей сторонѣ, я успѣлъ убѣдиться; но Мишель, вмѣшательство котораго было бы, можетъ быть, рѣшающимъ, самъ слишкомъ благоразуменъ, чтобы не быть немного строгимъ къ такимъ вѣтреникамъ, какъ я. Онъ будетъ защищать мое дѣло только въ томъ случаѣ, если вы его выиграете передъ его судомъ, дорогая миссъ Сюзи. О! вамъ вовсе не будетъ тяжело выиграть его, мое дѣло, у вашего женихаI Вы! Вы можете смягчить скалу! И затѣмъ Мишель васъ боготворитъ, и вполнѣ основательно. Пусть только вашъ голосокъ и ваши хорошенькіе глазки вмѣшаются въ это дѣло, и все пойдетъ прекрасно. Не правда ли, они вмѣшаются?

„Завтра, въ понедѣльникъ, я буду находиться отъ четырехъ до шести часовъ въ охотничьемъ павильонѣ у перекрестка Круа-Пьерръ. Если бы, вы и Мишель направили вашу прогулку въ эту сторону, это было бы большимъ счастьемъ для несчастливца, который васъ увѣряетъ здѣсь, дорогая добрая фея, въ самой благоговѣйной и самой безграничной преданности.

Вашъ другъ Поль“.

— Бѣдный Поль! — прошептала Сюзанна.

Это восклицаніе обозначало также: „бѣдная Сюзанна“! Нужно было съ вашей просьбой обратиться къ графинѣ Вронской, Поль. Краснорѣчіе хорошенькихъ глазокъ, которымъ вы поручаете ваше дѣло, сильно рискуетъ остаться незамѣченнымъ. Что касается прогулки въ Круа-Пьерръ… какая ироніяІ

Мишель совсѣмъ не думаетъ прогуливаться со своей невѣстой…

Бѣдный, бѣдный Поль!

Эта мысль не надолго заняла молодую дѣвушку. Романъ Поля Рео и Симоны Шазе казался ей въ этотъ часъ почти такимъ же банальнымъ, почти такъ же мало достойнымъ остановить ея вниманіе, какъ и желтый томикъ, принесенный изъ Прекруа. Только одинъ романъ существовалъ на свѣтѣ, начавшійся въ извѣстный день марта очень поэтично, подъ синеватымъ лучемъ готическаго окна, въ двухъ шагахъ отъ таинственной могилы одного крестоносца.

Миссъ Севернъ остерегалась довѣриться или пожаловаться своей кузинѣ, которая, вся отдавшись радости свиданія съ Май Бетюнъ, не думала болѣе задавать ей вопросы. Передъ обѣдомъ г-нъ Фовель, только что вошедшій съ Мишелемъ, замѣтилъ совсѣмъ громко, что Сюзанна блѣдна, и молодая дѣвушка почувствовала въ эту минуту, что взглядъ ея жениха остановился на ней. Она весело отвѣтила, что чувствуетъ себя чудесно и что прогулка окончательно вернула ей прежнюю бодрость.

Мишель, казалось, забылъ вчерашній споръ. Онъ протянулъ руку Сюзи, какъ обыкновенно, даже обращаясь къ ней съ нѣсколькими словами. Что обозначала эта манера? То, что онъ ѣздилъ въ Барбизонъ, или то, что онъ отказался видѣть Фаустину?

Сюзанна охотно бы послѣдила за своимъ женихомъ, чтобы прочитать въ глубинѣ его темныхъ зрачковъ тайное отраженіе его мыслей. Но она не осмѣливалась пристально смотрѣть на Мишеля, какъ не смѣла, да и не хотѣла къ тому же, его разспрашивать.

Сидя подлѣ Колетты, она вновь взялась за свою книгу, и все время напрасно пробуя поймать въ разговорѣ Роберта и молодого человѣка хоть одно слово, которое могло бы дать ей какое нибудь указаніе, она притворялась совершенно равнодушной. Однако это напряженное состояніе цѣлаго дня ее ужасно ослабило; теперь спокойствiе Мишеля ее выводило изъ себя. Нѣсколько разъ онъ разспрашивалъ Колетту о визитѣ къ Бетюнамъ, но онъ не сдѣлалъ никакого намека о своемъ собственномъ времяпрепровожденіи въ продолженіе этого долгаго, этого безконечнаго дня.

По правдѣ сказать, Мишелю, несмотря на его великодушное въ данный моментъ настроеніе, тяжело было бы признаться въ томъ, что его гордость разсматривала, какъ извѣстное отступленіе передъ противникомъ.

Письмо, написанное у Дарана графинѣ Вронской, — образцовое произведенiе почтительной вѣжливости и почти дружеское, гдѣ встрѣчались какъ бы непредумышленно вещи на самомъ дѣлѣ вполнѣ взвѣшенныя, — доставило бы Сюзи наслажденіе тріумфа, а Мишель не думалъ, чтобы Сюзи этого заслуживала. Онъ рѣшилъ оставить молодую дѣвушку въ полной неизвестности, не говорить ни о письмѣ, ни о графинѣ Вронской, ни о Даранѣ; онъ остался твердъ въ своемъ рѣшеніи, но по понятной человѣческой непослѣдовательности досадовалъ на свою невѣсту, что она держалась въ этотъ вечеръ такъ же естественно съ нимъ, какъ и онъ съ нею.

Действительно, во вчерашнемъ гнѣвѣ… былъ только гнѣвъ. Мишель готовъ былъ заплакать отъ досады… и онъ удваивалъ любезность и непроницаемость.

Сюзи было болѣе невмоготу, у нея являлось желаніе закричать:

— Видѣли ли вы эту женщину? я хочу это знать, скажите мнѣ это, скажите скорѣе! Какова бы ни была правда, я ее предпочитаю этому мучительному невѣдѣнію!

И она продолжала на него смотрѣть, между тѣмъ какъ онъ разговаривалъ, играя машинально конвертомъ письма Поля Рео. Но напрасно. Онъ говорилъ о Понмори, о Столичномъ Учетномъ банкѣ, о биржѣ… Навѣрно онъ видѣлъ Фаустину. У него былъ счастливый видъ, по крайней мѣрѣ такъ полагала Сюзи. Что произошло между ними? Во всякомъ случаѣ, что ему было до того, что онъ причинилъ ей столько безпокойства! Ахъ! злой человѣкъ!

Когда раздраженіе Сюзанны дошло до глухого бѣшенства, сдерживаемаго, но готоваго ежеминутно разразиться, въ ея умѣ мелькнула идея, нелѣпая идея, разыграть комедію, и легкая улыбка полуоткрыла ея сжатыя губы.

Быстрымъ движеніемъ она схватила конвертъ, который Мишель держалъ довольно слабо, и вырвала его у него изъ рукъ. Удивленный, онъ взглянулъ на молодую дѣвушку; тогда она опустила глаза немного смущенная и сказала очень быстро:

— Прошу извиненія, это безпрерывное движеніе вашей руки меня раздражало.

Но Мишель все еще смотрѣлъ на нее, мало убѣжденный, стараясь также разсмотрѣть конвертъ, скрываемый ею.

— Вы получили это письмо сегодня вечеромъ? — не могъ онъ удержаться, чтобы не спросить.

— Конечно, развѣ вы этого не замѣтили?

— Нѣтъ.

— Отъ кого? — спросила разсѣянно Колетта.

— Отъ этой портнихи изъ Мерана, которая, знаешь, шила мое голубое платье.

Куда дѣвалась прежняя неподкупная искренность? Письмо отъ швеи, дѣйствительно, пришло въ одно время съ письмомъ Поля.

— А! — сказала Колетта.

Сюзи торопливо разорвала конвертъ, взятый ею, спрятала клочки бумаги въ карманъ и склонилась надъ книгой.

Мишель продолжалъ спорь съ г-мъ Фовелемъ, но цѣль миссъ Севернъ была, должно быть, достигнута: все еще продолжая говорить объ акціяхъ, о биржевыхъ вѣстяхъ, объ Учетномъ Банкѣ, Мишель смотрѣлъ на нее отъ времени до времени, украдкой, за вечеръ довольно много разъ.

Мишель, пораженный быстротой, съ какой былъ схваченъ и разорванъ конвертъ, несомнѣнно смутно встревожился; можетъ быть даже, онъ вспоминалъ, что ему говорила наканунѣ Сюзи? Тѣмъ лучше! Онъ будетъ думать объ этомъ конвертѣ, будетъ страдать, оскорбленный въ своемъ великолѣпномъ мужскомъ тщеславіи и воображая невѣсть что. И уже Сюзи въ мягкосердечіи своемъ намѣревалась, при случаѣ, растравить маленькую, нанесенную ею, какъ она надѣялась, рану.

— Я бы хотѣла быть увѣренной, что онъ плохо спитъ! — говорила она себѣ нѣсколько разъ въ теченiе ночи, сама очень плохо проводя ночь.

Затѣмъ, подумавши, она говорила: „я убѣждена, если онъ не спитъ, онъ думаетъ объ этой женщинѣ“.

На слѣдующій день, когда она снова увидѣла Мишеля, завтракавшаго въ Кастельфлорѣ, она почувствовала себя жестокой. Ея планъ былъ готовъ.

Она пойдетъ одна въ павильонъ Круа-Пьеръ. Она воспользуется свиданіемъ съ Полемъ для того, чтобы разыграть тайну и встревожить Мишеля.

Нужно было только, чтобы письмо, полученное отъ Поля, не попалось на глаза Мишелю: содержаніе письма могло лишь успокоить его. Миссъ Севернъ прибѣгла къ слѣдующему пріему. Вначалѣ она терпѣливо ждала вопроса Мишеля, часто ее опрашивавшаго, какіе были ея планы на послѣ-полудня, затѣмъ, такъ какъ вопросъ не являлся, она немедля перешла въ наступленіе.

— Къ которому часу ты заказала карету, Колетта?

— Къ двумъ часамъ; это тебя устраиваетъ?

— Прекрасно.

Этотъ разъ г-нъ Фовель спросилъ ее, впрочемъ довольно разсѣянно:

— Куда вы ѣдете, Сюзи?

— Къ Маргаритѣ Сенваль.

— Совершенно одна?

— Да; Колетта не выходитъ.

Мишель или не слыхалъ намека или не придалъ ему значенія. Наступило молчаніе.

— Мишель, — спросила Сюзанна, — когда возвращаешься отъ Мишо, не слишкомъ ли удлинитъ путь, если идти мимо Круа-Пьеръ?

Молодой человѣкъ казался удивленнымъ.

— Нѣтъ, почему?

— Какое нужно взять направленіе? аллею направо отъ дверей Мишо?

— Да… но…

— Зачѣмъ ты это спрашиваешь? — сказала, улыбаясь, Колетта.

— Такъ, чтобы знать.

Разговоръ отклонился въ сторону. Робертъ и Мишель должны были отправиться съ однимъ изъ утреннихъ поѣздовъ; они разсчитывали остаться въ Парижѣ два или три дня, и Колетта, которую занималъ лишь моментъ возвращенія всѣхъ въ Кастельфлоръ, завалила своего мужа порученіями швейцару и всей прислугѣ, оставшейся на лѣто въ ея особнякѣ на улицѣ Тильзитъ.

— Колетта, — сказала еще вдругъ Сюзи, какъ бы упорно преслѣдуемая одной и той же мыслью, — мнѣ хочется отправиться къ Мишо послѣ моего визита къ Маргаритѣ.

— Ты не очень устанешь?

— Нѣтъ же, разъ ты мнѣ даешь карету.

— Дѣлай, какъ хочешь, милочка.

Тогда, неожиданно, молодая дѣвушка бросилась на шею г-жи Фовель.

— Благодарю, моя Колинетточка, благодарю!

— Вотъ сумасшедшая! — воскликнула Колетта, сердечно возвращая поцѣлуй.

Сюзи кинула быстрый взглядъ въ сторону Мишеля, затѣмъ пробормотала:

— Прости, язнаешь, нервна со времени моего приключенія…

И она пошла сѣсть въ другой конецъ комнаты къ фортепіано, слегка задѣвъ клавіатуру.

Почти тотчасъ же Мишель поднялся и пошелъ облокотиться на инструментъ, какъ разъ противъ нея.

— Хотите, чтобы я проводилъ васъ въ Шеснэ? — спросилъ онъ.

Она моментально перестала играть.

— Это не имѣетъ смысла! я ѣду навѣстить Маргариту.

— Ну, тогда къ Мишо. Я зайду за вами въ Шеснэ, въ часъ, который вы мнѣ назначите.

— Нѣтъ, благодарю васъ.

— Почему?

— Потому что мнѣ это будетъ скучно. Я желаю оставаться одна.

Мишель внимательно посмотрѣлъ на свою невѣсту.

— Что у меня, носъ кривой? — спросила она раздраженная.

— О, нѣтъ, но вы странная. Вчера вы казались удивительно… веселой. Я почти считалъ васъ миролюбиво настроенной, и вотъ теперь…

— Теперь я весела и нисколько на васъ не сержусь. Вы прекрасно знаете, что наши ссоры всегда такъ кончаются, сами собой. Это доля очень влюбленныхъ жениховъ и невѣстъ мириться. Мы, мы забываемъ.

— Если вы забыли, — настаивалъ молодой человѣкъ, — зачѣмъ же отказываете вы мнѣ въ позволеніи сопровождать васъ?

— Я вамъ уже сказала: потому что я желаю оставаться одна.

Она остановилась, затѣмъ въ тонѣ подозрительно шутливомъ:

— А если у меня свиданіе съ… кѣмъ нибудь, у меня тоже?

Лицо Тремора потемнѣло.

— Бываютъ шутки далеко незабавныя.

— Неужели? — возразила Занна вызывающе.

Затѣмъ она удалилась. Она была довольна: Мишель поблѣднѣлъ слегка. Нѣсколько минутъ позднѣе онъ подошелъ къ ней.

— Вы оставите карету у Мишо, не такъ ли?

— Не знаю.

— Вы будете слишкомъ утомлены, чтобы возвращаться пѣшкомъ, но если вы хотите во что бы то ни стало злоупотреблять вашими силами, велите маленькому Мишо проводить васъ по крайней мѣрѣ черезъ лѣсъ. Дни уже на много стали короче: будьте осторожны.

— Посмотримъ.

Эти лаконическіе отвѣты тоже имѣли характеръ вызова.

— Сюзи, — воскликнулъ Треморъ, — вы замышляете какое нибудь сумасбродство.

— Можеть быть, — отвѣтила она съ большимъ спокойствіемъ.

У молодого человѣка вырвалось движеніе раздраженія.

— Сюзи, я вамъ… — началъ онъ.

Но онъ сдержался.

— Нѣтъ, — сказалъ онъ сквозь зубы, — вы не будете имѣть удовольствія вызвать мой гнѣвъ, чего вы добиваетесь уже съ полчаса. Я, право, не понимаю, зачѣмъ я теряю время, слушая вашъ вздоръ.

И онъ взялъ газету.

IV.

Когда Сюзи проходила черезъ переднюю, совершенно готовая, со свѣженькимъ личикомъ подъ бѣлой шляпой, съ тонкой таліей въ голубомъ фуляровомъ, украшенномъ гипюромъ платьѣ, она встрѣтила выходившаго Мишеля.

— У васъ смѣшной видъ, мой дорогой, — крикнула она ему черезъ плечо, — куда вы отправляетесь, въ Барбизонъ?

— Къ Дарану, — отвѣтилъ сухо Треморъ.

— Даранъ? онъ пріѣхалъ?

— Вчера, да.

Они спустились съ подъѣзда. Сюзи легко вскочила въ ожидавшую карету, усѣлась, расправила свое платье на подушкахъ и еще разъ взглянула на молодого человѣка.

— Отчего у васъ такой смѣшной видъ?

— Какой видъ, скажите, пожалуйста? — спросилъ, выведенный изъ себя, Мишель.

— Развѣ я знаю… Озабоченный видъ или… послушайте, вѣроятно, я имѣла подобный видъ въ то время, когда мнѣ бабушка разсказывала про „Красную Шапочку“ и когда я немного трусила… Понимаете? трусила волка?

Мишель пожалъ плечами, и такъ какъ присутствіе слугъ мѣшало ему дать другой отвѣтъ, онъ сдѣлалъ знакъ кучеру; лошади тотчасъ же ринулись впередъ.

Сюзанна торжествовала, если возможно обозначить этимъ глаголомъ яростное изступленіе, охватившее ее при мысли, что Мишель цѣлый день будетъ разбираться въ подозрѣніяхъ и мучиться сомнѣніями, подобно тѣмъ, которыя грызли ее самое съ третьяго дня; что можетъ быть онъ пробродитъ послѣполуденное время въ лѣсу, отъ дома Мишо до охотничьяго павильона Круа-Пьеръ, что онъ, гордецъ, въ свою очередь испытаетъ ревность!

Миссъ Севернъ преувеличивала слегка безпокойства, причиненныя жениху ея маленькими маневрами и вѣроломными намеками. Мишель въ этотъ часъ не былъ именно ревнивъ, но онъ былъ встревоженъ и болѣе еще печаленъ, чѣмъ наканунѣ.

Манеры, слова Сюзанны показались ему странными, отмеченными какой-то неестественностью, что совершенно не было въ привычкахъ молодой дѣвушки. Даже та неловкая поспѣшность, съ какой Сюзи дѣйствовала наканунѣ, казалась ему подозрительной. Миссъ Севернъ была слишкомъ умна, чтобы овладѣть такимъ способомъ письмомъ, которое она хотѣла бы скрыть, допуская даже, что она имѣла бы неосторожность забыть означенное письмо на столѣ. Затѣмъ Мишелю являлись прекрасные глаза, такіе нѣжные и чистые… Какъ могло оскорбительное подозрѣніе касаться такихъ глазъ? Мишель не могъ этого подумать; если бы онъ даже подумалъ, голосъ изъ глубины его души возсталъ бы съ протестомъ. Итакъ, онъ приходилъ къ убѣжденію, что единственной виной Сюзанны было измышленіе, какое-нибудь задуманное ребяческое мщенiе. И можетъ быть, въ этомъ и было все задуманное мщеніе, въ этихъ вопросахъ о павильонѣ Круа-Пьеръ, этихъ наивныхъ, очевидно съ намѣреніемъ, высказанныхъ намекахъ насчетъ свиданія.

Грустная улыбка появилась на губахъ молодого человѣка.

Какъ она ухищрялась, чтобы причинить ему горе!

Онъ сердился на Сюзи за эти жестокія ребячеств, онъ страдалъ изъ-за того, что на нее сердился, и вполнѣ естественно онъ забывалъ, что онъ былъ также виновенъ и что сегодняшнее откровенное и честное объясненіе заставило бы ихъ обоихъ избѣжать этого унизительнаго лукавства. Онъ упрекалъ себя только за то, что чувствовалъ себя болѣе трусливымъ, чѣмъ когда либо передъ этимъ кокетливымъ ребенкомъ, что еще не нашелъ мужества признаться ей въ своей любви, хотя бы затѣмъ пришлось страдать еще больше.

Солнце свѣтло улыбалось на красныхъ листьяхъ; верескъ покрывалъ откосы, громадные папортники наполовину скрывали кусты; въ сырыхъ рвахъ цвѣли ирисы и незабудки. Но послѣднее усиліе быть прекрасной этой, уже постарѣвшей отъ приближенія осени, природы не привлекало взгляда молодого человѣка, медленно направляющагося къ домику Альберта Дарана.

Меланхолически настроенный, онъ думалъ все еще и неотвязно объ одной маленькой злой особѣ — такой злой и, однако, такой любимой! Когда онъ уже достигалъ цѣли своей одинокой прогулки, у него созрѣло рѣшеніе. Дѣлая послѣднюю уступку своему мучительному малодушію, онъ далъ себѣ слово по возвращеніи изъ Парижа — дня черезъ два или три — переговорить съ Сюзи, имѣть съ ней, слишкомъ долго откладываемое, рѣшительное объясненіе.

Послѣ цѣлаго часа разговоровъ, затѣмъ изысканій подлинности стариннаго требника, которая казалась сомнительной, Мишель покинулъ своего друга и почти машинально пошелъ по направленію къ Круа-Пьеръ. Когда онъ переходилъ большую дорогу, ему наперерѣзъ проѣхала карета Кастельфлора, возвращавшаяся пустой, и онъ остановилъ кучера. Миссъ Севернъ вышла у Мишо и разсчитывала вернуться пѣшкомъ.

