Ф. Р. Тэллис

Комната спящих

Copyright © F. R. Tallis 2013

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

Глава 1

Тем утром я очень волновался: мне предстояло собеседование. Явственно припоминаю – был конец августа, один из последних теплых дней того удивительно погожего лета. Небо над Трафальгарской площадью сияло голубизной, вода в фонтанах искрилась, будто стекло. В кармане у меня лежал конверт с ответом от Хью Мейтленда. На толстом листе кремовой бумаги было написано: «Предлагаю встретиться в клубе. Так удобнее всего, у меня там назначена другая встреча на половину десятого».

В студенческие годы я часто слушал выступления Мейтленда по радио. Он был завсегдатаем дискуссионных программ, в начале которых струнный квартет неизменно играл что-то современное, прогрессивное – например, Бартока. Я выключал свет, ложился на кровать и впитывал каждое слово. Приятный голос интеллигентного человека – богатый модуляциями, добродушный, но в случае необходимости способный опуститься до угрожающе низкого регистра и звучать властно, повелительно. Оглядываясь назад, понимаю, что Мейтленд был типичной фигурой для того времени, представителем возникшей в послевоенные годы профессиональной элиты. Этих людей объединяло одно – несокрушимая вера в себя и твердая убежденность, что их судьба – обеспечить всему человечеству светлое будущее.

Мейтленд возглавлял отделение психологической медицины в больнице Святого Томаса, но при этом успевал работать в качестве консультанта в трех других больницах – Модсли, Белмонте и Вест-Эндской клинике для нервнобольных. Научные статьи Мейтленда регулярно печатались в «Британском журнале психиатрии», а знаменитый учебник (до сих пор помню светло-голубую суперобложку) был только что переиздан.

Клуб «Брекстон» находился с южной стороны Карлтон-Хаус-Террас и выходил окнами на Сент-Джеймс-парк. Обстановка оказалась в точности такой, как я и ожидал, – дубовые панели, старинные гравюры, запах полироли для дерева и аромат табака. Привратник принял у меня пальто и сопроводил в приемную, я опустился в кожаное кресло и стал ждать, слушая громкое тиканье напольных часов. На столике лежали ежедневные газеты – аккуратно сложенные, ни одной измятой. Корешки были такие ровные, что возникло подозрение: их предварительно прогладили утюгом. Но я был слишком взвинчен, чтобы читать. Прошло около пяти минут, когда меня наконец провели наверх, в библиотеку.

У некоторых высоких мужчин есть привычка горбиться, однако, поднявшись с кресла, Мейтленд выпрямился во весь свой могучий рост и горделиво вскинул подбородок. На нем был идеально сидящий костюм в тонкую полоску, явно сшитый в престижном ателье на Севил-Роу. К галстуку был приколот какой-то значок – видимо, признак принадлежности к сообществу колледжа. Глаза карие, чуть запавшие, волосы зачесаны назад. Судя по жирному блеску, Мейтленд явно переборщил с помадой для волос. Зубчики расчески проложили в волосах глубокие борозды, демонстрируя, как старательно подошел к делу владелец. Пожалуй, Мейтленда можно было назвать импозантным, хотя впечатление от твердых, мужественных черт лица несколько портил второй подбородок, а лоб пересекали горизонтальные морщины.

– Доктор Ричардсон, – произнес Мейтленд, протягивая руку. Я сразу узнал голос. Пожатие было крепким, в ответ я невольно напряг собственные пальцы. – Спасибо, что пришли.

Тогда я временно работал в больнице Ройал-Фри – случилась вспышка необычного, неизвестного заболевания. Симптомы включали мышечные боли, апатию и депрессию. Жертвами стали более двухсот человек, в том числе значительная часть персонала. Мейтленд спросил, занимался ли я кем-то из пациентов, и предложил высказать мои предположения относительно диагноза и возможной причины заболевания.

– Клиническая картина, – наконец осмелился заговорить я, – наводит на мысль об энцефаломиелите – скорее всего, вирусном, передающемся при прямом контакте.

Одобрительно кивнув, Мейтленд разложил на столе мое заявление о приеме на работу и рекомендации. Немного поговорили о моих студенческих годах, особенно о спортивных достижениях. Я играл в регби – Мейтленда это заинтересовало.

– А почему бросили? – спросил он.

– Травма ноги.

– Какая жалость, – искренне произнес он.

Позже я узнал, что из-за сильного обострения туберкулеза он сам был вынужден преждевременно завершить блестящую карьеру регбиста.

Обсудили мою стажировку в больнице Сент-Джордж под руководством сэра Пола Маллинсона, исследования, проведенные мной в лаборатории сна в Эдинбурге, а также две статьи (недавно принятые «Британским медицинским журналом»).

Мейтленд сложил бумаги в стопку и прихлопнул ладонями края, чтобы лежали ровно. После чего, наклонившись вперед, спросил:

– Скажите, доктор Ричардсон, почему вас привлекает именно эта вакансия? Для человека с таким послужным списком оплата достойная, но можно ведь найти и лучше. Особенно с блестящими рекомендациями от самого сэра Пола.

– Я давно уже интересуюсь вашей работой. Для меня это будет уникальная возможность.

Мейтленд не смог устоять перед лестью, уголки его губ чуть приподнялись, но вскоре довольная улыбка исчезла, и лицо Мейтленда приняло хмурое выражение.

– Вас не смущает расположение?

Я не сразу сообразил, о чем он, и, заметив мое замешательство, Мейтленд прибавил:

– Уилдерхоуп – место достаточно глухое. Провинциальный Саффолк.

– Но туда ведь ходят поезда?

– Разумеется. И автобусы тоже.

– В таком случае не вижу проблемы. Машины у меня нет, но если ходят поезда и автобусы…

Морщины на лбу Мейтленда пролегли еще глубже.

– Предыдущий ординатор, Палмер, поначалу не обратил внимания на данное обстоятельство, однако у меня создалось впечатление, что именно это ему и не понравилось. Я, конечно, стараюсь приезжать в Уилдерхоуп хотя бы раз в неделю, но бо́льшую часть времени придется справляться одному.

Я пожал плечами:

– Лишь бы инструкции были исчерпывающие.

Мейтленд снова улыбнулся:

– Простите. Отставка Палмера стала для меня неожиданностью. Впрочем, я сам виноват. Ошибся в нем. А теперь позвольте рассказать о больнице. Это очень интересно. – Мейтленд достал из кармана пиджака узкий серебряный портсигар и предложил мне сигарету. Дал прикурить мне, потом прикурил сам и подтолкнул ко мне хромовую пепельницу. – Раньше Уилдерхоуп был охотничьей резиденцией и принадлежал семейству Гезеркоул – восточно-английской аристократии. Во время Первой мировой дом был пожертвован армии в качестве помещения под госпиталь для выздоравливающих. Позже госпиталь превратился в административное здание, а впоследствии – в разведывательный центр. Говорят, однажды там останавливался Черчилль, когда приезжал на тренировочную базу в Орфорд-Несс. Я много лет искал как раз такое место. Когда узнал, что военным здание больше не нужно, навел справки, оживил старые связи. – Мейтленд затянулся. – У нас двадцать четыре места. Два крыла и наркозная комната. Также осуществляем амбулаторное лечение, хотя и не очень часто, иногда выезжаем на дом – пришлось согласиться, чтобы Медицинский совет успокоился.

– А откуда поступают пациенты? – спросил я.

– Из лондонских обучающих больниц. Но наша репутация распространяется быстро. Лечебный центр подобного типа чрезвычайно полезен. Пока что учреждение невелико, но, уверен, в скором времени начнет расти. Медсестер девять. Восемь моих Флоренс Найтингейл[1] и местная девушка, она проходит у нас обучение. Еще завхоз, Хартли, а кухней заведует его жена.

– А сколько медицинского персонала?

– Врач всего один.

От неожиданности я запнулся.

– Один врач?

– Да.

– Но…

– Знаю, о чем вы подумали. Не беспокойтесь. Работать без передышки не придется. У нас договоренность с деревенской больницей под Саксмандемом. Дежурный психиатр будет подменять вас почти каждые выходные.

Мейтленд потянул шнур и продолжил рассказывать об Уилдерхоупе, своем желании создать поистине совершенное учреждение, расширить больницу, пристроив будущей весной два новых крыла. Я отметил, что Мейтленд стал общаться со мной менее сдержанно. Затем настоял, чтобы я взял еще сигарету. Мейтленд был ярым критиком психотерапии и, восхищаясь новейшими достижениями в области фармацевтики, бранил новомодных «коммерсантов» с их кушетками.

– Методы Фрейда удручающе неэффективны. Вся эта болтовня – потерянное время… Триста миллиграммов хлорпромазина стоят нескольких месяцев психоанализа! Согласны? Сны, бессознательное, примитивные инстинкты! Психиатрия – ветвь медицины, а не философии. Причина психического заболевания лежит в физическом органе, мозге, и должна лечиться соответственно.

Мейтленд пристально посмотрел мне в глаза, высматривая знаки недовольства или несогласия, потом продолжил вдохновенную речь. Я подумал, что Мейтленд мог бы сделать успешную карьеру в качестве военного. Легко представить, как он командует гарнизоном в каком-нибудь далеком форпосте империи.

В дверь постучали, вошел официант с подносом, на котором стояли два стакана виски. Рановато для крепких напитков, отметил я. Когда мы снова остались наедине, Мейтленд поднял стакан и подал знак, чтобы я последовал его примеру.

– Поздравляю! – проговорил он с широкой улыбкой.

– Прошу прощения?

– Поздравляю. Работа ваша.

* * *

Летом я встречался с девушкой по имени Шейла, секретаршей на Би-би-си. Общего у меня с ней было мало, но вместе нам было весело – танцевали, ходили в джаз-клубы. Мы договорились встретиться в семь тридцать, но Шейла, как всегда, опоздала – я уже к этому привык и сносил без жалоб. Я сидел за столиком в кафе в Сохо и наблюдал за посетителями – мужчинами в твидовых пиджаках с кожаными заплатками на локтях, женщинами в белых блузках и слаксах. В граммофон была поставлена поцарапанная пластинка с записью неаполитанских песен.

Пришла Шейла, некоторое время мы болтали ни о чем. Невероятно, но факт – наши долгие дружеские разговоры всегда были на удивление бессодержательны. Даже после секса. В постели мы всегда обсуждали что-то незначительное, равнодушно обменивались мнениями и засыпали. На половине O sole mio я набрался смелости и сообщил ей новость.

– Сегодня у меня было собеседование.

– Да? И как, получил работу?

– Получил.

– Молодец. – Шейла прочла в моем взгляде нерешительность и легкие угрызения совести. – Что такое?

– К сожалению, придется переехать в Саффолк.

– Когда?

– Довольно скоро.

Шейла восприняла новость с типичным для нее жизнерадостным равнодушием. Подозреваю, на самом деле она почувствовала облегчение. Не будет ни сцены расставания, ни неловкости, ни притворства. Мы просто разойдемся, каждый своей дорогой. Допив кофе, сходили на комедию в «Астории», а когда пришло время прощаться, Шейла поцеловала меня и сказала:

– Удачи. Надеюсь, у тебя все получится.

Запрыгнула в автобус и помахала через окно. Вскоре автобус скрылся в потоке транспорта, направлявшегося в сторону Юстона.

Я же взял курс на север, в Кентиш-Таун, незначительное расстояние от станции до дома проделал пешком. Я снимал комнату на третьем этаже. Стоило открыть входную дверь, и в нос ударил до боли знакомый «аромат» тушеных овощей. Неаппетитный запах, вывести который невозможно. Было всего половина двенадцатого, но хозяйка, вдова по имени миссис Бриггс, вышла из гостиной и пронзила меня суровым взглядом. Волосы убраны в сеточку, руки скрещены на груди.

– Вы сегодня поздно, доктор Ричардсон.

– Да. Задержали в больнице.

– Понимаю.

Поплотнее затянув пояс халата, прибавила:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, миссис Бриггс.

– Не забудьте выключить свет на площадке.

– Не забуду, миссис Бриггс. Еще раз доброй ночи.

Я попытался тихо подняться по лестнице, но ничего не вышло. Почти каждая ступенька громко скрипела. Войдя в свою комнату, я поставил стул у окна и стал смотреть на безоблачное небо. Над дымоходными трубами поднялась полная луна, черепицу озаряло серебристое сияние. О Шейле я даже не думал. Все мысли занимал Мейтленд.

* * *

В день отъезда я хотел сесть на утренний поезд, но из-за административной ошибки пришлось вернуться в Ройал-Фри. Нужно было подписать какие-то документы. Присланный мне на замену доктор Коллинз только что прибыл, и по глупости я позволил втянуть себя в нудную процедуру передачи обязанностей. Коллинз задал великое множество вопросов. К стыду своему, я совсем потерял терпение.

До вокзала на Ливерпуль-стрит добрался только вечером, как раз успел на поезд в шесть тридцать четыре до Ипсвича. Доехав до места, позвонил завхозу мистеру Хартли и сообщил, что задерживаюсь. Заранее договорились, что мистер Хартли встретит меня в Уилдерхоупе и проводит в отведенные мне комнаты. Мистер Хартли, кажется, нисколько не огорчился, просто сказал: «Позвоните, когда приедете в Дарем». Я благополучно доехал до Вудбриджа, но на путях сломался сигнал, так что пришлось высаживаться и ждать еще два часа. Наконец подъехал маленький дымящий локомотив с двумя пустыми вагонами. Я взял чемодан, сел в вагон и, пройдя по узкому коридору, вошел в первое купе. Не успел я сесть, как раздался свисток, и поезд неторопливо покатил вперед.

Когда выехали из Вудбриджа, наконец представилась возможность полюбоваться природой – низкие покатые холмы, плоские равнины… Вскоре наступила ночь, окна почернели, и единственное, что можно было через них разглядеть, – собственное отражение. Поезд останавливался еще на двух станциях, Мелтон и Уикхем-Маркет, но мой вагон продолжал пустовать. В Саксмандеме до меня донесся звук хлопнувшей двери, и спустя несколько секунд перед моим купе стоял мужчина. Заглянул внутрь через стекло, и наши взгляды встретились. Прежде чем я успел отвести глаза, мужчина отодвинул дверь и шагнул внутрь. Кивнул, сняв шляпу, и опустился на сиденье напротив. Между тем поезд пришел в движение, станция начала медленно удаляться.

– Вы в Ловстофт? – спросил мужчина.

– Нет, – ответил я. – В Дарем.

– В Дарем? – переспросил он. В его голосе сквозило удивление.

– Ну, не совсем, – поправился я. – Мне нужно в Данвич-Хит. Там открылась новая больница. Я врач.

– Уилдерхоуп-Холл.

– Да.

Можно было подумать, раз мой попутчик выбрал единственное занятое купе в вагоне, ему нужна компания. Но данное предположение оказалось ошибочным. Казалось, удовлетворив любопытство относительно цели моего путешествия, он утратил всякий интерес к разговору. Мужчина сидел неподвижно, слегка нахмурившись, пальцы крепко сжимали колени. Я отвернулся к окну. Спустя несколько минут попутчик заговорил снова:

– Все были против.

– Прошу прощения?

– Против больницы. Людям не хотелось, чтобы прямо под носом дурдом открывали.

Его поведение и манера разговаривать порядком раздражали.

– Что ж, – ответил я. – Печально слышать. Но о душевнобольных тоже необходимо подумать. Должны же их где-то лечить.

Мужчина закусил нижнюю губу и снова умолк. Я уже собрался перебраться в другое купе, но потом передумал. Вместо этого решил отвлечься и углубился в учебник Мейтленда. Когда поезд наконец прибыл в Дарем, я покинул вагон со всей возможной поспешностью.

Шагнул на окутанную туманом платформу. Раздался протяжный металлический скрежет. Внутри кабины виднелись всполохи огня, из трубы вылетали сверкающие искры, зависающие в воздухе причудливыми созвездиями. Все это отчего-то создавало зловещее впечатление. Я посмотрел на часы и остановился, глядя вслед отъезжающему поезду. Колеса крутились, а я замер неподвижно, как завороженный следя за тем, как вагоны исчезают в темной дымке. Затем поднял чемодан, зашагал к краю платформы и спустился на дорогу. В нескольких ярдах от места, где я стоял, была телефонная будка. Зайдя внутрь, я поднял трубку, но, прижав ее к уху, не услышал гудка. Выругавшись вслух, повесил трубку, потом снова снял. Опять тишина. Глубоко вздохнул и, толкнув спиной дверь, вышел наружу.

Перед глазами извивались языки тумана. Рискнул отойти на несколько шагов от будки, но даже с такого близкого расстояния станцию было не разглядеть, будто она исчезла. Несмотря на это обстоятельство, я решительно двинулся вперед, надеясь дойти до ближайшей деревни. Вспомнились слова Мейтленда о том, что Уилдерхоуп – «место достаточно глухое», и его предположение, что предыдущий ординатор, Палмер, уволился именно из-за этого. В тот момент раздался вой какого-то ночного зверя, один из тех меланхоличных призывов, который с легкостью можно принять за плач младенца. Сочетание густого тумана и заунывных завываний вынудило меня растерять последние остатки решимости, и я повернул обратно.

Я снова поднялся на платформу и стал прохаживаться из стороны в сторону. Дверь в билетную кассу была заперта, за окнами здания – темно, а единственным источником освещения выступал ряд фонарей. Но дверь в зал ожидания оказалась открыта. Я зашел внутрь, сел на скамейку и задумался, как поступить. Похоже, оставалось одно – дождаться, пока туман рассеется, и еще раз попытаться дойти до деревни.

Прошло несколько минут. Все это время я уныло глядел в окно. И тут услышал шаги. Я вскочил, выбежал наружу и увидел, что навстречу мне движется яркий свет, лучи которого прорезывали окружающий туман. Я поднял руку, прикрывая глаза. Кто-то окликнул: «Эй!», и через несколько секунд ко мне подошел человек в униформе. Это оказался станционный смотритель, кативший рядом с собой велосипед. Я был так рад его видеть, что даже рассмеялся от облегчения.

– Добрый вечер.

– Только поглядите! – воскликнул смотритель и обвел все вокруг широким жестом, заставив туман заколыхаться. – Час назад с болот нанесло.

– А скоро прояснится?

– По-разному бывает. Когда скоро, а когда и нет.

– Вы не могли бы мне помочь? Я доктор Ричардсон. Меня ждут в Уилдерхоуп-Холл, новой больнице в Данвич-Хит.

Видимо, смотрителю это название ни о чем не говорило.

– Телефон в будке сломался, – продолжил я. – Можно позвонить по вашему? Иначе, боюсь, придется провести здесь всю ночь.

Смотритель показал мне дорогу в свой кабинет, и я позвонил мистеру Хартли, который на этот раз проявил гораздо меньше понимания.

– Сейчас приеду, надо же вас забрать, – проворчал он.

Смотритель сообщил, что Данвич-Хит всего в пяти милях отсюда:

– Долго ждать не придется.

Он запер кабинет, и мы вместе зашагали по платформе. Когда дошли до края, он сел на велосипед, пожелал мне доброй ночи и, нажав на гудок, скатился вниз.

Я встал под козырьком и попробовал смотреть по сторонам, но ничего не мог разглядеть. Тишина царила удивительная. Ни единого звука. Мимо на очень маленькой скорости проехала машина, и следующую я увидел только через полчаса, когда прибыл мистер Хартли.

Мистер Хартли оказался высоким человеком крупного телосложения с изрытым оспинами лицом и носом картошкой. Волосы были зачесаны на один бок, глаза скрывались за круглыми линзами очков. Мистер Хартли оказался не слишком разговорчив, что в сложившихся обстоятельствах было вполне простительно. Я несколько раз извинился за опоздание, но это не заставило его смягчиться. Мистер Хартли продолжал хранить молчание. По пути в больницу мы проехали всего одну деревню под названием Уэстлтон. К счастью, туман наконец начал развеиваться, и мистер Хартли поехал быстрее. Мы проделали еще около мили, дорога пошла ухабистая, и пришлось упереться рукой в приборную доску, чтобы не вылететь из машины. Через некоторое время мы проехали между двух четырехугольных колонн, и я заметил впереди россыпь тусклых огоньков.

– Уилдерхоуп, – произнес мистер Хартли.

Мы подъехали ближе, и я увидел, что больница представляет собой не одно здание, а несколько – центральный блок с пристройками по бокам. Машина остановилась возле каменной террасы. Выйдя наружу, я отошел немного назад, чтобы как следует разглядеть свой новый дом. Было слишком темно, чтобы различить какие-то детали, но я все же увидел сводчатые окна, декоративные бойницы и башню. Поблизости что-то шумело. Прислушавшись, я понял, что это море.

– Сюда, пожалуйста, – сказал мистер Хартли. Он стоял перед машиной с моим чемоданом.

Мы поднялись на веранду, и завхоз достал из кармана пальто связку ключей. Отпер дверь, и мы вошли в просторный, но тускло освещенный вестибюль. Стены были оклеены обоями в викторианском стиле – мрачные бордовые полоски оживлял несколько полинявший золотистый цветочный узор. У лестницы стояли доспехи, которые уже лет двести никто не полировал. Вслед за мистером Хартли я поднялся на первый марш, где мы прошли прямо под головой оленя с черными стеклянными глазами. Когда дошли до второго этажа, мистер Хартли отпер еще одну дверь, включил свет и провел меня в широкий коридор, по обеим сторонам которого виднелись ряды дверей. Он протянул мне ключ.

– Вот, других ключей вам не понадобится, сэр. В остальных комнатах на втором этаже никто не живет.

Мне показали спальню, кабинет, маленькую кухоньку и ванную. Мебель была простая и практичная, за исключением элегантного антикварного бюро, украшенного красивой резьбой. Я представил, как сижу за его столешницей и пишу монографию.

– Принести вам завтрак сюда, сэр? – спросил завхоз. – Или пожелаете присоединиться к медсестрам в столовой для персонала?

– Если вам не трудно, хотелось бы позавтракать здесь.

– Я скажу миссис Хартли. В семь утра нормально?

– Более чем.

– Чуть не забыл! Звонил доктор Мейтленд. Приедет завтра в пол-одиннадцатого. Так что раньше его не ждите. – Мистер Хартли убрал ключи обратно в карман. – Есть вопросы, сэр?

Я хотел попросить чашку чаю, но не осмелился.

– Спасибо большое. И за то, что забрали со станции, тоже. Очень любезно с вашей стороны.

Завхоза моя благодарность нисколько не тронула. Он довольно резко произнес:

– Спокойной ночи, сэр.

Я запер дверь, ведущую на лестничную площадку, и начал распаковывать чемодан. Развесив рубашки в платяном шкафу, сложил другую одежду в ящики, а остальные вещи – по большей части книги и документы – отнес в кабинет.

Покончив с этим, я отправился в ванную, умылся и почистил зубы. Раковина была глубокая, поверхность ее покрывали тонкие трещинки. На обоих кранах были круглые эмалевые медальоны, черными буквами на них было написано «Гор.» и «Хол.». Подняв голову, присмотрелся к своему отражению. Пальцем оттянул веко и поглядел на бледно-розовую слизистую оболочку.

Вдруг раздался звук, напоминающий вздох. Прямо у меня за спиной.

Уставившись в зеркало, я убедился, что в ванной никого нет.

Маловероятно, чтобы кто-то скрывался в коридоре. Шагов я не слышал, только этот странный вздох. Тем не менее я решил проверить, даже заглянул в несколько смежных комнат, проверяя, нет ли там кого.

Из крана продолжала течь вода, и я уже собирался вернуться в ванную, чтобы выключить ее, но какое-то смутное предчувствие заставило меня замереть. То же самое испытывает человек, не решающийся пройти под стремянкой, потому что это дурная примета. Собственная впечатлительность рассердила меня, я решительно зашагал по линолеуму, взялся за вентиль и с силой повернул, выключая воду. Снова посмотрел на свое отражение, на этот раз с легкой опаской, и вынужден был заключить, что выгляжу неважно: цвет лица желтоватый, глаза красные. День был долгий, я определенно переутомился. Голова пульсировала от боли.

Я вернулся в спальню, надел пижаму и лег в кровать. Слушал тихую музыку набегающих на гальку волн, и мне казалось, будто Лондон далеко-далеко. Я снова подумал о маленьком происшествии в ванной. Если услышанное мною на самом деле было просто шумом в трубах или, скажем, результатом специфической акустики здания, удивительно, до какой же степени этот звук напоминал человеческий вздох. Это обстоятельство меня смущало.

Я повыше натянул одеяло в свежевыстиранном, накрахмаленном пододеяльнике, и потянулся выключить лампу. Я очень утомился за день, но заснул далеко не сразу.

Глава 2

Никогда не забуду, как в первый раз вошел в комнату сна. Спустился по лестнице в подвал в сопровождении Мейтленда, безупречно одетого и подкреплявшего воодушевленную речь энергичными жестами. Он открыл дверь, и я шагнул за порог, преодолевая не только физический, но и психологический барьер. Медсестра сидела на своем месте, единственная настольная лампа создавала в темноте островок света. Раздавались знакомые звуки электроэнцефалографа, но главное, на что я обратил внимание, – шесть занятых кроватей. Шесть женщин в белых рубашках крепко спали, у одной из них от головы тянулись провода, будто головное украшение какого-то племени.

Наркоз, или лечение глубоким сном, как метод возник в двадцатых годах, хотя, если верить Мейтленду, продолжительный сон является одним из старейших способов лечения в области психиатрии. Тысячи лет люди используют алкоголь, чтобы «забыться», а в девятнадцатом веке некоторые передовые врачи пытались лечить душевнобольных при помощи опиума и хлороформа, но только с появлением барбитуратов наркоз шагнул на новый уровень. Мейтленд был пионером и продвигал новый метод лечения, сочетавший продолжительный сон с использованием современных лекарств и электрошоковой терапии.

В первое же утро Мейтленд разъяснил мне разработанный им лично режим.

– Наша цель – поддерживать наркоз на протяжении не менее чем двадцати одного часа в день. Каждые шесть часов пациентов будят, водят в туалет, моют, дают им лекарства, еду, витамины. Раз в неделю проводят электрошоковую терапию. Тщательно следят за давлением, температурой, пульсом, дыханием, а также потреблением жидкости, мочеиспусканием и функционированием кишечника. Существует риск паралитической непроходимости, поэтому необходимо регулярно использовать слабительное и измерять обхват живота. Если возникают какие-то проблемы, сразу делается клизма.

Мейтленд переходил от кровати к кровати, изучал карты, время от времени делал замечания.