Чѣмъ болѣе раздумывалъ Мишель, тѣмъ болѣе поведеніе Сюзанны казалось ему страннымъ, и тѣмъ менѣе онъ понималъ его таинственную побудительную причину. Затѣмъ онъ замѣтилъ Поля Рео, шедшаго вдоль дороги съ озабоченнымъ видомъ, наклонивъ голову. Тогда ему показалось, что его сердце перестало биться и менѣе чѣмъ въ секунду, одну изъ тѣхъ секундъ мозгового усилія, въ продолженіе которой можно вновь пережить событія цѣлыхъ годовъ, онъ вспомнилъ услужливость Поля по отношенію къ Сюзаннѣ въ Каннѣ и въ Ривайерѣ, онъ вспомнилъ длинные разговоры миссъ Севернъ съ братомъ Жака, ихъ танцы на балу въ Шеснэ, восторженное восхищеніе ею, выражаемое часто, и къ тому же совершенно открыто, Полемъ. Но вскорѣ, чудомъ воли онъ взялъ надъ собою власть и съ какимъ-то рѣшительнымъ спокойствіемъ пошелъ навстрѣчу молодому человѣку, который, очень вѣроятно, его не видѣлъ.

— Это ты, — сказалъ онъ, почти улыбаясь, — я думалъ, что ты въ Парижѣ?

Внезапно оторванный отъ своихъ мыслей, Поль вздрогнулъ.

— Въ Парижѣ? — возразилъ онъ, — но миссъ Севернъ ничего тебѣ не говорила?

— Миссъ Севернъ? — повторилъ Мишель; улыбка исчезла съ его губъ.

У Поля была минута отчаянія, затѣмъ, порывисто и какъ бы принявъ рѣшеніе, онъ взялъ Мишеля подъ руку.

— Ахъ! слушай, старина, я самъ тебѣ все разскажу, — воскликнулъ онъ дружески довѣрчиво; — но выслушай меня со снисхожденіемъ, потому что, какъ я ни кажусь легкомысленнымъ, я очень несчастливъ.

Они прибыли къ Круа-Пьеръ немного раньше четырехъ часовъ. Самъ того не подозрѣвая, Поль дѣйствовалъ, какъ искусный дипломатъ. Его признанія попадали въ сердце вполнѣ открытое, чтобы ихъ принять. Лучше, чѣмъ бы это могла сдѣлать миссъ Севернъ сама, онъ выигралъ у Тремора дѣло своего счастья. Но онъ удивлялся, что ему приходилось со всѣмъ знакомить своего доброжелательнаго духовника. Мишель объяснилъ:

— Твое письмо должно было придти вчера вечеромъ, мы не могли поговорить и пяти минуть наединѣ, Сюзи и я.

Поль удовольствовался этой причиной, у него голова была другимъ занята.

— Послушай, дружокъ! — заявилъ Мишель, обходившійся немного покровительственно съ младшимъ братомъ своего друга Жака, — я сегодня же вечеромъ пойду переговорить съ Рео, это рѣшено, такъ какъ я вижу, что ты искрененъ, и вѣрю твоей любви и твоимъ добрымъ намѣреніямъ; только намъ нужно бы сговориться. Склоненъ ли ты къ тому, чтобы серьезно работать, принести жертву? Представь себѣ, что часъ тому назадъ Даранъ мнѣ говорилъ о тебѣ.

Дѣйствительно, Даранъ, даже совершенно не зная послѣдней исторіи молодого человѣка, возымѣлъ ту же мысль, какъ и миссъ Севернъ. Онъ зналъ Поля за хорошаго малаго, болѣе слабаго, чѣмъ лѣниваго, очень умнаго, очень правдиваго, и онъ надеялся, что заманчивое предложеніе вѣрнаго и очень хорошо оплачиваемаго положенія, хотя бы это было и въ Америкѣ, заставитъ молодого инженера стряхнуть свою безпечность и употребить съ пользою свой дипломъ.

Мишель высказался болѣе скептически, когда Альбертъ изложилъ ему свой проектъ. Теперь онъ его представлялъ этому парижанину Полю съ нѣкоторымъ безпокойствомъ, но съ первыхъ же словъ этотъ послѣдній пришелъ въ такой же восторгъ, какъ и Симона. При послѣднихъ словахъ онъ едва не кинулся на шею Тремору.

— Значить, тебѣ это подходитъ?

— Подходитъ ли это мнѣ? Но Америка — это страна моихъ мечтаній! это Обѣтованная земля, Эденъ, Эмпиреи, Елисейскія поля, Валгала! Америка и Симона! Мой дорогой, да тутъ просто есть отъ чего умереть отъ радости! Ты увидишь, ты увидишь, я сдѣлаюсь вторымъ Эдиссономъ! Или скорѣе, нѣтъ, это Эдиссонъ станетъ вторымъ Полемъ Рео! Мои совершенства превзойдутъ ваши самыя оптимистическія надежды, самъ Жакъ будетъ воспѣвать мнѣ похвалы, а покамѣстъ онъ мнѣ отдастъ Симону. Ахъ! мой дорогой Треморъ, мой спаситель, какъ я хорошо сдѣлалъ, что тебя встрѣтилъ!

Мишель улыбался не особенно весело.

— Даранъ обѣдаетъ у меня, — сказалъ онъ, — приходи также; вечеромъ я схожу замолвить словечко Жаку и оставлю васъ поговорить, Альберта и тебя.

Съ нѣсколько грустной снисходительностью онъ слушалъ планы будущаго, блестяще развиваемые Полемъ, и также благодарныя похвалы, которыми онъ прославлялъ очарованіе, умъ, доброту Сюзанны, своей первой довѣренной.

— Возможно, что она явится сейчасъ въ Круа-Пьеръ, — сказалъ Мишель, въ дѣйствительности имѣвшій нѣкоторое основаніе такъ думать, но старавшійся выразить это предположеніе спокойнымъ и естественнымъ тономъ; — я убѣжденъ, что она огорчена, что не имѣла возможности поговорить со мной о тебѣ и м-ль Шазе. Я ее подожду здѣсь.

Поль улыбнулся.

— Превосходная мысль! — одобрилъ онъ. — Подожди миссъ Севернъ. Это будетъ для нея пріятнымъ сюрпризомъ — моя скромность побуждаетъ меня такъ думать — увидѣть, кому я уступилъ мѣсто. А ты, ты вполнѣ заслужилъ это драгоцѣнное свиданіе! Но, знаешь ли, когда я буду женихомъ, я приму американскую систему.

Поль удалился сіяющій. Мишель провожалъ его снисходительнымъ взглядомъ, который очень быстро сталъ печальнымъ. Его неудовольствіе увеличилось. Онъ сердился на Сюзанну за эту месть ея оскорбленной гордости, за то, что она разыграла эту злую комедію, и также за то, что рѣшилась, повидимому, идти одной на свиданіе, которое въ этихъ условіяхъ Поль никогда бы не осмѣлился ей назначить. Затѣмъ, въ особенности, онъ не могъ простить молодой дѣвушкѣ тѣ минуты пытки, которыя ему доставило воспоминаніе объ однажды безразсудно, жестоко брошенныхъ ею словахъ:

— Я люблю другого!

Миссъ Севернъ къ тому же осудила его мнимую вину, не давъ ему оправдаться, не спросивъ у него ни малѣйшаго объясненія; она находила удовольствіе въ мелочномъ мщеніи, не узнавъ отъ Мишеля, далъ ли онъ, отправляясь въ Барбизонъ, если не право, то хотя бы поводъ къ тому, чтобы ему мстили.

Сюзанна смутно ожидала, что, несмотря на ея запрещеніе, Мишель придетъ за ней къ ея протеже Мишо. Покидая ихъ, она чувствовала себя нѣсколько обманутой въ своихъ ожиданіяхъ.

Можетъ быть, все таки, Мишель слѣдовалъ за ней, не желая быть однако замѣченнымъ. Легко можно было скрыться въ густомъ, высокомъ лѣсу, окаймлявшемъ съ обѣихъ сторонъ дорогу, и эта мысль не была непріятна миссъ Севернъ; но даже, если бы не предстояла встрѣча съ Полемъ Рео, она бы никогда не согласилась заставить маленькаго Мишо провожать себя, т. е. не послѣдовала бы совѣту Мишеля.

Было еще совсѣмъ свѣтло, и лѣсъ не имѣлъ въ себѣ ничего мрачнаго въ этотъ прекрасный день конца сентября. Блестящія ягоды цвѣта краснаго коралла или чернаго янтаря придавали кустарникамъ блескъ драгоценностей; изъ-подъ листьевъ высовывались головки орѣховъ въ своихъ шапочкахъ, въ немного тусклой травѣ было изобиліе цвѣтовъ, а въ блѣдномъ небѣ парили цѣлыя стаи ласточекъ.

Сюзи шла не торопясь и составляла оригинальный букетъ изъ срываемыхъ ею мимоходомъ листьевъ, коричневыхъ, красныхъ и желтыхъ, посеребренныхъ, позолоченныхъ, цвѣта мѣди, шелковистыхъ или съ металлическимъ блескомъ, съ отливомъ или одноцвѣтно окрашенныхъ.

Наконецъ она добралась до охотничьяго павильона, коническая крыша котораго возвышалась на нѣсколько метровъ надъ перекресткомъ Круа-Пьеръ. Но круглая зала съ коричневыми стѣнами, украшенная медальонами съ изображеніемъ святого Губерта и охотничьями девизами, была пуста. Легкій свѣжій вѣтерокъ волновалъ виноградныя вѣтки, окружавшія гирляндами окна, и стеклянные глаза огромной головы оленя, вѣтвистые рога которой красовались на стѣнѣ надъ главнымъ входомъ, казались погруженными въ неясныя мечты, навѣянныя этимъ шелестомъ листьевъ.

Сюзи удивилась отсутствію Поля, такъ какъ было около пяти часовъ. Терпѣливо сѣла она въ ожиданіи его. Она испытывала нѣкоторую неловкость при мысли, что придется сознаться молодому человеку въ томъ, что она не говорила съ Мишелемъ, но она разсчитывала очень скоро перейти къ вопросу о прекрасномъ проектѣ, который такъ улыбался Симонѣ.

Ея молчаніе будетъ понятно тогда, какъ желаніе узнать намѣренія Поля насчетъ Америки, раньше чѣмъ что либо предпринять у Мишеля или у г-на Дарана.

Однако, самыя ловкія комбинаціи были напрасны. Поль не приходилъ. Впрочемъ, миссъ Севернъ менѣе всего думала о Полѣ и Симонѣ во время этого скучнаго ожиданія въ Круа-Пьеръ. Едва прошло десять минуть съ тѣхъ поръ, какъ она расположилась въ павильонѣ, какъ уже ее стала преслѣдовать мысль объ этой встрѣчѣ въ Барбизонѣ. Находясь во власти воспоминанія о Фаустинѣ, Мишель не озабоченъ ни возвращеніемъ невѣсты, ни таинственными намеками. То, что его вывело бы раньше изъ себя, нисколько не нарушило его флегмы въ этотъ день… Затѣмъ, болѣе нѣжныя воспоминанія наполнили маленькую коричневую комнату. Подъ тусклымъ взглядомъ оленя выплывали дорогіе образы, затѣмъ вновь появлялись подозрѣнія; въ свою очередь прогоняя утѣшительныя видѣнія.

Поль все не являлся. Прошелъ часъ. Уже дискъ солнца не долженъ былъ быть виденъ на горизонтѣ, блѣдно-розовый и дрожащій свѣтъ слегка окрашивалъ небо, скользя по верхушкамъ деревьевъ; сумерки сгущались. Охваченная какимъ-то страхомъ Сюзи выбѣжала изъ павильона: она не хотѣла болѣе ждать; было безразсудно задержаться такъ поздно въ глубинѣ лѣса; черезъ минуту будетъ совсѣмъ темно подъ деревьями, а она была совершенно одна.

Это было неосторожно. Вполнѣ искренно Сюзанна проклинала Мишеля за то, что Поль не пришелъ, хотя и не подозрѣвала, насколько она въ этотъ разъ была права.

Она колебалась, затѣмъ рѣшительно взяла налѣво по тропинкѣ, спускавшейся довольно круто и терявшейся въ массѣ опавшей листвы. Эта тропинка, хорошо ей извѣстная, пересѣкала лѣсъ по діагонали и вела прямо къ болѣе широкой дорогѣ, идущей черезъ лѣсъ и черезъ поля до Кастельфлора.

Совершенно невольно Сюзанна вспомнила о своей первой встрѣчѣ съ Мишелемъ; она вспомнила свой страхъ, затѣмъ путь въ Прекруа въ темнотѣ, посреди глубокой тишины.

Съ тѣхъ поръ прошли цѣлая весна и цѣлое лѣто; листья, въ то время такіе нѣжные, такіе свѣтлые, выросли, потемнѣли; теперь они одѣлись въ свою осеннюю одежду и уже опадали, хрустя подъ ногами, и она, невѣстой Мишеля, новой невѣстой неутѣшнаго рыцаря, проходила по устланной листвой тропинкѣ. Однако, она была одинока! Имя, написанное въ часовнѣ, совсѣмъ не заставило забыть сладость другого, того, которое осталось навсегда запечатлѣннымъ на могильной плитѣ и въ глубинѣ сердца умершаго воина. Если Мишель испыталъ нѣкоторую ревность, въ самомъ дѣлѣ, онъ живо поборолъ это движеніе своей гордости! И Сюзи испытывала стыдъ за свою маленькую, грустно безполезную интригу.

Временами однако она еще задавала себѣ вопросъ, не слѣдуетъ ли за ней Мишель. Раньше, чѣмъ дойти до Круа-Пьеръ, ей слышался какой-то необычный шумъ межъ деревьевъ; теперь хрустѣніе сухихъ листьевъ отъ времени до времени давало представленіе о шагахъ.

Мало-по-малу это впечатлѣніе, сначала смутное, о шагахъ, таинственно примѣнявшихся къ ея шагамъ, завладѣло миссъ Севернъ и захватило ее всю. Существо, шедшее тамъ, былъ Мишель; это не могъ быть никто, кромѣ Мишеля. Она упрямо повторяла это себѣ, но знать Мишеля присутствующимъ и невидимымъ, думать, что онъ, можетъ быть, появится неожиданно изъ тѣни, это сознаніе пугало ее, наводило безумный страхъ на молодую дѣвушку.

А если это былъ не Мишель? Если это былъ… кто нибудь другой? Члены Сюзанны леденѣли, кровь бурлила у нея въ ушахъ, растерянное желаніе бѣжать охватило ее. Затѣмъ, посреди неширокой тенистой дороги, съ которой скрещивалась тропинка, по которой она шла, она замѣтила вдругъ въ нѣсколькихъ метрахъ отъ себя высокій силуэтъ мужчины и почти тотчасъ же узнала Мишеля.

Тогда сильное чувство облегченія, радость, восхитительное сознаніе безопасности смѣнили такъ рѣзко ея ужасъ, что первымъ ея движеніемъ было броситься въ объятія своего жениха, спрятаться въ нихъ, заставить себя успокоить, утѣшить, какъ испуганное дитя; но поза Мишеля совсѣмъ не поощряла къ этому порыву, и миссъ Севернъ остановилась передъ нимъ, придавая себѣ смѣлый видъ, но съ трудомъ удерживая слезы, поднявшіяся къ горлу и рѣсницамъ.

— Я очень рада, что васъ встрѣтила, Мишель, я не знала, что такъ быстро темнѣетъ…

Ироническая улыбка появилась на губахъ Тремора.

— Не правда ли, вы имѣли подобный видъ въ то время, когда вы читали „Красную Шапочку“? — сказалъ онъ безжалостно.

При этихъ словахъ Сюзанна была готова залиться слезами, но она сдержалась.

— Вы возвращаетесь отъ Мишо? — прибавилъ Мишель.

— А вы? — спросила она съ вызовомъ.

— Я? я былъ у Дарана; мнѣ казалось, я вамъ это говорилъ.

— Мнѣ кажется, я вамъ тоже говорила, что я должна была идти къ Мишо.

— Вы у нихъ оставались долго.

Она промолчала, не чувствуя себя способной на возраженіе, спрашивая себя, сопровождалъ ли ее Мишель въ лѣсу, или онъ дѣйствительно возвращался отъ Дарана въ тотъ моментъ, когда она его замѣтила на дорогѣ, гдѣ она скрещивалась съ тропинкой, по которой она сама спускалась. По правдѣ сказать, это послѣднее предположеніе казалось вѣроятнѣе, такъ какъ ничто не указывало, чтобы молодой человѣкъ появился на перекресткѣ обѣихъ дорогъ иначе, какъ по одной изъ нихъ. Но Сюзаннѣ очень хотѣлось бы вѣрить, что онъ шелъ дорогой браконьеровъ, чтобы позаботиться о безразсудной посѣтительницѣ Мишо. Однако, у него былъ такой холодный, такой равнодушный видъ, что даже вѣрность самого предположенія не доказала бы ничего, кромѣ исключительной заботы о благопристойности.

Мишель даже не упорствовалъ въ своемъ допросѣ.

— Я думаю, вы возвращаетесь въ Кастельфлоръ? — спросилъ онъ только.

— Да, конечно.

Они пошли по узкой тропинкѣ совсѣмъ близко другъ подлѣ друга и однако такіе далекіе. При неясномъ свѣтѣ умирающаго дня, деревья, уже во власти тайнъ мрака, принимали свои причудливыя ночныя формы. Одно, хрупкое, воздушное, казалось тоскующей душой, готовой улетѣть, но прикованной къ землѣ; другое, громадное и угловатое, протягивало свои огромныя руки, чтобы схватить какую- нибудь невидимую добычу. Тамъ шли березы одна за другой, какъ бѣлыя привидѣнія; кустъ гримасничалъ отвратительнымъ ртомъ гнома; чудовищная шевелюра топорщилась надъ землей. Охваченная тѣмъ почти болѣзненнымъ страхомъ, который ей внушала ночь въ тихой деревнѣ, Сюзанна застенчиво просунула свою руку подъ руку своего товарища.

— Мнѣ немного страшно, — сказала она.

— Когда испытываешь страхи маленькой дѣвочки, — возразилъ молодой человѣкъ съ большей логикой, чѣмъ любезностью, — гораздо лучше было бы не отваживаться идти одной и въ такой часъ въ лѣсъ.

Мишель слѣдовалъ за Сюзанной съ самаго ея ухода изъ дома Мишо и не показался ей до тѣхъ поръ, пока не угадалъ, что ею началъ овладѣвать страхъ. Онъ сохранялъ противъ своей невѣсты то же неудовольствіе, что и въ минуту, когда онъ разстался съ Полемъ, и къ тому же маневры, къ которымъ ему пришлось прибѣгнуть, чтобы не потерять изъ виду молодую дѣвушку и въ то же время не доставить ей удовольствіе достиженіемъ той цѣли, въ которую она мѣтила, привели его въ дурное настроенiе духа. Но Сюзи, охлажденная этимъ равнодушіемъ, не чувствовала себя рѣшительно въ настроеніи спорить; долго она шла, не сказавъ ни слова, опираясь съ какой-то покорностью на эту руку, которая ее не отталкивала и казалась такой безразличной къ прикосновенію ея руки. Одну минуту, однако, такъ какъ темнота все сгущалась, по ней пробѣжала дрожь, и она забыла свою гордую рѣшимость.

— Мишель, что это тамъ шевелится? Вдругъ мы кого нибудь встрѣтимъ?

Этотъ разъ Треморъ незамѣтно притянулъ къ себѣ руку, искавшую его защиты, и засмѣялся съ меньшей ироніей:

— Кого же напримѣръ?

— Но я не знаю… браконьера?

— Въ самомъ дѣлѣ, возможно! Затѣмъ, въ лѣсахъ встрѣчаются разбойники, прекрасные, украшенные султанами разбойники, увлекающіе прохожихъ въ пещеры. Читали вы Али-Баба?

— Да, — отвѣтила она, стараясь улыбнуться.

— Вамъ нечего бояться, когда вы со мною, — возразилъ почти кротко молодой человѣкъ.

И она замолчала; она чувствовала, что онъ говорилъ правду.

Когда они подходили къ большой дорогѣ, миссъ Севернъ вспомнила, что Мишель уѣзжалъ на два дня въ Парижъ. Если она еще промедлитъ минуту сказать ему про Поля и про Симону, она рискуетъ не найти болѣе удобнаго случая, чтобы исполнить миссію, взятую ею на себя.

— Мишель, — начала она храбро, — мнѣ нужно вамъ кое-что сказать.

Онъ испытующе смотрѣлъ на нее; тогда она разсказала романъ Поля, затѣмъ сказала про полученное письмо, упуская, естественно, случай упомянуть о свиданіи, назначенномъ въ Круа-Пьеръ.

Мишель слушалъ съ непоколебимымъ хладнокровіемъ прекрасно извѣстную ему исторію; когда Сюзи дошла до задуманнаго ею проекта, онъ ее перебилъ и сообщилъ, что Дарану явилась та же мысль.

— Какое счастье! — воскликнула молодая дѣвушка съ такой милой радостью, что Треморъ почувствовалъ свою досаду смягченной. — Значитъ, Мишель, вы охотно согласитесь поддержать этихъ бѣдныхъ влюбленныхъ, убѣдить Жака? Увѣряю васъ, что Поль искрененъ и Симона…

— Я сдѣлаю все отъ меня зависящее, Сюзанна, — сказалъ онъ серьезно. Я думаю, какъ и вы, что Поль искрененъ. Онъ могъ быть легкомысленнымъ, лѣнивымъ, но тѣмъ не менѣе онъ добрый малый, очень благородный, очень честный. Онъ небогатъ, Симона также, но они любятъ другъ друга. Все остальное устраивается при нѣкоторомъ стараніи. Было бы большой жестокостью разъединить два существа, имѣющихъ счастье любить и понимать другъ друга!

Сильно сдерживаемое волненіе угадывалось въ голосѣ молодого человѣка. Сюзанна спрашивала себя, не думаетъ ли онъ о Фаустинѣ?

— Я не считала васъ такимъ сантиментальнымъ, — заявила она.

— Я повидаю Жака сегодня вечеромъ, — сказалъ Мишель, не обращая вниманія на замѣчаніе.

Въ передней Кастельфлора онъ остановился.

— До свиданія, — сказалъ онъ.

Сюзанна вздрогнула.

— Вы не подыметесь?

— Нѣтъ, у меня ровно столько времени, чтобы вернуться въ башню Сенъ-Сильверъ. Даранъ обѣдаетъ у меня.

Она оставалась неподвижная, въ какомъ-то уныніи.

— Но вы уѣзжаете завтра съ Робертомъ? — возразила она слабо.

— Все уже условлено. Мы встрѣтимся на вокзалѣ въ 7 часовъ.

Миссъ Севернъ соображала, что бы еще сказать; она не могла допустить, чтобы Мишель разстался съ ней такимъ образомъ.

— Вы мнѣ напишете? — спросила она; мнѣ бы хотелось знать о результатѣ вашего свиданія съ г-мъ Рео.

— Очень охотно; я вамъ напишу словечко до моего отъѣзда. До свиданія.

Онъ пожалъ ей руку и сдѣлалъ движеніе, чтобы удалиться.

— Мишель, — пробормотала она, — не прощайтесь со мной такъ холодно…

Инстинктивно она подставила свой лобъ, освобожденный изъ-подъ бѣлой соломенной шляпы; ея голова почти касалась груди молодого человѣка. Тогда онъ быстро прижалъ къ себѣ эту довѣрчивую головку и, наклонившись, поцѣловалъ закрывавшіяся вѣки; затѣмъ, не говоря ни слова, онъ вышелъ.

Это было такъ быстро, даже такъ внезапно, что, почувствовавъ себя счастливой, успокоенной, опьяненной надеждой, Сюзи спрашивала себя, что слѣдуетъ ей думать, и было ли это нѣжная ласка любви или только снисхожденья, и она стыдилась себя самой, стыдилась того, что почти выпросила поцѣлуй, который не думали ей давать.

V.

Въ темнотѣ своей отдѣльной комнаты, въ успокоительной свѣжести постели, гдѣ отдыхали ея натянутые нервы, миссъ Севернъ плакала, и ея слезы были безмолвнымъ признаніемъ любви, которую она долго отрицала или съ которой боролась. Принужденная объяснить себѣ это тайное признаніе, она не смогла бы, впрочемъ, его изложить иначе, какъ слѣдующими довольно странными словами:

„Мишель злой, у него нѣтъ сердца, я не знаю болѣе невыносимаго характера, какъ у него, жизнь съ нимъ становится нестерпимой, но я его люблю всѣми моими силами, я люблю его глупо, этой смѣшной любовью героинь романовъ; онъ въ моихъ глазахъ самый лучшій, самый благородный, самый чудный человѣкъ на свѣтѣ, и для меня жизнь невозможна безъ него“.

Это было полное торжество „романтики“, унаслѣдованной отъ бабушки. Самые невѣроятные проекты волновали умъ маленькой американки. Она намѣревалась поперемѣнно, если Мишель ее не любилъ, возвратиться въ Филадельфію и преподавать тамъ французскій языкъ или остаться во Франціи и постричься въ монахини и, уже въ ребяческой мечтѣ, такъ какъ она и тамъ искала красоты, она видѣла себя очень худенькой, въ длинныхъ складкахъ форменнаго платья, скользящей подобно тѣни въ безмолвныхъ коридорахъ стараго монастыря, въ которомъ будетъ очень много тонкой рѣзьбы и громадный садъ, полный розъ.

Но надежда изгоняла таинственное видѣніе. Сюзи закрывала глаза и чувствовала на своихъ вѣкахъ поцѣлуй Мишеля. Этотъ поцѣлуй былъ такъ нѣженъ, такъ сердеченъ. Затѣмъ все мѣнялось: „Что, если графиня Вронская въ Парижѣ? Если Мишель поѣхалъ съ ней повидаться?…“ И наконецъ она опять немного успокаивалась, повторяя себѣ, что если бы Мишель любилъ графиню Вронскую, зная, что она вдова, онъ не просилъ бы руки молодой дѣвушки, съ которой ничто его не связывало. Кто знаетъ, можетъ быть, по возвращеніи онъ станетъ лучше, болѣе снисходителенъ; можетъ быть, счастье было совсѣмъ близко?… Кто знаетъ?

И радостная дрожь пробѣгала по ея жиламъ; Сюзанна отдавалась этой надеждѣ, опьянялась ею, какъ восхитительнымъ ароматомъ.

На слѣдующій день, когда она проснулась, ей принесли обѣщанное Мишелемъ письмо. Она едва осмѣливалась разорвать конвертъ; долго разсматривала она косой, почти наклоненный влѣво почеркъ, прекрасно ей знакомый, который она глупо любила, находя его въ то же время некрасивымъ.

Что содержало ожидаемое письмо? или скорѣе, какими словами, какимъ тономъ Мишель сообщалъ въ немъ Сюзаннѣ о Полѣ и Симонѣ? Какъ начиналось оно? Какъ оно оканчивалось?… Это было первое письмо Мишеля, полученное миссъ Севернъ со времени его возвращенія изъ Норвегіи. Наконецъ, она его вскрыла, прочла и съ глубокимъ вздохомъ вложила маленькую карточку въ конвертъ.

„Моя дорогая Сюзи!

„Вчера я видѣлъ Дарана, Поля и Жака. Все идетъ хорошо. Романъ нашихъ влюбленныхъ кончится, надѣюсь, подобно многимъ романамъ…

Вашъ второпяхъ Мишель“.

Какъ это было коротко и банально! Сюзанна даже не задавала себѣ вопроса, говорилъ ли Поль Мишелю о свиданіи въ Круа-Пьеръ; она думала только о тщетности своихъ собственныхъ грезъ.

— Я довольна за этихъ бѣдняжекъ, — заключила она однако.

Въ этотъ день Колетта, находившая Занну блѣдненькой, увезла ее прокатиться въ каретѣ; но на слѣдующій день, такъ какъ дѣти умоляли Сюзанну не оставлять ихъ, молодая дѣвушка воспользовалась этимъ предлогомъ, чтобы не сопровождать свою кузину въ Шеснэ и въ Прекруа.

Она сыграла съ Жоржемъ, Низеттой и Клодомъ Бетюнъ, завтракавшимъ въ Кастельфлорѣ, партію въ крокетъ, затѣмъ, немного утомленная, она ушла посидѣть на своемъ любимомъ мѣстѣ на берегу рѣки, гдѣ вскорѣ нагналъ ее лицеистъ.

Они принялись дружно бесѣдовать, какъ когда-то въ Каннѣ, и миссъ Севернъ развлекалась болтовней своего юнаго друга.

Клодъ не былъ остроуменъ въ литературномъ смыслѣ этого слова, но ему являлись нѣсколько своеобразныя мысли въ неотразимо смѣшной ассоціаціи. Отъ времени до времени чистый взрывъ смѣха раздавался подъ смоковницами мѣднаго осенняго цвѣта, и Клоду казалось, что онъ видитъ вновь Сюзи — добраго малаго, откровенныя манеры которой его покорили.

— Если бы вы знали, Сюзи, — воскликнулъ онъ, — какъ мнѣ это трудно представить себѣ, что вы невѣста, что черезъ нѣсколько недѣль вы будете называться г-жей Треморъ!

Миссъ Севернъ вздрогнула, возвращенная къ дѣйствительности — не къ настоящей, переходной дѣйствительности, окрашенной мучительными предчувствіями и мрачными мыслями, преследовавшими ее точно кошмарныя видѣнія, но къ болѣе счастливой. Клодъ однако говорилъ вѣрно: черезъ нѣсколько недѣль она будетъ женой Мишеля! Ничто не было потеряно; какимъ ужаснымъ предположеніямъ предавалась она! Черезъ нѣсколько недѣль она будетъ называться г-жей Треморъ, г-жей Мишель Треморъ, Сюзанной Треморъ… Эти слова звучали такъ пріятно!

— Почему вамъ это кажется удивительнымъ, Клодъ? — спросила она, улыбаясь.

— Ну, во-первыхъ, потому, что я никогда не думалъ, что Мишель женится, а затѣмъ я еще менѣе представлялъ себѣ, что онъ женится на васъ.

— Но почему?

— Я не знаю. Потому что онъ совершенно не занимался — о! совершенно — молодыми дѣвушками, потому что онъ велъ жизнь Вѣчнаго Жида, потому что онъ ужасно серьезенъ и даже немного скученъ…

— Это невѣжливо!

— Какъ невѣжливо?

— Невѣжливо по отношенію ко мнѣ, которую вы не считаете достойной выйти замужъ за человѣка серьезнаго, во-первыхъ, и во-вторыхъ, невѣжливо по отношенію къ Мишелю…

— Вамъ никогда не было съ нимъ скучно? — спрашивалъ Клодъ съ интересомъ.

— Но нѣтъ же.

— Никогда, никогда?

— Никогда.

— Это удивительно. Но не вздумайте, пожалуйста, представить себѣ, что я его не люблю, — возразилъ живо юноша; — я его, напротивъ, обожаю, вы знаете. Это самый шикарный типъ, какой я только знаю, въ отношеніи сердца, ума. Только вотъ, мнѣ казалось, что для васъ, для меня…

— Пожалуйста, не мѣрьте меня на вашъ аршинъ!

— Что для васъ и для меня онъ недостаточно… сумасбродный!

— Чѣмъ дальше, тѣмъ лучше, — возразила Сюзанна, смѣясь отъ всего сердца; — ну, такъ знайте же, что никогда человѣкъ, бьющій на эффектъ, въ родѣ Раймонда Деплана, или даже вѣтреникъ, какъ Поль Рео, не могли бы мнѣ понравиться. Я шальная, это возможно, но именно поэтому только благоразумный могъ мнѣ понравиться; невѣжественная, я хотѣла имѣть очень ученаго мужа; безтолковой маленькой особѣ, способной говорить пустяки съ такимъ глупцомъ, какъ вы, нуженъ былъ мужъ, который бы ее много бранилъ и былъ бы ея властелиномъ.

Клодъ положительно изумлялся ей.

— Ахъ! у васъ чутье! — согласился онъ. — Что касается учености, это есть! И онъ будетъ властелиномъ, будьте покойны.

Онъ посмотрѣлъ еще разъ на молодую дѣвушку, затѣмъ разразился хохотомъ:

— Что вы его любите, вы, вотъ что удивительно!

Сюзанна покраснѣла, какъ макъ, и изрядно ударила Клода по рукѣ, но это напоминаніе о большей осторожности нисколько не смутило будущаго баккалавра.

— А онъ, какъ онъ долженъ васъ боготворить! Но это, конечно, совсѣмъ неудивительно, напротивъ!

— Клодъ, — возразила Сюзанна, не въ силахъ удержаться отъ смѣха, — вы ужасно нескромны. Сдѣлайте мнѣ удовольствіе молчать.

— Я надѣюсь, — продолжалъ Клодъ, — что онъ жертвуетъ вамъ своими негодными бумагами, что онъ говоритъ съ вами тихо, говоритъ вамъ нѣжности, смотритъ на васъ все время и преподноситъ вамъ сцены ревности въ высокихъ дозахъ, что… Боже мой, какъ бы мнѣ хотѣлось видѣть васъ вмѣстѣ!

— Клодъ, — воскликнула молодая дѣвушка, принимая почти разсерженный видъ, — если вы будете упорствовать въ вашемъ любопытствѣ, я уйду.

— Принимать за любопытство мою отеческую заботливость! — воскликнулъ Клодъ, подымая руки къ небу съ такой комичной гримасой, что Сюзи опять расхохоталась.

— Итакъ, это произошло внезапно, съ неожиданностью и быстротою молніи?

— Вы мнѣ надоѣли.

— Прежде всего, знаете, я предполагалъ, что это былъ бракъ по разсудку, по крайней мѣрѣ съ вашей стороны, но только что… Ахъ! мнѣ незачѣмъ даже было слышать васъ, говорящей о Мишелѣ, мнѣ было достаточно произнести его имя, и вы стали совсѣмъ красная… тогда!

Сюзанна заупрямилась.

— Это ложь, я совсѣмъ не покраснѣла, услышавъ его имя, вы прекрасно знаете, что я его настолько часто слышу, что оно не можетъ меня застать врасплохъ — если даже допустить, что это имя бросало бы меня въ краску, въ случаѣ, если бы оно меня застигло врасплохъ.

— Ба! ба! ба! вы покраснѣли до корней волосъ… даже ваши уши были красны!

— Клодъ, оставьте меня въ покоѣ.

Но страсть дразнить уносила, опьяняла Клода.

— Вы неблагодарная, — заявилъ онъ, — вы знаете, чѣмъ вы мнѣ обязаны?

— Вамъ?

— Да, мнѣ.

Вполнѣ понятно, что Сюзи не подозрѣвала о вопросѣ, не разъ задаваемомъ себѣ Клодомъ въ теченiе каникулъ и который со времени его пріѣзда въ Прекруа буквально преслѣдовалъ этого вѣтреника. Получила ли дѣйствительно миссъ Севернъ письмо 1-го апрѣля? Взглянула ли на это письмо дѣйствительно серьезно, или по странной случайности оно совпало съ другимъ письмомъ — Мишеля, однимъ словомъ, дѣйствительно ли Клодъ устроилъ бракъ своего друга Сюзи съ владѣльцемъ Сенъ-Сильвера?

Исторія казалась ему въ одно и то же время такой восхитительной и такой нелѣпой, что онъ пожертвовалъ бы какимъ угодно спортивнымъ развлеченіемъ, чтобы узнать, насколько эта удивительная исторія, кажущаяся такой неправдоподобной, вѣрна въ дѣйствительности… Но, если она была вѣрна, Сюзи не могла этого не знать?…

Клодъ ломалъ себѣ голову надъ этимъ, и часто вопросъ, который онъ не смѣлъ высказать, появлялся у него на устахъ. Теперь, въ пылу схватки, онъ почти не разсуждалъ, и его страхи улетучились, подобно падавшимъ листьямъ, тихо шумѣвшимъ, заметаемымъ при каждомъ порывѣ вѣтра.

Онъ съ серьезнымъ видомъ вытащилъ изъ кармана бумагу и, глядя въ нее, принялся читать, будто по писанному, начало письма, написаннаго имъ къ 1-му апрѣля Сюзаннѣ, стоившее ему въ свое время большего труда, чѣмъ многіе греческіе и латинскіе тексты, и которое врѣзалось ему въ память. Сюзанна тотчасъ же насторожилась.

— Гдѣ вы взяли это письмо? — воскликнула она, вырывая бумагу изъ рукъ Клода.

Затѣмъ она взглянула и увидѣла только краткій проспектъ фотографическихъ аппаратовъ.

— Что это значитъ, Клодъ? — спросила она.

Клодъ занесся, теперь его никто бы не удержалъ.

— Это значитъ, м-ль Сюзи, что не Мишель сдѣлалъ предложеніе, а я! А!

Она смотрѣла на него вопросительно, не находя словъ, дѣлала попытку засмѣяться.

— Г-жа Фовель желала, чтобы ея братъ на васъ женился, и я это зналъ и зналъ также, такъ какъ слышалъ это сотни разъ, что Мишель не хотѣлъ жениться… И вотъ 30 марта, когда мы выходили изъ Французской Комедіи, папа и я, — остальные были уже въ Прекруа, — мы встрѣчаемъ Мишеля, выходящаго изъ Оперы. Я ему разсказываю, что подготовляю „1-е апрѣля“ профессору, и вдругъ меня осѣняеть мысль: „постой, а вѣдь можно устроить еще великолѣпное „1 апрѣля“. Я какъ разъ получилъ ваше письмо, то, въ которомъ вы мнѣ описывали свое приключеніе въ „Зеленой Гробницѣ“, вы соображаете? Тогда, на слѣдующій день, я беру перо и пишу письмо… Стиль — „Сенъ-Сильверъ“, единственное, что могу сказать. И я старательно вписываю на подкладкѣ конверта „1-ое апрѣля“. Однако какъ бы тамъ ни было, какъ только мое письмо было въ ящикѣ, у меня появились угрызенія совѣсти, скорѣе безпокойство. Если Сюзи не увидитъ словъ, написанныхъ въ конвертѣ, и если… и если… если я наконецъ совершилъ оплошность! Вы представляете себѣ ту баню, какую я бы получилъ отъ папы! Въ продолженіе трехъ ночей я не закрывалъ глазъ. Затѣмъ, въ одинъ прекрасный день я узнаю о помолвке г-на Тремора и миссъ Севернъ и что всѣ довольны, и то и се! Я не могъ придти въ себя отъ изумленія, вы хорошо понимаете. Я задавалъ себѣ вопросъ, пришло ли мое письмо въ одно время съ другимъ, настоящимъ, затмившимъ мою прозу, да еще въ лучшемъ видѣ! Только я не хотѣлъ довѣрить мои опасенія никому, ахъ! нѣтъ, даже Мишелю… Но, послушайте, такъ какъ васъ обручило мое письмо, неужели Мишель вамъ ничего не сказалъ?…

Человѣческая воля, въ особенности женская, можетъ развить большую силу въ извѣстные рѣшительные часы; однако, можетъ быть, преувеличенное спокойствiе не обмануло бы болѣе проницательнаго наблюдателя, чѣмъ Клодъ.

— Я знала исторію письма, Клодъ, — отвѣтила молодая дѣвушка чуть измѣненнымъ голосомъ, — но я не знала, что вы авторъ этой любезной шутки… Я васъ поздравляю, это письмо превосходно!

Въ этотъ моментъ Клодъ вдругъ подумалъ, что онъ можетъ быть совершилъ второй „промахъ“. Но эта мысль остановила его только на мигъ.

— Послушайте, Сюзи, — сказалъ онъ, — вы не сердитесь? Знаете ли, что я себѣ много разъ говорилъ? Мишель со своимъ характеромъ боготворилъ бы миссъ Севернъ въ продолженіе мѣсяцевъ и даже лѣтъ, не смѣя ей въ этомъ признаться, между тѣмъ, благодаря моему письму… Ахъ! оно недолго заставило его колебаться, мое письмо!

Сюзи молчала. Клодъ испугался.

— Вы никому объ этомъ не разскажете, скажите? — умолялъ онъ. Если бы мои родители узнали даже теперь…

— Я не буду говорить, Клодъ, — сказала Сюзанна, еще не пришедшая окончательно въ себя, — но подумали ли вы хорошенько, вѣдь это было что-то въ родѣ подлога, то, что вы сдѣлали… и подумайте, какъ… какъ все это могло кончиться серьезно!

Теперь она объяснялась съ видимымъ усиліемъ. Клодъ схватилъ ея обѣ руки.

— Сюзанна, я васъ огорчилъ, — сказалъ онъ съ искренней печалью; — я идіотъ, что разсказалъ вамъ это.

Она покачала головой.

— Нѣтъ, нѣтъ, это гораздо лучше.

Затѣмъ, спохватившись:

— Разъ я это знала. Разъ я не знала только имени злого шутника, — добавила она, заставляя себя улыбнуться.

— Значитъ, вы на меня не сердитесь?