– Всем пациентам каждые шесть часов дают дозу хлорпромазина, от ста до четырехсот миллиграммов. Когда все в порядке, можно ограничиться меньшей дозой, однако ее необходимо увеличить, если пациент взволнован или не спит. В самых сложных случаях дают амилбарбитурат. Так как это лекарство может вызвать привыкание, регулярно делается электроэнцефалограмма, чтобы проверить, кто из пациентов в группе риска. – Мейтленд указал на окутанную проводами женщину.

Я спросил Мейтленда, каковы диагнозы, и он ответил:

– Шизофрения и депрессивные симптомы при шизофрении.

Я захотел узнать подробности каждого конкретного случая, но Мейтленд просто пояснил: «Все они очень больны», давая понять, что крайняя серьезность патологии делает бессмысленным обсуждение конкретных историй болезни. «Главное для нас – вылечить их».

Оказалось, что одной из пациенток как раз должны были делать электрошок.

– Почему бы не сейчас? – проговорил Мейтленд, ведя пальцем по строчкам в карте. – Я немного модифицировал стандартную процедуру. Думаю, вам будет интересно.

Пациентка была совсем юная – пожалуй, моложе двадцати. Светло-русые волосы коротко подстрижены, нос и щеки покрывали веснушки. Она была похожа на мальчика.

Мейтленд подкатил тележку к ее кровати. Шнур тянулся по плиткам пола, соединяя электрошоковую машину с розеткой в стене. Прибор оказался старый, я ожидал увидеть что-то посовременнее. Снаружи аппарат покрывало темное, красноватое дерево, а под крышкой пряталась контрольная панель из черного пластика. Белые надписи под каждой ручкой объясняли их назначение, вокруг двух я увидел цифры. Через полукруглое окошко можно было следить за напряжением сети. Массивные электроды – бакелитовые ручки с округлыми металлическими краями – хранились в боковом отделении.

Я удивился, почему медсестра не зовет коллег. Мейтленд заметил мое недоумение и пояснил:

– Я изобрел очень удобную вещь, и теперь для процедуры требуется только одна медсестра.

Мейтленд показал мне подвешенный под кроватью рулон. Он положил руки пациентки ей на грудь, развернул холстяную простыню, накрыл ею девушку, а потом туго натянул и закрепил, фиксируя пациентку.

– Видите, эта штука заменяет четырех медсестер!

Я заглянул в карту и прочел, что пациентку зовут Кэти Уэбб. Медсестра вытирала ей лоб.

– Разумеется, – продолжил Мейтленд, – проведение электрошоковой терапии во сне имеет огромные преимущества. Пациент не испытывает тревоги, а значит, можно назначать более длительные и интенсивные курсы.

Мейтленд взял кусочки ваты и смочил их в соляном растворе. Затем ловко обернул в них электроды и протянул мне. Все это напоминало торжественную церемонию.

– Вы не могли бы?..

– Конечно.

Я взял электроды и приложил к вискам девушки. Мейтленд повернул ручку, включая напряжение, и стрелка в окошке проделала дугу от одного края шкалы до другого. Я заметил, что оба показателя – и «напряжение», и «время» – были поставлены на максимум. Когда я задал Мейтленду уточняющий вопрос, тот ответил, что в «самых тяжелых случаях» требуются «самые сильные стимулы». Пока мы разговаривали, медсестра вставила в рот девушки резиновый кляп. Это делалось, чтобы пациентка не прокусила себе язык.

– Готовы? – спросил Мейтленд свою помощницу. Медсестра взяла девушку за подбородок и кивнула. Затем Мейтленд перевел взгляд на меня:

– А вы?

– Да, – ответил я.

Мейтленд улыбнулся и взглядом указал на ручку, переключавшую два режима – «безопасный» и «лечение». Ручка переместилась легко и тихо щелкнула. Тут стрелка в окошке резко дернулась, а лицо пациентки исказила гримаса. Мейтленд выключил машину, а я убрал электроды обратно в боковое отделение.

Сбоку на шее девушки проступил сосуд, она издала непроизвольный звук, напоминающий фырканье. Я видел, как ее руки под холстом сжались в кулаки. Десять секунд спустя веки ее задергались, ноги, выглядывавшие из-под простыни, – тоже. Припадок длился не меньше минуты. Все это время мы хранили молчание. Когда подергивания прекратились, Мейтленд снял простыню и снова накрутил на подкроватный валик. Наконец проверил дыхание и пульс пациентки.

– Хорошо.

Медсестра вернулась на свое место, а мы с Мейтлендом направились к двери. Но у порога что-то невольно заставило меня остановиться, и я обернулся.

– И долго они находятся в наркозной комнате? – спросил я.

– Одни – несколько недель, другие – несколько месяцев.

– А сколько длится лечение?

– Не менее трех месяцев. Иногда – четыре.

Я в первый раз слышал о таком длительном наркозе. Должно быть, мое удивление было заметно. Мейтленд с размаху хлопнул меня по плечу и объявил:

– Новаторство! Вот чем мы занимаемся в Уилдерхоупе – идем по пути прогресса!

Последнее слово эхом отразилось от скрывавшихся в тени стен. Одна из пациенток вздохнула, и медсестра подняла голову.

– А теперь, – объявил Мейтленд, – пойдемте наверх.

В подвале было два отделения: одно мужское, второе женское. Все пациенты размещались в отдельных палатах с большими окнами. К сожалению, металлические решетки на окнах создавали неприятное впечатление, мешая наслаждаться видом на вересковую пустошь и разбивая его на квадраты. В обоих отделениях было очень тихо, и, когда мы просматривали документы, причина сразу стала ясна. Мейтленд считал: когда лекарство не помогает, следует удвоить дозу, а если и в этом случае нет улучшений, дозу удваивали еще раз.

Я предполагал, что эти пациенты больны менее серьезно, чем те, кто помещен в комнату сна. Но оказалось, что их состояние немногим лучше. У всех хронические формы психоза и депрессии, почти у каждой попытки самоубийства или мысли об этом. Пока мы просматривали карты, Мейтленд говорил:

– Стоит представить, через что проходят эти несчастные, и о собственных мелких проблемах сразу забываешь. Их судьба ужасна. – Естественно, я согласился, и Мейтленд продолжил: – Встречали вы пациента, который бы так сильно страдал от болезни тела, что готов был свести счеты с жизнью, лишь бы избавиться от мучений?

Я ответил отрицательно.

– Можете себе представить, в каком состоянии эти пациенты? Вот почему наша работа здесь так важна.

Со временем я привыкну к его неожиданным пылким речам, но в первый день немного растерялся. Создавалось впечатление, будто Мейтленд носил маску, которая иногда спадала, обнажая лицо совсем другого человека – более чувствительного, исполненного сострадания. Здесь, в больнице, он был врачом, а не завсегдатаем радиопрограмм и не санитаром общества, обещавшим искоренить душевные болезни до конца столетия. В предстоящие годы частенько приходилось слышать, как циники называли пламенные речи Мейтленда тщательно просчитанной частью его образа, но это неправда. Мне кажется, они были совершенно искренни и обнажали ту грань его характера, которую Мейтленд обычно скрывал. Он был сложным человеком, гораздо более сложным, чем полагали авторы газетных статей.

Когда мы закончили обход, Мейтленд показал мне кухню и столовую. Я был представлен миссис Хартли, пухленькой хлопотливой женщине, мывшей котлы и сковородки вместе с молодой помощницей. Миссис Хартли вытерла руки о фартук, сжала мою руку шершавыми красными пальцами и спросила, какие блюда я предпочитаю. Моим ответом повариха осталась довольна – одобрила и то, что я люблю, и чего не люблю, а потом с гордостью произнесла:

– Лучше свинины, чем в Саффолке, нигде не найдете, доктор. Высший сорт!

Когда мы уходили, Мейтленд попросил ее приготовить сэндвичи с солониной и заварить чаю. Если миссис Хартли и не бухнулась в ноги хозяину, то, во всяком случае, не из-за недостатка уважения.

На первом этаже Мейтленд показал мне кабинеты, в которых принимали приходящих пациентов. Как и во время собеседования, он особо подчеркнул, что медицинские услуги местному населению больница предоставляет не на регулярной основе. Мейтленд хотел показать, что перетруждаться мне не придется.

Потом мы подошли к блестящей черной двери.

– Минутку, – произнес Мейтленд, останавливаясь и доставая из кармана ключ. – Вот мой кабинет.

Раздался щелчок в замке, и Мейтленд открыл дверь.

– Только после вас, – добавил он, пропуская меня вперед.

Я шагнул в комнату, сочетавшую атмосферу музея и роскошных королевских апартаментов. Декор был выполнен в викторианском стиле – мраморный камин, птичьи чучела под стеклянными колпаками и огромный темно-красный честерфилдский диван. На стенах висели картины, стандартные лампы и часы, украшенные серебряными и золотыми орнаментами из листьев. Единственное, что выбивалось из обстановки, – унылый серый картотечный шкаф. На столе у Мейтленда стояли две фотографии. Одна представляла собой парадный портрет красивой женщины лет двадцати пяти – тридцати. Фотография была старая, сделанная еще до войны. На другой Мейтленд стоял перед статуей Свободы вместе с тремя мужчинами – судя по виду, тоже учеными. Я предположил, что это его американские коллеги.

Мы продолжили разговор, и десять минут спустя помощница миссис Хартли принесла сэндвичи и чай. Пока мы ели, Мейтленд протянул мне печатную рукопись. Это была еще не опубликованная статья о терапевтическом эффекте продолжительного сна.

– Буду очень признателен, если вы прочтете ее, – проговорил Мейтленд, продолжая жевать. – Если какие-то аргументы покажутся вам слабыми, пожалуйста, так и скажите. Спешки никакой, можете ознакомиться с текстом вдумчиво.

Я был польщен. Когда мы доели, Мейтленд заявил, что должен заняться административной работой, а в четыре тридцать вернется обратно в Лондон.

Перед отъездом Мейтленд разыскал меня, и я проводил его до машины, «бентли». Наши отражения искажались на лакированной поверхности корпуса. Мейтленд пожал мне руку и произнес:

– Рад, что вы к нам присоединились. Будут вопросы или проблемы – звоните, не стесняйтесь.

Мейтленд открыл дверцу, и я почуял легкий аромат мягкой кожи и сигар. Машина покатилась по дорожке, подпрыгивая на ухабах. Я помахал вслед. Видимо, Мейтленд заметил мой жест в зеркале заднего вида, потому что посигналил в ответ. Вскоре машина спустилась по склону и исчезла из вида.

Я целый день не был на свежем воздухе и теперь задержался, чтобы осмотреть окрестности. Уилдерхоуп находился посреди однообразной вересковой пустоши, тянувшейся до горизонта. Смотреть было особо не на что, кроме вереска, кустов можжевельника и нескольких низких деревьев. Слева в низине находилось широкое болото, усеянное островками тростника, колеблющегося на ветру. Берега обрывом спускались к мрачному, неспокойному морю. Оно было не синим, а каким-то коричневым, будто лужа в канаве. Поблизости стояли несколько построек – конюшни, переделанные в общежитие для персонала, и одинокий коттедж с белеными стенами. На востоке из низкой черной тучи изливались тонкие струйки дождя. Может, я задержался бы дольше, но тут вспомнил, что я здесь единственный врач и напрямую отвечаю за благополучие двадцати четырех пациентов. Это внезапное осознание породило любопытную смесь тревоги и гордости. Сам Хью Мейтленд, известнейший психиатр своего поколения, посчитал, что я достоин доверия. Резко повернувшись на каблуках, я поспешил обратно.

* * *

Остаток дня я провел в палатах больных, знакомился с пациентами – по крайней мере, с теми из них, с кем можно было познакомиться. Большинство из них или спали, или никак не реагировали на мое появление. Одним из исключений оказался человек по имени Майкл Чепмен. Когда я вошел, он бродил из угла в угол, ероша волосы и что-то рассеянно бормоча. Если верить карте, пациент страдал от галлюцинаций и бреда преследования.

– Мистер Чепмен, – окликнул я. – Вас что-то беспокоит? Может, принести вам чего-нибудь успокоительного?

Чепмен подошел к одному из окон и отчаянно вцепился в прутья решетки. Устремив взгляд на вересковую пустошь, произнес:

– Доктор, я хочу домой, домой.

Голос был тонкий и жалкий.

– Извините, мистер Чепмен, но домой вам нельзя.

– Умоляю, доктор. Я очень хочу домой.

– Вы нездоровы, мистер Чепмен, и должны оставаться в больнице, пока вам не станет лучше. Сейчас принесу лекарство…

– Мне это место не нравится.

– Почему же?

Чепмен повернулся ко мне, и его нижняя губа задрожала. Он был похож на испуганного ребенка.

– Хочу домой, – повторил Чепмен.

Я подошел к нему и осторожно разжал пальцы, стискивавшие прутья. Затем медленно повел в сторону кровати. Чепмен не сопротивлялся и покорно последовал за мной.

– Пожалуйста, сядьте, мистер Чепмен. Сейчас я вам помогу.

Я позвал медсестру и попросил приготовить амитал натрия для укола.

– Скоро случится что-то плохое, – произнес Чепмен, заламывая руки.

– Что именно?

Чепмен помотал головой.

– Я чувствую.

– И что же вы чувствуете?

Бедняга лишь наморщил лоб и снова невнятно забормотал. Когда вернулась медсестра, мы вместе уложили мистера Чепмена в кровать, и я сделал укол.

– Вам этот препарат вводился уже много раз, – сказал я. – Может возникнуть легкое головокружение.

Чепмен тяжело вздохнул. Похоже, успокоительное начало действовать. Я ожидал, что пациент начнет дышать глубже, но, как ни странно, этого не произошло. Дыхание оставалось таким же частым и прерывистым. Я велел медсестре проследить за ним и позвать меня, если пациент опять начнет беспокоиться.

– Хорошо, доктор Ричардсон, – ответила медсестра. – Где мне вас найти?

– В комнате сна.

До этого я был занят и не обратил внимания на ее внешность. Медсестра была одета в форму нового образца – короткие рукава, пуговицы на груди, лямки фартука на плечах, шапочка-таблетка. Сборки на талии подчеркивали стройную фигуру. Девушка была довольно высокая, но запястья и щиколотки отличались тонкостью и изяществом. Черты лица нежные, глаза яркого оттенка зеленого.

– Спасибо, сестра…

Я смущенно умолк.

– Тёрнер, – подсказала она. – Джейн Тёрнер.

Выходя из палаты, я оглянулся. Медсестра по-прежнему стояла возле палаты мистера Чепмена, и, когда наши глаза встретились, она едва заметно улыбнулась.

Я шагнул в вестибюль и хотел было закрыть дверь, ведущую в отделение, но тут появилась девушка с кухни с горой подносов в руках. Кивнув мне, она спустилась по лестнице в подвал. Мне любопытно было посмотреть, что происходит, когда пациенток комнаты сна будят, поэтому я последовал за ней. Старшая медсестра, Дорис Дженкинс, руководила двумя подчиненными, включая совсем молоденькую практикантку. Сестра Дженкинс разговаривала со мной очень уважительно, и я дал ей понять, что пришел не распоряжаться, а просто наблюдать за обычным распорядком.

Разбудить пациенток оказалось непросто. На самом деле состояния полноценного бодрствования они так и не достигли. Глаза их были полузакрыты, казалось, они спали на ходу и даже во время еды. Челюсти двигались лениво и вяло, как у коров, жующих жвачку. Передвигались пациентки опираясь на руки сестер, иначе бы просто упали. Я пытался заговорить с Кэти Уэбб, девушкой, которой проводили электрошоковую терапию, но та лишь остановила на мне бессмысленный взгляд и ничего не ответила.

Сноровка медсестер произвела на меня большое впечатление. Вместе они работали четко, будто сложный механизм. Пациенток кормили, мыли, водили в туалет, укладывали обратно в кровать, давали лекарства. В длинных белых рубашках пациентки напоминали тихие, медленно скользящие привидения. Когда все снова заснули, я обратил внимание на отвратительную вонь. Запахи клизмы и пищи смешивались в воздухе и надолго застаивались в помещении.

Со мной сестра Дженкинс была очень вежлива, но с подчиненными разговаривала резко. Я решил, что она строга и не допускает ни малейших нарушений дисциплины. Перед уходом сестра Дженкинс сказала практикантке:

– Вернусь в одиннадцать. Делайте все точно по инструкции. – Затем она ушла в сопровождении одной из медсестер.

Практикантка села за стол и достала из ящика «Британский национальный формуляр». Некоторое время пыталась читать, но потом отложила медицинский справочник в сторону и меланхолично уставилась прямо перед собой. На ее лице читалась глубокая скука.

Я ходил между кроватями, читал последние записи в картах, велел сделать электроэнцефалограмму пациентке по имени Сара Блейк – одной из трех, кому давали не только хлорпромазин, но и амилбарбитурат натрия. Это была женщина лет двадцати с небольшим. У нее было очень своеобразное лицо; обычно про таких говорят: «Ну вылитая ведьма»: длинные черные волосы, острый выпирающий подбородок, нос с горбинкой. Впрочем, при удачном свете она могла бы сойти за красавицу, хотя красота и была бы несколько зловещей. В последний раз электрошоковую терапию ей проводили почти неделю назад, из чего я заключил, что состояние ее не слишком тяжелое, насколько оно вообще может быть нетяжелым у этих пациенток. Энцефалограф чертил неровные линии, состоящие из пиков и провалов, – медленные волны сна.

Наступила тишина, и я вспомнил, как много лет назад читал о методе, применяемом древнегреческими целителями. В те давние времена жрецы советовали больным и недужным провести ночь в подземном святилище. Там страждущие должны были увидеть сон, который исцелит их. Видимо, комната сна – современный эквивалент.

Мне и раньше приходилось бывать в лабораториях сна в Кембридже и Эдинбурге, где я учился и работал, и везде была одинаковая, весьма специфическая атмосфера. Но в комнате сна в Уилдерхоупе все было по-другому. В воздухе будто ощущалось напряжение и какая-то торжественность, словно во время священнодействия. Похожие ощущения возникают, если зайти в темную пустую церковь. Создавалось впечатление, будто тишина и темнота этой комнаты скрывают нечто недоступное человеческому восприятию. Целебный ритуал древних греков назывался «инкубация». Очень подходящее слово, ведь оно состоит из двух частей, которые можно примерно перевести как «лежать внизу».

Прежде чем уйти, я снял электроды с головы Сары Блейк и изучил результаты электроэнцефалограммы. Красные чернила на белой бумаге казались яркими, будто кровь. Ничего особенного я не увидел – медленные волны, изредка перемежавшиеся короткими вспышками активности от лобной доли мозга. Я записал несколько комментариев и пожелал медсестре спокойной ночи.

– Уже уходите, доктор?

Мне ее реакция показалась странной.

– Да, – ответил я. – А что? У вас есть вопросы?

Покраснев, медсестра ответила:

– Нет. Все в порядке. Спокойной ночи, доктор Ричардсон.

Я поднялся наверх и решил сделать еще один обход в палатах. Майкл Чепмен до сих пор не спал, однако лежал в кровати, и единственным следом былого волнения оставался озабоченно наморщенный лоб. Пожалуй, я провел в мужском отделении больше времени, чем было необходимо, – заболтался с сестрой Тёрнер. Она работала в Уилдерхоупе со дня открытия. Я спросил, не скучает ли она по Лондону.

– Нет, – ответила мисс Тёрнер. – Я туда езжу примерно раз в месяц. Навещаю маму, общаюсь с друзьями. Летом здесь очень хорошо.

Я хотел узнать еще что-нибудь о ней, но боялся, что мисс Тёрнер сочтет подобные расспросы проявлением непрофессионализма, и поспешил откланяться.

Поднимаясь по лестнице, я думал о событиях этого дня, но погрузился в размышления не настолько глубоко, чтобы не замечать ничего вокруг. Мне показалось, что кто-то идет следом, и я оглянулся, но с удивлением обнаружил, что ошибся. Сзади никого не было. Это маленькое происшествие меня смутило, но не до такой степени, чтобы заставить остановиться. Я поднялся на один марш и собирался было идти дальше, как вдруг снова услышал шум, на этот раз громче и явственнее. Будто что-то упало на ковер и отскочило от него – сначала один раз, потом второй.

Обернувшись, я заметил на полу ручку. Сначала решил, что уронил свою, но, наклонившись, чтобы поднять, увидел, что это дешевая шариковая ручка. Мой собственный серебряный «паркер» лежал в кармане. Я не припоминал, чтобы брал ручку из комнаты сна или одной из палат, но, очевидно, именно это я и сделал.

В кабинете я занялся разбором бумаг. Сложил черновики незаконченных статей в бюро и тут обнаружил в нижнем ящике воздухонепроницаемую упаковку. Внутри лежали три белые таблетки. Я прочел надпись на упаковке: «Резерпин. Хранить в защищенном от света месте». Сам я это лекарство не использовал, но, кажется, кое-что о нем слышал. Я достал одну из таблеток. Со стороны моего предшественника Палмера было легкомысленно оставлять собственное лекарство здесь, где его могут найти. К тому же резерпин – психотропный препарат. Я снова вспомнил, как Мейтленд упомянул о неожиданном увольнении Палмера. Мне показалось, будто раздался какой-то отдаленный звук, напоминающий тихое эхо, и я убрал таблетку обратно. Должно быть, в комнате было пыльно, потому что у меня заложило нос, и я с трудом дышал. Я открыл окно и поглядел на море. В вечернем свете необычный оттенок коричневого стал еще насыщеннее. Я закрыл окно, задернул занавески и приготовился ко сну.

«От доктора Ангуса Макрайтера

Больница Мейда-Вейл

Лондон W9

26 февраля 1955 года

Здравствуй, Хью!

Хочу направить к тебе свою пациентку, мисс Кэти Уэбб (дата рождения – 03.01.1937, адрес – Уолсингем-Хаус, 26, Лиссон-Гроув NW1). Буду очень благодарен, если согласишься принять мисс Уэбб. Девушка страдает шизофренией и дисфорией. Родилась она в Западном Лондоне, младшая из четверых детей. Старший брат, Чарльз, также страдает от психического заболевания. Отец торгует на рынке, мать, уроженка Дублина, – домохозяйка. Мисс Уэбб училась в римско-католической школе, но в возрасте девяти лет была исключена за постоянные прогулы. Монахини – убежденные сторонницы телесных наказаний, и девочку, видимо, часто били. В подростковом возрасте мисс Уэбб начала регулярно убегать из дома. Примерно в это же время она стала слышать голоса, большинство из которых ругали ее и обвиняли в совершении грехов. Мать решила, что дочь одержима дьяволом, и отвела девочку к священнику, который, к счастью, сразу понял, что несчастная нездорова, и направил ее в больницу Святой Марии к психиатру. За последующие несколько месяцев состояние больной резко ухудшилось, и мисс Уэбб была переведена в больницу Фриэрн, где провела более года на стационарном лечении, причем методы применялись довольно консервативные – сочетание успокоительных средств и трудотерапии. Но через три месяца после выписки мисс Уэбб снова начала слышать голоса. Она продолжала убегать из дома, ее даже начала узнавать полиция – девушку неоднократно задерживали в районе Ноттинг-Хилл. С растерянным видом, неопрятная, она бродила по улицам в ранние утренние часы. Видимо, кто-то воспользовался ее беспомощностью – в июне прошлого года выяснилось, что девушка находится на третьем месяце беременности. Сама мисс Уэбб утверждала, что не было ни добровольного вступления в интимную близость, ни сексуального насилия, и объяснила беременность непорочным зачатием. Было решено, что ради ее же блага лучше сделать аборт. Операцию в должный срок провел мистер Герберт из Вестминстерской клиники. К тому времени мистер и миссис Уэбб окончательно отчаялись, к тому же у старшего сына тоже наступило обострение. Осенью мисс Уэбб была переведена в благотворительную католическую больницу Уолсингем. Состояние больной снова ухудшилось, и доктор Симмонс из больницы Святой Марии – кажется, ты с ним знаком – направил ее ко мне. Мисс Уэбб слышала голоса почти каждый день, некоторые призывали ее наложить на себя руки, но мисс Уэбб была убеждена, что эти голоса принадлежат «дьяволам», желающим заманить ее на «путь греха». Я немедленно назначил ей новые лекарства и провел курс электрошоковой терапии, но мисс Уэбб по-прежнему в тяжелом состоянии, и мысли о самоубийстве не оставляют ее. Также пациентка начала спрашивать о своем ребенке, которого, как ей кажется, у нее украли. К сожалению, больница Мейда-Вейл не располагает достаточными возможностями, чтобы оказать больной необходимую помощь. Когда мы с тобой виделись в последний раз, ты упоминал о новом лечебном центре, где важную роль играет терапия глубокого сна. Надеюсь, ты не откажешься предоставить место для мисс Уэбб? Пожалуйста, осмотри ее и удостоверься, что к ней можно применить данный метод лечения. Если согласишься, мой секретарь вышлет вам всю документацию. Прости за крат кость, просто на этой неделе был очень занят – приезжали какие-то люди из Медицинского совета, пришлось водить их по больнице, и теперь приходится срочно разбираться с документацией. Сам знаешь, какая головная боль эти инспекции.

Заранее спасибо, искренне твой Ангус.

Доктор Ангус Макрайтер,

бакалавр медицины, бакалавр хирургии,

доктор психиатрической медицины».

Глава 3

В последующие две недели обошлось без происшествий, один день был похож на другой – я осматривал пациентов, проводил анализы, делал электроэнцефалограммы и следил, чтобы запас лекарств не иссякал. Из-за привычки Мейтленда прописывать большие дозы успокоительного пациенты по большей части особого внимания не требовали, и мне часто бывало нечем заняться. В таких случаях я испытывал соблазн подняться в свою комнату и закончить статью об эдинбургских экспериментах, но всякий раз передумывал. Нельзя, чтобы персонал видел, как я отлучаюсь в течение рабочего дня, особенно сестра Дженкинс. Если она заподозрит меня в халатном отношении к обязанностям, немедленно доложит Мейтленду. Впрочем, заняться тут было особо нечем. Из-за сильных дождей прогулки исключались – одного взгляда из окна на бушующую стихию хватало, чтобы отбить желание бросить ей вызов.

Почти все время я проводил в палатах, знакомясь с пациентами. Большинство общительностью не отличались, но иногда двое или трое выходили и начинали бродить по коридору в халатах нараспашку, с волочащимися по полу поясами. Потом садились, играли в домино и пытались вести беседу, но повторяли отдельные фразы и замечания по нескольку раз. Иногда просто смотрели себе под ноги.

На вторую неделю – кажется, в среду – в мужском отделении случилось довольно необычное происшествие. Вместе с сестрой Дженкинс я осматривал пациента по имени Алан Фостер. Больной страдал от бреда воздействия – он был уверен, что им командует цивилизация рептилий, живущая на кольцах Сатурна. К сожалению, у мистера Фостера образовались пролежни, требовался кожный антисептик. Я положил мазь и марлю обратно на тележку, а сестра Дженкинс стояла у раковины и мыла руки. Потом выключила краны и пересекла комнату. Затем, судя по звукам, начала рыться в каких-то вещах и сердито прищелкнула языком. Я обернулся и увидел сестру Дженкинс на коленях. Она заглядывала под кровать. Вдруг с удивительной ловкостью вскочила на ноги, уперла руки в бока и потребовала:

– Признавайтесь, куда спрятали, мистер Фостер!

– Вы о чем? – спросил пациент.

– Сами знаете, мистер Фостер.

Я кашлянул, давая понять, что тоже не понимаю, о чем речь.

– Кольцо пропало, – объяснила сестра Дженкинс. – Перед тем как мыть руки, я сняла кольцо и положила на тумбочку возле кровати. Возвращаюсь – нет кольца!

– Мистер Фостер, – строго произнес я. – Будьте добры, верните сестре Дженкинс кольцо.

– Я не брал! – ответил тот, показывая пустые руки.

– Кольцо лежало здесь! – Сестра Дженкинс ткнула пальцем в тумбочку. – Вот на этом самом месте.

– Ну не упрямьтесь, мистер Фостер, – произнес я. – Просто скажите, где оно.

Пациент продолжал упорно настаивать на своей невиновности. Я отошел в сторонку и поманил к себе сестру Дженкинс. Когда она подошла, шепотом спросил:

– А вы точно его на тумбочке оставили?

Сестра Дженкинс с обиженным видом ответила:

– Да, мистер Ричардсон. Именно на тумбочке! Мистер Фостер часто что-то делает, а потом говорит, что это не он, а… – сестра Дженкинс устало закатила глаза, – они.

– Ах да, – вздохнул я, вспомнив о расстройстве мистера Фостера.

Напустив на себя суровый вид, я обратился к пациенту:

– Мистер Фостер, если немедленно не вернете кольцо сестре Дженкинс, придется вас обыскать.

Пришлось привести угрозу в исполнение. Мы раздели мистера Фостера, посмотрели под одеялом, простыней, матрасом… Но кольца не нашли. Наконец я заглянул ему в рот. И снова неудача.

– Он его, наверное, проглотил! – воскликнула сестра Дженкинс.

– Да, – сочувственно кивнул я. – Скорее всего, вы правы. Кольцо очень ценное?

– Обручальное.

Я обратился к мистеру Фостеру:

– Боюсь, в ближайшие два-три дня придется запретить вам ходить в туалет. Будете пользоваться горшком.

– Это еще почему? – возмутился мистер Фостер.

– Потому что иначе мы так и не сможем вернуть сестре Дженкинс кольцо.

– Да не глотал я его! – закричал мистер Фостер. Но уверенность на его лице тут же сменилась сомнением. – Хотя… – Глаза блеснули, точно его осенило. – Если они меня заставили…

Похоже, сестра Дженкинс едва сдерживалась. Сделала глубокий вдох, от которого заколыхалась необъятная грудь. У нее будто на лбу было написано: «Ну вот, что я говорила!»

– Пожалуй, нужно увеличить дозу лекарств, – сухо произнес я.

– Доктор Мейтленд точно одобрит, – согласилась сестра Дженкинс, глядя на Фостера так, словно хотела его придушить.

В полдень в столовой подавали обед, там я и познакомился со всеми медсестрами. Джейн Тёрнер обычно сидела с Лиллиан Грей, они вместе проходили практику в больнице Святого Томаса. Мисс Тёрнер и мисс Грей были давние подруги, и частенько слова им были не нужны, хватало обмена многозначительными взглядами. Возможно, кого-то такая привычка и раздражала бы, но подруги проделывали это с таким озорным, ребячливым видом, что мне даже нравилось наблюдать за ними.

Разговоры наши были самые обыкновенные. Обсуждали новые фильмы – «Три убийства», «Доктор в море», «Ребенок за два фартинга», – популярные юмористические программы на радио, места, где можно повеселиться и потанцевать. К моему удивлению, Джейн и Лиллиан бывали почти во всех джаз-клубах Сохо. В отличие от моего предшественника жизнь в Уилдерхоупе девушек явно не тяготила, и я походя упомянул о том, что рассказывал о Палмере Мейтленд. Лиллиан пожала плечами и ответила:

– Он был слишком серьезный. Ну, представляете, наверняка таких встречали. Ходил в поношенном костюме, трубку изо рта не выпускал. – Лиллиан поднесла руку ко рту и сделала вид, будто курит, – сделала потешное, сосредоточенное лицо и начала пыхтеть. Пародия была злая, но забавная. Мы с Джейн рассмеялись. – И вечно сидел у себя. Даже в хорошую погоду за порог не выходил и на выходные никуда не ездил. – Лиллиан снова пожала плечами. – А мы летом отлично время проводили…

– Что делали? – спросил я.

– На велосипедах катались, – ответила Джейн. – Тут есть три велосипеда. Захотите взять, попросите у завхоза, мистера Хартли. Познакомились уже с ним? Добрый старичок, всегда все разрешает. В этих местах кататься хорошо, земля очень ровная.

Лиллиан нанизала на вилку несколько горошин.

– До самого Саусуолда доезжали.

– В Саусуолд?

– Это такой маленький курорт на берегу моря, – пояснила Джейн. – Там отличный пляж. Купаться, правда, редко получается: все-таки север, вода холодная, но немного поплескаться можно. Там есть променад, магазины и волнорез. Раньше по нему можно было гулять, а теперь весь разрушился.

– И пабы там очень уютные, – прибавила Лиллиан.

– Далеко отсюда этот курортный рай? – спросил я.

– Не очень, – ответила Джейн. – Но все-таки на автобусе добираться удобнее.

Тут в столовую вошла сестра Дженкинс и принялась обводить столы суровым взглядом. Джейн взглянула на часы и ойкнула:

– Пора!

Подруги вскочили и поспешили к двери. Они шагали в ногу, бедра синхронно покачивались, а вид соблазнительных выпуклостей заставил меня надолго застыть, глядя девушкам вслед. Я в смущении оглянулся, надеясь, что никто не видел моей слабости. К счастью, сестра Дженкинс была занята своими проблемами.

* * *

Мейтленд оказался верен своему слову – приезжал в Уилдерхоуп не реже раза в неделю, иногда звонил. Не было ощущения, что он меня проверяет, наоборот, судя по всему, Мейтленд хотел убедиться, что я хорошо устроился и всем доволен. Утром, во вторую пятницу после приезда, я обнаружил на полу записку. Ее просунули под дверь. «Я в кабинете. Приходите, как только сможете. Хью». Должно быть, он выехал из Лондона почти ночью. Я вошел в одну из пустых комнат и выглянул в окно. «Бентли» был припаркован снаружи, машину обволакивал густой туман. В этой глуши такой роскошный автомобиль смотрелся немного неуместно.

Завтракать я не стал, сразу отправился к Мейтленду. Похоже, он был рад меня видеть. Мы сидели бок о бок на честерфилдском диване, говорили о медицине, как равные, будто проработали вместе много лет. Мейтленд налил мне чаю и спросил, прочел ли я его рукопись. Да, я прочел, причем очень внимательно.

Конкретные механизмы, обуславливающие положительное воздействие наркоза, пока непонятны, но в своей работе Мейтленд рассказывал, что продолжительный сон может привести к созданию новой, здоровой личности, пусть не сразу, но в будущем. Он утверждал – это то же самое, что ломать кости, чтобы потом они правильно срослись. Смысл электрошоковой терапии как дополнительного компонента лечения состоял в том, чтобы ускорить выздоровление путем избавления от навязчивых мыслей.

Мейтленд положил руки на спинку дивана. Из-за этого создавалось впечатление, будто он занимает больше месте, чем на самом деле.

– Некоторые считают, что электрошоковую терапию нужно запретить, потому что она может вызвать провалы в памяти и оказывает разрушительное воздействие на мозг. Но что, если эти утерянные воспоминания только обостряли состояние пациента? Разве не к лучшему будет избавиться от них? Начать новую жизнь, забыть о болезни, как о страшном сне…

Я высказал некоторые возражения, но Мейтленд нисколько не обиделся. На каждый аргумент он предлагал собственные контраргументы, но, к счастью, атмосфера продолжала оставаться дружеской. Наконец мы обсудили все, что требовалось, и Мейтленд сказал:

– Благодарю за отзыв.

Мне показалось, что он говорит искренне.

Остальную часть утра мы провели в палатах, а после обеда спустились в комнату сна. Теперь я запомнил имена всех шести пациенток – Сара Блейк, Элизабет Мейсон, Мариан Пауэлл, Кэти Уэбб, Изабель Стивенс и Селия Джонс. Кроме имен, дат рождения и диагнозов, я ничего о них не знал. Давление, пульс, дозы лекарств – все было записано самым скрупулезным образом, но только не биографии. Я хотел больше узнать об этих женщинах – кто они такие, что за люди. Но когда попытался расспросить Мейтленда, он снова ушел от ответа. В голосе слышалось раздражение, и я счел за лучшее оставить эту тему. Мейтленд уверял, что биографии не имеют никакого значения. Главное – методы терапии.

В послевоенные годы таких людей, как Мейтленд, было много – все стремились отойти от прошлого, как исторического, так и личного. Никому не хотелось копаться в бессознательном, разбирать старые страхи. Этого им хватило, теперь они жаждали начать с чистого листа.

Одна из пациенток, Элизабет Мейсон, говорила во сне, и ночная сестра записала ее слова: «Ни за что не сниму. Нет. Он сейчас придет». На первый взгляд – полная бессмыслица, но вдруг эти разрозненные фразы стали бы понятнее, если бы я что-то знал о пациентке? Мейтленд назначил ей четыреста миллиграммов амилбарбитурата натрия, затем указал на лицо Элизабет Мейсон.

– Видите? – сказал он. – Трещинки на коже, расходятся от уголков рта. Ангулярный стоматит. Распространенное осложнение при наркозе, но дело можно легко поправить при помощи курса витамина Б.

Перед уходом Мейтленд остановился в дверях и удовлетворенно вздохнул, как гурман после сытного обеда. Повернулся ко мне и спросил:

– Закурить не желаете?

– Почему бы и нет?

– Пойдемте на воздух.

Запах комнаты сна был очень навязчив – он будто прилипал к одежде и оставался в носу, поэтому перспектива прогуляться могла только радовать.

Стоя рядом с «бентли», мы курили и любовались суровой красотой пейзажа. Вдалеке около засохшего папоротника показалась лань. Она замерла, опасаясь, что мы можем представлять угрозу, а затем метнулась вниз по склону, ведущему к болотам.

– Хотел спросить, – начал Мейтленд. – Вы не могли бы осмотреть одну потенциальную пациентку?

– Конечно.

– Нет, пока не нужно. Я скажу когда. Только придется пожертвовать выходными. Тут неподалеку, в деревне, живет одна женщина, – Мейтленд указал в сторону Данвича, – Хильда Райт, страдает от кататонической шизофрении. Уже несколько лет лежит в постели, за это время ни слова не сказала. До июля содержалась в частной больнице, но родные больше не могут себе позволить платить за нее. Сейчас за ней присматривает сестра, иногда приходит сиделка. – Мейтленд выдул в воздух облачко дыма и задумчиво проговорил: – Многие возмущались, когда узнали, что в Уилдерхоупе будут лечить душевнобольных. Если примем местную жительницу, это пойдет на пользу нашей репутации.

Я вспомнил, как мой попутчик в поезде говорил, что люди не хотят жить рядом с «дурдомом».

– Думаю, мы сможем ее принять.

Мейтленд бросил окурок на землю и раздавил каблуком.

– Знал, что вы меня поймете. Обострять отношения с местными ни к чему.

* * *

В мужском отделении все пациенты вели себя мирно, кроме Майкла Чепмена, которого снова охватило беспокойство. У всех пациентов психиатрической больницы грустные истории, но история Чепмена особенно огорчала. Он был из простой семьи, но обладал ярко выраженными способностями к математике. Получил стипендию и поступил в Кембридж, но во время подготовки к выпускным экзаменам у студента произошел первый «нервный срыв». Им овладели мрачные мысли, Чепмен подозревал, что один из преподавателей, известный логик, ворует его идеи. Местный врач поставил диагноз мономания, и Чепмена отослали домой, где он проходил лечение амбулаторно. Выздоровление шло медленно, к тому же начались трудности с концентрацией. В Кембридж вернуться Чепмен не мог и устроился клерком в бухгалтерию. Через год он снова начал вести себя странно, в результате чего был уволен. Обнаружили блокнот, в который Чепмен записывал все действия и передвижения коллег – в подробностях. После этого бедняга ни на одной работе больше пары недель не держался, ему казалось, что коллеги плетут против него заговор. С тех пор вся жизнь Чепмена проходила в больницах.

Такое многообещающее начало – и вдруг болезнь. Его история пробуждала во мне особое сочувствие. До чего же мне повезло родиться с правильным химическим балансом в мозгу, иначе моя собственная карьера кембриджского студента закончилась бы точно так же. Такие люди, как Чепмен, лишний раз доказывают, как слепа и равнодушна судьба. Биологическая ошибка может перечеркнуть и блестящие задатки, и тяжкие труды.

Я мог бы дать Чепмену еще амитала натрия, но он в последнее время и так принял уже много, поэтому на этот раз я решил воздержаться. Вместо этого постарался успокоить пациента, говоря с ним спокойно и весело, – многие врачи время от времени прибегают к этому средству.

Чепмен тяжело дышал, на лбу выступил пот.

– Меня накажут? – спросил он.

– Нет, – ответил я. – С чего вы взяли?

Чепмен проигнорировал вопрос и стал заламывать руки, повторяя, все тише, одну и ту же фразу:

– Что я натворил? Что я натворил?

– Ничего не натворили, наказывать вас не за что, – с наигранной бодростью ответил я.

Чепмен начал грызть ногти.

– Что вас тревожит?

Чепмен развернулся на каблуках, в два шага добежал до окна и прижался лбом к металлическим прутьям.

– Мне здесь не нравится.

– Может, сыграем в шахматы? Вы ведь умеете играть в шахматы, мистер Чепмен?

Он порывисто вздохнул, будто шарик, из которого выпустили воздух.

– Раньше умел.

– Тогда пойдемте в комнату отдыха.

– Ну, не знаю…

– Давайте начнем, а если дело не пойдет, сразу закончим.

Чепмен с подозрительным видом оглянулся по сторонам.

– С чего это вдруг вы меня в шахматы играть зовете?

– Просто подумал, вдруг это вас успокоит.

Чепмен пристально вглядывался в мое лицо и наконец спросил:

– Что вы думаете о Ботвиннике?

– О ком?

– О Михаиле Ботвиннике.

– Извините, мистер Чепмен, в первый раз слышу это имя.

– Он чемпион мира.

Чепмен прищурился, будто ожидая ответа. Я молчал. Тогда он снова подошел к окну, но на этот раз спиной ко мне старался не поворачиваться, из-за чего едва не споткнулся. Потом сказал:

– Особенность игры Ботвинника – в стратегической сложности. Некоторые считают его репертуар ограниченным, особенно на первых ходах, но финалы всегда выдающиеся. К тому же дебют ферзевой пешки – его конек, а во французской защите никто с Ботвинником не сравнится.

– Мистер Чепмен, – успокаивающе произнес я. – Боюсь, вы переоцениваете мои познания в игре. Я играю редко, для удовольствия…

– Это вы мне так говорите.

– В каком смысле? – Чепмен упрямо поджал губы.

– Мистер Чепмен?

– Он вас послал, да?

– Кто?

– Ботвинник, кто же еще?

– Если вы думаете, что я знаком с чемпионом мира по шахматам, то очень ошибаетесь.

– Передайте, что мне все известно про его замыслы.

– Ничего я ему передать не могу, потому что, повторяю, мы с Ботвинником незнакомы.

Злость Чепмена сменилась растерянностью.

– Незнакомы?

– Нет.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– И он не просил… – Чепмен рассеянно умолк. Почесал голову и озадаченно заморгал.

– О чем? – уточнил я.

Чепмен покачал головой.

– Не важно, – пробормотал он. – Так, недоразумение.

Я решил напомнить о своем предложении:

– Ну так что, будете играть?

– Хорошо. Только во время игры никаких записей не делайте.

– Обещаю, мистер Чепмен.

Вместе мы прошли в комнату отдыха. Кроме нас, там никого не было. Под потолком виднелась деревянная обшивка, узорчатые обои снизу были темно-коричневыми, сверху – бутылочно-зелеными. Получилось мрачновато. Посреди круглого стола стояла ваза с засохшими цветами, об одно из стекол билась осенняя муха. Я выдвинул Чепмену стул, и он сел, однако продолжал нервничать.

Шахматы держали в шкафу, там же лежали и другие игры – «Монополия», «Змеи и лестницы». Оглядев полки, нашел деревянную коробку с фигурками и потертую старую доску, затем отнес ее к столику. Подбросили монетку, ходить первым выпало мне. Я двинул вперед одну из пешек, Чепмен глубоко задумался – тер щетину на подбородке, издавал глухое сосредоточенное мычание и только через несколько минут ответил точно таким же ходом.

Учитывая, с каким знанием дела он высказывался о Ботвиннике, я думал, что Чепмен – хороший игрок. Но на самом деле играл он крайне слабо. Печально было видеть, как человека такого ума и талантов ставят в тупик мои простенькие ходы. Я нарочно поддался, пожертвовав Чепмену слона, потом коня, и едва сдержал улыбку, когда он поглядел на меня свысока, воображая, будто ловко обхитрил.

От скуки я стал глазеть по сторонам. Камин представлял собой внушительное зрелище – каменная конструкция, покрытая резными завитками и цветами. У стены стояла тиковая радиола, а рядом лежала стопка пластинок, к которым явно редко притрагивались. На ковре чернели прожженные окурками дыры.

Я снова взглянул на доску. За это время Чепмен поставил одного из своих коней за другим, в результате чего открыл мне свободный доступ к ладье, но мне духу не хватило воспользоваться его ошибкой. Вместо этого я пошел королевой по диагонали – просто так, безо всякой цели.

– Доктор Ричардсон? – Чепмен уставился на меня круглыми глазами.

– Да?

– Зачем вы по ночам двигаете мою кровать?

– Я не двигаю.

– Значит, медсестры. Зачем они это делают?

– Ничего они не делают, мистер Чепмен.

– Я им говорю, чтобы прекратили, а они не слушают.

– Вам, наверное, приснилось, мистер Чепмен. Медсестры не стали бы двигать кровать, пока вы в ней спите.

– Я от этого просыпаюсь.

Я указал на доску:

– Ваш ход, мистер Чепмен.

Он изучал фигуры минуты две, не меньше, и наконец переставил ладью на безопасную позицию. На губах проступила дрожащая улыбка, но уже через секунду ее сменило привычное выражение беспокойства и подозрительности.

Глава 4

В субботу утром меня сменил Стюарт Осборн, врач из Саксмандема. В прошлые выходные дежурил его коллега, Кеннет Прайс.

Осборн был на несколько лет старше меня и выглядел настоящим франтом. Вылитый Ретт Батлер из «Унесенных ветром» в исполнении Кларка Гейбла – те же волнистые черные волосы и тонкие усики. Но впечатление портил вялый, выдающий слабый характер рот. Мы пожали друг другу руки, обменялись любезностями. Оказалось, он тоже работал в больнице Ройал-Фри, но, видимо, до меня. Осборн поздравил меня с назначением, мы обсудили трудных пациентов. Чем дальше, тем больше меня раздражала его манера говорить. Казалось, он едва сдерживал ухмылку. В голосе постоянно звучала насмешка. Видимо, Осборн один из тех хамов, которым сходят с рук самые беспардонные замечания, – они попросту все обращают в шутку. В женском отделении Осборн позволил себе критиковать меня в присутствии медсестры, но не успел я дать достойный ответ, как он засмеялся и прибавил:

– Извините, старина, просто неудачно пошутил. Не обижайтесь.

Можно было только порадоваться, что он у нас не работает.

Погода оставляла желать лучшего, но я все равно решил прогуляться. За больницей я обнаружил дорожку, ведущую к морю. Тропинка была такая крутая, что я несколько раз чуть не упал. Море, как всегда, было бурным, волны с грохотом накатывали на усыпанный галькой берег. Я поднял камешек и бросил в воду. И снова меня удивил необычный цвет – мрачный, коричневый… Несмотря на брызги и пену, запаха соли совсем не чувствовалось. А жаль, целительный морской воздух хорошо способствует выздоровлению. Я поднялся на высокий склон, отделявший берег от болота, и побрел на юг. Равнина тянулась насколько хватало глаз. В небе неслись тяжелые тучи, сквозь которые изредка проглядывали лучики солнца. Но, к сожалению, просветы быстро исчезали, и снова все окутывала серая дымка.

Я задумался, что выбрать – пойти дальше по берегу, к Альдебургу, или свернуть направо, к болоту. И выбрал второй вариант.

Место было унылое, кругом ни одного деревца. Прошел мимо прибрежного шлюза со ржавыми металлическими колесами и длинными, прямыми дренажными трубами. Перевернутая старая шлюпка почти полностью сгнила. Вдалеке заметил двух тощих пони и маленькое стадо коров. Где-то раздавалась печальная птичья трель. Я продолжил путь и набрел на деревянные мостки. Доски были мокрые и скрипели при каждом шаге. Но хлипкость конструкции меня не смутила, и по ним я дошагал до болотистых низин. По краям бродили птицы с длинными клювами. Разглядеть крышу, трубы и башни Уилдерхоупа отсюда можно было только смутно. Я забрел дальше, чем собирался. Почувствовав, что замерз, решил вернуться.

Остаток выходных провел у себя. Помощница миссис Хартли носила мне еду. Я прекрасно отдохнул – читал, писал, слушал радио. Прошедшие две недели были очень трудные, намного труднее, чем я ожидал. Только полностью расслабившись, я понял, как был напряжен и взвинчен. В последнее время часто болела голова.

В воскресенье вечером я снова приступил к своим обязанностям. Осборн сообщил, что за выходные «обошлось без происшествий». Мы разговаривали около двадцати минут, и за это время мое первое впечатление о нем к лучшему не изменилось. Этот человек просто выводил меня из себя. Во время нашего разговора мимо прошла Джейн Тёрнер, и Осборн подтолкнул меня локтем:

– Работать с сестрой Тёрнер всегда приятно.

Он явно ждал ответа, какой-нибудь вульгарной ремарки про хорошенькое личико или аппетитную фигурку, но я промолчал. Уходя, Осборн вдруг обернулся:

– Ричардсон, вы в гольф играете?

– Нет.

– Жаль. – Он взмахнул невидимой клюшкой. – А то помог бы записаться в наш клуб. Я как раз отвечаю за набор новых членов. Смотрите, совсем одичаете, как Палмер. Сделал дело – гуляй смело!

Не успел я придумать язвительный ответ, как Осборн снова засмеялся:

– Ладно, увидимся!

Сказать, что я был рад его уходу, значит не сказать ничего.

* * *

Джейн Тёрнер была в мужском отделении. Я позволил себе сесть на ее стул и сделал вид, будто обнаружил что-то интересное в карточке Алана Фостера.

– Доктор Осборн уже ушел? – спросила Джейн.

– Да, – ответил я. – А что?

– Так, ничего…

Я внимательно посмотрел на нее.

– Он очень… – я умолк, подбирая слово, – непосредственный.

Последнее прилагательное я произнес с язвительным презрением, давая понять, на что намекаю.

Она оглянулась по сторонам, будто боясь, как бы кто не услышал.

– Лиллиан думает, что он элегантный.

– Элегантный! – Я повторил это слово намного громче, чем собирался.

Джейн присела на край стола и положила ногу на ногу.

– Понятно, почему она так считает. Он галстук носит и все в таком духе…

– А вы что думаете?

– О докторе Осборне? На мой вкус, слишком самовлюбленный.

– Согласен.

– И все-таки иногда с ним бывает весело. Не то что с другим врачом из Саксмандема.

– С Кеннетом Прайсом? Мне он понравился.

– Да, он человек неплохой, но… – Джейн нахмурилась.

– Скучный?

– Или просто очень застенчивый. – Джейн посмотрела, чью карточку я читаю. – Алан Фостер?

– Да. А почему ничего не написано про кольцо сестры Дженкинс?

– Потому что оно так и не вышло. Вчера сестра Дженкинс даже слабительное ему дала.

– Серьезно?

– А толку никакого.

– Ничего, выйдет, куда ж оно денется?

Джейн рассмеялась – у нее был красивый, музыкальный смех – и отошла от стола. Я встал и предложил ей освободившийся стул.

– Как провели выходные? – спросила Джейн.

– Хорошо. Погулял по берегу, был около болот.

– Звучит не слишком захватывающе.

– Пожалуй.

Джейн заправила выбившуюся прядь светлых волос за безупречное ушко.

– Летом здесь намного лучше.

Она продолжала легко и непринужденно болтать, скоро невинный разговор перешел в легкий флирт. После девяти я наконец заставил себя соблюсти приличия и нехотя потащился прочь.

Прежде чем подняться к себе, решил проверить, все ли в порядке в комнате сна. Дежурила практикантка, Мэри Уильямс. Когда я вошел, она отчего-то застыла и уставилась на меня. Девушка выглядела обеспокоенной, даже напуганной, пока не разглядела, что это я. На ее лице отразилось облегчение, Мэри Уильямс широко улыбнулась. Должно быть, боялась, что пожаловала строгая сестра Дженкинс. Я подошел к ее столу, она уважительно поднялась со своего места и поправила нагрудник.

– Добрый вечер, Мэри.

– Добрый вечер, доктор Ричардсон.

– Давно дежурите?

– С обеда.

– Проблем никаких?

– Изабель Стивенс вела себя немного беспокойно, но сейчас затихла.

– Вы сделали запись в ее карте?

– Да. Конечно.

В голосе звучало возмущение. Практикантка тут же смущенно покраснела.

Я дотронулся до ее руки и сказал:

– Не переживайте, Мэри. Вы, наверное, устали. Одна из пациенток воскликнула:

– Не надо! Не надо! Очень прошу… нет…

Мы с Мэри переглянулись, но ничего не сказали.