— Нѣтъ же, совсѣмъ нѣтъ. Только я считала нужнымъ васъ побранить, чтобы вы вновь не повторили то же самое.

— Но, почему, если Мишель зна…

Сюзанна подняла палецъ въ знакъ дружеской угрозы.

— Ахъ! Клодъ, — сказала она, — довольно этихъ „почему“; не преувеличивайте вашихъ отеческихъ правъ! Вы не устроили мою помолвку, вы ее только ускорили нѣсколькими днями.

Миссъ Севернъ поднялась и пошла къ замку; ахъ! ужасный маленькій Клодъ, безсознательный извергъ!

Автоматическая сѣнокосилка, работавшая на лужкѣ, измѣнила теченіе мыслей юноши. Онъ заговорилъ о другихъ вещахъ, затѣмъ передъ подъѣздомъ онъ остановился.

— Мнѣ нужно возвращаться въ Прекруа, — заявилъ онъ. — Эмилій и Ренэ Понмори явятся съ двумя другими типами… Не пойдете ли вы со мной?

— Нѣтъ, благодарю, я устала.

— Вы меня прощаете?

Сюзанна пожала плечами съ усмѣшкой.

— Какой вы глупый! я даже объ этомъ не думаю.

Но когда она осталась одна въ стѣнахъ своей комнаты, она опустилась на диванъ, съ головой въ подушки, уничтоженная, разбитая… и она оставалась такъ долго, неподвижная, безъ слезъ, почти безъ мысли.

Она не могла дойти до точнаго представленія о томъ, что произошло полгода тому назадъ. Она не понимала, благодаря какому стеченію обстоятельствъ нелѣпая шутка Клода помолвила ее съ Мишелемъ Треморомъ; но одно представлялось ей яснымъ, — то, что выборъ Мишеля не былъ свободенъ, что Мишель изъ излишней деликатности считалъ себя какъ бы обязаннымъ въ отношеніи ея, такъ какъ она согласилась — какой стыдъ! — выйти замужъ за человѣка, не думавшаго ей дѣлать предложенія, первая написала этому человѣку, себя навязала… Теперь она поняла проволочки Мишеля, его неувѣренный, странный видъ во время ихъ разговора въ Прекруа. Но тогда… а графиня Вронская?

Крушеніе было полное; всѣ прекрасные резоны, къ которымъ прибѣгала Сюзанна, чтобы убѣдить себя, что она избранница, теряли свою цѣнность. Конечно, маленькая кузина безсознательно помѣшала желанному Фаустиной, а также и Мишелемъ, сближенiю; навѣрное, въ иные часы, въ особенности съ тѣхъ поръ какъ Мишель вновь увидалъ прекрасную графиню, онъ ненавидѣлъ свою невѣсту, не имъ избранную, проклиналъ Клода и желалъ разрыва.

При этой мысли у Сюзанны былъ моментъ настоящаго безумія. Она хотѣла бѣжать, она не хотела, чтобы Колетта сегодня вечеромъ, Мишель — завтра застали ее еще въ Кастельфлорѣ.

Окно было открыто; машинально она стала вглядываться въ пустоту. Мысль о самоубійствѣ совершенно не являлась ей въ ея горѣ, но она неожиданно сказала себѣ, мало послѣдовательная: „Если бы я упала внизъ, я была бы довольна: мнѣ кажется, моя смерть его огорчила бы… а если бы я поранилась, онъ бы за мной сталъ ухаживать, онъ сталъ бы со мной нѣженъ… не покидалъ бы меня“…

Она быстро наполнила массой разныхъ вещей чемоданъ, который чудомъ закрылся, затѣмъ позвонила горничную Колетты и, взявъ въ руки, какъ предлогъ, письмо, найденное при входѣ въ ея комнатѣ, она заявила, что, вызванная немедленно въ Парижъ, она отправится туда со слѣдующимъ поѣздомъ, не дожидаясь возвращенія г-жи Фовель.

— Вы скажите барынѣ, — прибавила она, — что я прошу ее меня извинить и что я ей напишу. Я беру съ собой только самое необходимое.

Прислуга Кастельфлора слишкомъ привыкла къ независимымъ манерамъ миссъ Севернъ, чтобы удивиться отъѣзду молодой дѣвушки въ Парижъ безъ провожатаго, что къ тому же она дѣлала уже нѣсколько разъ до возвращенія Мишеля, когда была занята заказами своего приданаго.

— Барышня не получила никакихъ дурныхъ извѣстій? — спросила только горничная.

Сюзанна запротестовала:

— Не совсѣмъ такъ, но личность, вызывающая меня, очень старый другъ, и я не могу отложить свой отъѣздъ.

Такъ какъ каждый день экипажъ отправлялся къ пятичасовому поѣзду за провизіей, прибывавшей изъ Парижа, Сюзанна имъ воспользовалась.

Лихорадочная энергія поддерживала ее.

Теперь, чувствуя потребность надѣяться, она повторяла себѣ, что, можетъ быть, не все еще потеряно. Нѣтъ, она не вѣрила, чтобы Мишель когда либо ее ненавидѣлъ или проклиналъ, это было бы слишкомъ ужасно! Вѣдь иногда казалось, что она любима, между тѣмъ факты, если не объясненіе, которое возможно было имъ дать, остались тѣ же. Вначалѣ Мишель не любилъ свою невѣсту, но позднѣе онъ, можетъ быть, къ ней привязался… Какъ онъ однако золъ, грубъ, жестокъ и въ особенности равнодушенъ съ того дня, когда явилось письмо изъ Барбизона, съ той поры, какъ онъ повидался съ графиней Вронской!

Сюзанна не плакала; даже оставшись одна, она не стала бы плакать. Глаза ея оставались сухи и блестящи, рыданія останавливались въ горлѣ, какъ слишкомъ тяжелыя, и душили ее. У нея сильно болѣла голова.

Случай могъ бы сдѣлать такъ, что Мишель, пріѣхавъ въ пять часовъ, встрѣтился бы съ ней на вокзалѣ; тогда бѣдная маленькая Занна бросилась бы ему въ объятія, сказала бы ему, не разсуждая, безъ гордости, безъ стыда:

— Утѣшьте меня, унесите меня, скажите, что это неправда, что я все это видѣла во снѣ, что вы меня любите, что мнѣ нечего бояться подлѣ васъ… что мы никогда больше не разстанемся!

Но Мишель не пріѣхалъ съ поѣздомъ въ пять часовъ, и Сюзанна, слѣдуя первому побужденію, отправилась подъ какимъ-то предлогомъ просить гостепріимства у м-ль Жемье, управлявшей на улицѣ Сенъ-Перъ скромнымъ пансіономъ для молодыхъ дѣвицъ.

Раньше чѣмъ поступить къ г-жѣ Бетюнъ, Сюзанна провела нѣсколько дней у своей бывшей воспитательницы; она тамъ останавливалась, когда пріѣзжала одна въ Парижъ; здѣсь, по сотнѣ причинъ, будутъ ее искать, и къ тому же не сказала ли она горничной, что уѣзжаетъ по зову стараго друга. Поймутъ!

Первое время она рѣшила не писать. Мишель вернется, вѣроятно, на слѣдующій день въ Ривайеръ. Если, обезпокоенный этимъ поспѣшнымъ отъѣздомъ и не будучи въ состояніи выносить неизвестности, онъ прибѣжитъ къ м-ль Жемье, Сюзанна можетъ счесть себя любимой, и она все разскажетъ своему жениху; если, напротивъ, онъ спокойно будетъ ждать обѣщаннаго Колеттѣ письма, о! тогда все будетъ кончено! И Сюзанна напишетъ… что? она еще не знала. Она знала только, что это письмо — напишетъ ли она въ немъ настоящія причины или выдумаетъ мотивы, — будетъ окончательнымъ разрывомъ, болѣе или менѣе желаннымъ Мишелю. Мысль, что на ней могутъ жениться по долгу или по принужденію, приводила въ ужасъ внучку тети Регины.

Теперь, когда она любила, она хотѣла быть любимой.

О! если бы Мишель пришелъ, если бы, какъ въ прошлый разъ, онъ побранилъ бы Занну, упрекая ее въ ребяческомъ, безумномъ, неприличномъ бѣгствѣ, если бы онъ заставилъ плакать свою невѣсту, какъ на слѣдующій день послѣ бала въ Шеснэ, затѣмъ, — послѣ того, какъ онъ показалъ себя очень злымъ, вспыльчивымъ, ревнивымъ, — сталъ бы на колѣни, какъ въ тотъ день…

Какая это была бы радость, Боже мой, какая радость!

Сюзанна была очень блѣдна, у нея болѣла голова.

Послѣ обѣда, извиняясь сильной усталостью, чтобы избѣжать вопросовъ и нѣжныхъ ласкъ м-ль Жемье, она удалилась къ себѣ очень рано… Когда она машинально раздѣлась, затѣмъ улеглась въ своей маленькой, такой неуютной, такой печальной, несмотря на ея занавѣси съ цвѣточками, комнаткѣ пансіонерки, она смогла наконецъ плакать, разсуждать также… Въ этотъ часъ она начала понимать, еще пока неясно, что ея отъѣздъ былъ безразсуднымъ поступкомъ, что было бы разумнѣе подождать хотя бы возвращенія Колетты и даже возвращенія Мишеля, и что откровенное объясненіе было бы болѣе достойно и въ особенности болѣе выяснило бы, чѣмъ это неразумное бѣгство.

Но ошибка была совершена, и Сюзанна хотѣла идти до конца того пути, который былъ взятъ ею, какъ бы онъ ни былъ безразсуденъ. И она зарыла голову въ подушки, боясь, чтобы въ сосѣдней комнатѣ не услышали ея рыданій.

— О! Мишель, — плача, бормотала она очень тихо, въ неодолимомъ желаніи говорить съ нимъ, высказать ему свою муку, ему, который, можетъ быть, даже въ мысляхъ былъ далекъ отъ нея… — Мой Мишель, мой женихъ, мой мужъ, у меня горе…

VI.

Колетта заставила горничную повторить себѣ два раза краткія объясненія Сюзанны.

— Миссъ Севернъ напишетъ мнѣ по прибытіи на мѣсто?

— Да, сударыня.

— Но вы увѣрены, что она вамъ не сказала, почему ее вызвали въ Парижъ или по крайней мѣрѣ, имя особы, вызвавшей ее?

— Миссъ Севернъ сказала мнѣ только: „очень старый другъ“.

— Это м-ль Жемье! Это похоже на Сюзанну! — заключила Колетта.

Затѣмъ, оставшись одна съ Низеттой, она небрежно сѣла въ уголокъ маленькой гостиной, гдѣ она имѣла обыкновеніе садиться въ часы, свободные отъ свѣтской суеты… И тамъ она вздохнула, съ потухшимъ взглядомъ, печально сложивъ губы.

Уже давно, гораздо раньше Мишеля, съ болѣе равнодушной покорностью она примирилась со странностями Сюзанны. Даже въ эту минуту она не была обезпокоена, она едва была удивлена, но она признавалась себѣ, что ей была непріятна, немного раздражала ее, эта новая выходка ея кузины. Кастельфлоръ безъ Роберта, безъ Мишеля, безъ Сюзанны терялъ свою прелесть. Колетта сердилась на м-ль Жемье, отнявшую у нея ея Занночку… И во имя какой прихоти, одинъ Богъ вѣдаетъ! Она сердилась на Сюзанну, уѣхавшую, не спросивъ ни у кого совѣта, по зову, достаточно странному, помѣшанной старухи! Она сердилась на самое себя, чувствуя себя такой вялой, такой праздной, такой безтолковой въ своемъ одиночествѣ.

Г-жа Фовель снова вздохнула, и этотъ разъ вздохъ ея походилъ на зѣвокъ. Низетта ворчала, она хотѣла играть со „взрослой“. Присутствующая „взрослая“ отвѣтила довольно рѣзко. Короткій отвѣтъ и, еще болѣе, сухой тонъ отвѣта казались такими необычными въ этихъ всегда улыбающихся устахъ, что дѣвчурка не настаивала. Принявъ видъ оскорбленнаго достоинства, она подошла посмотрѣть въ окно.

Колетта оставалась на диванѣ, нетерпѣливо постукивая своими свѣтлыми туфельками о сѣрый съ разбросанными по нему розовыми маками коверъ, и уже у нея явилось раскаяніе, что она „ грубо“ поступила съ Низеттой. Однако, маленькая Низетта не была злопамятна. Вскорѣ она перестала дуться, сильно заинтересованная тѣмъ, что она видѣла въ окно.

Со стремительнымъ движеніемъ она захлопала ручками и повернулась къ матери:

— Вотъ Тонти! Тонти идетъ!

Г-жа Фовель пожала плечами.

— Да нѣтъ же, глупенькая, это не Тонти… Онъ въ Парижѣ, Тонти.

— Это Тонти! — утверждала Низетта, принимая обиженный видъ, онъ поднимается по аллеѣ съ господиномъ, котораго я знаю.

Заинтригованная этотъ разъ Колетта поднялась. Это дѣйствительно былъ Мишель. Нѣсколько мгновеній спустя онъ входилъ въ гостиную въ сопровожденіи Альберта Дарана.

— Развѣ Робертъ не вернулся съ тобой? — спросила г-жа Фовель съ нѣкоторымъ безпокойствомъ, идя навстрѣчу брату.

— Робертъ вернется только дня черезъ два-три. У него оказалось болѣе дѣлъ, чѣмъ онъ предполагалъ, — отвѣтилъ Треморъ.

Успокоенная и уже восхищенная этимъ развлеченіемъ, появившимся въ самый разгаръ кризиса убийственной скуки, она протянула руку Дарану, усадила его и тотчасъ же закидала массой вопросовъ, на которые не успѣвала получать отвѣты. Мишель сѣлъ и читалъ также очень молчаливо.

Горничная увела Низетту не безъ слезъ и сопротивленія, но, вопреки своему обыкновенію, молодой человѣкъ не обратилъ никакого вниманія на шумное недовольство своей маленькой племянницы. Одинъ моментъ онъ оставилъ разговаривать свою сестру и Дарана, затѣмъ живо, съ волненіемъ, которое выдавало легкое дрожаніе губъ, онъ спросилъ:

— Сюзанна знаетъ, что я здѣсь?

— Сюзанна? — сказала Колетта, возвращаясь къ своей непріятной заботѣ; — ахъ! поговоримъ-ка о Сюзаннѣ! Она въ Парижѣ, мой дорогой!

— Какъ въ Парижѣ? — повторилъ почти гнѣвно Мишель.

— Да, въ Парижѣ! Она совсѣмъ сумасшедшая, — подтвердила Колетта.

И смѣясь, она передавала и пространно объясняла слова Сюзанны. Мишель слушалъ со складкой посрединѣ лба и съ физіономіей человѣка, ничего не понимающаго.

— Она уѣхала въ то время, какъ ты была въ Прекруа, не дождавшись тебя, не написавъ ни слова?

— Я предполагаю, что она не имѣла времени написать мнѣ, спѣша на поѣздъ, но, право, мнѣ кажется, м-ль Жемье могла потерпѣть до завтра.

Сначала Мишель ничего не отвѣтилъ; затѣмъ, рѣзко схвативъ сестру за руку онъ вдругъ воскликнулъ измѣнившимся голосомъ:

— Колетта, вы ничего не знали? Ни она, ни ты, не правда ли? Она, въ особенности, она ничего не знала?…

Полнѣйшее недоумѣніе отразилось на лицѣ г-жи Фовель.

— Но что случилось? — спросила она, задыхаясь.

Мишель вздохнулъ съ большимъ трудомъ, сжимая рукою горѣвшій лобъ.

— Моя дорогая крошка, несчастье не ждетъ. Столичный Учетный банкъ лопнулъ, а такъ какъ все мое состояніе или почти все…

Съ крикомъ бросилась Колетта въ объятія своего брата:

— О! мой дорогой, бѣдный братецъ!

Мишель обнималъ ее, не говоря ни слова, облегченный тѣмъ, что нашелъ по крайней мѣрѣ ее верной, любящей и такой взволнованной, такой потрясенной его горемъ.

Онъ поцѣловалъ ее нѣсколько разъ съ большой нѣжностью, затѣмъ, прижавшись щекой ко лбу Колетты, онъ прошепталъ:

— Ты не подозрѣваешь, что она это знаетъ, скажи? Никто не могъ ей это сказать?… Не изъ-за этого она уѣхала?

Колетта привскочила.

— Сюзанна? но, мой бѣдный Мишель, ты бредишь. Какъ могла она узнать то, чего я не знала сама?

— Бетюны?…

— Бетюны, навѣрно нѣтъ. Прежде всего, Бетюнъ въ отсутствіи, а Май никогда ничего не знаетъ. Затѣмъ Сюзи не видѣла никого изъ нихъ ни вчера, ни сегодня.

— А газеты? Ты прекрасно понимаешь, что это катастрофа и для многихъ, кромѣ меня. Вчерашнія вечернія газеты были полны этимъ.

— Ба! знала ли даже Сюзанна, что твои деньги лежали въ Столичномъ Учетномъ банкѣ… а что касается газетъ, мы ихъ не читали… Она также, увѣряю тебя… Я съ ней разсталась только сегодня, чтобы отправиться въ Прекруа и… смотри, — сказала Колетта, которой бросилась въ глаза на маленькомъ столикѣ между книгами и романами груда газетъ еще въ бандероляхъ, — вотъ газеты!

— И затѣмъ, — возразилъ Мишель, — если бы она даже узнала что нибудь, она бы не уѣхала… Она бы дождалась меня… ты тоже такъ думаешь, неправда ли?

— Конечно, она дождалась бы тебя… Если только она не уѣхала, чтобы встрѣтиться съ тобой.

Молодой человѣкъ покачалъ головой, и взглядъ его выражалъ недовѣріе къ судьбѣ.

— О, нѣтъ! — сказалъ онъ.

Колетта раздумывала.

— Ты права; если бы у нея было малѣйшее подозрѣніе о томъ, что случилось, она считала бы нужнымъ повидать меня, поговорить со мной; нѣтъ, она ничего не знала.

Треморъ спряталъ лицо въ волоса своей сестры.

— О! моя дорогая, моя дорогая, — стоналъ онъ, — увѣрь меня, скажи мнѣ еще разъ, что ты увѣрена, что она меня подождала бы, что ты въ этомъ убѣждена.

— Но да, мой бѣдненькій Мишель, да, я въ этомъ убѣждена; Сюзанна не уѣхала бы; изъ боязни разминуться съ тобою, она подождала бы тебя здѣсь и она сказала бы мнѣ все. Она тебя любитъ, я это знаю и…

— Она тебѣ это сказала?

Колетта казалась смущенной.

— Нѣтъ, но я это прекрасно видѣла.

Мишель горько разсмѣялся.

— Ахъ! ты это видѣла… ты это видѣла, ну, такъ ты очень счастлива.

Онъ высвободился изъ объятій г-жи Фовель и сѣлъ на мѣсто, на которомъ сидѣлъ минуту тому назадъ.

Колетта казалась обезкураженной.

— Никто ничего не предвидѣлъ? — спросила она, однако.

— Никто, — отвѣтилъ Треморъ. — Ты помнишь въ тотъ вечеръ, мужъ твой говорилъ со мной о Банкѣ; онъ слыхалъ, что циркулировали довольно дурные слухи… Но все было такъ неясно и такъ мало вѣроятно, что я имъ не придавалъ большого значенія. Къ тому же г-нъ Алленжъ, котораго я видѣлъ по прибытіи въ Парижъ, не зналъ ничего точно и предполагалъ продѣлки прессы. Затѣмъ, третьяго дня, на бульварѣ распространилась внезапная вѣсть о самоубійствѣ Моро-Фромона, директора Столичнаго банка. И на слѣдуюшій день несчастье стало извѣстно. Бѣдняки, думавшіе такъ же какъ и я, что разумно пристроили свое состояніе, оказываются разоренными въ нѣсколько дней, можетъ быть до послѣдняго су.

— Но что же случилось?

Мишель казался измученнымъ и Даранъ отвѣтилъ за него.

— Моро-Фромонъ, въ соучастіи съ двумя администраторами, втянулъ внѣ устава, банкъ въ колоссальное дѣло перекупа и скомпрометировалъ его. Никто ничего не подозрѣвалъ. Но былъ отданъ приказъ о преслѣдованіи синдиката, стоявшаго во главѣ дѣла. Тогда Моро-Фромонъ увидалъ, что все потеряно и покончилъ самоубійствомъ, несчастный… что однако, увы! дѣлу не поможетъ.