Я, как обычно, прошел вдоль кроватей, заглянул в карточки, проверил, всем ли дали нужные дозы лекарств, отметил, что нужно провести электрошоковую терапию Селии Джонс, женщине средних лет с короткими кудрявыми волосами и круглым лицом. Глаза ее быстро вращались под закрытыми веками – пациентке явно снился сон. Я уже собирался уходить, когда на смену Мэри Уильямс пришла другая медсестра. Мы с практиканткой покинули комнату вместе.

Я хотел пропустить Мэри вперед, но она из вежливости отказалась. Мы прошли половину лестницы, когда раздался звук, похожий на вскрик. Я остановился и обернулся. Мэри смотрела вниз, держась рукой за грудь.

– Мэри! – окликнул я.

Посмотрел ей в лицо и заметил, что шапочка съехала набок.

– Извините, доктор Ричардсон.

Она обернулась в сторону комнаты сна и что-то пробормотала дрожащим голосом. Я ни слова не разобрал. Даже в тусклом свете было видно, что практикантка напугана.

– Мэри, – настаивал я, – что случилось?

Она несколько раз беззвучно открыла и закрыла рот, потом наконец выпалила:

– Ногу подвернула.

Наклонилась и принялась ощупывать щиколотку. Я предложил ей руку.

– Обопритесь на меня.

Ничего не ответив, она устроила целое представление – сделала вид, будто проверяет, может ли ступать на пострадавшую ногу.

– Нет, я могу идти. Все нормально. Да.

– Давайте я посмотрю.

– Нет. Ни к чему вам беспокоиться из-за пустяков. – Мэри попыталась улыбнуться. – Сделала из мухи слона…

– Ну, как хотите… – ответил я. – Уверены?

– Да, – подтвердила она. – Уверена.

Мы поднялись наверх, Мэри пожелала мне спокойной ночи, вышла и заперла за собой дверь. Хотя Мэри была местная, ей предоставили комнату в перестроенной конюшне, как и остальным медсестрам. Пальто она с собой не взяла – значит, скорее всего, собиралась ночевать там. Я прислушался к ее удаляющимся шагам. Ничто в уверенной, четкой поступи не указывало на то, что девушка подвернула ногу. Вскоре шаги стихли, и повисла тишина, в которой ощущалось что-то многозначительное. Я прислушался, сам не зная, чего ожидаю услышать. И все же стоял и слушал.

Глава 5

На следующей неделе я часто виделся с Джейн Тёрнер, мои чувства к ней становились все сильнее. Я с нетерпением ждал каждой новой встречи. К счастью, похоже было, что мне отвечают взаимностью. В моем присутствии она всегда вела себя оживленно и подходила так близко, что я ощущал аромат ее духов. И все же я сомневался, разумно ли заводить отношения с коллегой. Если ничего не получится или – еще хуже – мы поссоримся, можно сильно осложнить друг другу жизнь.

Я сидел вместе с Джейн и Лиллиан в столовой. Оказалось, на выходные они планируют вылазку в Саусуолд.

– Прогноз погоды очень хороший, – сказала Джейн. – Надо пользоваться, пока совсем не похолодало.

Лиллиан оторвалась от пюре и спросила:

– А у вас какие планы на выходные?

– Да в общем-то никаких, – грустно признался я.

– Так поедем вместе.

Я засомневался было, прилично ли это, но одного взгляда на Джейн хватило, чтобы решиться. В ее взгляде читалось столько ожидания, что отказать было бы по меньшей мере малодушно.

– Н-ну… – замялся я, – если вы не против…

– Конечно, не против, – сказала Лиллиан. – Доедем на велосипедах до Уэстлтона и там сядем на автобус.

Целый день вместе с Джейн! На этой неделе сконцентрироваться на работе было труднее, чем обычно, а когда я пытался закончить статью о завершающей стадии эксперимента в Эдинбурге, никак не мог сосредоточиться. Вместо того чтобы работать, курил одну сигарету за другой и слонялся по коридору, пока не пришло время ложиться спать. Утром в субботу мы с Джейн и Лиллиан взяли у мистера Хартли три велосипеда и поехали через вересковую пустошь. Погода была облачнее, чем мы надеялись, но достаточно теплая для этого времени года. До Уэстлтона доехали быстро. Владелец паба, давний знакомый Джейн и Лиллиан, позволил оставить велосипеды у него в сарае. К счастью, автобус приехал вовремя, и, когда мы прибыли на место, облака рассеялись, и ярко сияло солнце.

Саусуолд оказался милым приморским городком и обладал особым провинциальным обаянием, пусть его и можно было назвать сонным. Зато не было всяких сомнительных заведений, которые в изобилии встречаются в курортных городах. Вдоль боковых улиц выстроились старомодные коттеджи, а вокруг широкой зеленой лужайки стояли более фешенебельные резиденции с балконами из кованого железа и высокими, элегантными окнами. Достопримечательностей было две – внушительная средневековая церковь с каменными стенами и действующий маяк. На плоском травянистом участке рядом с берегом размещались шесть восемнадцатифунтовых пушек, нацеленных в море. Место называлось вполне предсказуемо – Пушечный холм.

Мы пообедали в отеле и, откровенно говоря, слишком много выпили. В конце трапезы Лиллиан поднялась со стула и сказала, что хочет сделать кое-какие покупки.

– Через час встретимся у пирса, – весело прибавила она.

После ухода Лиллиан мы с Джейн вернулись к Пушечному холму и сели на скамейку. Она надела темные очки. В них Джейн выглядела очень стильно, по-европейски.

Я завел разговор о ней, хотел узнать больше, и Джейн сразу раскрылась. Мать у нее – учительница, живет на севере Лондона. Отец, фармацевт, умер, когда Джейн было всего тринадцать. Сообщила она об этом достаточно спокойно, без особых эмоций. Хотя отец умер молодым, мать с дочерью без гроша не остались. О них позаботился богатый дядя. Джейн рассказывала о практике в больнице Святого Томаса, о том, как познакомилась с Лиллиан и как они здорово веселились на фестивале Британии, об отличном отпуске в Уэльсе с двоюродными братом и сестрой, Невиллом и Ванессой, и своих планах поступить на курсы вождения. Джейн делилась со мной всеми этими историями легко и непринужденно.

Между тем я загляделся на окружающий пейзаж, надо заметить весьма странный. Разительный, неестественно яркий контраст между коричневым морем и голубым небом невольно притягивал взгляд. На ветру полоскался флаг, по небу безупречно ровным клином летела стая длинношеих птиц. Между тем что-то изменилось, но я не сразу сообразил, что именно. Джейн замолчала. Я повернулся к ней, и в этот самый момент она тоже повернулась ко мне. Помню свое крошечное отражение в стеклах очков, и вдруг оно начало увеличиваться, становилось все ближе и ближе, пока мы не слились в поцелуе.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, Джейн сняла очки. Ярко-зеленые глаза светились, будто прозрачные стекла витража.

При других обстоятельствах я бы, может, и решил вспомнить старомодные предрассудки и извинился за то, что воспользовался ее беспомощностью. Надо же дать леди возможность пойти на попятную. Но в этот раз было понятно, что оба мы хотим одного и того же. Отрицать это – наглая ложь. Мы снова начали целоваться и не отрывались друг от друга до тех пор, пока Джейн не взглянула на часы и не произнесла со вздохом:

– Лиллиан…

Мы шагали по променаду мимо выкрашенных в яркие цвета пляжных домиков и держались за руки. Только когда приблизились к низкому, полуразрушенному волнорезу, это зрелище заставило спуститься с облака, на котором мы вместе парили. Мимо прошла светловолосая девочка с глазированным яблоком в руке. На солнце оно будто светилось изнутри, как драгоценный камень. Вдалеке я разглядел два мощных танкера.

– А вот и Лиллиан, – произнесла Джейн.

Она стояла к нам спиной.

– Как ты думаешь…

Договаривать не понадобилось.

– Конечно, не надо, – ответила Джейн, выпуская мою руку.

* * *

В понедельник вечером позвонил Мейтленд.

– Джеймс? Это Хью. – Не помню, в какой именно момент это произошло, но мы начали звать друг друга по имени. – Как дела?

– Все в порядке.

– Проблем никаких?

– Нет.

– Вот и хорошо. А теперь слушайте. Приеду завтра утром. На этой неделе в Лондон приехал Вальтер Розенберг, очень хочет посмотреть Уилдерхоуп.

– Вальтер Розенберг?

– Старый друг.

Где-то я слышал это имя.

– Тот самый Розенберг, который работал с Калиновским?

Именно Калиновский способствовал тому, что электрошоковая терапия начала применяться в США.

– Да, у них было несколько важных совместных проектов. – Мейтленд замолчал. Я услышал, как он прикуривает. – Хочу, чтобы вы обязательно присутствовали, когда я буду показывать ему больницу.

Мы немного поговорили о Розенберге. Этот человек возглавлял крупную психиатрическую клинику на Лонг-Айленде.

– Пятнадцать тысяч мест! – воскликнул Мейтленд и издал горький смешок. – Да, в Америке все по-другому. Боюсь, если мы не последуем их примеру, так и будем вечно плестись в хвосте. – Затем уже более веселым тоном прибавил: – Господи! Уже так поздно? У меня ведь ужин в клубе. Увидимся завтра.

На следующее утро я пересек коридор и выглянул в окно, выходящее на запад. «Бентли» Мейтленда уже стоял на подъездной дорожке. Я позавтракал в столовой и быстро проделал обход, чтобы в последний раз убедиться, что все нормально. Когда я снова выглянул в окно в половине одиннадцатого, рядом с «бентли» появился длинный, будто катафалк, «ягуар». Рядом стоял шофер, прижав к уху транзисторный приемник.

Я вернулся в мужское отделение и стал читать новые записи. И тут сообразил, что обручальное кольцо сестры Дженкинс так и не нашли. Несомненно, разыскивать драгоценность среди чьих-то фекалий – занятие не из приятных. Должно быть, практикантка хотела покончить с неприятной работой как можно скорее и не слишком старалась. В таком случае драгоценное кольцо сестры Дженкинс затерялось в глубинах канализационной системы. Я как раз думал об абсурдности ситуации, когда подошла новая медсестра, только что из Лондона, и сказала:

– Извините, доктор Ричардсон, доктор Мейтленд ждет вас у себя в кабинете.

Я поспешно вернул карточку обратно в шкаф и поднялся наверх.

Мейтленд, как всегда, приветствовал меня крепким рукопожатием:

– Проходите, Джеймс.

Я ожидал увидеть одного визитера, но на честерфилдском диване сидели двое мужчин. Пожилого я узнал сразу же – это был один из американских коллег с фотографии в кабинете Мейтленда. Теперь он выглядел старше лет на десять, однако сохранил стройность и подтянутость, лицо покрывал ровный загар. Другой был намного моложе – атлетического телосложения и с квадратной челюстью. Волосы были подстрижены настолько коротко, что на первый взгляд он казался лысым. Сначала меня представили Вальтеру Розенбергу, затем его спутнику, Баку Страттону, – как оказалось, он работал в американской фармацевтической компании.

Мейтленд и Розенберг говорили не умолкая. И все же я не чувствовал себя лишним. Мне нравилось просто сидеть и слушать. Истинная привилегия наблюдать, как два гиганта психиатрии ведут дискуссию, обмениваются идеями. Через некоторое время я подошел к столу Мейтленда, чтобы принести Розенбергу чистую пепельницу, и увидел, что нижний ящик серого картотечного шкафчика приоткрыт. Внутри лежало несколько папок. Мельком я разглядел одно из имен. На папке было крупными буквами написано: «Кэти Уэбб».

Розенберг оказался прекрасным рассказчиком, особенно хорошо ему удавались смешные истории. Я как раз смеялся над одной из шуток гостя, когда Мейтленд вдруг попросил меня рассказать об эдинбургских исследованиях. Особенно его интересовал последний эксперимент, когда выяснилось, что даже в спящем состоянии мозг реагирует на эмоционально значимые стимулы. Например, стоило прошептать имя жены или мужа испытуемого, и электроэнцефалограмма мгновенно отражала повышенную активность, даже если человек глубоко спал. Молчавший до этого момента Страттон вдруг оживился и начал задавать очень конкретные, специальные вопросы. Мне показалось странным, что сотрудник фармацевтической компании так много знает об исследованиях сна.

– Эти результаты уже опубликованы? – спросил Розенберг.

– Нет, – ответил я. – Статья пока в работе.

– Буду очень благодарен, сэр, если пришлете мне копию, – проговорил Страттон и достал из кармана визитку.

Я не привык, чтобы ровесники обращались ко мне так уважительно, и немного смутился. На карточке было написано только имя и адрес: Восточная Сорок вторая улица.

– Что ж, джентльмены, – Мейтленд хлопнул в ладоши, – начнем, пожалуй?

Все закивали, и мы вышли в коридор. На площадке Мейтленд остановился и провел ладонью по резным перилам.

– Считается, что эти замечательные зверушки выполнены самим Робертом Гринфордом, другом Уильяма Морриса. Он тоже входил в братство прерафаэлитов.

Внизу мы встретили Хартли, он как раз протирал перила какой-то прозрачной маслянистой жидкостью. Хартли стоял на коленях с тряпкой в руке, но при нашем приближении встал по стойке «смирно», будто солдат, и почтительно склонил голову. На первом этаже Мейтленд указал на доспехи и сообщил, что это вещь начала пятнадцатого века. Сначала мы зашли в мужское отделение, потом в женское, но главным пунктом программы была комната сна. В ней мы и пробыли дольше всего – больше часа.

Розенберг задавал многочисленные вопросы о лекарствах и витаминах, спрашивал, не используем ли мы инсулин для повышения аппетита. Он обходил кровати кругом, вглядывался в лица пациенток, время от времени слушал им сердце при помощи стетоскопа. Мне не понравилась такая хозяйская бесцеремонность, и я не мог дождаться, когда он наконец оставит их в покое. Страттон встал в тени, прислонившись к стене, расставив ноги и убрав руки за спину. Был час дня – пора будить и кормить пациенток. Розенберг пожелал остаться и посмотреть.

Сестра Дженкинс с обычной четкостью руководила всей сложной процедурой – подъемом, кормлением, приемом лекарств, походом в туалет. Когда пациентки ели, Розенберг попытался разговорить Кэти Уэбб. Представился и попросил ее решить простой арифметический пример, но девушка сосредоточила все внимание на вилке, на него даже не взглянула.

– Да, – произнес Розенберг, повернувшись к Мейтленду. – Наши точно такие же.

– Ваша группа давно лечится? – спросил Мейтленд. Так он их всегда называл – группой.

– Пять месяцев, – ответил Розенберг.

Мейтленд вздрогнул от неожиданности.

– Пять месяцев?

– Да. Впрочем, не подряд – пришлось сделать большой перерыв, – подтвердил Розенберг. – Не все идет по плану. Двоих мы потеряли.

– Проблемы с кишечником?

– Нет, легочная инфекция. Вот такая неудача.

Мейтленд кивнул.

– А в следующий раз сколько будет длиться терапия?

– Посмотрим, сколько понадобится, – ответил Розенберг. – Я вам сообщу, как идут дела.

Когда все пациентки снова уснули, Мейтленд похвалил сестру Дженкинс.

– Отличная работа, – тихо произнес он.

Снова Мейтленд говорил и действовал четко, по-военному. Американцы направились обратно в кабинет вместе с ним, я же вернулся в комнату сна. На прощание Розенберг сжал мою руку и проговорил:

– Будете когда-нибудь в Нью-Йорке – сразу звоните. – Глаза его светились живым умом.

Я поблагодарил за приглашение.

В половине четвертого «ягуар» все еще стоял около больницы. Но, когда я выглянул в окно два часа спустя, обе машины уже уехали.

Тем вечером я сидел возле бюро и пытался закончить статью, но остался недоволен написанным. Язык был слишком сух, предложения отрывисты – текст читался трудно. К тому же разболелась голова – видимо, из-за тщетных попыток сосредоточиться. Я закурил сигарету и подумал о Джейн. Закрыл глаза, и наш поцелуй предстал передо мной во всех подробностях. Я вновь ощутил вкус ее губ, запах ее духов.

После поездки в Саусуолд нам всего один раз удалось поговорить наедине. Я предложил снова встретиться в выходные, но Джейн уже пообещала матери, что навестит ее в Лондоне. Джейн крепко сжала мою руку и сказала: «Ничего. Мы обязательно справимся». Правда, я не совсем понял, о чем она.

От мощного порыва ветра задрожали оконные стекла. Я решительно перечеркнул только что написанные два абзаца. Затушил сигарету и убрал бумаги в нижний ящик. Резерпин был все еще там. Руки не доходили выбросить. Я взял таблетки, повернулся к мусорному ведру, но почему-то передумал и положил лекарство на место. Посмотрел на часы. Было половина двенадцатого.

Зевая, прошаркал по коридору и добрался до спальни. Нащупал в темноте выключатель. Раздался тихий щелчок, и комнату озарил свет. Вот большая металлическая кровать, комод, массивный платяной шкаф. А посередине ковра, примерно в ярде от меня, поблескивал какой-то маленький предмет. Я присел на корточки.

– Это же…

Я и сам не заметил, как произнес эти слова вслух, голос звучал неестественно громко.

Я поднял предмет и положил на ладонь. Это было обручальное кольцо. Я попытался надеть его на указательный палец, но мне оно было мало. Вне всяких сомнений, кольцо женское.

Неужели я стал жертвой розыгрыша? У Хартли есть запасной ключ… Но я тут же сообразил, что ни он, ни сестра Дженкинс не похожи на любителей подобных забав. К тому же трудно представить, чтобы эти двое что-то делали вместе. Может, сестра Дженкинс приказала Хартли подбросить кольцо ко мне в комнату, чтобы потом обвинить меня в краже? Нет, это какая-то глупость. В голову приходил один вариант за другим, и все одинаково нелепые. Оставалось одно: Алан Фостер спрятал кольцо сестры Дженкинс в заднем кармане моих брюк, а сегодня утром, когда я одевался, оно выпало. Тот факт, что я не почувствовал кольцо в собственном кармане, только лишний раз доказывал, как я замотался на работе.

Я уже хотел звонить сестре Дженкинс, чтобы сообщить, что кольцо найдено, однако решил, что не стоит говорить ей правду. Чего доброго, подумает, что я слишком рассеянный, или обвинит в халатности. А потом еще поделится наблюдениями с Мейтлендом. Как следует поразмыслив, я решил сочинить какую-нибудь историю, чтобы не выставить себя с неблаговидной стороны. Положил кольцо на тумбочку и откинул с кровати покрывало.

Лежа в постели, я слушал шум моря и вспоминал поцелуй с Джейн. Вскоре могучие волны унесли меня в океан сна.

«От доктора Джозефа Грейсона

Отделение психологической медицины

Королевская лондонская больница

Уайтчепел

Лондон E1

23 июня 1955 года

Доктору Хью Мейтленду Отделение психологической медицины Больница Святого Томаса Лондон SE1

Уважаемый доктор Мейтленд! Спасибо, что согласились принять пациентку, о которой мы с вами вчера говорили по телефону, – мисс Изабель Джойс Стивенс (дата рождения – 12.10.1929, адрес – Олд-Элмс-Хаус, 28, Роуп-стрит E2). Я наблюдаю ее уже пятнадцать месяцев и хотел бы услышать ваше мнение относительно того, что следует предпринять в дальнейшем. Пациентке двадцать шесть лет, но за свою короткую жизнь она успела обзавестись сразу многими диагнозами, причем некоторые довольно необычные. Среди них – маниакально-депрессивный психоз, меланхолия и катоптрофобия. Мое мнение таково: пациентка страдает от тяжелой формы маниакально-депрессивного состояния с ярко выраженными психотическими расстройствами.

Вот биография пациентки. Отец ее во время войны получил тяжелое ранение и работать не может. Мать – швея, работает на одежной мануфактуре в Бетнал-Грин. Есть сестра Мод, младше на три года. Мисс Стивенс родилась недоношенной и развивалась медленно. Говорить и ползать начала очень поздно, в начальных классах часто пропускала занятия из-за слабых легких. Правда, со временем нагнала сверстников и, закончив школу, устроилась на работу официанткой в кафе.

Но, когда девушке исполнилось девятнадцать лет, характер ее изменился: она становилась то крайне апатичной, то, наоборот, порывистой. Кроме того, у мисс Стивенс развился страх перед зеркалами, она заставила родителей прикрыть все отражающие поверхности в доме. Когда спрашивали, чего именно она боится, девушка ничего вразумительного ответить не могла. Ею занимался семейный врач, доктор Флетчер, большой поклонник Фрейда и психоанализа, но, как и следовало ожидать, его методы лечения желаемого эффекта не оказали. Мисс Стивенс вела себя все более странно, в результате чего потеряла работу.

Несколько месяцев подряд девушка лежала в постели, почти не вставая, затем настроение ее улучшилось, страх перед зеркалами как будто исчез, но одни симптомы тут же сменились другими. Мисс Стивенс почти не спала, стала очень разговорчивой, у девушки появились сверхценные идеи – например, она утверждала, будто ее приглашают в Голливуд, и скоро она будет знаменитой актрисой. Начала носить вызывающую одежду, регулярно посещала увеселительные заведения, где пользовалась большой популярностью у мужчин. Разумеется, о мисс Стивенс пошли дурные сплетни. Когда до родителей дошли слухи о поведении дочери, в доме начались скандалы. Судя по всему, конфликты были крайне ожесточенные – доктор Флетчер замечал синяки на лице пациентки, один раз она пришла хромая, с сильно распухшей щиколоткой. Наконец поняв, что фрейдистские методы в этом случае недостаточно эффективны, доктор Флетчер направил мисс Стивенс к моему предшественнику, доктору Медоузу. Тот настоял на госпитализации, пациентка провела в Королевской лондонской больнице два месяца. Доктор Медоуз лечил ее бромидами. Данный подход поначалу оказал положительное воздействие: пациентка стала более спокойной и менее экспансивной, но вслед за этим у мисс Стивенс началась депрессия. С тех пор биполярное расстройство продолжало развиваться, причем во время маниакальной фазы пациентку из больницы выпускали.

В возрасте двадцати трех лет мисс Стивенс забеременела, личности отца она не знала – вероятнее всего, это был один из ее собутыльников. Для родителей мисс Стивенс ее беременность послужила последней каплей, и они выгнали дочь из дома. Мисс Стивенс поселилась в приюте для женщин, спустя три недели после рождения ребенка его отдали в сиротский приют. Для мисс Стивенс это происшествие имело самые печальные последствия: у нее была сильнейшая депрессия, она пыталась покончить с собой, приняв большую дозу снотворного. К счастью, ее застигли и сделали несчастной промывание желудка.

С тех пор состояние мисс Стивенс не улучшилось. К сожалению, несмотря на все мои усилия, симптомы только усугубляются. Во время маниакальной фазы фантазии пациентки все больше обогащаются деталями, мисс Стивенс постоянно рассуждает на тему, какая она красавица. Говорит, что непременно станет звездой мирового уровня. В фазе же депрессии, наоборот, объявляет себя бесполезной и никчемной.

Когда доктор Медоуз передал пациентку мне, я отменил курс бромидов и вместо этого назначил карбонат лития, в результате чего перепады настроения стали менее выраженными, но, к сожалению, возникли побочные эффекты – тошнота, звон в ушах, затуманенное зрение и, что хуже всего, гиперэкстензия мышц руки. Пришлось уменьшить дозу с 1200 миллиграммов до 800 миллиграммов в день. Увы, побочные эффекты исчезли вместе с положительными.

Еще раз благодарю за помощь. Случай мисс Стивенс – интересный пример биполярного расстройства, сопровождающегося бредом. С нетерпением жду ваших рекомендаций относительно дальнейшего лечения.

Искренне ваш,

Джозеф Грейсон, бакалавр хирургии, член Королевского колледжа врачей, доктор психологической медицины».

Глава 6

Сестру Дженкинс я нашел в комнате сна. Она сидела за столом и внимательно изучала расписание дежурств. Дверь туалета была приоткрыта. В щелку было видно, как Мэри Уильямс энергично драит плитки пола. В воздухе пахло дезинфицирующим веществом.

Я подошел к столу, сестра Дженкинс повернулась ко мне и проговорила:

– Доброе утро, доктор Ричардсон.

– Сестра Дженкинс, – весело ответил я, – у меня для вас маленький сюрприз.

Она вопросительно посмотрела на меня:

– В каком смысле?

Я достал из кармана кольцо и показал ей. Сестра Дженкинс позволила себе слегка улыбнуться:

– Что, вышло наконец?

– Нет. Я его нашел в палате Алана Фостера.

– Где?

– Под батареей.

– Странно. Я же там искала.

– Наверное, не заметили. Оно в самом углу лежало.

Я отдал сестре Дженкинс кольцо, однако ее реакция меня удивила. Я думал, она сразу наденет его на палец. Вместо этого сестра Дженкинс поднесла кольцо к падавшему от лампы свету. Повертела. Нахмурила лоб. Затем, взяв кольцо двумя пальцами, будто что-то грязное и отвратительное, положила на стопку разлинованной бумаги для записей. Во взгляде читались разочарование и раздражение.

– Что-то не так? – спросил я.

– Это не мое, – ответила сестра Дженкинс.

– Чье же еще?..

– Доктор Ричардсон, мне ли не знать, как выглядит мое обручальное кольцо? – Заметив, что я не слишком ей верю, взяла кольцо и попыталась надеть на палец. Оно застряло на полпути. Для сестры Дженкинс кольцо явно было мало. – Видите? – прибавила она. – Не налезает. Мое кольцо было шире, и ободок более яркий. А это намного у́же и сделано из другого сорта золота – смотрите, тут оно не желтое, а почти белое.

– Тогда чье это кольцо?

Сестра Дженкинс пожала плечами.

– Ни у кого из пациентов такого кольца быть не может. Женаты только мистер Кук и мистер Мюррей, но оба достаточно дородны. Сестры мои все не замужем. Правда, Сандра Перкинс и Маргарет Томас помолвлены, – печально прибавила она, предвидя потерю ценных сотрудниц.

Я не знал, что сказать, но наконец выкрутился:

– Значит, кольцо закатилось под батарею давно.

– Странное совпадение, – произнесла сестра Дженкинс. – В одной и той же комнате два человека обручальное кольцо потеряли…

– Да, – смущенно согласился я. Увы, одна ложь неизбежно влечет за собой другую.

Сестра Дженкинс покачала головой.

– Поверить не могу, что не заметила. Да и мои сестры там чистили, не может быть, чтобы никто не наткнулся…

Я покраснел от стыда и начал запинаться.

– Жаль. А я-то думал, что нашел. Какая досада. Если честно, сестра Дженкинс, не думаю, что удастся отыскать ваше кольцо. – Я оглянулся на Мэри Уильямс. – Практикантка, несомненно, приложила все старания, но…

Сестра Дженкинс коротко кивнула. Я поднял принадлежавшее неизвестно кому кольцо и прибавил:

– Может, написать пациенту, который раньше занимал палату мистера Фостера?

– Никто ее не занимал. Мистер Фостер – первый пациент.

– Хорошо. Тогда продам кольцо ювелиру, а вырученные деньги пожертвую на нужды больницы.

Сестра Дженкинс пожала плечами, как бы говоря, что я могу поступить с кольцом как вздумается.

– Как пациентки? – спросил я, с удовольствием меняя тему разговора.

– Увеличение дозы никому не требуется. Все спокойно спят.

– Вот и отлично, – ответил я, убрав кольцо в карман.

Я начал обход, изучил карточки. Сосредоточиться было трудно, я продолжал думать о кольце, пытался понять, как оно очутилось на полу в моей спальне. Пришел к выводу, что оно лежало там еще до моего приезда, просто отчего-то выкатилось на открытое место. Каким образом это произошло, я, правда, не знал. Придя к этому весьма разумному выводу, я решил выбросить из головы историю с кольцом и заняться работой.

Мариан Пауэлл пора было проводить электрошоковую терапию. Среди пациенток она была одной из самых молодых, почти подросток, как Кэти Уэбб. Что-то в ее лице – возможно, заостренность и изможденное выражение – наводило на мысль о нищете и тяготах. Мне много раз приходилось видеть подобные лица, особенно в Ист-Энде. Девушка с таким лицом пережила голод, насилие, жестокие лишения.

Сестра Дженкинс помогла мне провести процедуру – 110 вольт за почти половину секунды. Далее я направился к Элизабет Мейсон, ей должны были делать электроэнцефалограмму – обычная процедура. Я закрепил электроды и стал следить за показаниями прибора. Минуту спустя колебания сделались менее выраженными. Состояние больной менялось. Эти новые, низкоамплитудные волны были похожи на те, что фиксируются при бодрствовании, но Элизабет Мейсон определенно спала. Ей стал сниться сон, глаза поворачивались туда-сюда, словно она была зрительницей на теннисном матче и следила за мячом.

Тут я в первый раз заметил интересный феномен. Впрочем, тогда я не обратил на этот факт особого внимания. Только когда несколько раз становился свидетелем этого необычного явления, сообразил, что имею дело с чем-то экстраординарным, требующим внимательного изучения. Единичное явление такого рода может оказаться просто случайным. Но когда то же самое стало повторяться регулярно, я насторожился.

Пациентку, спавшую рядом с Элизабет Мейсон, звали Селия Джонс. Ей тоже начал сниться сон. Потом к ним присоединилась Сара Блейк, вслед за ней – Кэти Уэбб. Выходило, что всем снились сны, кроме Мариан Пауэлл.

* * *

Стюарт Осборн приехал в субботу утром и вел себя еще нахальнее обычного. Вдобавок сообщил, что купил новую машину, и настоял, чтобы я непременно вышел ее посмотреть. Я последовал за Осборном и сразу понял, почему у этого типа такой надутый вид. На дорожке был припаркован элегантный красный кабриолет. Верх был опущен, хромовые фары и бампер сверкали неестественно ярко.

– Эм Джи Ти Эф, сто пятьдесят лошадиных сил, – с гордостью доложил Осборн. – Двигатель мощнее, чем у прошлых моделей, и охлаждающую систему усовершенствовали. Чуть нажал на педаль – и уже летишь. – Осборн погладил капот, словно перед ним стояла не машина, а породистая кобыла. – А посмотрите на решетку радиатора. Вот, встаньте рядом со мной, наклонитесь. Обратите внимание, какой угол.

Для пущей убедительности он поднял руку и прочертил в воздухе диагональ.

Вынужден признаться, я страшно ему завидовал. Пройдет много лет, прежде чем я смогу позволить себе такой шикарный автомобиль. Откуда у Осборна столько денег? Должно быть, у него есть какие-то другие средства к существованию. Зарплаты начинающего психиатра на спортивную машину явно не хватит.

– Впечатляет, – пробормотал я. – Даже очень.

Осборн подмигнул и сказал:

– Не обижайтесь, старина, но я рассчитывал впечатлить совсем не вас. – Кивнув на здание больницы, Осборн прибавил: – Ну, кто на этот раз дежурит? – Он наклонился, поглядел на свое отражение в зеркале бокового обзора, быстрым движением пальцев пригладил волосы и усы. – Сестра Грей? Сестра Тёрнер?

– Сестра Тёрнер, кажется, уехала.

– Правда? Куда?

– В Лондон, навестить мать.

Осборн фыркнул и выпалил:

– Знаем, знаем, кого они на самом деле навещают…

– Может быть, но я не в курсе.

– И что, вам совсем не интересно?

– Прошу прощения?

– Ни капельки не любопытно?

– Вообще-то нет.

Осборн демонстративно округлил глаза:

– Вы меня разочаровываете, Ричардсон.

Я покачал головой и устало произнес:

– Надеюсь, вы уже закончили подкрашивать губы, пора приступить к делам.

Осборн рассмеялся:

– Отличная шутка, Ричардсон! А вы, я смотрю, не совсем безнадежны! Что будете делать в выходные? Какие планы?

– Я занят. Нужно осмотреть будущую пациентку, женщину по имени Хильда Райт.

После визита Розенберга Мейтленд оставил мне все необходимые бумаги.

– А я думал, вы по субботам и воскресеньям отдыхаете, – проговорил Осборн, поправляя галстук.

– Да, я тоже так думал.

* * *

К десяти часам утра я доехал на велосипеде до Данвича, прибрежной деревеньки, находившейся в миле от вересковой пустоши. По пути встретились руины старого аббатства, и я остановился посмотреть. От первоначального строения почти ничего не осталось, а то, что уцелело, не представляло особого интереса. Видимо, лучше всего сохранилась трапезная. Пол и потолок провалились, но высокие стены стояли крепко. Я шагнул в арочный вход и заметил, что на дальнем краю поля пасутся лошади. Место было романтическое: небольшой подъем по склону – и взгляду открывалось море. Я бы с удовольствием задержался подольше, но дул сильный ветер.

В деревне я не смог сам найти дом Хильды Райт и зашел в трактир узнать дорогу. Владелец был неприветлив и подозрителен. Только когда я заверил его, что перед ним врач, и показал черную докторскую сумку, мужчина стал более дружелюбен. Возможно пытаясь компенсировать былую грубость, он начертил для меня схему на обрывке бумаги и обозначил цель крестиком.

После долгой езды на велосипеде я страдал от жажды, поэтому, хотя и был, строго говоря, на работе, заказал пинту пива. Напиток оказался хорош, от него исходил приятный аромат солода. Я посмотрел по сторонам и заметил на стене фотографии коричневатых тонов. На них был зафиксирован процесс постепенного разрушения церкви в результате эрозии берега. На первой фотографии здание гордо возвышалось на краю скалы, но постепенно она крошилась, церковь все больше уходила под воду, пока наконец не осталась одна нацеленная в небо каменная башня. Я встал, чтобы рассмотреть фотографии поближе.

Заметив мой интерес, владелец объяснил, что в Средние века Данвич был процветающим морским портом и одним из крупнейших городов Англии. Но вода постепенно стала наступать на сушу, отчего все – порт, склады, роскошные дома купцов, рыночная площадь – ушло на дно морское. Трудно было поверить, что в таком тихом месте могла произойти катастрофа подобного масштаба. Однако владелец заверил, что все это – истинная правда. Даже поведал, что звон колоколов затонувших церквей, когда-то весьма многочисленных, до сих пор раздается из-под воды по ночам. Тут я осушил стакан, поблагодарил за помощь и поспешил уйти. Я был не в настроении выслушивать байки.

С помощью схемы найти дом Хильды Райт оказалось значительно легче. Дверь открыла миссис Бейнс, сестра пациентки. По узкой лестнице она провела меня на второй этаж и вошла в спальню с низким потолком, который поддерживался сваями.

– Хильда, – окликнула миссис Бейнс болезненно худую женщину, голова которой покоилась на горе подушек. – Это доктор Ричардсон. Он пришел тебя осмотреть. – Повернувшись ко мне, миссис Бейнс пояснила: – До сих пор с ней разговариваю. Хотя она давно уже не отвечает.

– И правильно делаете, – ответил я. – Уверен, звук вашего голоса действует на нее успокаивающе.

– Знаете, мы ведь были очень близки, – продолжила миссис Бейнс. – Мы и сейчас близки… правда, теперь все по-другому… ну, вы понимаете…

Я сочувственно кивнул.

– Такая беда… Очень надеюсь, что вы ей поможете.

Как и многие больные кататонической шизофренией, Хильда Райт отказывалась есть, поэтому приходилось кормить ее искусственно. Я попросил миссис Бейнс показать, как она это делает. Миссис Бейнс послушно убрала подушки и уложила сестру на спину. Аккуратно ввела ей в нос резиновую трубку и протолкнула вглубь. Потом взяла кувшин и налила в прикрепленную к другому концу трубки воронку какую-то жижу.

– Что вы ей даете? – спросил я.

Сосредоточенно хмурясь, миссис Бейнс подняла голову.

– Порошковые витамины, напиток «Хорликс», три яйца и две с половиной пинты молока. Меня сестра Пири научила.

Осматривая Хильду Райт, я заключил, что состояние здоровья у нее неважное. У пациентки наблюдались симптомы туберкулезного перитонита. Тем не менее я был уверен, что в Уилдерхоупе мы сумеем о ней позаботиться, и пообещал миссис Бейнс, что ее сестра получит у нас место.

– Какие у нее шансы, доктор? – спросила миссис Бейнс. – Хильда поправится?

– Кататоническая шизофрения – очень серьезная болезнь, – ответил я. – Но доктор Мейтленд посвятил жизнь развитию новых, революционных методов лечения. Пациенты, когда-то считавшиеся неизлечимыми, выздоравливают благодаря его стараниям. Не могу ничего обещать, миссис Бейнс. Психиатрия – сложная наука. Но, уверяю, в Уилдерхоупе Хильда получит все, что может предложить современная медицина.

Трудно было понять, что выражало лицо миссис Бейнс. В глазах ее благодарность мешалась с беспокойством. Я не хотел пугать ее, поэтому о перитоните не сказал, но все-таки нужно было дать понять, что физическое здоровье Хильды Райт оставляет желать лучшего.

– Миссис Бейнс, Хильда очень слаба. У нее небольшая температура, к тому же раздулся живот. Если оформление бумаг займет некоторое время и ее не смогут принять в больницу сразу, я снова приеду и проверю, как она. Не возражаете?

Миссис Бейнс поблагодарила за помощь, и я отправился обратно в больницу. Съел поздний обед, который помощница миссис Хартли принесла мне прямо в комнату, и написал отчет об осмотре Хильды Райт. Упомянул о перитоните и подчеркнул, что затягивать не следует. Мейтленда мы не ждали до следующей среды, поэтому я позвонил в больницу Святого Томаса и попросил передать все, что я выяснил, вместе с выводами. Остаток выходных я посвятил написанию писем. Правда, пришлось сделать перерыв, потому что у меня очень сильно болела голова. А уже подумал, не простудился ли, но других симптомов не последовало, а потом мне наконец полегчало, и я отправился прогуляться по морскому берегу.

В понедельник на работу вернулась Джейн, но сестра Дженкинс будто нарочно крутилась вокруг нее, и поговорить нам не удалось. А перед обедом неожиданно приехал Мейтленд. Причины своего внезапного появления он не объяснил. Пришлось целый день исполнять роль его личного секретаря. Наконец мы спустились в мужское отделение. Джейн еще не сменилась с дежурства. Завидев друг друга, мы оба сразу смутились. Тот факт, что мы теперь пара, делал самую обычную ситуацию ужасно неловкой. Меня раздражало, что Мейтленд мной командует, приходилось с почтением отвечать на любые его слова, смеяться над каждой шуткой. Джейн тоже выглядела смущенной и все время смотрела себе под ноги. Неудивительно, что я страдал от уязвленной мужской гордости. Мне не нравилось, что любимая женщина видит, как мной командуют. А вот причину смущения Джейн я понять не мог.

Больше всего хотелось остаться с ней наедине. Даже нескольких минут хватило бы, но моим надеждам не суждено было сбыться: Мейтленд объявил, что намерен задержаться до завтра. Кажется, у него приближался срок сдачи новой книги о лечении зависимостей, а он еще должен дописать целую главу. Насколько мне было известно, в Уилдерхоупе у Мейтленда своей спальни не было. Я предположил, что он, вероятно, собирается работать всю ночь или ляжет на диване в кабинете. В любом случае на следующее утро встал он рано и выглядел весьма свежим и бодрым. Я присоединился к нему за завтраком. Мейтленд был необычайно энергичен и весело рассказывал о том, как при лечении зависимостей использует рвотные средства для выработки отвращения к алкоголю, – тема, прямо скажем, не для завтрака.

Поев яичницы с беконом, мы прошли в комнату сна, я помог ему провести электрошоковую терапию, после чего мы пошли в аптеку, чтобы осмотреть только что прибывшую партию лекарств. Мейтленд обратил мое внимание на некоторые незнакомые названия.

– Новые, – пояснил он. – Из Америки.

Потом вручил мне брошюру фармацевтической компании, где описывалось, какое действие эти препараты оказывают на мозг. Уехал Мейтленд только в начале шестого.

Я сразу отправился на поиски Джейн, но не смог ее найти. Правда, в столовой сидела Лиллиан, она и сообщила мне, что дежурство у Джейн закончилось. Казалось, сама судьба была против нас. Расстроенный, я написал ей записку, рассказав, как скучаю. Положил в запечатанный конверт и попросил Лиллиан передать. Та сказала, что увидится с Джейн уже этим вечером. Тут я почувствовал себя глупо и пожалел о необдуманном поступке. Не хотелось предстать в глазах Джейн жалким.

Вечером я прочел брошюру, которую дал мне Мейтленд, и в кровать лег рано. Правда, спать не стал – слушал по радио баховские «Вариации Гольдберга». Произведение отличалось глубиной и тонкостью и исполнялось на клавесине с большим чувством. Прослушав «Вариации», я уже собирался выключить свет, как вдруг услышал легкий стук. Он то прекращался, то начинался снова. Вот он прозвучал четыре раза подряд, потом стих. Я застыл, прислушиваясь. Как всегда, шумело море, и ветер выл в трубе, но других звуков не было. И тут началось снова. Тук-тук-тук-тук. Тишина. Тук-тук-тук-тук.

Я встал с кровати и накинул халат. Судя по всему, источник звука находился внутри здания. С легким опасением я выглянул в коридор и осмотрелся. Опять наступила тишина. И тут снова застучало в том же ритме, только тише. Я с облегчением понял, что кто-то стоит на лестничной площадке и стучит в дверь, только очень слабо. Я снял ключ с крючка и открыл замок. Из двери моей спальни лился тусклый свет, но этого было достаточно, чтобы разглядеть, что моя гостья – медсестра. Приложив палец к губам, она оглянулась и шагнула ко мне. Это была Джейн. Я закрыл за ней дверь и повернул ключ в замочной скважине.

Несколько секунд мы стояли, глядя друг другу в глаза, а потом она обняла меня за шею и жадно притянула к себе.

– Я тоже скучала, – прошептала Джейн.

Осторожные касания губ сменились жадными, требовательными поцелуями. Страсть наша была так сильна, что казалось, мы готовы были растерзать друг друга.

Тут Джейн прервала поцелуй и, еле переводя дыхание, выговорила:

– У меня сейчас дежурство… к утру надо вернуться…

Я понимающе кивнул. Значит, Джейн останется у меня на ночь, а рано утром потихоньку выскользнет.

И снова она прижала меня к себе для поцелуя. Джейн подняла колено, и полы халата разошлись, обнажая бедро и ажурную резинку нейлонового чулка. Я обхватил рукой ее талию, затем опустился ниже, гладя ее изящные ягодицы. Джейн обвила ногой мое бедро, и тела наши слились в крепком объятии. Джейн запрокинула голову, и я потерся щекой о ее гибкую шею. Когда она вздохнула от удовольствия, я ощутил тепло ее дыхания.

Вдруг откуда-то раздался громкий удар, будто на пол упал тяжелый предмет. Я ощутил, как задрожал пол. Мы прервали поцелуй, и Джейн спросила:

– Что это было?

Мне совсем не хотелось отвлекаться на пустяки в такой момент.

– Не знаю, – ответил я. – Какая разница?

Взяв Джейн за руку, я отвел ее к себе в спальню. Тут и стало понятно, откуда грохот, – рассыпалась стопка книг, и теперь все они валялись около платяного шкафа. Я быстро сложил их на место и вернулся к Джейн. Ее присутствие в этой убогой комнатушке можно было сравнить с явлением ангела. Я не мог поверить, что она и вправду пришла. Видимо, пауза затянулась, потому что Джейн вопросительно и даже немного опасливо посмотрела на меня. Я извинился:

– Прости, никак не могу поверить своему счастью.

Она ласково улыбнулась:

– Постарайся.

Джейн наклонилась и выключила лампу.

Занавески были задернуты, но неплотно, и в щель между ними пробивался лунный свет. Я сбросил халат и постарался как можно скорее стянуть пижаму, даже чуть не споткнулся. Джейн не торопилась. Я лег в кровать и смотрел, как она аккуратно вешает одежду на спинку стула. Раздевшись, Джейн была уже не так похожа на призрачное видение, стало видно, что она вполне материальна. Белая кожа будто светилась в темноте.

Джейн скользнула под одеяло и оседлала меня. От такого неожиданного напора я охнул. Джейн быстро задвигалась, но, поняв, что я вот-вот достигну разрядки, остановилась.

– Еще рано, – сказала она. – Подожди, пожалуйста.

Когда все закончилось, слова нам были не нужны – ни ласковые заверения в любви и клятвы верности, ни искренние признания. Мы просто лежали, обнявшись на смятых простынях, и обменивались ленивыми ласками. Я вдыхал аромат духов Джейн и гладил ей волосы.

Едва слышный шум прибоя успокаивал, и вскоре я задремал.

Мне приснился маяк, луч которого озарял черные воды. Волны были тягучие и едва двигались, они казались маслянистыми. На небе ни звездочки. Луч метался из стороны в сторону и издавал резкое шипение, напоминающее звук работающей домны. Когда я проснулся, эта картина долго оставалась со мной, но наконец рассеялась. Почему-то это меня огорчило.

В комнате было все еще темно, только луна светила сквозь щель в занавесках. В ее лучах я разглядел, как тень Джейн скользнула мимо окна. Она явно старалась не шуметь, чтобы не разбудить меня, – я не слышал ни звука.

– Милая, – шепотом позвал я.

Но она не ответила. Джейн снова замерла напротив окна, заслоняя свет.

– Милая, – повторил я, на этот раз немного встревоженно. Неужели я чем-то обидел ее?

Тут рука Джейн легла мне на грудь, и я понял, что это не она. Возле моей кровати стоял кто-то другой.

Я напрягся. Первая мысль была проста и очевидна: кто-то из пациентов сбежал из палаты. И все же я точно помнил, что запер дверь на ключ. Значит, замок взломали. Но ни у кого из пациентов, кажется, не было криминального прошлого, и вообще трудно было представить, чтобы кто-то из них, мужчина или женщина, мог совершить подобное. Я успокоил себя тем, что всем пациентам дают сильнодействующие успокаивающие, а значит, вряд ли этот человек нападет на меня.

Но меня тревожило другое обстоятельство. Если не уладить ситуацию без шума, Джейн придется отвечать перед сестрой Дженкинс. На то, что пациент сохранит эту историю в тайне, рассчитывать не приходится. Да, дело может плохо кончиться.

Я высвободился из объятий Джейн и сел.

– Кто вы? – спросил я, стараясь говорить спокойным тоном, чтобы не напугать пациента.

Тот перестал загораживать свет, но я не понял, в какую сторону он отошел, влево или вправо.

– Не бойтесь, – продолжил я. – Я не сержусь. Пожалуйста, никуда не уходите. Сейчас я включу свет.

Я нащупал выключатель. Лампочка была очень слабая, и все равно от света я прищурился. Дождался, пока привыкнут глаза, и осмотрелся. В комнате никого не было.

Я вскочил с кровати, надел халат, обошел коридор и все комнаты, включая пустующие. К моему удивлению, беглого пациента нигде не оказалось, а дверь, ведущая на площадку, была заперта. Я сходил в туалет и вернулся в спальню. На кровати заворочалась Джейн.

– Что случилось? – спросила она. Волосы ее были в живописном беспорядке.

– Ничего, – ответил я. – Спи.

Я выключил лампу, а когда лег обратно, Джейн прижалась ко мне и положила голову мне на грудь. Рука ее оказалась у меня между ног. Я попытался найти научное объяснение произошедшему, и такое объяснение нашлось: сразу после пробуждения людям довольно часто что-то мерещится. Мозг еще не совсем проснулся и как бы продолжает спать. Это тщательно исследованный феномен, особенно часто подобное происходит, когда человек перед сном испытывал сильные эмоции…

– Да, – сказал я себе. – Скорее всего, так оно и было.

Тепло, близость Джейн, ее мягкость, аромат ее тела – все это успокоило меня. Ощущение неведомой опасности отступило. Я решил больше не думать об этом незначительном случае и уснул.

Проснувшись, я хотел обнять Джейн, но в кровати ее уже не было. Джейн ушла. Я открыл глаза и посмотрел на часы. Было половина седьмого, комнату окутывал серый свет раннего утра. Я не торопился вставать, просто лежал, вспоминая нашу ночь. Желание пробудилось снова, и я надеялся, что скоро Джейн опять постучится в мою дверь. Состояние ленивой неги продолжалось, пока я не вспомнил о ночном вторжении. Впрочем, как я уже рассудил, никакого вторжения не было. Я даже припомнил научный термин, которым называют подобный род галлюцинаций, – гипнопомпические, от греческих слов hypnos – «сон» и pompe – «отправлять прочь». И все же у меня оставались кое-какие сомнения.

Я сел и потянулся за сигаретами. Первая затяжка заставила меня закашляться. Я огляделся и заметил стопку книг. Ту самую, которая вчера упала, когда мы с Джейн целовались в коридоре. Теперь я обратил внимание на то, что стопка была довольно маленькая. Странно, ведь при падении раздался настоящий грохот. Даже пол задрожал. Я встал с кровати, подошел к стопке и внимательно рассмотрел книги. Хрупкие корешки двух самых старых томов покрывали трещины. Раньше я их не замечал. Потом я нарочно толкнул книги. Они рассыпались по ковру, но тихо, почти неслышно.

И тут я сообразил, что стопка могла упасть с таким грохотом только в одном случае – если кто-то поднял книги вверх и уронил с большой высоты. От этого и задрожал пол.

Я опустился на край кровати, задумчиво глядя на валяющиеся книги. Докурил сигарету и сразу потянулся за второй.

* * *

Мейтленд так и не дал никакого ответа по поводу Хильды Райт, и невольно я начал за нее беспокоиться. В конце концов решил еще раз наведаться в Розовый коттедж, чтобы удостовериться, все ли с женщиной в порядке, и выкинуть эту тему из головы. Я объяснил ситуацию сестре Дженкинс, она отнеслась ко мне с большим пониманием и даже посоветовала обратиться к мистеру Хартли, чтобы тот подвез меня. Тогда я обернусь меньше чем за час. Хартли согласился выполнить мою просьбу, и вскоре я уже стоял у кровати Хильды Райт и снова осматривал ее. К счастью, состояние женщины не ухудшилось, и я смог обнадежить миссис Бейнс. Тем не менее я понимал, что окончательно успокоюсь, только когда Хильду Райт примут в женское отделение и за ней будут круглосуточно присматривать медсестры.

На следующий день позвонил Мейтленд и сразу перешел к интересующему меня вопросу:

– Боюсь, вынужден сообщить плохие новости. Пациентка, которую вы осматривали в субботу, Хильда Райт, скончалась вчера вечером. По всей видимости, от перитонита.

Я был потрясен:

– Какой ужас!

– Да, очень жаль.

– Я ведь ее только вчера днем осматривал.

– Правда?

– Наш добрый мистер Хартли согласился меня подвезти. Больная, конечно, была слаба, и все же… – Я умолк.

В трубке раздавалось громкое потрескивание.

– Сами знаете, туберкулезный перитонит – болезнь непредсказуемая. – Мейтленд попытался меня утешить и подбодрить. – Даже не сомневаюсь, вы сделали все, что могли.

Мейтленд приехал на следующий день, пригласил меня к себе в кабинет на чай с пышками и между делом спросил, не могу ли я поприсутствовать на похоронах Хильды Райт. Я, конечно, понимал желание Мейтленда создать больнице хорошую репутацию среди местных, но мне довелось видеть Хильду Райт всего два раза. Да и не хотелось вторгаться без спросу, когда у семьи горе. Но отказать Мейтленду было невозможно.

– Да, и вот еще какое дело, – продолжил Мейтленд. – Может, позвоните коронеру? Я с ним уже разговаривал. Малый здравомыслящий, беспокоиться не о чем.

Я сделал, как велено, и коронер оказался как раз таким, как его описал Мейтленд, – практичный, знающий свое дело, прагматик до мозга костей. После короткого, но очень результативного обсуждения он сказал:

– Если уверены, что причина смерти – туберкулезный перитонит, так и напишу в свидетельстве, а расследование проводить не будем.

– Да, – ответил я. – Уверен.

– Доктор Ричардсон, – вежливо проговорил коронер, – с вами очень приятно работать.

В день похорон Хартли довез меня до церкви Святого Джеймса в Данвиче и сказал, что будет ждать в трактире. Церемония была короткая и скромная, присутствовали только близкие родственники и несколько соседей. После похорон я подошел к миссис Бейнс, чтобы выразить соболезнования, которые она приняла с искренней благодарностью. Даже пригласила в Розовый коттедж на сэндвичи, но я отговорился занятостью и, обменявшись парой вежливых слов с викарием, незаметно покинул церковный двор. Машина Хартли была припаркована возле трактира, но в питейном заведении его не оказалось. Хартли предупредил, что хочет немного прогуляться по берегу, поэтому его отсутствие меня не удивило. Владелец сразу узнал меня, и я заказал пинту того же пива, которое пил во время первого визита.

– На похороны ходили? – спросил трактирщик.