Колетта спросила, ошеломленная этими, только наполовину ей понятными, объясненіями:

— Развѣ разореніе полное, развѣ всѣ деньги Мишеля потеряны?

— Нужно подождать ликвидаціи, сударыня, — возразилъ Даранъ, — но я не думаю, чтобы она дала удовлетворительные результаты.

Треморъ пожалъ плечами.

— Я еще въ числѣ счастливцевъ, — заявилъ онъ, — такъ какъ мнѣ еще остается, благодаря моей недвижимости на улицѣ Бельфейль, чѣмъ существовать, и я могу приняться за работу… Ахъ, Боже! если бы дѣло шло только обо мнѣ!

Онъ перебилъ себя, возвращаясь все къ той же мучительной мысли:

— Я хотѣлъ самъ сообщить ей о томъ, что произошло, для того, чтобы ее успокоить насчетъ будущего, сказать ей, что я буду работать, что… и нужно же было, чтобы она такимъ образомъ уѣхала.

Онъ говорилъ съ плохо сдерживаемымъ гнѣвомъ.

— Послушай, мой дорогой братецъ, — сказала Колетта съ нѣкоторымъ упрекомъ въ нѣжномъ голосѣ, — нужно быть справедливымъ. Сюзанна не могла угадать, что ты раньше вернешься. Неужели ты думаешь, что…

— Я не знаю, я не знаю, — сказалъ онъ, какъ бы боясь того, что скажетъ Колетта. — Тотъ фактъ, что я не нахожу ее здѣсь, когда я печаленъ, несчастенъ, меня удручаетъ. Ахъ! я отдалъ бы десять, двадцать лѣтъ моей жизни, чтобы быть увѣреннымъ, что она ничего не знала.

— Но, мое дитя, — продолжала матерински Колетта, — ты можешь легко удостовѣриться. М-ль Жемье живеть на улицѣ С.-Перъ № 35. Поѣзжай завтра повидать Сюзанну.

— Ахъ, нѣтъ, — возразилъ жестко Мишель. — Ни за что на свѣтѣ. Она сказала, что по пріѣздѣ напишетъ тебѣ, не такъ ли? Посмотримъ, напишетъ ли она тебѣ. Я хочу, чтобы она чувствовала себя свободной, совершенно свободной и что… Принимая въ соображеніе, что она будетъ находиться передъ необходимостью принять рѣшеніе, пусть она не испытаетъ никакого посторонняго вліянія, даже моего, даже вліянія моей нѣжности, моего горя. Если она не напишетъ, ну… я подумаю.

— Но, — осторожно намекнула г-жа Фовель, — если бы я ей написала одно слово, маленькую банальную записку…

Суровымъ, нервнымъ движеніемъ онъ схватилъ обѣ руки своей сестры.

— Слушай, Колетта, — сказалъ онъ тѣмъ прерывающимся голосомъ, который являлся у него моментами въ этотъ день съ тѣхъ поръ, какъ онъ вошелъ въ маленькую гостиную, — ты мнѣ пообѣщаешь, что не будешь стараться увидѣться съ Сюзанной, что ты ей не напишешь, что не поручишь Роберту пойти ее повидать… что ты ничего не сделаешь, пока она не подастъ вѣсти о себѣ, сама… Для меня это очень важно, видишь ли, очень важно… Если бы ты меня ослушалась, я… я бы тебѣ этого никогда не простилъ, у меня есть серьезныя причины, чтобы говорить такъ.

— Я обѣщаю тебѣ, мой дорогой братъ, — отвѣтила грустно г-жа Фовель, — ты лучше моего знаешь, однако…

Онъ пристально на нее посмотрѣлъ.

— Такъ ты обѣщаешь? — настаивалъ онъ.

— Да.

— Можетъ быть, къ тому же, она сама напишетъ, — продолжалъ Треморъ, сразу облегченный, вспомнивъ, что всѣ самыя мрачныя событія существовали только въ его воображеніи. — Какъ только ты получишь письмо, ты мнѣ телеграфируешь, не такъ ли? Такъ какъ тогда, понятно, я пойду ее повидать…

Онъ перебилъ себя и продолжалъ мягко:

— Но, моя бѣдная, милая Колетта, я думаю только о себѣ. Вѣдь у васъ тоже было что-то въ Столичномъ банкѣ… около двадцати тысячъ франковъ.

Колетта сдѣлала равнодушный жестъ. Всякое точное представленіе о деньгахъ было чуждо г-жѣ Фовель. Она никогда не задумывалась, что могла стоить роскошь, бывшая ей такъ же необходимой, какъ воздухъ для дыханія, и которой ее окружали дядя, а затѣмъ мужъ. Она сказала, однако:

— Что, Роберту очень досадно?

— Конечно ему досадно, всегда досадно терять значительную сумму, но онъ думалъ только обо мне, милый Робертъ, находя свои потери незначительными въ сравненіи съ моими. Онъ былъ для меня самымъ лучшимъ, самымъ сердечнымъ братомъ, Колетта, я этого никогда не забуду. Онъ и Даранъ были настоящей поддержкой. А я въ ней очень нуждался; первую минуту, видишь ли, подобные удары немного тяжело переносить.

Онъ всталъ, и за нимъ послѣдовалъ тотчасъ же и Альбертъ.

— Ты уѣзжаешь? — воскликнула живо Колетта.

Онъ сдѣлалъ утвердительный жестъ.

— Въ Парижъ?

— Въ Парижъ, завтра утромъ, да… Мое присутствіе тамъ необходимо, но мнѣ хотѣлось повидать васъ, Сюзанну и тебя. Теперь я возвращаюсь въ башню Сенъ-Сильверъ, гдѣ мнѣ нужно поискать бумаги…

— Ты будешь обѣдать совсѣмъ одинъ? — настаивала молодая женщина.

— Даранъ обѣдаетъ со мной и завтра со мной возвращается въ Парижъ.

— А Робертъ вернется только черезъ три дня?

— Вѣроятно, черезъ три дня. Да… До свиданія, моя дорогая сестра.

Онъ обнялъ ее и поцѣловалъ.

— Думай о твоемъ бѣдномъ братцѣ, — сказалъ онъ.

Затѣмъ, прижимая ее нервно къ себѣ, онъ добавилъ:

— Ты мнѣ тотчасъ же телеграфируешь: улица Божонъ — не правда ли? тотчасъ же…

Колетта заплакала.

— О! прошу тебя, Мишель, — умоляла она, — прошу тебя, обѣдайте въ Кастельфлорѣ, пожалуйста, г-нъ Даранъ и ты… Я чувствую себя такъ грустно, одиноко… Вы уѣдете послѣ, тотчасъ же, если хотите.

Мишель уступилъ, и г-жа Фовель конечно не могла почувствовать, какую жертву приносить онъ, оставаясь дольше въ Кастельфлорѣ, гдѣ всѣ предметы дѣлали для него болѣе мучительнымъ и, такъ сказать, болѣе осязательнымъ отсутствіе Сюзанны, — какъ и его разочарованіе и мучительныя опасенія.

Когда онъ узналъ о банковой катастрофе, въ которой погибла большая часть его состоянія, его первая мысль была о миссъ Севернъ, и онъ почти тотчасъ же уѣхалъ. Ужасная тоска грызла его. Ему хотѣлось, чтобы молодая дѣвушка услышала отъ него о бѣдствіи, затѣмъ у него была потребность видѣть ее, довериться ей, и онъ смутно надѣялся получить отъ нея немного утѣшенія, немного мужества. Было бы такъ утѣшительно и такъ пріятно встрѣтить ее тогда, услышать ея голосъ, произносящій утѣшающее, нѣжное слово, одно изъ тѣхъ словъ, которыя имѣются у женщинъ для того, кого онѣ любятъ, въ минуту несчастья, почувствовать на своемъ лбу нѣжное прикосновеніе ея губъ или руки; чувствовать ее совсѣмъ своей, чувствовать себя принадлежащимъ ей, проникнуться хотя одинъ моментъ уверенностью, что будешь силенъ для борьбы, потому что не будешь одинокъ…

Онъ слишкомъ многаго ждалъ, многаго требовалъ, можетъ быть — Мишель такъ предполагалъ. Въ то время, какъ поѣздъ катился къ Ривайеру, его бедная страждующая голова утомлялась, перебирая одни и тѣ же факты, скорѣе гипотезы, уже два дня одолѣвавшіе его.

Сюзанна была молода, она любила роскошь, широкую и легкую жизнь, даваемую богатствомъ; ей не миновать рѣзкаго упадка духа, можетъ быть, полнаго унынія. Придется ее успокаивать сначала, раньше чѣмъ искать въ ней источникъ энергіи. Треморъ даваль себѣ слово быть убѣдительнымъ, быть въ особенности нѣжнымъ, дать въ первый разъ говорить своему сердцу. Онъ успокаивалъ себя надеждой, что можетъ быть, вопреки нѣкогда изложеннымъ Сюзанною теоріямъ, онъ сумѣетъ убѣдить молодую дѣвушку, заставитъ ее взглянуть безъ особенной боязни на перспективу болѣе скромной жизни. Онъ вспоминалъ моменты нѣжности, онъ видѣлъ лобъ, глаза, которые въ полутьмѣ передней Кастельфлора, въ часъ разлуки, такъ чистосердечно протянулись къ его губамъ, ему казалось, онъ слышитъ застѣнчивый голосъ, шепчущій:

— Не прощайтесь со мной враждебно…

Минуту спустя онъ оторвался отъ этой мечты. Онъ представлялъ себѣ, какъ его доводы остаются напрасными и его нѣжность безсильной передъ горемъ Сюзанны, и тогда онъ принужденъ будетъ сказать: „Я уже не тотъ богатый человѣкъ, съ которымъ вы обручились; такъ какъ вы меня не любите, вы свободны“. Онъ много думалъ и какъ бы съ наслажденіемъ терзалъ себѣ умъ и сердце, но какъ ни были многочисленны, разнообразны, необычайны и часто смѣшны предположенія, которыя онъ дѣлалъ, ничто не предвѣщало ему то дѣйствительное ожидавшее его разочарованіе. Нѣтъ, онъ не могъ этого себѣ представить, что онъ можетъ не застать Сюзанну въ Кастельфлорѣ, что мучительная неизвѣстность, сомнѣнія и страхъ могутъ быть продолжены, жестоко увеличены.

Она уѣхала внезапно, таинственно, уѣхала, не сказавъ ничего. Бывали такіе моменты, когда Мишелю казалось, что у него лихорадочный бредъ, другіе, когда ему казалось, что онъ созерцаетъ лишь превратности судьбы другого, незнакомаго ему человѣка. Тогда нужно было, чтобы онъ себѣ повторялъ:

— Это ты, именно ты, страдаешь. Плачь же, кричи, вѣдь это ты несчастенъ. Вчера тебя считали между привилегированными этого міра. Женщина, которую ты любишь, была твоей невѣстой, ты могъ ей предложить разумную и утонченную и въ то же время спокойную и легкую жизнь, соотвѣтствующую ея натурѣ такъ же, какъ и твоей.

Ты мечталъ быть настолько же любимымъ, какъ ты любишь, ты считалъ себя уже совсѣмъ близко отъ этого сердца, такъ долго ускользавшаго отъ тебя. И вотъ сегодня все рушится вокругъ тебя. Изъ твоего прежняго богатства тебѣ остаются кое-какія крохи, — „чѣмъ жить“, какъ говорятъ, — а отъ твоего счастья, твоей надежды у тебя не остается больше ничего. Эта невѣста, это прелестное обожаемое тобой дитя, она уѣхала, тебя покидаетъ.

Растравляемое, такимъ образомъ, это страданіе сводило его съ ума. Затѣмъ, онъ упрекалъ себя въ оскорбительныхъ сомнѣніяхъ. Сюзанна не знала ничего. Она уѣхала, потому что… потому что… онъ не зналъ, не понималъ, и мысли мѣшались, путались въ его головѣ. Онъ страдалъ отъ наплыва думъ.

Когда онъ достигъ съ сопровождавшимъ его другомъ решетки маленькаго парка, только что пробило 9 часовъ на колокольнѣ Ривайера. Даранъ, прочитавъ мольбу въ глазахъ, печально-утомленныхъ и какъ бы недоумѣвающихъ передъ тѣмъ, что увидѣли, будучи такъ долго обращены внизъ, къ землѣ, переступилъ лишній разъ черезъ порогъ башни Сенъ-Сильвера, и оба вошли въ рабочій кабинетъ, гдѣ бѣлая владѣлица замка съ одѣтымъ на голову жесткимъ уборомъ улыбалась узорамъ обоевъ, гдѣ прялка ожидала женскую руку, чтобы завертѣться и запѣть, а мебель, въ которой черви протачивали свой темный путь, извивалась въ мучительныхъ гримасахъ.

Отъ Кастельфлора до башни Сенъ-Сильвера Мишель едва произнесъ нѣсколько словъ; теперь онъ сѣлъ, изнуренный, очень блѣдный, совсѣмъ молчаливый. Сначала Альбертъ избѣгалъ тревожить мысли, собиравшаяся за этимъ челомъ, на которомъ онъ угадывалъ въ тѣни тревожныя складки, но онъ начиналъ пугаться этого упорнаго молчанія.

— Мой бѣдный, дорогой другъ, — сказалъ онъ внезапно, — ты себѣ выдумываешь еще болѣе горестей, чѣмъ у тебя есть, ты грызешь, мучаешь себя раньше даже, чѣмъ узналъ что нибудь вѣрное.

Но Мишель, казалось, не слышалъ:

— Наконецъ, послушай, — добавилъ Даранъ, взявъ его за обѣ руки съ дружеской фамильярностью, — будь откровененъ со мной: что ты предполагаешь, чего ты въ точности боишься? Скажи мнѣ все.

— Мнѣ кажется, что…

Треморъ остановился, затѣмъ продолжалъ вполголоса:

— Я жалокъ, я сержусь на себя, но я не могу отогнать эту мерзкую мысль, что она, узнавъ о моемъ разореніи, не имѣла мужества раздѣлить со мной тяжелое или посредственное существованiе, рѣшила вернуть себѣ свободу, но боясь моего горя, упрековъ Колетты въ моментъ, когда ей придется намъ сознаться во всемъ, она уѣхала съ намѣреніемъ намъ написать во избѣжаніе мучительнаго объясненія. Моя бѣдная маленькая Сюзанна! Ты прекрасно видишь, что я недостоинъ ея, разъ я могу этому вѣрить настолько, что становлюсь такимъ несчастнымъ, какъ теперь.

— Я совершенно не понимаю, по какому праву ты измышляешь подобный подозрѣнія, — сказалъ Даранъ, приблизившись немного. — Миссъ Севернъ, ты самъ съ этимъ соглашаешься, могла быть только неполно освѣдомлена о помѣщеніи твоихъ денегъ, во-первыхъ, а во-вторыхъ, все то, что намъ сказала г-жа Фовель, доказываетъ съ несомнѣнностью, что бѣдное дитя, подобно твоей сестрѣ, ничего не знало о крахѣ Столичнаго банка, и наконецъ…

— Но ты находишь эту исторію съ м-ль Жемье правдоподобной? Послушай, ты находишь естественнымъ, допустимымъ, чтобы Сюзанна, вызванная м-ль Жемье, полетѣла бы тотчасъ же, не дожидаясь Колетты, не написавъ ни слова?

— Я не нахожу это естественнымъ… но это не причина сомнѣваться въ ея правдивости, и не необъяснимо; затѣмъ, допуская, что миссъ Севернъ уѣхала не въ отвѣтъ на письмо м-ль Жемье, ничто не говоритъ, что она уѣхала, чтобы избѣжать свиданья съ тобой.

— Зачѣмъ же она тогда уѣхала, зачѣмъ? что ты предполагаешь? говори…

— Я не предполагаю… я сознаюсь, что не болѣе тебя понимаю, почему миссъ Севернъ сочла за лучшее уѣхать; только я не разъ замѣчалъ, что вещи, которыя воображаешь себѣ очень запутанными, даже непонятными, въ концѣ концовъ оказываются, будучи распутаны, самыми простыми на свѣтѣ. Я замѣтилъ также, что бываютъ очень странныя недоразумѣнія и въ особенности между людьми, любящими другъ друга.

— Сюзанна меня не любить.

— Какъ ты это знаешь? ты ее спрашивалъ объ этомъ?

— Я знаю, что она меня не любитъ.

— А она, знаетъ она, что ты ее любишь?

Мишель покачалъ головой, грустно улыбаясь:

— Я ей этого никогда не говорилъ, представь себѣ.

— Это ничего не доказываетъ.

— Ахъ! ты меня не знаешь, — воскликнулъ съ горечью молодой человѣкъ; — что я сдѣлалъ, чтобы добиться ея любви? Я быль непріятный, злой, жестокій, я нарушалъ, отравлялъ всѣ ея удовольствія, я былъ холоденъ, суровъ…

— Да, но все это еще тоже мало доказываетъ, — продолжалъ философски Альбертъ. — Но какъ бы то ни было, повѣрь мнѣ, нехорошо такъ торопиться, обвинять, не выслушавъ, молодую дѣвушку, твою невѣсту, считать ее безчестной…

— Я ее не считаю безчестной, — поправилъ Мишель очень мрачно, — нѣтъ, я не считаю себя вправѣ ее упрекать за то, что она меня оставила. Когда мы обручились, она была необыкновенно откровенна. Она не была женщиной, способной выйти замужъ за перваго встрѣчнаго, независимо отъ его душевныхъ качествъ, но она питала ужасъ къ бѣдности, она хотѣла выйти замужъ за человѣка состоятельнаго… и она мнѣ это сказала безъ обиняковъ. Я болѣе не богатъ.

— Ты не бѣденъ, у тебя остается твой домъ на улицѣ Бельфейль, около 30 тысячъ франковъ акцій Колонизаціоннаго общества и затѣмъ башня Сенъ- Сильверъ и довольно круглая сумма въ картинахъ и художественныхъ предметахъ; вѣдь это, чортъ возьми! не принимая даже въ расчетъ, что можетъ принести ликвидація Парижскаго банка; все это составить по меньшей мѣрѣ 12 -15 тысячъ франковъ доходу. Ты заработаешь, въ средній годъ, половину того же твоей работой… такъ такъ… А если тебѣ были бы нужны деньги, даже большая сумма, ты хорошо знаешь, что…

Добрякъ Даранъ остановился, взволнованный, не рѣшаясь продолжать; затѣмъ онъ порывисто, протянулъ руку Мишелю и болѣе тихо:

— Ты хорошо знаешь, что ты ее найдешь, не такъ ли?

Мишель сжалъ эту вѣрную руку.

— Да, мой другъ, — сказалъ онъ, — я это знаю, я въ этомъ никогда не сомнѣвался.

Онъ помолчалъ и продолжалъ болѣе спокойно:

— Въ первую минуту, узнавъ о крахѣ Столичнаго банка, я почувствовалъ смертельный ударъ, но теперь, смотри… ахъ! клянусь тебѣ, что я чувствую себя способнымъ проявить мужество, даже быть счастливымъ, если бы… если бы она меня любила!