– Да.

– Ну, и как все прошло?

– Нормально, насколько похороны вообще могут проходить нормально.

– А можно узнать, – владелец сунул стакан под кран, и тот начал наполняться темной жидкостью, – от чего она умерла?

– Эта болезнь называется туберкулезный перитонит.

Он протянул мне пиво, и я обратил внимание на странное выражение его лица. Будто он что-то недоговаривал. Я бросил на него вопросительный взгляд, деликатно требуя объяснений.

– Да? – протянул трактирщик. – От туберкулезного перитонита, говорите?..

На этот раз в голосе звучало открытое недоверие.

– Именно от туберкулезного перитонита, – озадаченно произнес я. Вот уж не ожидал, что какой-то трактирщик усомнится в моем диагнозе! – Это очень серьезное воспаление, и, смею уверить, подобные случаи не так уж редки.

Трактирщик кивнул и закурил.

– Бейнсы, надо думать, скоро переберутся в местечко пошикарнее.

– Не понимаю, о чем вы.

– У них же теперь денег куры не клюют.

Трактирщик многозначительно вскинул брови, будто на что-то намекая. И тут я сообразил. Он с удовольствием наблюдал, как изменилось мое лицо, улыбнулся и прибавил:

– Есть над чем задуматься, правда?

Я покачал головой и, изображая безразличие, ответил:

– Нет ни малейших оснований для подобных подозрений.

Трактирщик уже собирался ответить, но я демонстративно повернулся к нему спиной и отошел от стойки. Сел у камина и стал смотреть на огонь. На самом деле моя уверенность была лишь показной, и, когда вернулся Хартли, я уже забеспокоился всерьез.

* * *

При следующей встрече я обсудил случившееся с Мейтлендом.

– Симптомы отравления мышьяком легко перепутать с туберкулезным перитонитом, а еду для больной готовила только миссис Бейнс.

Мейтленд встал и подошел к окну. Положил руку на огромный старинный глобус и быстро повернул.

– Вот мой совет: лучше не будить спящую собаку.

– А может, снова поговорить с коронером?

– Если будет расследование, начнутся неудобные вопросы.

Повисло неловкое молчание. Я ослабил воротник. Думал, Мейтленд будет недоволен, но вместо того, чтобы отчитывать меня, он уже более непринужденно прибавил:

– Этот ваш трактирщик ничего особенного не сказал. Необоснованные грязные намеки, и только. Разве не знаете, какие нравы в деревнях? Все друг с другом знакомы, только и делают, что распускают про соседей сплетни…

– Да, – согласился я. – Верно.

Тут мне самому стало стыдно, что поднял тревогу на пустом месте. Когда я попытался извиниться, Мейтленд только отмахнулся. Я почувствовал нечто большее, чем просто облегчение, – будто побывал на исповеди, и мне отпустили грехи. Меня даже не насторожило, что от моих подозрений так быстро отмахнулись. Я слишком легко позволил себя уговорить.

* * *

Этим вечером я зашел проведать Майкла Чепмена. Тот был немного взволнован, но я отвлек его разговором о шахматах. Это успокоило Чепмена. Несколько минут он вполне разумно рассуждал об отвлекающих маневрах и жертвовании фигурами ради победы. Я велел сестре Пейдж присматривать за ним и дать знать, если Чепмен снова будет вести себя беспокойно.

– Хорошо, доктор, – кивнула та, высыпая таблетки из стеклянной банки в металлический лоток.

Выйдя из мужского отделения, я спустился в комнату сна. Едва я открыл дверь, как услышал чьи-то рыдания. Сидевшая за столом медсестра поспешно отвернулась, чтобы я не видел ее лица. Судя по полной фигуре и цвету волос, это была Мэри Уильямс. Хотя практикантка изо всех сил пыталась сдерживаться, акустика в подвале заставляла звучать громче ее всхлипывания и сопение. Я не желал лезть не в свое дело и смущать девушку, но показаться черствым и равнодушным тоже не хотелось. Немного подумав, решил, что нехорошо бросать бедняжку в таком состоянии. К тому же неохота было разыгрывать бездарный спектакль и даже в благих целях притворяться, будто должен немедленно бежать по неотложным делам.

Я подошел к ней и остановился в тусклом свете лампы. Мэри никак не отреагировала на мое приближение. Она сидела неподвижно, только плечи дрожали. Надо сказать, для женщины небольшого роста у Мэри были удивительно широкие плечи.

– Что случилось? – спросил я.

Она не ответила.

– Мэри!

Практикантка сглотнула и заерзала на стуле.

– Ну почему они меня в покое не оставят? – Голос ее звучал визгливо, истерически.

Примитивный инстинкт заставил меня настороженно обернуться и вглядеться в темноту.

– О ком вы?

Я дотронулся до плеча Мэри, и она повернулась ко мне. В глазах стояли слезы, взгляд был расфокусированный. Практикантка казалась испуганной и почему-то долго молчала.

– Доктор Ричардсон… – наконец произнесла она, как будто колеблясь.

– Мэри! – повторил я. – О ком вы говорили?

Она шумно втянула в себя воздух.

– Извините, доктор Ричардсон. Просто…

Мэри снова умолкла и попыталась успокоиться, но остановить слезы было не так-то просто.

– Кажется, я уснула. – Она еще раз порывисто вздохнула. – Кошмар приснился…

– Ах, вот оно что.

На столе лежала потрепанная книга в черном кожаном переплете. Мэри заметила мой интерес, схватила том и сунула в ящик стола. Потом сделала вид, будто просто решила навести на столе порядок, стала перекладывать ручки, пресс-папье, линейку. Ее попытки были столь неубедительны и нелепы, что мне стало жаль бедную девушку. Позолота с вытисненного на обложке книги креста уже в значительной степени осыпалась и все равно блестела в свете лампы. Похоже, Мэри читала молитвенник.

– Ну как, успокоились? – спросил я.

– Да, – ответила Мэри. – Извините.

Я чувствовал, что она хочет о чем-то спросить, и, кажется, догадался о чем.

– Не волнуйтесь, – сказал я, поняв причину ее тревоги. – Я не скажу сестре Дженкинс.

Мэри облегченно вздохнула. Я взял со стола формуляр и сделал вид, что читаю.

– Наверное, страшный был кошмар.

Снова поерзав на стуле, Мэри ответила:

– Да. Страшный.

Поспешно встала и подошла к кроватям, явно давая понять, что не хочет продолжать разговор.

Мариан Пауэлл застонала, и Мэри тут же метнулась к ней. Я наблюдал, как Мэри переворачивает подушку и заправляет выбившийся край простыни под матрас.

Я спросил себя, зачем Мэри берет с собой молитвенник на ночное дежурство в комнате сна. Она не заметила, но я уже два раза видел на ее столе эту книгу. Мэри – девушка простая, и обманывать совсем не умеет.

«От доктора Питера Бевингтона

Оук-Лодж

Предместье Бигглсуэйда

Бедфордшир

30 апреля 1955 года

Доктору Хью Мейтленду

Клуб «Брекстон»

Карлтон-Хаус-террас

Сент-Джеймс

Вестминстер

Лондон SW1

Привет, Хью!

Прости, что пишу по рабочему вопросу прямо в клуб, но, учитывая обстоятельства, ты поймешь, что так лучше всего. Возникла трудная ситуация, и я очень рассчитываю на твою помощь. Пока всех подробностей сообщать не стану. Если, прочтя это письмо, сможешь что-то предложить, пожалуйста, позвони. Мы с Элспет едем на пару недель в Норфолк с Мойрой и Джеффри, но с 16 мая снова впрягусь в ярмо.

К нам в Оук-Лодж поступила пациентка, мы называем ее Селия Джонс. Сейчас объясню, в чем дело. Она явно благородного происхождения, возраст – на вид за пятьдесят. Более десяти лет пациентка находится в состоянии ступора. Я здесь работаю с сентября, и с тех пор эта женщина не произнесла ни слова. Двигается мало, иногда вообще застывает. Однако ест хорошо, особенно с тех пор, как мы начали давать ей инсулин для стимулирования аппетита (5 кубиков). На животе у пациентки шрам от кесарева сечения. Я уже все перепробовал. Бензедрин, дринамил, три курса электрошоковой терапии, даже метразол, и никакого эффекта.

А теперь самое интересное – мы тут узнали, что пациентка по имени Селия Джонс, проходившая лечение в больнице Святого Данстана в Степни, погибла в январе 1941 года во время бомбежки люфтваффе. Я там работал одно время и всегда вспоминаю добрым словом доктора Уилсона. У него были пышные бакенбарды, и одевался он как типичный представитель Викторианской эпохи. Весь персонал погиб, включая доброго старого Уилсона. Можешь себе представить, что там творилось после бомбежки. Пациентов развезли кого куда, и неудивительно, что немного напутали. Все документы сгорели. В общем, получается, что личность так называемой Селии Джонс неизвестна. Мы из нее слова вытянуть не можем и до сих пор не выяснили, кто она. Вот такая загадка. Люблю трудные задачи, а тут еще одно интригующее обстоятельство – если состояние больной хоть чуть-чуть улучшится, она сможет назвать свое имя. Ну как, есть идеи?

Надеюсь, у вас с Дафной все хорошо. Элспет просила передать привет.

С добрыми пожеланиями, Питер.

Доктор Питер Бевингтон,

заведующий отделением.

P. S. Слушал вчера вечером твое выступление по радио. Здорово ты разнес этого мошенника с его психоанализом. У бедняги даже голос дрожал. Персонификация в бессознательном! Ну и бред! Думал, глупее фрейдизма ничего придумать нельзя, но юнгианцам это удалось!»

Глава 7

С каждым днем темнело все раньше. Стаи птиц взмывали над болотами и устремлялись на юг, выстроившиеся в небе косяки напоминали развевающиеся знамена. Смутная, туманная линия горизонта была окрашена красновато-коричневым и пурпурным, цвета расплывались, точно на акварельном рисунке.

Приближались холода, а мы с Джейн продолжали тайно встречаться. Она прокрадывалась ко мне в комнату не реже двух раз в неделю, а один раз мы осмелились провести вместе все воскресенье.

Мы лежали в кровати, наслаждаясь блаженной, удовлетворенной негой двух любовников, и лениво переговаривались. Мимоходом я упомянул, что хотел бы узнать больше о пациентках комнаты сна, об их жизненных историях. Джейн перекатилась на грудь и посмотрела на меня прекрасными зелеными глазами. Тушь размазалась по щекам, и в таком виде она была невероятно соблазнительна – этакая плохая девчонка.

– Интересно, – произнесла Джейн, не сводя с меня глаз.

– Что именно?

– Что ты такой неравнодушный.

– Я же психиатр, – рассмеялся я.

– Да, но… – Джейн потянулась за пачкой сигарет и дала мне прикурить. – Ты про меня знаешь много, а я про тебя ничего не знаю.

– Рассказывать особо нечего.

– Ты никогда не рассказываешь о родителях, о семье…

– О бывших девушках? – игриво перебил я.

Джейн выхватила у меня изо рта сигарету, затянулась сама и выпустила дым мне в лицо.

– Не только.

– Ну хорошо, что ты хочешь узнать?

– Ничего особенного, самые обычные вещи. То, что люди рассказывают друг другу, когда знакомятся.

– А по-моему, мы уже и так очень хорошо знакомы, – пошутил я и сжал ее ягодицы. – Разве нет?

Джейн сделала вид, что сердится.

– Ты понял, о чем я!

– Думал, ты мне спасибо скажешь.

– За что?

– За то, что не утомляю тебя деталями. Вообще-то жизнь у меня скучная.

– Ну и пусть, мне все равно интересно.

– Ты просто не хочешь меня обижать.

– Неправда.

Я вздохнул:

– Ладно, если настаиваешь… Только потом не жалуйся, что тебя не предупреждали. – Джейн снова протянула мне сигарету, я несколько раз затянулся, собрался с мыслями и произнес: – Начнем с самого начала. – Я сам не заметил, как процитировал первую фразу пьесы, которую слушал по радио. Отчего-то запомнилась. Я еще раз повторил: – Начнем с самого начала.

Джейн пихнула меня под ребра. Так же делают с граммофоном, когда пластинка застревает и перестает крутиться.

– Ранние годы помню смутно, но, кажется, детство у меня было счастливое. Жили мы в Кентербери, у отца там была медицинская практика. Пациенты его любили, но с нами, дома, он держался строго. Не сказать чтобы совсем сурово, но и чувств своих особо не показывал. Впрочем, для его поколения это нормально, тогда все мужчины так себя вели. Что еще можно сказать об отце? Порядочный человек, надежный, работящий – в общем, каменная стена. А вот мама совсем не такая. Энергичная, взбалмошная, немножко нервная, все время иронизирует, но папа ее юмор не улавливает. На самом деле они разные, как ночь и день. В школе мама училась только до четырнадцати, зато очень много читает и обожает стихи. Заставляла меня учить наизусть Китса и Кольриджа: «В стране Ксанад благословенной дворец построил Кубла Хан…» – и все в таком духе. До сих пор помню. После войны родители переехали в Борнмут. Отец все еще работает.

– Часто с ними видишься?

– Реже, чем хотелось бы.

– Плохо ладите?

– Они очаровательные люди. Просто…

– Что?

– Времени не хватает.

– Как думаешь, мне бы понравилась твоя мама?

– Да. С ней не соскучишься. Кое-кто назвал бы маму эксцентричной, а с возрастом у нее это качество только усиливается.

Я рассказал о школе, Кембридже, обязательной военной службе, работе в Эдинбурге. И тут особенно остро почувствовал, что в моей упорядоченной жизни не хватает чего-то захватывающего, значительного. Видимо, я похож на своего серьезного, педантичного отца больше, чем хочу признавать. О былых подругах не сказал ни слова, и Джейн не настаивала. Это мне понравилось. Все бывшие подруги из меня подробности клещами тянули. Даже Шейла задала пару вопросов, пусть и в своей обычной легкомысленной манере.

Закончив рассказ, я сложил руки на груди и проговорил:

– Вот, пожалуйста. Теперь довольна?

Джейн потянулась ко мне, поцеловала и после долгой паузы спросила:

– Ты, похоже, не очень любишь говорить о себе?

Она оказалась наблюдательнее, чем я думал.

– Разве это так плохо, – натянуто улыбнулся я, – интересоваться другими людьми больше, чем собственной персоной?

– Наверное, нет, – задумчиво произнесла Джейн, но прежде чем успела спросить еще что-нибудь, я начал целовать ее и целовал до тех пор, пока взаимная страсть не сделала всякие разговоры невозможными.

Когда наступила ночь, я проверил, нет ли кого на лестнице или в вестибюле, и, убедившись, что путь свободен, подал знак Джейн. Она чмокнула меня в щеку и на цыпочках подкралась к двери. Еще секунда – и Джейн скрылась.

Хотя значительная часть моих мыслей была посвящена ей, меня до сих пор тревожило странное происшествие, случившееся в нашу первую ночь. Темную фигуру, загораживающую лунный свет, еще можно было объяснить, заглянув в медицинский справочник, но звук двенадцати томов, падающих на пол с большой высоты (замечу – Джейн тоже слышала грохот), и наглядное доказательство в виде треснутых корешков – это уже серьезнее. Разумного объяснения не находилось.

Я слышал о полтергейсте – шум в доме, шорохи, передвижение предметов. В детстве я читал о духах с жадным любопытством и наивным восторгом, но никак не думал, что когда-нибудь сам столкнусь с чем-то подобным.

Придя к выводу, что происходящее не укладывается в рамки традиционной науки, я решил рассмотреть другие варианты и вспомнил целый ряд странных случаев, которые до тех пор игнорировал – попросту не обращал внимания. Вздох в пустой ванной, упавшая на лестницу ручка, подозрительное поведение Мэри Уильямс, два обручальных кольца: одно – необъяснимо исчезнувшее, другое – так же необъяснимо появившееся. Я даже готов был всерьез отнестись к утверждениям Майкла Чепмена, будто его кровать двигают.

Мысль о том, что мертвые возвращаются специально для того, чтобы совершать мелкие проказы, всегда казалась мне нелепой. И все же торопиться с выводами не следовало, ведь разумной альтернативы, объясняющей все странности, так и не нашлось. К своему удивлению, едва я это признал, как почувствовал облегчение, будто именно к этому выводу и стремился. В то же время совсем отказываться от научного в пользу сверхъестественного не хотелось. Я сформулировал гипотезу, а любые гипотезы нужно проверять. Конечно, проведение эксперимента в моем случае исключалось, но можно собирать информацию и искать связи между фактами.

Я вспомнил, как Мейтленд устроил для американских гостей экскурсию по больнице, призывал Розенберга и Страттона обратить внимание на резные перила главной лестницы и указывал на доспехи якобы пятнадцатого века. И в Лондоне, во время собеседования в клубе «Брекстон», Мейтленд со знанием дела рассказывал о недавнем прошлом здания. Когда он приехал в следующий раз, я притворился, будто интересуюсь резьбой, и спросил, откуда известно, что это работа Роберта Гринфорда. Намерения мои состояли в том, чтобы завести разговор об истории Уилдерхоупа, и тогда любые вопросы о предыдущих обитателях будут выглядеть вполне естественно.

– В книге прочел, – ответил Мейтленд.

– О прерафаэлитах?

– Нет. Не слишком люблю это направление в искусстве. На мой вкус, слишком много сказочного – все эти рыцари, ангелы, феи… Не находите?

Тут Мейтленд будто задумался, и мне пришлось напоминать о своем вопросе.

– Так что это была за книга? В которой говорилось про Гринфорда?

– История Уилдерхоупа, – отозвался Мейтленд. – Случайно наткнулся в мужском отделении, в комнате отдыха за журналами о крикете.

– И кто же ее написал?

– Один историк, лежал тут в госпитале для выздоравливающих во время войны. Надо думать, от скуки не знал, чем заняться. Хотите, можете почитать. Правда, написано очень сухо.

В тот же день Мейтленд вручил мне тонкую книжицу в линялом тканевом переплете желтого цвета. Я едва сумел разобрать название: «Уилдерхоуп-Лодж – охотничья резиденция Викторианской эпохи». Внизу стояло имя автора – Хьюберт Спенс и название издательства – Джордж Дж. Харрап и K°, Кингсуэй, Лондон.

В коротком вступлении рассказывалось об обстоятельствах написания книги, далее шло подробное описание здания и его отличительных особенностей. Нашлась целая глава о «Домашней утвари», которая в те времена включала полотна Россетти и Берн-Джонса, редкий китайский комод и швейцарские часы семнадцатого века в футляре из позолоченной бронзы. Но в основном в книге говорилось о сэре Джеральде Гезеркоуле, человеке, по заказу которого был построен Уилдерхоуп, и его архитекторе, Роберте Лиле. История семейства Гезеркоул от нищеты в семнадцатом веке до получения дворянского титула ко времени Первой мировой войны была в подробностях рассказана в невероятно скучном «Приложении», но я не нашел ничего, объяснявшего возвращение неупокоенных духов, жаждущих мести. Никаких убийств, подозрительных смертей, нарушенных клятв или сомнительных предков, занимавшихся нечистыми делами. Только утомительное перечисление успехов на ниве торговли, филантропических деяний и этапов, предшествовавших вхождению в высшие классы общества. Книга меня разочаровала.

Но бросать расследование я не собирался.

* * *

В пятницу Джейн снова поднялась ко мне. Мы лежали в кровати, сплетничали о других медсестрах, и тут я упомянул о Мэри Уильямс.

– Заметила, какая она нервная? Будто все время ждет нападения.

Я рассказал, как Мэри резко остановилась на лестнице, будто сзади ее схватили за волосы. Надеялся, у Джейн тоже найдется что рассказать, но она просто сказала:

– Очень мило, что ты беспокоишься о Мэри. Да, она сильно нервничает. Надо почаще с ней заговаривать и быть приветливее, а главное, защищать, когда сестра Дженкинс выйдет на тропу войны.

– Представляешь? – Я решил зайти с другой стороны. – Когда у нее ночное дежурство в комнате сна, Мэри всегда берет с собой молитвенник.

– Не знала, – с легким удивлением ответила Джейн.

– Любопытно, зачем?

– Чтобы молиться, – чуть раздраженно ответила Джейн – мол, не задавай глупых вопросов.

Я хотел было рассказать, как застал Мэри в слезах, но это было бы некрасиво по отношению к ней.

Но и эта новая неудача меня не остановила. Я отправился к Майклу Чепмену.

Мы с ним регулярно играли в шахматы, и в результате Чепмен начал делать большие успехи. Больше не приходилось поддаваться – Чепмен обыгрывал меня, даже когда я старался победить. Пожалуй, это был хороший знак – больной приобрел способность сосредотачиваться и мыслить упорядоченно. Конечно, Чепмен до сих пор очень болен, но теперь к его словам можно было относиться с бо́льшим доверием.

В комнате отдыха, как всегда, никого больше не было. Из-за стены раздавался громкий храп.

Чепмен посмотрел на доску, поерзал и произнес:

– Если удастся закрепить ладью на седьмой горизонтали, это даст огромное преимущество, а если две – победа обеспечена.

Чепмен с силой потер руки, будто стараясь таким образом ускорить мое поражение. Его ладьи так и крушили моих пешек, угрожая полным разгромом.

– Да, – согласился я. – У меня шансов мало.

Чепмен хохотнул:

– Вообще никаких, доктор Ричардсон. Ну что, будете признавать поражение?

– Нет, еще подожду.

Чепмен покачал головой. На его лице нетерпение мешалось с весельем. Я попытался спасти короля, и Чепмен забрал еще одну пешку. Всего за два хода мой противник одержал сокрушительный триумф.

– Поздравляю, Майкл. – Я пожал ему руку. – Великолепно.

От похвал Чепмен только отмахнулся и начал теребить пояс халата. Предзакатное солнце освещало каждую глубокую морщину на его лице. Я предложил Чепмену сигарету, и мы закурили в дружеском молчании.

Наконец я кашлянул и обратился к нему:

– Майкл?

Чепмен повернулся ко мне.

– Вы спрашивали, зачем медсестры по ночам двигают вашу кровать.

– Да, – настороженно протянул Чепмен.

– А я ответил, что вам показалось. У вас до сих пор такое ощущение?

Чепмен дернул головой:

– Да.

– Расскажите, пожалуйста, как именно это происходит.

– Я просыпаюсь… кругом темно… и кровать движется.

– Как?

– Вперед-назад.

– Если в палате темно, почему вы так уверены, что это делают медсестры?

Чепмен прижал палец к нижней губе.

– А кто еще?

– А вам не приходило в голову, что это может быть… – я запнулся, – кто-то другой?

– Другой пациент?

– Нет.

– Кто же тогда? – Чепмен наморщил лоб, и я испугался, что совсем его запутал. Разговор шел труднее, чем я предвидел.

– Простите, – извинился я. – Просто хотел… – Я снова запнулся. – Хотел узнать, высыпаетесь ли вы. Вот и все. А с медсестрами я поговорю.

Чепмен будто съежился. Щека нервно задергалась, он начал оглядываться через плечо. Я его расстроил, и мне стало стыдно за то, что поставил собственные нужды выше интересов пациента.

Вечером, сидя в кабинете, я все еще переживал из-за Чепмена. Более того, я засомневался, будет ли толк от моего расследования. Ничего нового так и не узнал, а если и дальше буду задавать странные вопросы, выставлю себя в нелестном свете. Учитывая, что произошло дальше, в ситуации содержалась значительная доля иронии. Ложась спать, я окончательно убедил себя, что лучше выкинуть из головы полтергейст, уделять больше внимания Джейн, заняться новыми исследованиями и не отвлекаться от работы.

Постепенно я погрузился в приятное забытье, предшествующее засыпанию.

* * *

Вздрогнув, я проснулся. Царила тишина, но мне казалось, что меня разбудил какой-то громкий звук. Казалось, в воздухе до сих пор ощущалось эхо. Я включил лампу и замер, прислушиваясь. Слегка поскрипывало дерево, а за плинтусом раздавался шорох – должно быть, мыши. Я встал и вышел в коридор. Разболтавшаяся ручка двери напротив начала дергаться, и я взялся за нее. Едва пальцы дотронулись до меди, подрагивание прекратилось, но стоило отпустить ручку, и она снова пришла в движение. Ничего особенного в этом не было – обычные сквозняки. Но тут я заметил, что дверь в мой кабинет приоткрыта, а ведь я точно закрывал ее перед тем, как ложиться спать. Помню, как запирал задвижку и услышал приятный щелчок. Уилдерхоуп – здание старое, щелей здесь более чем достаточно, но чтобы сквозняк открыл запертую дверь… Казалось, коридор удлинился в несколько раз, – так долго я шел. Я заглянул в кабинет, но внутри было темно.

– Эй, – тихо окликнул я. – Есть здесь кто-нибудь?

Я шагнул через порог и включил свет. От потрясения у меня отвисла челюсть, и я так и стоял с открытым ртом, как идиот. Комната выглядела так, будто в ней устроили пьяную гулянку. Стул возле письменного стола был опрокинут, а пол усеивало нечто напоминающее конфетти. Я наклонился и понял, что это обрывки обычной писчей бумаги, разодранной в мелкие клочья. На них виднелись обрывки слов, написанных моим почерком. Это был чистовик статьи об эдинбургском эксперименте.

– Господи! – вслух выдохнул я.

Я выронил обрывки на ковер. И снова услышал движение под плинтусом.

Тут я почуял резкий запах, на который при обычных обстоятельствах обратил бы внимание гораздо раньше. Пахло гарью. Вскочив на ноги, я бросился искать источник возгорания. Окурки в пепельнице давно уже потухли. Я пошевелил пальцем бело-серый пепел и убедился, что он холодный. В корзине для мусора обнаружились две черные обгоревшие спички, но ни на одном из скомканных клочков бумаги следов огня не было.

Мне необходимо было знать, что здесь творится. Вдруг меня осенило – есть человек, к которому можно обратиться за ответами. Я должен поговорить со своим предшественником. Нужно разыскать Палмера.

Глава 8

Королевская медико-психологическая ассоциация оказала неоценимую помощь. Через них я выяснил, что доктор Бенджамин Палмер, бывший сотрудник Уилдерхоуп-Холл, теперь работает в отделении акушерства и гинекологии Уиттингтонской больницы, рядом с домом, где я жил в Кентиш-Таун. Я написал Палмеру, прося о встрече, и он ответил, что в принципе согласен, но хотел бы знать, что именно я желаю обсудить. Тон ответа был весьма вежливый и любезный: «Жаль будет, если вы проделаете такой долгий путь понапрасну». Но разве можно обсуждать подобные вещи в письме? Нет, необходимо было встретиться с Палмером лицом к лицу, видеть его глаза, наблюдать за его реакцией. Поэтому пришлось выдумывать фальшивый предлог.

Мейтленд высказывался о Палмере неодобрительно, из чего я заключил, что отношения у них были сложные, особенно когда Палмер решил уволиться. Пробуя сыграть на этом, я написал Палмеру во второй раз, намекая, что работа в Уилдерхоупе мне не по душе, но я волнуюсь за свое профессиональное будущее. Я был уверен, что Палмер, находившийся в том же положении, что и я, решит, что я подумываю об увольнении, но боюсь, что Мейтленд напишет плохую рекомендацию.

Хитрость сработала. В ответе Палмер пообещал, что никому не скажет о нашем разговоре. Мне повезло – в субботу мы оба были свободны. Я доехал на велосипеде до Дарема, сел в поезд, высадился на Ливерпуль-стрит, а оттуда добрался на метро до Арчвея. Мы договорились встретиться в пабе на Хайгейт-Хилл.

Я приехал пораньше, взял пинту «Гиннесса» и сел у окна. В пабе, кроме меня, было всего два посетителя, явно завсегдатаи – красные, с расплывшимися лицами, они проглядывали результаты бегов в газете и тихонько переговаривались. Пришел мужчина в фартуке и продал им студень из угрей. Затем торговец приблизился к моему столу, но я молча покачал головой, давая понять, что не интересуюсь его товаром. Торговец поднял сплошь покрытую татуировками руку, помахал бармену и вышел, насвистывая популярную песню, которую тогда крутили по радио раз сто на дню.

Когда вошел Палмер, мы с ним сразу друг друга узнали.

– Ричардсон?

– Палмер? – Я протянул руку. – Спасибо огромное, что пришли.

– Ну что вы, не стоит. Вас чем-нибудь угостить?

Я не хотел, чтобы он подумал, будто я планирую поесть за его счет.

– Нет, спасибо.

Палмер кивнул и направился к барной стойке.

Вернувшись, набросил пальто на спинку стула и опустил на картонный подстаканник стеклянную кружку со светлым элем. Немного поговорили о погоде, обсудили плохое железнодорожное сообщение. Между тем Палмер достал трубку, набил ее табаком и чиркнул спичкой. Невольно вспомнилось, как Лиллиан зло передразнила Палмера, и я с трудом сдержал улыбку.

Точно таким я его себе и представлял – немного за тридцать, костлявый и бородатый. Костюм сидел на нем будто мешок, волосы были слишком длинные, а бордовый кардиган не сочетался ни с голубой рубашкой, ни с зеленым галстуком. Впечатление от неудачно подобранного костюма только усиливалось огромными очками, в которых Палмер невероятно напоминал сову. В общем, выглядел он весьма эксцентрично.

От повседневных мелочей мы перешли к профессиональным темам, и я спросил Палмера о новой работе.

– Повезло просто сказочно, – ответил он. – Только вернулся в Лондон, сразу подвернулась эта вакансия. В основном занимаюсь психосоматическими расстройствами. Принимаю матерей с послеродовой депрессией, а иногда и других членов семьи – мужей, старших детей.

Палмер говорил с энтузиазмом, но интонация была странная, будто у проповедника в церкви.

– Значит, проблем не было? – уточнил я.

– С рекомендацией? Никаких. – Палмер сделал небольшой глоток из своей кружки. – Мейтленд – начальник трудный, но не мстительный. Считает, будто я его подвел, примерно так и выразился. Пожалуй, тут он прав. Я его и правда подвел.

– Каждый имеет право уволиться.

Палмер поморщился.

– Ситуация была сложная. Понимаете, когда я работал в больнице Святого Томаса… – Палмер отвел глаза и пробормотал: «Как бы это сказать?» Потом снова повернулся ко мне: – Мейтленд был ко мне очень добр, ну прямо отец родной. Я тогда не понимал почему. Я, конечно, человек добросовестный, но звезд с неба не хватаю и среди других ничем не выделялся. А когда открылась новая больница в Уилдерхоупе, он мне сразу работу предложил, остальных даже не рассматривал. Так что сами понимаете – когда я уволился, Мейтленд был не в восторге. Должно быть, решил, что я неблагодарная свинья.

– Значит, Мейтленд был недоволен?

Палмера слегка передернуло.

– Слабо сказано. Когда выходил из кабинета, жалел, что связался.

– Что же он такого сказал?

– Дело не в том, что сказал, а как сказал. – Я собирался задать новый вопрос, но Палмер вскинул руку, останавливая меня. – Но вы особо не пугайтесь, Ричардсон. Помните главное – у Мейтленда своих забот хватает. Только уедете – сразу про вас забудет. У него времени нет счеты сводить. Рекомендацию, конечно, мог бы и получше написать, но мне это не помешало получить работу.

Палмер закусил чубук трубки и глубокомысленно покачал головой.

Пришли еще два посетителя, рабочие в плоских кепках. Сели на высокие табуреты и поприветствовали бармена с сильным уэльским акцентом.

Казалось, мы с Палмером неплохо поладили, и я решил не ходить вокруг да около.

– А из-за чего вы уволились?

Палмер нахмурился:

– Работа не нравилась. Зря я вообще туда поехал.

– Почему?

– Не готов был. Сейчас бы, может, справился, а тогда еле терпел. Сначала думал: работа – лучше не придумаешь. Ответственности много – значит, доверяют. А главное, можно с головой уйти, ничто не отвлекает. Как же. – Палмер криво усмехнулся. – Да и с медсестрами не поладил.

Палмер смущенно запнулся. Но потом решил говорить начистоту и продолжил:

– Они надо мной вечно подшучивали, а за спиной в открытую смеялись. Ну что это такое? Взрослые люди, а можно подумать, опять в школу попал!

Судя по всему, Палмер тут же пожалел о своих откровениях. Робко произнес:

– Теперь вы, наверное, решите, что я полный болван, раз на такую ерунду внимание обращал.

– Нет, что вы, – сочувственно произнес я. – Это очень непростая ситуация. Начнешь возмущаться – скажут, что чувства юмора нет.

– А если промолчишь…

– И дальше будут подшучивать.

– Точно, – согласился Палмер.

Закурив, я подумал: пришло время показать, что у нас есть кое-что общее.

– Вот и у меня были точно такие же намерения.

Палмер ответил вопросительным взглядом.

– Рассчитывал поработать. Думал, будет время читать, писать. Как вы сказали, ничто не отвлекает. Но на деле все оказалось сложнее.

Не представляете, как тянет в Лондон. Скучаю по друзьям, по Сохо. А что касается жилищных условий…

– На втором этаже поселили?

– Да. – Изображая святую невинность, я продолжил: – Нет, комнаты хорошие, просторные. Но сама атмосфера…

Я нарочно сделал паузу и внимательно вгляделся в лицо Палмера. Тот с нетерпением ждал, когда я договорю.

– …жутковатая. – Палмер буравил меня взглядом, словно хотел прочитать мысли. – Мне там, откровенно говоря, не по себе делается.

На какую-то секунду показалось, что сейчас Палмер поделится собственными наблюдениями, но ему все-таки не хватило смелости. Вместо этого мой собеседник произнес:

– А главное – комната сна…

Палмер снова завел разговор о причинах, побудивших его уволиться.

– Между нами говоря, не верю я в эту наркозную терапию, что бы там Мейтленд ни твердил. – Палмер перегнулся через стол и прошептал: – Между прочим, от этого пациенты умирают.

– В Уилдерхоупе?

Тот покачал головой:

– Нет. Там пока случаев не было. Но риск большой.

– Мейтленд показывал вам их истории болезни? Ну, пациенток из комнаты сна?

– От меня одно требовалось – проводить электрошоковую терапию и следить, чтобы все показатели были в норме. А конкретные случаи мы не обсуждали.

– Странно, правда?

Палмер попыхивал трубкой.

– Мой вам совет – не пытайтесь понять Мейтленда. Я давно это дело забросил.

Прошел час, а я так ничего и не узнал. Фразы с намеками и многозначительные взгляды Палмера к откровенности не подтолкнули. И все же я был уверен: он что-то скрывает. Поэтому решил бросить уловки и говорить начистоту.

– Там работает одна практикантка, Мэри Уильямс. Она комнату сна на дух не выносит.

– Ничего удивительного. Не понимаю, как медсестры целыми днями эту вонь терпят. Кошмар!

– Нет, запах тут ни при чем. Мэри Уильямс боится.

– Боится?

– Да. Будто она там что-то страшное увидела.

– В каком смысле – что-то страшное?

– Ну, что-то потустороннее… Вроде привидения.

У Палмера запульсировала жилка на виске.

– Эти старые дома… – пробормотал он, будто говоря сам с собой. Потом снова повторил: – Старые дома…

Но видно было, что он с трудом сдерживается. Трубка Палмера погасла, и, когда он снова закуривал, я заметил, что у бедняги трясутся руки. Палмер встал и произнес:

– Давайте я вам еще выпить принесу.

Прежде чем я успел возразить, Палмер уже отвернулся и кинулся к стойке.

А когда вернулся, явно нервничал. Разговор шел туго. То и дело повисало неловкое молчание, во время которого Палмер смотрел в собственный стакан и заговаривал, только когда я напоминал о своем присутствии деликатным покашливанием. Наконец Палмер поерзал на стуле и задал вопрос, не имевший никакого отношения к теме нашего разговора:

– Слушайте, Ричардсон, вы там, случайно, кольцо не видели?

Палмер заметил, как я вздрогнул.

– Видели, значит?

– Да.

Палмер вцепился пальцами в край стола. В моем гардеробе было всего два пиджака, и так получилось, что тогда я надел тот самый, в котором сообщал сестре Дженкинс о своей находке. Хотя я сказал, что собираюсь продать кольцо и пожертвовать деньги на нужды больницы, оно так и продолжало лежать в кармане. Я достал блестящий предмет и показал Палмеру.

– И где оно было? – спросил Палмер.

– В спальне.

– Где – в спальне?

– На ковре.

Он смотрел на кольцо как зачарованный.

– Палмер, чье это кольцо?

Ответил он не сразу:

– Моей жены.

– Не знал, что вы женаты.

– Она умерла, год назад.

– Мои соболезнования.

Палмер поглядел на меня и прибавил:

– Лейкемия.

Он говорил с такой грустью и нежностью, словно произносил ее имя.

– Вот почему не надо было ехать в Уилдерхоуп. Я был не готов. – Палмер не сводил завороженного взгляда с кольца. – Удивительно. Уже не надеялся, что найду. Перед тем как закрыли гроб, снял с ее пальца кольцо. Хотел, чтобы у меня что-то осталось… от нее…

– Палмер, – мягко произнес я, – как же вы потеряли такой ценный предмет?

– Не знаю. Положил на место, и… – В голосе Палмера звучало раздражение. – Да что я перед вами распинаюсь? Потерял, и все.

– Нет, Палмер, вы его не теряли. Кольцо пропало. Просто исчезло.

Палмер резко повернул голову, в стеклах очков мелькнули отблески света. Глаз его разглядеть я не мог, но почувствовал, как собеседник напрягся. Более того – ощетинился. Я продолжил:

– Подозреваю, в больнице происходили другие странные вещи. Странные, необъяснимые…

– Знаете что, Ричардсон? – рявкнул Палмер. – Не нравится в Уилдерхоупе – уезжайте. Больше мне сказать вам нечего.

Палмер резко вскочил и протянул мне руку.

– А за кольцо спасибо.

– Но, Палмер…

– Удачи. – Палмер схватил пальто и шагнул к двери. Но вдруг остановился и снова повернулся ко мне. Неожиданно лицо его смягчилось. – Не забывайте, чем на жизнь зарабатываете, Ричардсон. Следите за языком, не говорите что попало и кому попало. А то смотрите, как бы лицензию не отобрали.

Паб он покинул почти бегом. Дверь осталась приоткрытой, и через нее было видно, как на холм въезжают автобусы и грузовики. Ревели дизельные двигатели, в холодном воздухе чувствовался запах выхлопных газов, сквозняком внутрь занесло несколько осенних листьев. Бармен уставился на меня. Должно быть, я случайно повысил голос. Я отвернулся и снова закурил.

Меня очень раздосадовало нежелание Палмера обсуждать то, что он видел и слышал. Его осторожность поначалу выводила меня из себя. Боязнь Палмера погубить карьеру граничила с паранойей! Но, подумав как следует, я изменил мнение и больше не мог злиться. Палмер со мной не знаком, не знает, что я за человек, да и сам факт, что я вызвал его на встречу под выдуманным предлогом, характеризует меня не с лучшей стороны. Должно быть, Палмер с самого начала сообразил – что-то здесь нечисто. К тому же мне было искренне жаль его. Потерять жену в таком молодом возрасте – тяжелый удар. Я представил, как Палмер сидит за письменным столом в Уилдерхоупе, одинокий, несчастный, а иногда и напуганный. Принимает белые таблетки, чтобы немного успокоиться. Вполне естественно, что он уволился, и теперь не желает говорить об этом месте.

Когда я ехал на поезде в Саффолк, меня, видимо, убаюкало покачивание вагона, и мне приснился тревожный сон. Я вошел в кабинет, и там передо мной стояла молодая женщина в легкой ночной рубашке. Вокруг нее падал дождь из конфетти.

– Что ты сделал с моим кольцом? – воскликнула она.

– Отдал вашему мужу, – ответил я.

– Ты не имел права! – закричала она. Схватила стопку книг и швырнула на пол.

Удар был так громок, что я проснулся.

– Это просто сон, – сказал я себе. Затем, будто был не совсем в этом уверен, повторил более твердо: – Просто сон.

«ХОУТОРН-ТРАСТ ОСНОВАН В 1928 ГОДУ

От доктора Марджери Гарретт

Хоуторн-Хаус

Тулип-Кресент

Ист-Данвич

Лондон SE22

11 февраля 1955 года

Доктору Хью Мейтленду

Институт психиатрии

Больница Модсли

Денмарк-Хилл

Лондон SE5

Здравствуйте, доктор Мейтленд!

Очень приятно было познакомиться с вами и доктором Палмером. Еще раз благодарим за лекцию, которую вы у нас прочитали на прошлой неделе. Мы очень признательны, что ради нас вы нашли окно в своем плотном расписании и поведали о новейших открытиях в области соматической психиатрии. Мы живем в очень интересное время, и новые методы, о которых вы говорили, дают надежду многим молодым людям, у которых до недавнего времени не было никаких шансов. Подписываюсь под каждым вашим словом – действительно, психиатрия – ветвь медицины, а не философии. Если бы больше практиков признали наконец эту простую истину, душевное здоровье нации значительно улучшилось бы. Также хочу поблагодарить за то, что дали разрешение направлять к вам пациентов напрямую. Когда я сообщила эту новость попечителям, все пришли в восторг. У нас, в Хоуторн-Хаус, просто нет возможности проводить рекомендованные вами процедуры. Лондонский комитет отказался выдать разрешение на приобретение аппарата для электрошоковой терапии на том основании, что пока нет доказательств положительного воздействия данной процедуры на юношество. Поэтому ваше любезное предложение очень кстати.

Просмотрев личные дела всех наших воспитанников, хочу попросить вас осмотреть девочку по имени Мариан Пауэлл. Возможно, вы помните, как я говорила вам о ней перед вашим отъездом.

Мариан шестнадцать лет, почти всю жизнь девочка провела в приютах. Родилась Мариан в Хекни. Мать работала на военном заводе, но, к сожалению, скончалась, когда дочери было пять лет. Отец, насколько нам известно, был артистом мюзик-холла и бросил жену с новорожденной дочерью в самом начале войны. Мариан удочерили тетя по материнской линии, миссис Милдред Хёрст, и ее муж, мистер Рэймонд Хёрст, но вскоре оба трагически погибли при пожаре.

Следующие четыре года Мариан провела в приюте Назарет в Эппинге, но это заведение закрыли. Вы наверняка слышали о скандале, разразившемся, когда стало известно, в каких условиях содержали детей. Воспитанников плохо кормили, часто избивали, и, если верить результатам официального расследования, дети подвергались сексуальным домогательствам со стороны директора. К счастью, отчаянная ситуация разрешилась сама собой. Если бы этот аморальный тип, мистер Гилберт, изворотливость которого могла сравниться только с его беспринципностью, не упал с лестницы и не сломал себе шею, боюсь, приют Назарет работал бы по сей день. Вероятно, Мариан оказалась одной из многих жертв извращенца. Она никогда не рассказывает о годах, проведенных в Назарете, а в ответ на прямые вопросы молчит.

После закрытия приюта Мариан перевели в другой приют, в окрестностях Дартфорда. Кажется, там девочке жилось неплохо. Она посещала местную школу и, как сказано в характеристике, «делала большие успехи». В это же время имел место весьма любопытный эпизод, о котором говорится в ее личном деле. Один из учителей, мистер Джошуа Армстронг, решил, что Мариан обладает сверхъестественными способностями, и водил девочку на заседание Общества психических исследований. Я спрашивала Мариан, каким образом осуществлялась проверка. У девочки сохранились весьма смутные воспоминания о тестировании, но все же Мариан припомнила, как два «джентльмена» бросали игральную кость и просили девочку повлиять на результат при помощи «силы мысли». Неизвестно, увенчался эксперимент успехом или нет. Я упоминаю об этом случае только потому, что именно в это время у Мариан начали появляться первые симптомы заболевания. Суеверный Армстронг, видимо, принял звуковые галлюцинации Мариан за «послания из мира духов». Не перестаю удивляться, что даже в наш просвещенный век образованные люди по-прежнему верят в подобные глупости.

Официально диагноз «шизофрения» Мариан поставили только через год, в 1951-м, когда девочке было тринадцать лет. Симптомы были выражены неявно, болезнь протекала вяло – отсутствие мотивации, притупление эмоций, социальная замкнутость, проблемы с самообслуживанием, бедность речи. При этом ситуация продолжает оставаться достаточно стабильной, ухудшений не наблюдается. В течение следующих нескольких лет из-за административных и бюрократических проблем Мариан отправляли из одного учреждения Южного Лондона в другое, пока наконец этим летом ее не перевели к нам. До прибытия в Хоуторн-Хаус медикаментозного лечения Мариан не проходила. В личном деле упоминается только о трудотерапии.

В целом поведение девочки можно назвать обычным, если не считать навязчивой идеи по поводу принадлежащей ей тряпичной куклы. Игрушка очень старая и весьма потрепанная. Мариан настаивает, что это ее «дочка». Называет куклу «маленькая Мариан», ухаживает и разговаривает с ней, как с настоящим ребенком. Относится к игрушке с трогательной нежностью, а если кто-то пытается забрать «маленькую Мариан», впадает в ярость. Но, когда период обострения проходит, охотно соглашается, что это просто игрушка.

Надеюсь, вы позволите Мариан принять участие в одной из ваших программ. У девочки была тяжелая жизнь, бедняжка заслуживает большего. Учитывая, какой богатый арсенал средств находится в вашем распоряжении, верю, что вы сможете помочь девочке.

Теперь о другом деле – попечители горячо одобрили ваше предложение о создании Хоуторнского филиала. Сэр Филипп Остлер особенно загорелся этой идеей и собирается написать вам в самое ближайшее время. Нужно подготовить документы к общему ежегодному собранию, но времени еще много (заседание назначено на конец сентября). Сэр Филипп оказывает нам поистине неоценимую помощь в трудном деле сбора средств, и с его поддержкой ваш замысел вполне осуществим. Сэр Филипп уже подыскивает архитекторов!

Надеюсь, вскоре вы снова почтите нас визитом.

Искренне ваша, Марджери Гарретт

Доктор Марджери Гарретт,

главный врач».

Глава 9

Джейн знала, что я ездил в Лондон, но об истинной причине поездки я умолчал. Придумал, что собираюсь на встречу однокурсников. Когда Джейн спросила, как все прошло, я описал веселый денек, проведенный в Сохо. Рассказывал, как мы предавались воспоминаниям в ресторанчике, где подавали дешевую, но вполне настоящую итальянскую кухню, но сам не переставал думать о Палмере. Особенно не шли из головы жалобы бедняги на насмешки медсестер. Я надеялся, что Джейн среди них не было. И, даже если она смеялась над Палмером вместе с остальными, шутки ее не были слишком жестокими.

Было около двух-трех часов ночи. Я сидел на кровати, курил и любовался изящной спиной Джейн, гладкой кожей и соблазнительной впадинкой, которую так и тянуло потрогать. Не в силах противостоять соблазну, я протянул руку, коснулся ее прохладной кожи и ощутил глубокое удовлетворение, почти облегчение. Джейн сидела, уперев руки в поднятые колени, и пила горячий чай.

Не знаю, почему я не сказал правду. Может быть, боялся, что Джейн посчитает мое поведение нелепым, и надо мной станут издеваться, совсем как над Палмером.

Вернувшись в Уилдерхоуп, я зашел в свою комнату и обнаружил очередную записку от Мейтленда. Тот написал, чтобы в марте я на субботу ничего не планировал. В отеле «Савой» в один из выходных намечается благотворительный вечер, организованный Хоуторнским попечительским советом. Это благотворительная организация, помогающая молодым людям, страдающим душевными болезнями. Мейтленд участвовал в одном из их проектов и теперь поручал мне прочитать всем желающим лекцию о «передовой психиатрии». «Организатор – сэр Филипп Остлер, соберется много важных шишек». Фамилия Остлер была мне знакома – этот человек был постоянным героем светской хроники в газетах и журналах.

Я прочел записку Джейн, а когда закончил, она с неприкрытой завистью воскликнула:

– Подумать только, ужин с танцами в «Савое»!

– Да. Жаль, не могу взять тебя с собой. Но…

Джейн состроила угрюмую гримасу:

– Знаю…

– Конечно, в обычной одежде на такое мероприятие не пустят, придется взять напрокат костюм. Надеюсь, Мейтленд не думает, что я буду платить из своего кармана.

– С удовольствием посмотрю на тебя в костюме. – Джейн бросила на меня жадный взгляд и подула на чай. – А кто такой сэр Филипп Остлер?

– Промышленник. Очень богат и жертвует много денег на больных детей. Его собственная дочь страдала от депрессии и покончила с собой, когда ей было всего пятнадцать.

– Бедный…

Я сунул записку под пепельницу.

– Интересно, откуда у Мейтленда столько связей? Вращается в высших кругах. Всего пару недель назад рассказывал, как был на закрытом мероприятии, где присутствовала сама принцесса Маргарет.

– И что же, он говорил с ней?

– Я не спрашивал. Кстати, во время собеседования Мейтленд сказал одну странную вещь. Когда он узнал, что военным Уилдерхоуп не нужен, «оживил старые связи». Откуда у Мейтленда «старые связи» в этой сфере, с чего вдруг военные оказывают ему услуги? Конечно, Мейтленд – человек выдающийся, к тому же известный, но, как бы там ни было, он простой врач.

Джейн вскинула брови:

– Неужели сам не догадываешься?

– О чем?

– Мейтленд работал на британскую разведку.

– А ты откуда знаешь?

В голосе Джейн прозвучала чуть заметная ироничная интонация, легкий намек на то, что я медленно соображаю, но даже такая малость глубоко меня задела. Видимо, поэтому вопрос свой я задал довольно сердито.

Джейн покраснела и как будто смутилась. Прежде чем я успел извиниться, выпалила:

– Ну, я ведь работала в больнице Святого Томаса… Сам знаешь, какой Мейтленд тщеславный. Не умеет держать язык за зубами.

К счастью, Джейн, похоже, не обиделась. Даже не заметила, что я повысил голос.

– Думаю, он все это рассказывал, чтобы произвести впечатление на нас, девушек.

– Что? – удивился я. – Так и говорил, что он шпион?

– Нет, шпионом он не был. Просто работал консультантом в МИ-5… или МИ-6, не помню. В общем, что-то в этом роде. Часто рассказывал, как ездил за границу. Хотел, чтобы мы думали, будто ему важные задания дают.

Джейн опустила чашку на пол и повернулась ко мне. Прикрыла груди руками, отчего они соблазнительно приподнялись. Ее белый упругий бюст порядком меня отвлекал.

– В наше отделение в больнице Святого Томаса часто приходили американцы. То ли из разведки, то ли еще откуда-то. Один был полковник. Мейтленд ему показывал комнату сна в больнице Святого Томаса. Полковник наблюдал, как мы их кормим, в туалет водим… В общем, за всеми процедурами.

Джейн устала и говорила вяло, нехотя. Я снова закурил и сам отключился раз или два. Мы хором зевнули и обменялись понимающими взглядами. После долгого молчания Джейн спросила:

– Слышал про Мэри?

– Что с Мэри?

– Ты был прав. Ей действительно здесь не нравится. Подала заявление, увольняется по собственному желанию. Жаль, я так с ней и не поговорила, а ведь собиралась. Прямо виноватой себя чувствую.

– Тебе не в чем себя винить, – возразил я, затушив сигарету. – Ты бы ей все равно помочь не смогла. Я сам поговорю с Мэри, как только встречу ее.

Джейн посмотрела на мои часы.

– Надо поспать. – Глаза у нее закрывались сами собой. – Мне вставать через два часа.

– Да, конечно, – сказал я, потянулся и выключил лампу.

Джейн положила руку мне на грудь и прижалась ко мне. Устраиваясь удобнее, она тихонько мурлыкала. Наконец мы расположились так, чтобы не мешать друг другу, и я погрузился в объятия Морфея. Но даже не надеялся, что они помогут мне забыть обо всех непростых проблемах.

Той ночью мне приснился очень странный сон. Я спускался по больничной лестнице с граммофонными пластинками под мышкой. Снизу раздавались звуки нежной любовной песни, исполняемой большим оркестром, слышался гул голосов. Я перегнулся через перила и увидел, что вестибюль украшен флажками, бумажными гирляндами и британскими флагами. Над дверью висели золотистые короны, сделанные из картона и оберточной бумаги. Все пациенты танцевали. Многие нарядились по торжественному случаю, но остальные пришли прямо в больничных халатах и пижамах. Никого из этих людей я раньше не встречал, но отчего-то они казались мне знакомыми. В рамке висела большая фотография королевы, а под ней стоял треножник, на котором лежали бутерброды, ячменные лепешки и пирожки. Я увидел миски с джемом и заварным кремом. Две медсестры аккуратными рядами расставляли рядом с чайником чашки и блюдца. Одна из них открыла рот и громко, наигранно рассмеялась. Очевидно, это был праздник по поводу коронации.