— Ты помнишь, — продолжалъ Даранъ, — однажды я сказалъ тебѣ смѣясь, какого я тебѣ желаю счастья: на 50 тысячъ меньше годового дохода и любви достойной тебя женщины… въ придачу. Я не думалъ, увы! пророчествовать, но почему бы мнѣ оказаться пророкомъ только наполовину! Потомъ мы разговаривали, здѣсь же, очень долго о миссъ Севернъ…

— О, я помню! Невѣста, навязанная мнѣ нелѣпымъ стеченіемъ обстоятельствъ, была мнѣ безразлична, и я недалекъ былъ отъ мысли, что она мнѣ тягостна… не знаю, какъ все измѣнилось. Мнѣ кажется, сначала я ее полюбилъ, потому что она добра, такъ деликатно, такъ человѣчно добра, что мнѣ стало стыдно за мой эгоизмъ, глухой къ нищетѣ… Затѣмъ, я ее полюбилъ за то, что она изящна, потому что ея свѣжая красота, ея юная, открытая грація меня покорили, очаровали… Я ее полюбилъ, потому что… я не знаю, я ее такъ полюбилъ, что любилъ ея кокетливую наружность, ея ребячества, раздражавшія меня, ея нелѣпый акцентъ, не поддающійся исправленію, ея неправильное произношеніе нѣкоторыхъ словъ, въ которомъ она упорствуетъ, какъ бы дѣлая это нарочно…

Въ эти тоскливыя минуты Мишель не могъ удержать своей тайны и даже находилъ облегченіе и радость въ томъ, чтобы говорить о Сюзаннѣ. Раньше чѣмъ Даранъ смогъ отвѣтить, онъ продолжалъ:

— Мнѣ слѣдовало ей сказать, что я ее любилъ… я этого не сдѣлалъ… Сначала я съ трудомъ самому себѣ сознавался въ этой любви; только, когда мнѣ показалось, что я ее потерялъ, я понялъ… затѣмъ, ту знаешь, я застѣнчивъ, и мнѣ казалось, что я такъ мало похожъ на мужчину, который долженъ былъ ей нравиться! Я боялся; пока я ей ничего не говорилъ, я могъ думать, заставить себя думать, что она меня любитъ или полюбитъ, я могъ надѣяться… Но если бы она напомнила мнѣ мои прежнія слова, если бы она посмѣялась!… Нѣтъ, у меня не было смѣлости сказать ей то, что я чувствовалъ. Одно жестокое слово замучило бы меня. Я молчалъ и я ревновалъ, я былъ злой и находилъ удовольствіе въ томъ, чтобы ей противорѣчить, ее раздражать, мучаясь при этомъ самъ. Затѣмъ, когда я ее доводилъ до крайности, когда я видѣлъ, что она была болѣе чѣмъ разсержена, что ея глаза наполнялись слезами, что, наконецъ, она страдала, оскорбленная, задѣтая въ своей гордости, — въ гордости женщины, тогда я страдалъ болѣе, чѣмъ она, у меня являлось безумное желаніе схватить ее въ мои объятія, всю ее заключить въ нихъ, осушить ея слезы и просить у нея прощенія… но я не смѣлъ, я не хотѣлъ и, причиняя зло, я былъ несчастливъ, несчастливъ до желанія умереть, и я…

Волненіе прервало его слова; онъ замолчалъ и закрылъ лицо руками.

— И ты думаешь, — воскликнулъ Даранъ, — что ты могъ такъ любить, такъ страдать, и чтобы при этомъ бѣдное дитя, на которое ты съ наслажденіемъ клевещешь, ничего бы не видѣло, ничего не поняло, ты думаешь, что никогда ничего не было ни въ твоихъ глазахъ ни въ твоемъ голосѣ, да, даже въ минуты гнѣва, что кричало о твоей любви, о твоемъ страданіи! Полно! а что касается, предположенія, будто миссъ Севернъ дѣйствовала изъ расчета, что…

— Она меня не любила.

— Она тебя не любила, когда вы были помолвлены, чортъ возьми! вѣдь ты точно также ее не любилъ. Къ тому же это не самое убѣдительное изъ моихъ доказательствъ. Я очень мало знаю миссъ Севернъ, я разговаривалъ съ нею два или три раза… Ну, я хочу тебѣ сказать, что достаточно мнѣ было видѣть ее четверть часа, встрѣтить ея прекрасные, чистые глаза, чтобы понять, что эта маленькая женщина вѣрна, какъ золото… и чтобы быть убѣжденнымъ сегодня, что, если бы она захотѣла порвать съ тобой, она сочла бы нужнымъ сказать тебѣ это прямо въ лицо, откровенно, какъ она тебѣ сказала въ лицо, что она выходитъ за тебя безъ любви… И если бы я былъ на твоемъ мѣстѣ, знаешь ли, что бы я сдѣлалъ? я вернулся бы завтра въ Парижъ, не теряя ни минуты, пошелъ бы къ м-ль Жемье и все сказалъ-бы моей невѣстѣ, — сначала про мою любовь, слушай, какъ ты только что говорилъ это мнѣ… затѣмъ…

Мишель его перебилъ:

— Нѣтъ, — сказалъ онъ, — это для меня вопросъ гордости. Если бы я слушался своего сердца, я не медлилъ бы, знаешь! ахъ, Боже! нѣтъ! Какія бы меня ни ожидали страданія, я предпочитаю ихъ этой неизвѣстности; но ты слышалъ, что я сказалъ Колеттѣ. Я хочу, чтобы Сюзанна чувствовала себя свободной; если она ничего не знала о Столичномъ банкѣ, если эта непонятная исторія, переданная мнѣ Колеттой, дѣйствительно правда, Сюзанна напишетъ безъ промедленія, какъ она это обѣщала. Если, пріѣхавъ въ Парижъ, она все узнала, она тоже напишетъ… Можетъ быть она напишетъ мнѣ; тогда… тогда будь увѣренъ, что я буду скоро подлѣ нея. И къ тому же, если она даже ничего не узнаетъ, если даже катастрофа Столичнаго банка не произведетъ на нее никакого впечатлѣнія, кто знаетъ? можетъ быть, я найду у себя письмо въ Парижѣ, вѣдь она думаетъ, что я еще тамъ.

Мишель воодушевлялся, говоря съ внезапно просвѣтлѣвшимъ лицомъ:

— Она, конечно, написала мнѣ… чтобы я пришелъ ее повидать, или Роберту. Какъ я объ этомъ не подумалъ? Ты правъ, я всегда себѣ все представляю въ худшемъ видѣ. Было бы такъ просто, такъ естественно надѣяться, и, однако, я не могу, мой дорогой другъ, я не могу…

— Напиши ей, по крайней мѣрѣ.

— Это она должна написать.

— А если она не напишетъ? — отрѣзалъ Даранъ почти грубо.

Мишель вздрогнулъ.

— Почему ты это говоришь?… Почему не написать?

— Развѣ я знаю? По причинѣ, которой не знаю ни я, ни ты и которая вызвала этотъ странный отъѣздъ. Что ты сдѣлаешь, если она не напишетъ?

— Я выжду два дня, самое большое три дня, затѣмъ я ей напишу; я ей скажу, что я разоренъ и что я возвращаю ей ея слово… вотъ что я сдѣлаю. Но раньше я не предприму никакого шага, я это твердо рѣшилъ и никто не поколеблетъ моего рѣшенія.

Мишель говорилъ теперь такимъ рѣшительнымъ тономъ, что Даранъ не настаивалъ.

Пожавъ слегка плечами, онъ поднялся и протянулъ руку своему другу.

— Доброй ночи, старина, — сказалъ онъ, — тебѣ нужно теперь немного отдыха и спокойствия; до завтра, къ поѣзду въ 7 часовъ.

Какъ только Даранъ вернулся къ себѣ, онъ взялъ записную книжку и записалъ въ ней адресъ. Это былъ тотъ, который въ простотѣ своей увѣренно указала ему г-жа Фовель: М-ль Жемье, улица Сенъ-Перъ, 35.

VII.

Сюзанна не писала. Какъ и Мишель, она ждала.

На третій день послѣ своего отъѣзда изъ Кастельфлора, находясь все время подъ властью той же самой мысли, повторяя себѣ, что все кончено, что ни Мишель, ни Колетта не безпокоятся о ней, упрекая себя въ то же время, что она дѣйствовала слишкомъ поспѣшно, смѣясь надъ собой за грустный результатъ испытанія, тщетность котораго она чувствовала, она приходила въ отчаяніе отъ равнодушія своего жениха, раньше даже чѣмъ она могла быть увѣрена, что Мишель знаетъ объ ея выходкѣ.

Послѣ завтрака она удалилась въ гостиную м-ль Жемье, пустую въ этотъ часъ дня, и пробовала шить, чтобы занять свой возбужденный умъ и свои руки, когда ей доложили объ Альбертѣ Даранѣ. Тогда, внѣ себя отъ ужаса, она сорвалась съ своего мѣста; въ одну секунду всевозможныя несчастья, болѣзни, болѣе или менѣе правдоподобныя событія, которыя могли сдѣлать изъ Мишеля, оставленнаго ею нѣсколько дней тому назадъ здоровымъ, раненаго, умирающаго или еще худшее, промелькнули у нея въ головѣ, и она стремительно бросилась навстрѣчу входившему гостю, въ силахъ только выговорить одно слово: „Мишель…“

— Мишель здоровъ, — живо отвѣтилъ Даранъ, — какъ онъ, такъ и всѣ, кого вы любите.

— Мишель васъ прислалъ? — спросила еще молодая дѣвушка.

— Нѣтъ, милая барышня, я позволилъ себѣ придти самъ по собственному побужденію, простите же мнѣ мою смѣлость.

Совершенно блѣдная, судорожно прижимая къ тяжело дышавшей груди руку, миссъ Севернъ указала Дарану на стулъ.

— Я должна просить у васъ извиненія, сударь, — сказала она, — такъ какъ я васъ принимаю въ такомъ странномъ состояніи… но я чувствую себя такой одинокой, такой покинутой въ продолженіе двухъ дней…

Еще не прошло двухъ дней, но время показалось ей очень длиннымъ!

— Въ продолженіе двухъ дней я ни отъ кого не имѣю извѣстій, никто обо мнѣ не вспомнилъ…

Это общее выраженіе „никто“ могло быть переведено именемъ „Мишель“.

— Но, милая барышня, — возразилъ очень почтительно Даранъ, — не заявили ли вы, когда вы уѣзжали… немного внезапно, что вы напишете? Такъ, по крайней мѣрѣ, г-жа Фовель сказала Мишелю, котораго я сопровождалъ въ Кастельфлоръ.

— Въ Кастельфлоръ?

— Въ Кастельфлоръ, третьяго дня вечеромъ, милая барышня. Впрочемъ, можетъ быть, вы писали?

— Нѣтъ, — заявила миссъ Севернъ коротко, — я не писала.

И ей явилась мысль: почему счастливый случай, почему Провидѣніе не допустило ее встрѣтить Мишеля раньше, чѣмъ она могла привести въ исполненіе свой несчастный планъ? Но поѣзда, уносившіе ее и его въ противоположномъ направленiи, повстрѣчались на какой-нибудь промежуточной станціи въ тотъ грустный день… И ни онъ, ни она не знали ничего объ этомъ.

Даранъ не отвѣчалъ. Молодая дѣвушка колебалась только минуту.

— Я не написала, — продолжала она, — потому что не хотѣла писать. О! я знаю, я часто хвасталась, что я уравновѣшенная, благоразумная… но самыя благоразумныя имѣютъ также свои часы безразсудства… Я представляла себѣ, Богъ знаетъ что… я…

Она остановилась; ея губы дрожали, казалось, что она расплачется. Даранъ только вопросительно смотрѣлъ на нее. Онъ не чувствовалъ себя вправѣ, несмотря на свои добрыя намѣренія преданнаго друга, разспрашивать болѣе подробно. Но послѣ долгихъ часовъ томленія, когда такъ напряженно приходилось сдерживать себя, жажда откровенности, искреннихъ словъ мучила Сюзанну.

— М-ль Жемье мнѣ не писала, м-ль Жемье меня не звала, — продолжала она съ лихорадочною живостью. Я уѣхала, я готова вамъ въ этомъ сознаться, потому что Клодъ Бетюнъ мнѣ разсказалъ, — о! чтобы меня поддразнить, шутя, не зная, какое онъ мнѣ причиняетъ горе — эту нелѣпую исторію нашей помолвки, эту исторію, которой я не знала, которую отъ меня скрыли… да, вотъ почему я уѣхала, и, затѣмъ, также изъ-за этой ужасной женщины…

— Какой ужасной женщины? — спросилъ сбитый съ толку Даранъ.

— Изъ-за этой графини, вы хорошо знаете, я увѣрена… этой ужасной графини Вронской!

— Графиня Вронская? — повторилъ Даранъ, все менѣе и менѣе понимавшій въ чемъ дѣло. Но — уже цѣлые годы Мишель ее не видалъ.

— Годы! Ахъ! однако, вы прекрасно освѣдомлены, я васъ поздравляю! — воскликнула пылко миссъ Севернъ. Онъ ее встрѣтилъ въ Трувиллѣ этой весной и затѣмъ онъ провелъ цѣлое воскресенье съ ней въ Барбизонѣ. Она написала Мишелю, она… О! Боже мой, какъ бы я хотѣла ее убить!

— Послушайте, барышня, — возразилъ Даранъ, призывая на помощь все свое краснорѣчіе и всю свою разсудительность, — мнѣ кажется, что въ своемъ возбужденіи вы немного смѣшиваете событія; не попробовать ли намъ расположить ихъ болѣе правильно? Я дольше вашего жилъ и имѣлъ часто возможность убѣдиться, что большая часть ссоръ происходитъ отъ того, что упустили случай откровенно и спокойно объясниться. Да, я васъ увѣряю, 90 разъ изъ 100 замѣчаешь, послѣ того, какъ измучаешь себя, что достаточно было бездѣлицы; одного слова, чтобы понять другъ друга; именно этого слово и избѣгаютъ говорить.

Миссъ Севернъ покачала головой съ видомъ сомнѣнія и унынія.

— Не сердитесь на меня, — продолжалъ Даранъ, — я самый старый и, осмѣлюсь почти утверждать, самый преданный изъ друзей Мишеля; благодаря этому званію, я чувствую себя вашимъ почтительнымъ другомъ. Вотъ почему я считаю себя вправѣ говорить съ вами съ такой откровенностью.

— Я на васъ никоимъ образомъ не сержусь, — пробормотала молодая дѣвушка.

— Благодарю. Теперь я тотчасъ же вамъ докажу, насколько часто то, что имѣетъ видъ полной вероятности, бываетъ обманчивымъ? Вы мнѣ заявляете, что графиня Вронская была въ Барбизонѣ и что вашъ женихъ провелъ съ ней весь день въ воскресенье. Я не зналъ, сознаюсь въ этомъ, что графиня Вронская писала Мишелю, но что я достоверно знаю, это то, что Мишель не ѣздилъ въ воскресенье въ Барбизонъ. Онъ писалъ въ Барбизонъ, какъ мнѣ казалось, по какому-то дѣлу, чтобы сообщать, что задержанъ въ Ривайерѣ, и у меня тѣмъ болѣе вѣскія основанія это утверждать, что мой слуга ходилъ относить письмо на вокзалъ, а Треморъ провелъ все воскресенье, весь день, барышня, съ 10 часовъ до 6, (онъ обѣдалъ, кажется, въ Кастельфлорѣ) у меня, со мной… По крайней мѣрѣ, въ этомъ я вамъ даю мое слово честнаго человѣка.

— Ахъ! милый господинъ Даранъ.

Она сложила руки, лицо ея сіяло.

— Вы видите, барышня, — заключилъ, улыбаясь, изобрѣтатель эликсира Мюскогюльжъ, — было бы нѣсколько поспѣшно убивать графиню Вронскую.

Но уже потухалъ прекрасный блескъ, только что освѣщаршій голубые глаза Сюзанны.

— А исторія Клода! — сказала она. — Вы должны ее знать, такъ какъ Мишель не имѣетъ отъ васъ тайнъ.

Даранъ согласился.

— Изъ-за этого я и уѣхала. О! Подумать только, что эта нелѣпая выходка была причиной нашей помолвки, подумать, что изъ-за шутки, глупости, Мишель счелъ себя вынужденнымъ на мнѣ жениться. Подумать, въ особенности, что это я ему навязалась, что я написала ему о своемъ согласіи быть его женой, тогда какъ онъ совсѣмъ не хотѣлъ на мнѣ жениться. Думать, что онъ… что онъ меня не любилъ, что, можетъ быть, я ему не нравилась. Кто знаетъ? О! это ужасно, невыносимо… Третьяго дня, знаете, когда я все узнала, я хотѣла умереть.

— Большое счастье, что ваше безразсудное желаніе не было услышано какой нибудь злой колдуньей, барышня, — замѣтилъ Даранъ, который упивался открывавшейся истиной и повторялъ себѣ внутренно, что ничто такъ не полезно для раскрытія правды, какъ разспросы. — Немного странныя обстоятельства, сопровождавшія — скажемъ даже вызвавшiя — помолвку Мишеля, мнѣ дѣйствительно извѣстны. Онъ вамъ ихъ разскажетъ подробно. Я солгу, если скажу, что вашъ женихъ былъ очарованъ первоапрѣльской выходкой Клода. Нѣтъ, прежде всего, и по справедливости, поведеніе этого неблагоразумнаго молодого человѣка его вывело изъ себя. Онъ даже безусловно рѣшилъ дать вамъ знать, насколько возможно учтивѣе и черезъ посредство г-жи Бетюнъ, что онъ и не думаетъ о женитьбѣ.

— Но тогда?

— …Съ этимъ по крайней мѣрѣ намѣреніемъ онъ отправился въ Прекруа; что произошло тогда между вами и имъ, милая барышня? Я этого не знаю. Но въ то время, когда Мишель васъ еще не любилъ, онъ былъ очень утомленъ своей бродячей жизнью, очень утомленъ одиночествомъ. Допуская даже, что обстоятельства могли подтолкнуть немного застенчивую волю, вѣрьте, что Мишель совершенно по собственному желанію подтвердилъ предложенiе этого маленькаго бездѣльника Клода… И къ тому же, барышня, какое вамъ дѣло до прошлаго, разъ Мишель, испытывавшій въ тотъ моментъ къ маленькой кузинѣ, которую разъ или два видѣлъ мелькомъ, только чувство дружеской симпатіи, любитъ теперь искренно, пылко, отъ всего сердца, невѣсту, которую онъ знаетъ, которой онъ восхищается, которой готовъ отдать свою жизнь?

— Онъ вамъ это сказалъ? — воскликнула Сюзанна, какъ третьяго дня Треморъ.

— Да, барышня, — подтвердилъ Даранъ, — онъ мнѣ это сказалъ… Онъ мнѣ это сказалъ третьяго дня въ башнѣ Сенъ-Сильверъ, предаваясь такъ же, какъ и вы, самымъ неправдоподобнымъ и самымъ несправедливымъ предположеніямъ… Онъ мнѣ это говорилъ, наслаждаясь муками своего сердца, горя желаніемъ бѣжать къ вамъ и насильно лишая себя этой радости, онъ это излилъ въ потокѣ безумныхъ словъ… и если бы онъ мнѣ этого не сказалъ, я узналъ бы это, глядя на его лицо, когда Колетта объявила ему о вашемъ отъѣздѣ. Онъ васъ обожаетъ, и одно только меня удивляетъ, что вы не догадались объ этомъ.

Сюзанна сильно покраснѣла; счастливый блескъ появился у нея въ глазахъ, не освѣщая однако еще всего ея лица.

— О! — пробормотала она, — бываютъ дни, когда какъ будто догадываешься, а затѣмъ другіе…

И даже въ этотъ часъ она не смѣла совсѣмъ повѣрить.

— Если онъ меня любитъ, — продолжала она, пробуй принять строгій видъ, — какъ могъ онъ прожить два дня, не зная ничего обо мнѣ. Зачѣмъ не пришелъ онъ, несмотря ни на что, почему, не имѣя отъ меня письма, не написалъ онъ по крайней мѣрѣ мнѣ, почему, почему?

— Почему, милая барышня? — сказалъ Даранъ болѣе серьезно. — Можетъ быть не мнѣ слѣдовало бы вамъ это сказать, однако нужно, чтобы вы это знали; потому, что Столичный Учетный банкъ обанкротился, потому, что Мишель окажется скоро разореннымъ, разореннымъ настолько, что онъ принужденъ просить въ провинціи какое нибудь ничтожное мѣсто архиваріуса или библіотекаря и что въ этихъ условіяхъ онъ хочетъ вернуть вамъ ваше слово!… вотъ почему!

VIII.

Было около пяти часовъ. Три раза съ самаго утра, несмотря на концы, которые приходилось ему дѣлать, и на свиданія, назначенныя имъ, Мишелю удавалось вернуться къ себѣ, все еще въ надеждѣ найти письмо отъ Сюзанны или депешу отъ Колетты. Сегодня, чувствуя отвращеніе ко лжи, онъ объявилъ своему зятю о пребываніи миссъ Севернъ у м-ль Жемье. Тотчасъ же Робертъ выразилъ намѣреніе отправиться въ пансіонъ на улицу Сенъ-Перъ въ ближайшую свободную минуту; но онъ былъ слишкомъ занятъ, а такъ какъ Мишель при передачѣ событія воздержался упоминать о томъ значеніи, которое онъ ему придавалъ самъ, и въ особенности старался скрыть свои горестныя подозрѣнія отъ г-на Фовеля, этотъ послѣдній не долго задумывался надъ разсказомъ Мишеля.

Послѣ того, какъ, мучимый безумными опасеніями, Мишель открылся Дарану, онъ испытывалъ нѣчто въ родѣ стыда отъ этой откровенности; онъ позавтракалъ вдвоемъ со своимъ другомъ и видѣлъ его раза три, не возвращаясь къ интимному разговору, бывшему наканунѣ. Вѣрный другъ уважалъ эту сдержанность. Онъ не тѣшилъ себя никакими иллюзіями насчетъ дѣйствительности тѣхъ усилій, которыя онъ могъ бы употребить, чтобы поколебать рѣшеніе Мишеля, при томъ у него уже явилось собственное рѣшеніе, признаваемое имъ самымъ разумнымъ. Хотя Треморъ умалчивалъ о своей тоскѣ, не говорилъ о Сюзаннѣ ни объ ожидаемыхъ имъ депешѣ или письмѣ, Альбертъ прекрасно зналъ, что, несмотря на тревоги даннаго момента, на разныя хлопоты, на свиданія съ г-номъ Алленжъ, г-мъ Фовелемъ и другими лицами, несмотря на массу цифръ, заполнявшихъ его мозгъ, и всевозможныхъ сплетенъ и свѣдѣній, выслушиваемыхъ тамъ и сямъ, на раздраженное волненіе всѣхъ этихъ лицъ, съ которыми онъ имѣлъ дѣло, — Даранъ зналъ, что посреди самыхъ серьезныхъ размышленій или самыхъ безплодныхъ преній, Мишель чувствовалъ въ глубинѣ своего сердца острую свѣжую рану и въ его лихорадочномъ мозгу каждую минуту проносились, вмѣстѣ съ самыми противорѣчивыми мыслями, предположеніями, быстро нарождавшимися и такъ же быстро потухавшими надеждами, искушавшія его, слова: „35, улица Сенъ-Перъ.“

Онъ не ошибался, этотъ проницательный другъ. Не разъ со времени своего пріѣзда въ Парижъ Мишель готовъ былъ уже почти уступить, идти спросить у Сюзанны объясненіе, котораго онъ желалъ, боясь его въ то же время. Однако, онъ устоялъ. Ни письма, ни депеши! Какъ тянулись часы!

Мишель разсчиталъ: письмо Сюзанны, написанное въ Парижѣ при выходѣ изъ вагона, должно было быть въ Ривайерѣ въ полдень, — въ 4 часа самое позднее… Правда, могло быть, что молодая дѣвушка лишь на слѣдующій день исполнила свое обѣщаніе, но даже въ этомъ случаѣ депеша Колетты уже давно должна прибыть… Сюзанна не написала… или… что она написала, Боже мой?

Тоска становилась невыносимой. На слѣдующій день Мишель напишетъ или пойдетъ на улицу Сенъ-Перъ. Достаточно уже и этихъ двухъ съ половиною дней томительнаго безпокойства!

Послѣ дня хлопотъ и суеты, онъ вернулся, чувствуя себя очень одинокимъ и очень унылымъ, въ квартиру, гдѣ столько вещей напоминали ему объ его благосостояніи и о тонкихъ наслажденіяхъ прежнихъ дней; онъ испытывалъ однако большую потребность въ одиночествѣ и въ отдыхѣ.

Слуга вышелъ; ничьи шаги, никакой шумъ не отвлекали Мишеля отъ его мыслей. Рѣдко, черезъ большіе промежутки времени, проѣзжала по улицѣ карета. Шумъ, сначала глухой, отдаленный, росъ, расширялся, разражался громко подъ окнами, затѣмъ, ослабляясь, незамѣтно уменьшался, исчезалъ опять въ тишинѣ.

Треморъ опустился на диванъ въ курительной, гдѣ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ онъ такъ долго разговаривалъ съ Дараномъ и оставался такъ, неподвижно, съ потухшей папироской, углубленный въ какія-то размышленія.

Ему казалось, что онъ принялъ довольно сильное наркотическое средство, достаточное, чтобы парализовать его члены, но слишкомъ слабое, чтобы дѣйствовать такимъ же образомъ на его мысли.

Онъ услышалъ звонъ колокольчика у дверей, но такъ неясно въ томъ почти гипнотическомъ состояніи, въ которомъ онъ находился и которое его уединяло, дѣлало невоспріимчивымъ къ окружающимъпредметамъ, что мысль пойти отворить не промелькнула у него въ умѣ. Раздался второй звонокъ, болѣе сильный; тогда молодой человѣкъ вспомнилъ, что онъ назначилъ Дарану часъ, въ который онъ разсчитывалъ вернуться, и живо поднялся.

Сначала Мишель различилъ въ рамкѣ открытой двери только силуэтъ женщины, тоненькой, одѣтой во все темное, затѣмъ почти тотчасъ же, сразу, какъ будто сіяніе окружило пришедшую, онъ узналъ Сюзанну, и что-то странное произошло съ нимъ; между тѣмъ какъ волна радости хлынула къ его сердцу, у него явилось неясное подозрѣніе о капризѣ, объ умышленной жестокости. Въ тотъ самый моментъ, когда, въ безумномъ восторгѣ онъ почти вѣрилъ въ тщетность своей тревоги, онъ живо вспомнилъ пережитое за послѣдніе дни; изъ этихъ сложныхъ чувствъ родилась пламенная злоба, страстный гнѣвъ противъ этого хрупкаго существа, явившагося къ нему такъ неожиданно. Онъ не задавалъ себѣ вопроса, узнала ли Сюзанна о несчастіи съ Парижскимъ банкомъ или ему еще придется ей это сообщить. Онъ уже объ этомъ не помнилъ, по крайней мѣрѣ какъ о побудительной причинѣ безразсудной выходки, совершенной третьяго дня; онъ думалъ, онъ помнилъ только объ одномъ: какъ жестоко онъ только что страдалъ, что въ два дня, ему казалось, онъ пережилъ цѣлую жизнь; и вотъ она опять была тутъ, такъ какъ ей пришелъ капризъ вернуться, можетъ быть, весело улыбаясь, ожидая, пожалуй, чтобы просили у нея прощенія, котораго слѣдовало бы ей самой вымаливать, и скорѣе всего не подозрѣвая о тѣхъ мученіяхъ, которыя были причинены ею безсознательно, забавы ради.

— Это я, — сказала миссъ Севернъ голосомъ, которому она старалась придать спокойствіе и даже развязность, между тѣмъ какъ сама задрожала, лишь только открылась дверь и она увидѣла его.

Не говоря ни слова, Мишель провелъ ее въ курительную, затѣмъ заперъ за собою дверь и вернулся къ молодой дѣвушкѣ.

— Не будете ли вы наконецъ такъ добры, — сказалъ онъ, — освѣдомить меня о томъ, что здѣсь происходитъ вотъ уже два дня? Вы не только оставляете Кастельфлоръ, какъ бѣглянка, но даже не считаете нужнымъ написать хоть нѣсколько словъ Колеттѣ или мнѣ, вы…

Слезы брызнули изъ глазъ Сюзанны. Она сдѣлала инстинктивный жестъ, какъ бы умоляя пощадить ее отъ рѣзкихъ словъ.

— Я ушла, потому что Клодъ разсказалъ мнѣ… потому что я думала, что… ужасныя вещи! И затѣмъ… пришелъ Даранъ, и онъ мнѣ сказалъ, что вы разорены, что вы станете бѣднымъ, маленькимъ провинціальнымъ архиваріусомъ, что вы не хотите больше на мнѣ жениться…

Мишель слушалъ со страшнымъ напряженіемъ въ лицѣ, съ блѣдными губами, не смѣя говорить, не смѣя угадывать, что скажетъ Сюзанна; вся жизнь его существа сосредоточилась во взглядѣ, которымъ онъ испытывалъ взволнованное лицо молодой дѣвушки.

На одно почти незамѣтное мгновеніе миссъ Севернъ остановилась, затѣмъ, сложивъ руки и наполовину плача:

— О! Мишель, — молила она, — я буду работать, если нужно… Умоляю васъ, женитесь на мнѣ, несмотря ни на что, я…

Но уже съ заглушеннымъ крикомъ, съ крикомъ почти мучительнаго упоенія, Мишель ее схватилъ, заключилъ въ свои объятія. И въ продолженіе долгаго момента онъ удерживалъ ее такимъ образомъ подлѣ себя, не находя словъ, чтобы высказать, какую онъ испытывалъ торжествующую радость, теряя всякое представленіе о времени, о событіяхъ, о вещахъ, окружавшихъ его, — съ затуманенными глазами, съ шумомъ моря въ ушахъ, не видя даже ее, возлюбленную, испытывая только ощущеніе ея нѣжнаго, довѣрчиваго, совсѣмъ близкаго присутствія, аромата ея волосъ, живую теплоту ея лба, терпкій вкусъ ея слезъ, безумное волненіе ея бѣднаго, маленькаго сердечка.

Когда онъ заговорилъ, это было какъ бы во снѣ, совсѣмъ тихо, съ безсмысленнымъ страхомъ оживить пережитыя горести,

— Вы вѣдь хотѣли выйти замужъ только за богатаго?

— Я не знала…

— Вы меня немножко, значитъ, любите?

Маленькій проблескъ улыбки показался сквозь лившіяся обильно слезы.

— Немного, — прошептала она, — да, это такъ…

— Моя Занночка, мое любимое дитя, мое сокровище. Я васъ боготворю.

Теперь онъ на нее смотрѣлъ, ею любовался; онъ удивлялся, находя ее въ одно и то же время совершенно измѣнившейся и совсѣмъ тою же; онъ цѣловалъ ея волосы, цѣловалъ ея слезы, наслаждаясь болѣе спокойно, болѣе сознательно чѣмъ въ первую минуту блаженствомъ быть любимымъ ею настоящей любовью, любовью болѣе сильной, чѣмъ событія, и достаточно могущественной, чтобы надъ ними господствовать, чтобы ихъ, можетъ быть, измѣнить, чтобы превратить горести въ радости и заботы во взволнованное счастье…

Затѣмъ Сюзанна сѣла на то мѣсто, на которомъ онъ такъ много страдалъ изъ-за нея минуту передъ тѣмъ.

Тогда мечта, такъ часто вызываемая маленькой невѣстой и которая еще третьяго дня переживалась ею въ ея отчаяніи, осуществилась.

Такъ же, какъ на слѣдующій день послѣ бала въ Шеснэ, она увидѣла у своихъ ногъ нелюдимаго владельца башни Сенъ-Сильвера. Онъ крѣпко держалъ маленькія, дрожавшія ручки и, довѣрчивый, онъ наконецъ далъ заговорить своему сердцу. Совсѣмъ тихо, не обдумывая, онъ говорилъ молодой дѣвушкѣ множество вещей: что онъ ее страстно любитъ, что онъ ее боготворитъ, что онъ счастливъ, что онъ давно уже ее обожаетъ, что онъ никогда не осмеливался ей это сказать изъ опасенія, что онъ не любимъ ею такъ же сильно, какъ онъ любитъ, и что, однако, онъ страдаетъ отъ своего молчанія и что онъ ревновалъ ее къ Деплану, къ Полю Рео, ко всѣмъ… Онъ говорилъ, что онъ еще достаточно богатъ, чтобы устроить своей возлюбленной обеспеченную и спокойную жизнь, что онъ ее достаточно любитъ, чтобы эта жизнь была счастлива, онъ, однако, прибавилъ, что если бы ему даже пришлось сдѣлаться „бѣднымъ, маленькимъ провинціальнымъ архиваріусомъ“ или чѣмъ-нибудь въ этомъ родѣ, никогда у него, любимаго ею, не хватило бы мужества отказаться отъ нея, даже если бы пришлось принять ея жертву, видѣть ее участницей въ общей борьбѣ. И какихъ только тутъ не было проектовъ насчетъ будущаго, импровизированныхъ, несвязныхъ, немного безразсудныхъ! Онъ говорилъ, какъ они устроятъ свою жизнь, что онъ будетъ много работать съ радостью въ сердцѣ, что они будутъ скромно жить въ Парижѣ и что, можетъ быть, имъ удастся сохранить башню Сенъ-Сильверъ… И затѣмъ опять, что онъ любитъ, что онъ обожаетъ свою Сюзи, свою маленькую Занночку и что онъ счастливь!

Она слушала восхищенная, рѣдко вставляя слово. Она нашла заступника, столь желанное убѣжище. Ей казалось, что ей нечего болѣе желать на свѣтѣ. Было ли когда-нибудь время, когда она иначе представляла себѣ жизнь и счастье? Ей казалось, что все, что говорилъ Мишель, было прекрасно, справедливо, что все, что онъ ни пожелаетъ, что онъ ни сдѣлаетъ, будетъ столь же прекрасно и благородно. Ей казалось, что этотъ часъ, — о которомъ она думала въ одно и то же время съ надеждой, что онъ можетъ быть явится когда-нибудь, и почти съ увѣренностью, что онъ никогда не наступитъ, — былъ еще болѣе сладостный, чѣмъ онъ представлялся въ ея мечтахъ. Она вкушала его чудную радость съ какимъ-то удивленіемъ. Вѣдь это былъ, дѣйствительно, Мишель, находившійся здѣсь подлѣ нея, говорившій, повторявшій всѣ эти нѣжныя слова… Это не могъ быть никто другой, кромѣ него, несомнѣнно, это былъ онъ, и однако, какъ это было странно!… И Сюзанна смутно чувствовала, что она испытала бы ту же самую радость, то же довѣріе, какъ если бы измышленія добраго Дарана были истиной.

Черезъ минуту, на вопросъ Мишеля, молодая дѣвушка разсказала о разговорѣ съ Клодомъ и объ ея горѣ, ея безумной рѣшимости. Ей хотѣлось оправдаться въ своемъ необдуманномъ бѣгствѣ; можетъ быть, ей также хотѣлось услышать изъ устъ Мишеля разсказъ, кратко сообщенный Дараномъ.

Этотъ разсказъ былъ еще новымъ наслажденіемъ,

— Я васъ очень поразила, Майкъ, въ этотъ день, у Бетюновъ. Я вамъ наговорила нелѣпостей; представляли вы себѣ когда нибудь молодую дѣвушку — невѣсту, подобную мнѣ?

Онъ улыбался.

— Нѣтъ.

— Я вамъ не понравилась?

И не дожидаясь отвѣта:

— О, Мишель! я была невѣжественна! Я не умѣла еще ни скрывать, ни хитрить, я не имѣла никакого понятія о французскихъ нравахъ… Теперь я научилась… Майкъ, если я вамъ не особенно не нравилась, если даже что нибудь вамъ во мнѣ нравилось, почему вы были такъ нелюбезны? О! дорогой, совершенно несносны! Какъ же могла я интересоваться человѣкомъ до такой степени непріятнымъ, какъ вы?

— Я былъ такъ ревнивъ! а вы были такая кокетка и затѣмъ до такой степени „американка“, и затѣмъ… я васъ такъ любилъ!

— О! развѣ эта причина!… А теперь вотъ уже цѣлыхъ полчаса, что вы меня не браните! Однако, мнѣ кажется, я сегодня учинила самую страшную изъ моихъ „американскихъ“ выходокъ.

— Во Франціи, миссъ Севернъ, — продолжала молодая дѣвушка съ забавно серьезнымъ видомъ, — хорошо воспитанная молодая дѣвушка, не позволила бы себѣ никогда явиться такимъ образомъ, совершенно одна, къ холостому человѣку — даже если бы это былъ ея женихъ. Французскіе обычаи…

— Какъ вы хорошо сдѣлали, забывъ въ эту минуту французскіе обычаи, моя дорогая, маленькая сумасбродка!

Сюзи смѣялась тѣмъ влажнымъ, точно опьяненнымъ смѣхомъ, который появился у нея съ ея новымъ счастьемъ.

— Но, — сказала она, — только на этотъ разъ… Я ихъ совсѣмъ не забыла, напротивъ!

Она вся покраснѣла, ея длинныя рѣсницы опустились, и свѣтлый взглядъ струился сквозь нихъ; она пробормотала:

— Я думала, что если я такъ приду, совсѣмъ одна, къ „bachelor“ [35], вы будете вынуждены стать моимъ мужемъ, вотъ!

— О! моя дорогая, — сказалъ онъ сначала вмѣсто всякаго отвѣта, растроганный этими сказанными съ улыбкой словами.

Затѣмъ онъ добавилъ:

— Даранъ представилъ меня болѣе доблестнымъ, чѣмъ я на самомъ дѣлѣ.

— Ахъ! — воскликнула миссъ Севернъ съ легкимъ радостнымъ крикомъ; я обожаю этого восхитительнаго, этого чуднаго Дарана!

— А я то какъ! — подтвердилъ Мишель.

Она еще разъ взглянула на него своимъ очаровывающимъ, лучистымъ взглядомъ.

— Мишель, — сказала она, — мнѣ кажется, что „романтическій элементъ“, вы знаете, наслѣдство моей бабушки, разросся въ моей душѣ и что мало-по-малу, въ самое послѣднее время, онъ совершенно овладѣлъ мною.

Но нужно было говорить и серьезно. Было рѣшено, что Сюзанна вернется въ Кастельфлоръ сегодня же вечеромъ съ г-мъ Фовелемъ, извѣщеннымъ объ этомъ запиской Мишеля. Вслѣдствіе условленнаго съ г-мъ Алленжъ свиданія, молодой человѣкъ могъ вернуться только съ однимъ изъ послѣднихъ поѣздовъ.

На порогѣ двери миссъ Севернъ остановилась и сказала:

— Хотите доставить мнѣ очень большое удовольствiе?… Мнѣ также хотѣлось бы назначить вамъ свиданіе.

Онъ пробормоталъ съ чуть замѣтнымъ упрекомъ:

— Какъ Полю Рео?

— Нѣтъ, — заявила она, не смущаясь замѣчаніемъ. — Поль Рео не пришелъ, а я хочу, чтобы вы пришли. Я назвала это свиданіемъ… Нѣтъ, дѣло идетъ скорѣе о паломничествѣ, которое мы совершимъ вмѣстѣ.

Треморъ смотрѣлъ на нее вопросительно.

— Завтра, въ половинѣ одиннадцатаго у „Зеленой Гробницы“, хотите?

Въ то время какъ молодая дѣвушка сбѣгала съ лѣстницы, живая, шаловливая, восторгаясь своей собственной смѣлостью, часто оглядываясь назадъ, Мишель стоялъ, перегнувшись черезъ перила, слѣдя за нею взглядомъ.

Онъ испытывалъ какое-то наивное удивленіе, что одна минута могла измѣнить все въ его жизни, что можно было такъ легко перейти, безъ сумерекъ, изъ тягостной темноты въ сверкающій, радостный свѣтъ.

IX.

Когда блѣдное солнце серебрило росу на осеннихъ листьяхъ, Мишель Треморъ оставилъ большую дорогу и перешелъ на тропинку, лѣниво спускающуюся къ круглой площадкѣ Жувелль и къ „Зеленой Гробницѣ“.

Довольно холодный вѣтеръ повредилъ лѣсу. Уже, подобно полускрытымъ скелетамъ, угадывались подъ порѣдѣвшей листвой контуры вѣтвей, готовыхъ ринуться тонкими химерическими силуэтами въ бѣлизну зимнихъ небесъ.

Дикій шафранъ нѣжнаго цвѣта „мauve“, прочно сидящій на своемъ молочнаго цвѣта стеблѣ, поднимался изъ травы среди упавшихъ листьевъ, разлетавшихся отъ малѣйшаго дуновенія утихшаго вѣтра.

Иногда въ деревьяхъ трепетали крылья, короткіе, рѣзкіе крики выражали невѣдомую скорбь, а слабое, блѣдное солнце казалось только призракомъ солнца.

Мишель смотрѣлъ вокругъ себя и вспоминалъ о томъ днѣ, когда онъ шелъ по той же дорогѣ, задумчивый, немного грустный, находя зтотъ мартовскій день похожимъ на много другихъ дней, между тѣмъ какъ тамъ, въ часовнѣ, подлѣ заснувшаго рыцаря его ожидала его судьба.

Послѣ лѣта лѣсъ вновь принялъ почти тотъ же видъ, который онъ имѣлъ тогда въ мартѣ. Но теперь листья, болѣе рѣдкіе, цвѣты, скромные, удивленные тѣмъ, что они еще цвѣтутъ, насѣкомыя, птицы, трепетаніе жизни которыхъ еще слышалось кругомъ, — всѣ видимые предметы и всѣ живыя существа, присутствіе которыхъ лишь угадывалось, отходили къ долгому или вѣчному сну, къ ежегодной смерти, таинственное дыханіе которой ощущалось уже въ довольно холодномъ воздухѣ. Лишь въ сердцѣ Мишеля Тремора теперь трепетала радостная, весенняя сила.

Молодой человѣкъ сравнивалъ вчерашняго Мишеля Тремора съ сегодняшнимъ Мишелемъ Треморомъ. Видъ предметовъ, которые проходили прошлой весной передъ его глазами, даже не привлекая его вниманія, теперь оживилъ въ его мозгу тогдашнія мысли, впечатлѣнія, о которыхъ минуту передъ тѣмъ, казалось, память его не хранила никаго слѣда. Фаустина Морель, графиня Вронская! Какъ эти два имени занимали тогда его умъ, вызывая за собой забытыя радости и страданія, растравляя еще, быть можетъ, плохо зажившую, въ тотъ минувшій день сожалѣній, сомнѣній, смутныхъ надеждъ, рану.

И Мишель вновь видѣлъ улыбку Фаустины, улыбку, которая раньше утончала свѣжія губы молодой дѣвушки, а потомъ ротъ женщины, искусно выкрашенный въ красный цвѣтъ, маленькую ироническую улыбку, тайну которой онъ никогда не могъ понять.

Бѣдное сердце, считавшееся мертвымъ, навсегда похолодѣвшимъ, пробудилось, согрѣлось, подобно землѣ. И вотъ оно вновь создавало чудную и хрупкую мечту о счастьѣ. Въ этотъ часъ уединенія, который его рѣзко поставилъ передъ лицомъ прошлаго, Мишель понялъ вдругъ болѣе ясно, съ удивительной отчетливостью, какая пропасть отдѣляла его теперь отъ того прошлаго, вызваннаго его воображеніемъ, прошлаго, которое явилось ему подъ видомъ женской улыбки, — отдаленнаго и съ трудомъ имъ узнаваемаго.

Сегодняшнее полное, глубокое, непобѣдимое равнодушіе, которое удивлялось прежней любви, постепенно таяло, переходя во что-то въ родѣ жалости, относившейся не къ Фаустинѣ только, но къ самому Мишелю и ко всѣмъ бѣднымъ смертнымъ, мужчинамъ или женщинамъ, проходящимъ такъ быстро и дѣлающимъ въ такой короткой жизни чудеса, испытывая столько превращеній и такъ много страдая. Мысль о роковой неизбѣжности этихъ превращеній и относительной суетности этихъ страданій вызвала въ Мишелѣ чувство грусти, которое примѣшалось къ его радости и слилось съ ней, но не нарушало ее. И можетъ быть, въ концѣ концовъ, эта очень тонкая меланхолическая грусть, проистекавшая отъ знанія жизни, себя самого, вещей и обстоятельствъ, могла считаться въ числѣ нравственныхъ злементовъ, дѣлающихъ изъ его новой любви чувство настолько же отличное отъ его первой любви, насколько человѣкъ, какимъ онъ сталъ, отличался отъ человѣка, какимъ онъ былъ. Это была въ сущности болѣе серьезная любовь, хотя и упоенная горячей страстью, любовь болѣе нѣжная, можетъ быть, и болѣе благодетельная.

Но это также была, это, главнымъ образомъ, была „любовь“! И мало-по-малу волненіе заполняло сердце, умъ Мишеля, заглушая въ немъ всякое воспоминаніе, парализуя всякое усиліе анализа, по мѣрѣ того какъ показывались наивныя колоколенки и покровъ изъ плюща „Зеленой Гробницы“, по мѣрѣ того какъ каждый шагъ молодого человѣка приближалъ его къ мѣсту паломничества, куда привела его милая фантазія любящей Сюзанны. И что ему было до прошлаго, до будущаго, разъ она была здѣсь, любящая, ставшая наконецъ „его Сюзанной“ разъ она его ждала, сейчасъ появится!

Ему казалось, что онъ ее уже видитъ, съ растрепанными волосами, съ розовыми щеками, одѣтую въ то платье, въ которомъ она была наканунѣ, которое онъ такъ хорошо запомнилъ, которое отнынѣ останется связаннымъ съ воспоминаніемъ того мгновенія, когда, войдя въ первый разъ въ квартиру на улицу Божонъ, она внесла туда счастье, — платье изъ мягкаго сукна, очень темное, съ свѣтлыми рюшками вокругъ воротника…

Онъ видѣлъ ея улыбку, радостную, растроганную, онъ слышалъ ея ласковый, еще немного дѣтскій въ нѣкоторыхъ переходахъ, голосъ. Онъ видѣлъ ее такой, какъ наканунѣ, смѣлой и такой застенчивой вмѣстѣ съ тѣмъ… Она была здѣсь, совсѣмъ близко; она была здѣсь.

Треморъ вошелъ; въ дверяхъ онъ видѣлъ спящій силуэтъ рыцаря. Все было очень спокойно и безмолвно вокругъ этого спящаго каменнаго рыцаря. А Сюзанна?

Тонкая и легкая фигура бросилась изъ глубины часовни, и Треморъ испыталъ сначала немного ребяческое разочарованіе, неожиданно увидавъ — какъ шесть мѣсяцевъ назадъ, — маленькую велосипедистку въ мальчишескомъ костюмѣ, представшую передъ нимъ, въ одинъ весенній вечеръ подъ голубымъ сіяніемъ готическаго церковнаго окна.

Не ее ожидалъ онъ. О! нѣтъ, совсѣмъ не ее! Онъ это очень живо почувствовалъ, но постарался побороть первое впечатлѣніе, которое при томъ ему казалось немного смѣшнымъ; и онъ улыбнулся… можетъ быть эта улыбка была также отвѣтомъ на другую улыбку, ту, которая показалась изъ тѣни, вмѣстѣ съ злополучнымъ костюмомъ спорта.

— Ахъ! наконецъ-то вы!

Она протянула обѣ руки, и обезоруженный, Треморъ взялъ ихъ и поцѣловалъ одну за другой.

Она еще улыбалась, съ сіяющими глазами, очень женственно-красивая, и Мишель смотрѣлъ на нее, забывая все, кромѣ нея!

— Пожалуйте, господинъ ученый, — сказала она, взявъ въ свою очередь руку молодого человѣка, — потрудитесь разобрать очень древнюю и несомнѣнно представляющую историческій интересъ надпись.

Она провела Мишеля вглубь часовни и среди многочисленныхъ написанныхъ на стѣнѣ женскихъ именъ, дань легендѣ, она ему шаловливо указала на одно, которое было единственнымъ въ своемъ родѣ, по крайней мѣрѣ по своей чужестранной формѣ, имя очень короткое: „Сюзи“. Эти четыре буквы были тѣ, что начертала нѣкогда маленькая велосипедистка при свѣтѣ фонаря, между тѣмъ какъ Мишель, равнодушный къ тому, что дѣлала его молодая спутница, занятый воспоминаніями, стоялъ на порогѣ двери и грустно смотрѣлъ на падавшій дождь.

— Мишель, — спросила миссъ Севернъ, повторяя съ легкимъ волненіемъ въ своемъ смѣющемся голосѣ слова легенды: — „Есть ли болѣе нѣжное имя?“

Треморъ покачалъ головой.

— Нѣтъ, моя дорогая Сюзи, для меня нѣтъ, — сказалъ онъ мягко, — я не знаю болѣе нѣжнаго имени.

Сюзанна смотрѣла на него съ безпокойнымъ вниманіемъ.

— Даже не имя Аллиссъ?

— Даже.

Она продолжала съ невольнымъ удареніемъ:

— Даже не имя… Фаустины?

— Даже не это. О! клянусь вамъ!

— Вы помните, — продолжала Сюзи болѣе весело, — я нашла, что вы похожи на рыцаря, я это и теперь нахожу.

— Да, конечно, я помню.

— А вы помните, что говорить легенда, которую вы мнѣ разсказывали? Одно только имя болѣе нежное, чѣмъ имя Аллисъ, должно было вернуть покой бѣдному рыцарю. Можетъ онъ мирно спать, Мишель?

Мишель улыбался совсѣмъ помолодѣвшей улыбкой.

— Легенда говорила еще другое, отъ чего крестьянскія дѣвушки боялись вписать свои имена въ часовнѣ. Она говорила, что очень влюбленный въ ту, которая его спасетъ, рыцарь не позволитъ ей имѣть другого супруга, кромѣ него… Вы правы, моя Занна, рыцарь и я, мы немного похожи другъ на друга.

— Вы очень схожи другъ съ другомъ, что касается ревности… Сознайтесь!

Но она не дала Мишелю времени сознаться:

— Что вы ей писали въ вашемъ письмѣ, этой негодной графинѣ! — воскликнула она, снова охваченная подозрѣніемъ.

Треморъ не могъ удержаться отъ смѣха при этомъ неожиданномъ вопросѣ.

— Я ей писалъ, что моя невѣста только что была очень больна, что одинъ моментъ я боялся ее потерять и что еще слишкомъ обезпокоенъ, чтобы ее оставить даже хотя бы на одинъ день.

— О! Майкъ, это было совсѣмъ неправда! но какъ вы мило поступили, написавъ это! Я ненавижу эту женщину!

— О! почему?

— Потому. Она вамъ болѣе не писала?

— Нѣтъ.

— Вы ее болѣе никогда не увидите?

— Очень возможно, что болѣе никогда. Но я могъ бы безъ опасеній съ нею встретиться, увѣряю васъ!

— Вы совсѣмъ, совсѣмъ ее больше не любите?

— Уже очень давно, Сюзи, я ее болѣе не люблю.

— Это правда?

— Ну да, правда.

— Совершенно?

— Совершенно.

Миссъ Севернъ соображала одну минуту, затѣмъ, положивъ мило руки на плечи Мишеля, она посмотрела на него немного снизу, глазами, сіяющими радостью:

— Все равно, — заявила она, — мнѣ бы хотѣлось, мнѣ бы гораздо больше хотѣлось, чтобы вы ее более не видели.

Мишель завладелъ обеими маленькими ручками, удерживая ихъ, и еще минуту онъ молча смотрелъ на хорошенькую кокетливую головку съ опущенными ресницами.

— Сюзи, — пробормоталъ онъ наконецъ, решаясь заговорить, — зачемъ надели вы этотъ ужасный костюмъ, который мне не нравится?

Она повернула голову по направленію къ двери:

— Со мной мой велосипедъ, — забавно пояснила она.

Но объясненіе не показалось достаточнымъ, такъ какъ Мишель продолжалъ тѣмъ же тономъ нежнаго упрека;

— Когда я вижу васъ такъ переодетой, я не узнаю более мою хорошенькую невѣсту; вы имеете видъ противнаго маленькаго мальчишки.

— Нужно же было возстановить прошлое, — сказала она съ тѣмъ же забавнымъ выраженіемъ, — и затѣмъ…

Она остановилась и сказала более тихо, внезапно растроганная:

— Мишель, я далеко не совершенна, многаго мне не хватаетъ! У меня есть недостатки, много. Кто знаетъ? Можетъ быть нужно, чтобы я ихъ вамъ именно сегодня напомнила? Этотъ гадкій маленькій мальчишка, который часто васъ шокировалъ, онъ не умеръ во мнѣ… Отъ времени до времени, увы! онъ появится. О! это вѣрно! Даже когда мы будемъ женаты… Онъ вамъ еще будетъ досаждать, раздражать васъ и… я хочу, чтобы вы его полюбили, хотя онъ вамъ и не нравится, такъ же, какъ вы любите Сюзи, которая вамъ нравится… О! дорогой, милый, я хочу, чтобы вы его любили!

Она говорила тихо, застѣнчиво, съ нѣжной боязнью, съ красивой покорностью влюбленной, выражая насколько могла лучше, и чувствуя всю недостаточность словъ, то пламенное желаніе, ту потребность исключительной любви, любовной снисходительности, которыя были у нея въ сердцѣ. И Мишель былъ глубоко тронутъ. Онъ также, совсѣмъ тихо, какъ будто эти слова не должны были даже быть услышаны таинственнымъ міромъ растеній и камней, какъ будто эта тайна должна была принадлежать одной только Сюзаннѣ, сказалъ ей то, чего она такъ ждала:

— Да, я его полюблю, я его люблю… Я люблю васъ одну, я люблю все, что въ васъ, все, что есть — вы…

И онъ прибавилъ, улыбаясь немного сконфуженно:

— Я также имѣю недостатки и гораздо болѣе чѣмъ вы, можетъ быть!… Забыли вы, какъ часто я бывалъ несправедливъ, золъ… даже въ отношеніи васъ, которую я обожалъ? Будемъ же хорошенько любить другъ друга, моя дорогая. Будемъ любить другъ друга такими, какъ мы есть.

И никогда еще, какъ въ этотъ часъ, онъ не чувствовалъ, насколько онъ любилъ Сюзанну, „такой, какой она была“, такой, какой сдѣлали ее природа, среда, воспитаніе, такой, какой она оказалась мало-по-малу подъ вліяніемъ новыхъ обстоятельствъ и новыхъ чувствъ. Онъ любилъ въ ней не идеалъ, но ее всю; онъ любилъ ее той исключительной и ясновидящей любовью, о которой со своей загадочной улыбкой на губахъ говорила графиня Вронская на морскомъ берегу въ Трувиллѣ.

Мало-по-малу блѣдное солнце оживилось. Оно сіяло болѣе золотистымъ свѣтомъ на травѣ и листьяхъ, окаймлявшихъ дверь; оно пылало сквозь желтое съ синимъ стекло стараго окна часовни, оно обдавало горячей лаской лобъ рыцаря. И казалось, что суровое каменное лицо сіяло нѣжной радостью, какъ-будто дѣйствительно въ это осеннее утро что-то таинственное принесло ему успокоеніе. У Мишеля было впечатлѣніе, какъ будто это прекрасное, улыбающееся солнце проникло ему въ сердце. Ему внезапно представилось, что онъ ничего не жалѣлъ въ прошломъ, даже, можетъ быть, и того богатства, потеря котораго вначалѣ такъ болѣзненно его огорчала.

Веселые лучи напоминали ему другое утро, когда, при окнахъ настежь открытыхъ навстречу апрѣльскому свету, онъ старался распредѣлить, слѣдуя совѣту Дарана, документы, составлявшіе матеріалъ будущей исторіи Хеттовъ. Онъ увидѣлъ вновь разбросанные листки, замѣтки, сложенные грудами черновики; онъ вспомнилъ свои исканія, свою нерѣшительность, лѣнивыя колебанія того времени… Нѣтъ, онъ ничего не жалелъ изъ прошлаго!

Теперь въ немъ просыпалась новая энергія: онъ будетъ работать, онъ попытается окончить задуманныя произведенія, даже, если бы ему удалось создать только блѣдное подобіе того, о чемъ онъ мечталъ. Онъ будетъ работать, но уже не диллетантомъ, не отъ бездѣлья, онъ будетъ работать мужественно, систематически, во всю мѣру своихъ силъ.

Прислонившись головой къ плечу своего жениха, Сюзанна смотрѣла на него отъ времени до времени, однако, не говоря ни слова.

— Мишель, — пробормотала она наконецъ, безсознательно отвѣчая на мысль, работавшую за молчаливымъ челомъ ея друга. — Не правда ли, что Богъ добръ и что жизнь прекрасна? Мы будемъ очень счастливы.

— Да, очень счастливы! — подтвердилъ онъ.

Тогда онъ наклонился къ этому улыбавшемуся ему лицу; и подъ кровомъ старой часовни, освященной мягкимъ синимъ свѣтомъ, гдѣ происходило ихъ первое любовное свиданіе, они обмѣнялись поцѣлуемъ своей настоящей помолвки.

И суровый рыцарь башни Сенъ-Сильвера думалъ такъ же, какъ и маленькая „невѣста 1-гоапрѣля“; онъ думалъ, что Богъ добръ, онъ думалъ также, что жизнь прекрасна, когда большой трудъ составляетъ ея задачу и когда сильная любовь является ея радостью.

Конецъ.

Примечания.

[1] Телемское аббатство изъ произведенія Раблэ того же имени, въ которомъ послѣдній изобразилъ въ духѣ временъ Возрожденія идеалъ свободной жизни „избранныхъ“ въ Телемскомъ монастырѣ.

[2] Короткія до колѣнъ панталоны.

[3] О, Боже!

[4] Драма въ стихахъ В. Гюго, написанная въ романтическомъ духѣ, впервые поставлена въ 1830 г.

[5] Дома.

[6] Брюно (Bruneau), Альфред, род. 3 марта 1857 в Париже, ученик Масснэ в парижской консерватории (в 1881 получил Prix de Rome), музык. рецензент Figaro и др. парижских газет, обратил на себя внимание рядом опер на тексты Эмиля Золя: "Le rêve" (1891,), "L’attaque au moulin" (1893, исполнялась также в Германии) и "Messidor" (1897, текст написан в прозе). (Прим. сканирующего)

[7] Шапокляк — (от франц. chapeau à claque, буквально „шляпа хлопок“), складная шляпа цилиндр на пружинах. (Прим. сканирующего)

[8]1. Педель — надзиратель за студентами в высших учебных заведениях. Происходит от нем. Pedell „школьный сторож, швейцар в учебном заведении“. Для студентов, например, была своя специальная университетска полиция — педеля, и общая полиция не смела касаться студентов.

2. Служитель при суде (в Западной Европе в средние века). (Прим. сканирующего)

[9] Клубъ туристовъ.

[10] Борьба за существованіе.

[11] Палимпсест (греч. — palipmpseston — вновь соскобленный). В древности так обозначалась рукопись, написанная на пергаменте, уже бывшем в подобном употреблении. Из экономии материала старый текст соскабливали и писали на его месте новый. Процедура соскабливания далеко не всегда была идеальной, поэтому слабо выраженные (еле заметные) фрагменты или отдельные буквы старого текста (или изображения) в некоторых случаях просматриваются под новым. (Прим. сканирующего)

[12] Поль Дюран-Рюэль (фр. PaulDurand-Ruel;) 1831-1922, французский коллекционер. Дружил с художниками барбизонской школы и оказывал им как моральную, так и финансовую поддержку. В 1870 Поль начал покровительствовать импрессионистам. С 1872 он становится единственным торговцем картинами, на которого могут рассчитывать художники из «Салона отверженных». 13 марта в Нью-Йорке открыл выставку, благодаря которой импрессионисты получили в Америке официальное признание. (Прим. скан.)

[13] Пювис де Шаван (Puvis de Chavannes), французский живописец, 1824-98, основатель школы plein'air'а. Пейзажи и сцена на воздухе, бледные краски, поэтич. настроение. Аллегорич. картины, много декоративных работ: фрески в парижск. Пантеоне (2 сцены из жизни св. Женевьевы). Лучшая картина -"Pecheur melancolique" (Люксанбургский музей, Париж). (Прим. скан.)

[14] Конца XIV и начала XV вѣка.

[15] Ярмарочная игра; фигуры, поставленные на неустойчивую доску, сбиваются ударами мяча.

[16] Октав Фёйе (фр. OctaveFeuillet, 1821-1890) — французский писатель, сын крупного провинциального чиновника, роялист по убеждениям, был близок ко двору Наполеона III. В 1862 году был избран в Академию. Фёйе выступал как апологет и защитник аристократии. Он создал произведения, насыщенные реакционно-идеалистическими и романтическими настроениями. (Прим. скан.)

[17] У домашняго очага.

[18] Версальскіе дворцы.

[19] Цвет Мов (mauve) — розовато-лиловый.

[20] Кресло-качалка.

[21] Пожалуйста.

[22] Англійское сокращеніе — Мишель.

[23] О, Боже!

[24] „О, женщины, ничтожество вамъ имя!“ (В. Шекспир, „Гамлетъ“)

[25] Въ древности веселое лѣтнее мѣстопребываніе самыхъ богатыхъ и знатныхъ римлянъ.

[26] „Aдъ“ — 1-я часть „Божественной комедіи“ Данта.

[27] Алессандро Франческо Томмазо Мандзони (итал. Alessandro Francesco Tommaso Manzoni (1785-1873) — знаменитый итальянский писатель-романтик, автор романа «Обрученные». (прим. скан.)

[28] Ипохондрія.

[29] Лои Фуллер, LoïeFuller (1862 -1928) — американская актриса и танцовщица начала XX века, ставшая основательницей танца модерн, свободного танца. Легенда гласит, что в 1891 году Лои Фуллер придумала танец с тканями из шелка, во время которого ловко манипулировала длинными кусками развевающиеся шелковой ткани, которые подсвечивались цветными прожекторами. (Прим. скан.)

[30] Неправильно — „за это“

[31] У. Шекспиръ „Много шума из ничего“.

[32] Рукопожатіе.

[33] и всякiе другiе

[34] Поэма Альфреда де Виньи, исполненная возвышенного пессимизма.

[35] холостяку

Content

Гюи Шантеплёръ
Невѣста „1-го Апрѣля“

Аннотация

Часть первая. I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Часть вторая . I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

Часть третья. I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

Примечания.