Когда я спустился вниз, заметил около доспехов отца. Тот наблюдал за весельем с добродушной улыбкой. Увидев меня, посерьезнел и сказал: «Хороший мальчик». Потом закурил и выпустил в мою сторону облако ароматного дыма. Я прочел крошечные красные буквы на папиросной бумаге: «Абдулла номер 7». Даже точку разглядел. Отец начал кашлять, и тут я обратил внимание, что он плохо выглядит. Кожа казалась серой, к тому же он сильно исхудал.

– Иди, иди, – сказал папа. Он продолжал кашлять, прикрыв рот ладонью. – Отнеси пластинки маме.

Легонько подтолкнул меня в спину, и я пошел прочь, сделал несколько шагов и чуть не врезался в женщину в розовом платье. Она танцевала одна – то быстро кружилась на месте, то вдруг высоко подскакивала.

Мама сидела рядом с граммофоном. Волосы тщательно уложены в прическу «колокольчик», шею в два ряда обвивают жемчужные бусы. Я обогнул танцующих, а когда подошел к маме, она взяла у меня пластинки и сказала:

– Спасибо, Джимми.

– Какой у вас милый мальчик, – умилилась медсестра.

Мама кивнула, благодаря за комплимент, и начала перебирать пластинки.

Мимо прошли в обнимку два пациента. Мужчина был очень высокий, с длинными спутанными волосами. На нем был темный костюм, и вперед он смотрел полными слез, испуганными глазами. К мужчине прижималась хрупкая женщина, крошечная, будто колибри. Одета она была в стеганый халат, помада размазалась, а с губ не сходила безумная улыбка.

– Что будем слушать за ужином? – спросила мама. – Как насчет Элгара?

– Великолепно, – ответила медсестра. – У вас есть его торжественные и церемониальные марши?

– Я тоже сразу о них подумала, – согласилась мама.

Граммофон был покрыт каким-то материалом, похожим на крокодиловую кожу. На обратной стороне открытой крышки я увидел знак фирмы «Голос его хозяина» – маленькая белая собака с коричневыми ушами заглядывает в старинную медную граммофонную трубу. И снова я удивился, до чего же мой сон похож на явь.

– У моего мужа есть запись самого Малькольма Сарджента, «Сон Геронтия», – продолжила медсестра, явно желая доказать маме, что ее муж – ценитель хорошей музыки.

– Да, – грустно и мечтательно произнесла мама, – «Сон».

Тут я проснулся. Шум моря привел меня в чувство, и, повернувшись, я увидел лежащую рядом Джейн. И все же я до сих пор чуял запах духов матери. Вспомнил родительскую спальню и стеклянную бутылочку на мамином туалетном столике. На этикетке было написано «Шанель» и «Париж». Только когда умылся и оделся, наваждение начало понемногу рассеиваться, но окончательно оно улетучилось только после второй чашки кофе.

Первое, что я сделал, – просмотрел график дежурств в комнате сна. Мэри назначили в ночную смену. День прошел без особых происшествий, и в десять часов я спустился поговорить с ней.

Шагнул в подвал и увидел именно то, что ожидал. Мэри сидела за столом, придвинувшись как можно ближе к лампе, будто надеялась, что свет ее защитит. Она резко подняла голову, глаза были расширены от страха. Увидев, что это всего лишь я, Мэри облегченно вздохнула и расслабила напряженные плечи. Я подошел к ней, кожей ощущая присутствие в темноте спящих пациенток. Практикантка слабо улыбнулась:

– Здравствуйте, доктор Ричардсон.

– Здравствуйте, Мэри.

Девушка поспешно захлопнула открытую книгу и спрятала в ящик. Должно быть, опять пришла с молитвенником.

– Все в порядке? – спросил я.

Мэри кивнула:

– Хорошо.

Я сделал вид, будто изучаю записи, и сказал что-то о давлении Кэти Уэбб. Затем обошел кровати и вернулся к столу.

– Мэри, – начал я, – очень жаль, что вы нас покидаете.

Мэри заерзала на стуле.

– Это из-за моего жениха. Понимаете, он устроился на работу в Ипсвиче, вот я и хочу быть поближе к нему…

– Значит, вы помолвлены? – спросил я.

– Да.

– Не знал. Поздравляю.

Мэри пробормотала что-то, отдаленно напоминающее «спасибо», и отвернулась, не желая смотреть мне в глаза.

– И что же, это единственная причина?

Мэри опять повернулась ко мне.

– Причина чего?

– Вашего увольнения.

– Да.

Одна из пациенток застонала. Другая тоже издала стон, и два голоса слились в нескладном, протяжном дуэте.

– Видите ли…

Я умолк, жалея, что не продумал заранее, как поведу разговор. В голову приходили какие-то глупости. Нет, лучше сразу брать быка за рога.

– Мне кажется, дело не только в вашем женихе.

Мэри не ответила. Я заметил, что ее губы плотно сжаты.

– По-моему, вам здесь не слишком нравится.

Мэри помотала головой.

– Нет. Мне здесь очень нравится, доктор Ричардсон.

– Простите, Мэри. – Я развел руками. – Не хочу показаться назойливым, но не уверен, что вы говорите правду.

Мэри ответила не сразу:

– Сестра Дженкинс всегда была добра ко мне…

– Действительно. Строга, но справедлива.

Я улыбнулся, но взгляд Мэри оставался настороженным, а челюсти были плотно сжаты. Во всем облике практикантки чувствовался вызов.

– Вообще-то я не о сестре Дженкинс говорил. – Я взял карандаш, повертел в пальцах и положил на место. – О самой больнице. – Я поднял взгляд на угрожающе перекрещивавшиеся под потолком темные балки. – О здешней атмосфере. А она очень своеобразная, правда?

Подрагивающим голосом Мэри попыталась сменить тему:

– Как думаете, возьмут меня в Центральную Ипсвичскую больницу?

– Да, – ответил я. – Непременно возьмут.

Повисла неловкая пауза, и я решил выражаться еще прямее.

– Мэри, давно хотел вас спросить. Помните, когда я только приехал, мы с вами вместе выходили из подвала? Вы вскрикнули, а когда я обернулся, вы прикрывали рукой шею. Вы тогда сказали, что подвернули ногу, но это ведь была неправда? Вы соврали. Вас либо ударили, либо потянули за волосы.

Вид у Мэри был растерянный, испуганный.

– Послушайте меня, – продолжил я, стараясь не слишком давить на нее. – Понимаю, почему вы не хотите это обсуждать. Это вполне объяснимо. Боитесь, что вам не поверят или, еще хуже, объявят сумасшедшей. Но я верю вам. Пожалуйста, расскажите честно, что происходит. Я никому не скажу.

Мэри пристально посмотрела на меня – видимо, пыталась разгадать, каковы мои намерения и насколько мне можно доверять. Я очень хотел, чтобы она решилась заговорить, поведала мне все, и, казалось, как раз это Мэри и собиралась сделать, но тут дверь распахнулась, и в комнату сна вошла сестра Дженкинс. Я был так раздосадован, что чуть не выругался вслух.

– Доктор Ричардсон! Что вы здесь делаете?

Судя по интонации, старшая сестра давала понять, что мой приход в такой поздний час требует уважительной причины.

– Меня немного беспокоит Кэти Уэбб. Ее давление…

Сестра Дженкинс приблизилась ко мне, каблуки громко стучали по плиточному полу.

– И что же у нее с давлением? По-моему, все было в порядке.

– Оно немного низковато…

– Но в пределах нормы, правда?

– Действительно. Просто хотел проверить… исключить…

Сестра Дженкинс одобрительно кивнула.

И тут раздалось странное постукивание. Обернувшись, я увидел, как карандаш, который я только что крутил, катится по столу и падает на пол. Сестра Дженкинс наклонилась и подняла его. Положив карандаш обратно на стол, бросила строгий взгляд на Мэри. Практикантка немедленно извинилась:

– Прошу прощения, сестра.

Но на самом деле Мэри была здесь ни при чем. Я переложил карандаш поближе к себе так, чтобы она не могла до него дотянуться. Я посмотрел Мэри в глаза, но она ответила мне самым невозмутимым взглядом. Лицо практикантки стало непроницаемым.

Повернувшись, я шагнул в темноту. Оглядываться не стал, но слышал, как сестра Дженкинс что-то шепчет Мэри. Остановившись рядом с Мариан Пауэлл, я стал разглядывать лицо девушки – впалые щеки, острые скулы, растрепанные, точно у пугала, волосы. Ей снился сон. Им всем снились сны, глаза вращались под сухими тонкими веками, руки и ноги подергивались. Первой успокоилась Элизабет Мейсон. Следом за ней – все остальные.

Сестра Дженкинс пошла в ванную, но оставила дверь открытой, и по полу пролег косой желтый прямоугольник света.

Я вернулся к Мэри.

– Скоро уезжаете? – спросил я.

– Не очень. Через три недели.

– Замечательно. Тогда у нас еще будет возможность поговорить.

Мэри закусила нижнюю губу и после долгого молчания ответила:

– По-моему, нам с вами не о чем больше говорить, доктор Ричардсон.

Я взял карандаш и показал ей.

– А по-моему, очень даже есть о чем.

Дверь ванной закрылась, и прямоугольник света исчез. К нам шагала сестра Дженкинс. Я спрятал карандаш в карман и сказал:

– Спокойной ночи, Мэри.

* * *

Чепмен сидел за столом в комнате отдыха. Он не услышал, как я вошел, и не знал, что за ним наблюдают. Наклонив голову, Чепмен щипал себя за левое предплечье и при каждом щипке громко ойкал.

– Майкл, – окликнул его я.

Он оглянулся через плечо, потом повернулся ко мне всем корпусом.

– А-а, доктор Ричардсон.

– Что вы делаете? – спросил я.

– Да так, ничего, – ответил Чепмен.

Я вошел в комнату и опустился на пустой стул рядом с ним.

– Пожалуйста, покажите руку.

Рукава халата и пижамы были закатаны, кожу покрывали маленькие фиолетовые синяки.

– Майкл, – спросил я, продолжая беглый осмотр, – зачем вы это делаете?

Майкл пожал плечами и одернул рукава. Я пытался его разговорить, но он упорно хранил молчание. Бывает, пациенты с депрессией пытаются нанести себе вред, и я решил, что это как раз такой случай, но через несколько дней засомневался, правильно ли истолковал его мотивы. Оказалось, щипки Чепмена были вызваны другой причиной.

Мы играли в шахматы, дело шло к пату. Я продумывал очередной слабый ход, и тут Чепмен с удивительным пафосом проговорил:

– Жизнь…

Подняв глаза от доски, я спросил:

– В каком смысле?

– Когда учился в Кембридже, мы обсуждали, что есть жизнь.

– И…

– Был у нас преподаватель философии. Гальперин, Дж. К. Гальперин. Он очень любил одну китайскую притчу. Древнюю, то ли третий, то ли второй век до нашей эры… – Чепмен сложил ладони вместе и церемонно произнес: – «Однажды я, Чжуан Чжоу, увидел себя во сне бабочкой – счастливой бабочкой, которая порхала среди цветков в свое удовольствие и вовсе не знала, что она – Чжуан Чжоу. Внезапно я проснулся и увидел, что я – Чжуан Чжоу. И я не знал, то ли я Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он – бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она – Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабочкой, несомненно, есть различие. Вот что такое превращение вещей!»[2]

– Значит, вы поэтому себя щипали, Майкл? Проверяли, не спите ли вы?

Чепмен сжал руки в кулаки.

– В последнее время мне снятся очень явственные сны, и кажется, будто я снова в Кембридже…

– Понимаю. Значит, сны у вас путаются с явью, и вы не можете понять, какая из ваших жизней настоящая – когда вы были студентом Тринити или сейчас, когда вы лежите в больнице?

Майкл ткнул пальцем в край стола, будто проверял, не снится ли он ему.

– Судя по тому, как ее рассказывал Гальперин, притча на этот вопрос ответа не дает.

– В таком случае прекратите себя щипать, это не поможет вам вылечиться, – сказал я.

– Да, – вздохнул Чепмен. – Пожалуй.

Через несколько дней Чепмен стал рассеянным, говорил вяло. Видимо, его что-то тревожило. Мы еще раз сыграли в шахматы, но он думал о чем-то своем. Я легко его обыграл, а он даже не огорчился. Я начал за него тревожиться и старался заходить почаще. Чепмен сидел на кровати, тупо глядя прямо перед собой. Как-то вечером я снова обнаружил его у окна, пальцы вцепились в металлические прутья. Этого он не делал уже давно. Пейзаж был мрачен, серые тучи висели низко, лил проливной дождь. Не оборачиваясь, Чепмен начал рассказывать:

– В колледже у меня началась бессонница. Вернее, я засыпал, но просыпался очень рано. Мне становилось скучно в крошечной комнатке общежития, и я отправлялся на долгие прогулки. Особенно часто ходил по тропинке на луга.

Чепмен отпустил прутья и сунул руки в глубокие карманы халата. Он не сводил глаз с вересковой пустоши.

– Однажды заметил на траве велосипед. Поблизости никого не было, но тут я услышал женский голос – кто-то пел. Оказалось, в реке купалась молоденькая девушка. Я спрятался за куст, и тут она вышла на берег, и я увидел, что она совсем голая. На следующее утро я снова туда вернулся, и потом тоже, и опять, и опять. Я ходил к реке каждый день, и всякий раз она была там. Было понятно, что она того. – Чепмен покрутил пальцем у виска. – Не в себе. Вела себя как маленькая. Собирала цветы, разговаривала с луной. Когда всходило солнце, махала ему рукой, а когда плавала, напевала детскую песенку. – Чепмен напел простую мелодию. – Слышали такую?

– Да, – ответил я. – Это про лодочку.

– Да. Лодочка, лодочка… – Чепмен поднял руку и замахал ею в воздухе, точно метроном. – Лодочка, лодочка, плывем при луне, гребем мы на лодочке, красиво, как во сне… – Издав отрывистый, мрачный смешок, Чепмен повторил последние слова: – Как во сне – прямо как у меня… – Чепмен повернулся ко мне, и голос его горестно задрожал. – Обнаженная. Невинная. И… я…

Лицо Чепмена сморщилось, грудь начала часто подниматься и опускаться.

– Меня накажут, доктор Ричардсон?

– А что случилось, Майкл?

– Меня накажут?

– Что вы сделали? Расскажите.

Глаза Чепмена виновато забегали.

– Ничего, – рявкнул он.

Я попытался вызвать его на откровенность, но Чепмен повернулся ко мне спиной и снова стиснул прутья. Уходя, я обернулся, и он стоял в той же позе, тихонько напевая мелодию «Лодочки».

Когда я поведал Мейтленду об исповеди Чепмена, тот лишь отмахнулся:

– Ни к чему обращать внимание на рассказы больных, им вряд ли можно верить.

Точно так же Мейтленд отреагировал, когда я заинтересовался историями пациенток комнаты сна, – он словно удивлялся моей наивности, но при этом в голосе явственно звучало раздражение. Мейтленд настоял, чтобы Чепмену назначили курс новых американских антидепрессантов. Я почувствовал себя задетым. Я так старался наладить отношения с Чепменом. Даже если его история – всего лишь плод больного воображения, все равно это прорыв, первый робкий знак доверия.

– Меньше разговоров – больше дела, – провозгласил Чепмен, попытавшись смягчить упрек фальшивой улыбкой.

Мне следовало бы не спускать глаз с Чепмена, особенно после того, как ему назначили новое лекарство. Но на той же неделе в Уилдерхоупе началось полицейское расследование, и я совсем позабыл о Чепмене и его рассказе. Мне предстояло горько пожалеть об этом упущении.

Глава 10

Я потер рукавом рубашки запотевшее окно и окинул взглядом унылую местность. Все вокруг заволакивала мутная дымка. Я заварил чаю, закурил сигарету и спустился по лестнице. На первом этаже столкнулся с Лиллиан Грей, она носилась взад-вперед по вестибюлю. Вид у девушки был встревоженный.

– Доброе утро, – поприветствовал ее я.

Лиллиан повернулась ко мне и, вместо того чтобы ответить, спросила:

– Вы только встали?

– Да, а что?

– Мэри Уильямс сбежала. Сестра Дженкинс рвет и мечет.

– Как это – сбежала?

– Извините, некогда объяснять. Спросите у сестры Дженкинс, она внизу.

Лиллиан открыла дверь женского отделения и скрылась внутри.

Я продолжил спуск и зашел в комнату сна. Всю столешницу устилали бумаги, которые сестра Дженкинс внимательно изучала.

– Что случилось? – спросил я.

– Идиотка! – прошипела сестра Дженкинс.

– Кто, Мэри Уильямс?

– В час ночи она сменила сестру Элдрич. А когда в шесть пришла сестра Пейдж, ее уже не было. Нет, вы представляете? – Сестра Дженкинс сердито фыркнула, всем видом выражая презрение. – В первый раз такую безответственность вижу! Оставить пациенток в комнате сна без присмотра! Мало того, еще и дверь открытой оставила!

Я был потрясен.

– Странно…

– Доктор Мейтленд с меня голову снимет!

– А где она сейчас?

– Откуда я знаю!

– В спальне смотрели?

– Да.

– И что, там ее не было?

Сестра Дженкинс сердито бросила:

– А сами как думаете?

– Тогда где она может быть?

– Доктор Ричардсон, сестра Томас в отпуске, у сестры Перкинс кишечный грипп, а теперь из-за этой дурехи весь график переписывать придется. И где она болтается, меня сейчас меньше всего волнует.

– Но в шесть утра было еще совсем темно…

Сестра Дженкинс нахмурилась. Она была слишком занята бумагами, чтобы обратить внимание на этот важный факт.

– Ну да, – пробормотала сестра Дженкинс, не поднимая глаз.

– Мэри Уильямс не могла миновать вересковую пустошь. Было не видно ни зги, а потом лег густой туман…

Сестра Дженкинс перестала писать.

– Думаете, она здесь?

– Очень может быть. Нужно ее поискать.

– При всем уважении, доктор Ричардсон, но я должна срочно составить новый график. И сразу отвечаю на следующий вопрос – все медсестры заняты.

– Что ж, обращусь к мистеру Хартли.

Услышав новость об исчезновении Мэри Уильямс, завхоз не выказал никаких эмоций. Кивнул, взял ключи, и мы вместе начали поиски. Проверили везде, вернее, везде, где могла спрятаться пропавшая практикантка. В кабинете для приема приходящих пациентов, в кладовках, в прачечной. Потом под холодным моросящим дождем зашагали к пристройкам. Все велосипеды были на месте, в машине Мэри Уильямс не оказалось. Я надеялся увидеть Мэри на заднем сиденье, свернувшуюся под одеялом, но, заглянув в окно, увидел только скомканный пакет.

В комнате Мэри мы обнаружили в платяном шкафу ее пальто. Хартли раздвинул занавески и окинул взглядом укрытые туманом окрестности. Завхоз ничего не сказал, но в этом не было необходимости. Мы оба пришли к одному и тому же тревожному выводу. Поиски пришлось завершить. Хартли вернулся к себе в коттедж, а я обогнул главное здание и спустился к морю. На гальку набегали темно-коричневые волны, лицо немилосердно обжигало ветром. Я сложил ладони рупором и позвал:

– Мэри! Мэри!

Но мои крики заглушил шум моря.

Полчаса спустя я стоял рядом с сестрой Дженкинс, та говорила по телефону с матерью Мэри. Хотя я мог слышать только половину разговора, этого было вполне достаточно.

– Нет? И не звонила? А могла она отправиться куда-то еще? Уверены? Может, Мэри у жениха? Миссис Уильямс, где он живет?

И тут мы узнали, что никакого жениха у Мэри нет. Она придумала его специально, чтобы избежать неудобных вопросов.

– Соврала! – Сестра Дженкинс многозначительно вскинула брови и протянула мне трубку.

Я неохотно набрал номер больницы Святого Томаса и попросил соединить меня с отделением психологической медицины.

Мейтленда больше всего интересовало состояние пациенток комнаты сна.

– Все в порядке? Надеюсь, ничего не случилось, пока девушка отсутствовала?

Мейтленда совсем не беспокоила судьба Мэри. Когда я подчеркнул, что девушка, по всей видимости, ушла среди ночи и одна пустилась в путь по вересковой пустоши, он только проронил:

– Надо же…

В два часа дня прибыла полиция. Старший, инспектор Купер, был крупным мужчиной в длинном черном дождевике и фетровой шляпе. Его сопровождал помощник, которого Купер представил как Дэвиса. Хотя я дал понять, что сестра Дженкинс знает о Мэри Уильямс намного больше, чем я, моего совета они не послушали и пожелали непременно поговорить со мной. Купер объяснил это тем, что я «здесь главный». Вопросы были простые и прямые. Как давно Мэри Уильямс работает в больнице Уилдерхоуп? Кто видел ее последним? Были ли у нее причины для побега?

– Доктор Ричардсон, вы же психиатр, – проговорил инспектор. – Кому, как не вам, угадывать чужие мысли? – И сделал рукой широкий жест, давая понять, что готов выслушать любые мои версии.

– Ей здесь не слишком нравилось, – ответил я. – Мэри Уильямс недавно написала заявление об увольнении по собственному желанию.

– И почему же ей здесь не нравилось? Есть у вас какие-нибудь догадки?

– Тяжело работать с душевнобольными.

Купер понимающе кивнул.

– А у вас не сложилось впечатления, что у нее самой было… не все в порядке в этой области?

– Мэри Уильямс не давала никаких поводов так думать. Нет.

– Но согласитесь, ее поступок…

– Да, очень опрометчивый.

Когда мы прощались, я почувствовал, что Купер недоволен моими краткими ответами. Инспектор явно рассчитывал на большее.

На следующий день Купер вернулся снова, вслед за его черным седаном вереницей тянулись полицейские фургоны. На гравий спрыгнули констебли с собаками, разбились на группы и разошлись по вересковой пустоши. Другие направились к болотам.

Два часа спустя медсестра сообщила, что Купер вернулся. Он ждал в вестибюле, стоя рядом с доспехами, и прижимал к груди шляпу.

– Доктор Ричардсон…

– Да, инспектор?

– Мы ее нашли.

Лицо Купера было мрачным.

– Где?

– В камышах.

– Какой ужас.

– Конечно, нужно еще сделать вскрытие, но, судя по всему, Мэри Уильямс утонула.

– Вы уверены, что она сама…

– Признаков насильственной смерти нет, – заверил Купер. – На кустах нашли клочки ее формы. Похоже, она пробиралась вдоль берега, но заблудилась и побежала к болотам.

– Побежала?

– Мэри Уильямс потеряла туфли. В грязи остались отпечатки ног. Много, в разных местах.

– Понимаю.

Купер помолчал. Некоторое время он разглядывал доспехи и наконец спросил:

– Значит, с вашей медсестрой не все было в порядке, доктор Ричардсон.

– Видимо, нет.

– Так я и знал.

Купер посмотрел на меня с намеком, давая понять, что вчера я мог бы не упрямиться и сказать все начистоту.

На той же неделе позвонил журналист из местной газеты, но я отказался с ним разговаривать. К счастью, когда заметку все же напечатали, никаких нелепых домыслов в ней не было. Из гибели Мэри не стали делать сенсацию. Родители Мэри сообщили, что последние несколько месяцев тревожились за ее здоровье. Мэри стала рассеянной, часто плакала. Мое внимание привлекло предложение в конце статьи. Узнав, что вся семья Мэри состоит в христианской оккультной секте под названием «Монмутское братство», я призадумался.

Похороны были скромные, присутствовали только родные и друзья. Я написал письмо с соболезнованиями и отправил венок. Мейтленд беспокоился, что теперь начнутся проблемы.

– Скажут, мы должны были заметить, что девушка нездорова. Мол, проявили бы бдительность, ничего бы не случилось.

Но никто на нас не жаловался и не требовал расследования.

Несколько недель атмосфера в больнице царила подавленная. Все старались быть внимательнее и добрее друг к другу, а в столовой переговаривались чуть ли не шепотом. Даже Осборн в кои-то веки воздержался от шуток и хвастовства.

– Хорошая была девушка, – произнес он с необычной для него искренностью. – Жаль бедную Мэри…

Когда жизнь постепенно начала возвращаться в прежнюю колею, Джейн как-то взяла меня за руку и сказала:

– Надо было поговорить с Мэри. Теперь я чувствую себя виноватой…

– Ты все равно ничего не смогла бы сделать, – ответил я, сжав ее руку в ответ. – Успокойся.

– И все-таки…

Погладив Джейн по щеке, я сказал:

– Не казни себя. Этим горю не поможешь.

Каждый раз, когда я входил в комнату сна, невольно вспоминал, как Мэри сидела здесь, придвинувшись поближе к свету, и нервно оглядывалась, едва заслышав, как открывается дверь. Иногда впечатление было такое отчетливое, что на месте другой сестры я видел перед собой Мэри.

Бедняжка поднялась по лестнице и вышла, даже не закрыв дверь. Пробиралась по крутому склону, порвала одежду, потеряла туфли. В темноте кинулась через болото, бежала куда глаза глядят, пока не споткнулась и не упала в глубокую холодную топь. Каждый вечер перед сном я ломал голову над одним и тем же вопросом: от какой опасности спасалась Мэри Уильямс?

Глава 11

Когда я собирался уходить из кабинета Мейтленда, он протянул мне направление.

– Не могли бы вы осмотреть этого джентльмена?

Вопрос был задан спокойно, почти небрежно, но меня обмануть было трудно. Мейтленд хотел загладить ущерб, нанесенный репутации больницы скандалом с Мэри Уильямс. В Уилдерхоупе давно пора было начать прием приходящих пациентов, – это не только улучшит мнение о нас в местных кругах, но и поможет задобрить Совет здравоохранения.

Нового пациента звали Эдвард Бёрджесс. Во время войны этот мужчина четыре года проработал армейским шофером и все это время демонстрировал отменное здоровье. Потом пошел служить пехотинцем, был направлен на фронт и там вместе с товарищами попал под обстрел. Бомбежка спровоцировала стремительное ухудшение душевного здоровья. Бёрджесс был доставлен в медпункт на береговом плацдарме в Нормандии. Оттуда его эвакуировали в Англию и с тех пор лечили различными способами. Хотя внешне все как будто наладилось, Бёрджесс постоянно оставался в напряженном состоянии и был склонен к приступам тревоги. Бёрджесса назначили на бумажную работу, а после демобилизации он занялся логистическим бизнесом в Ловстофте, причем весьма успешно. За короткое время Бёрджесс стал уважаемым членом местной торговой ассоциации. Заслуги его были настолько общепризнанны, что Бёрджесса вскоре выбрали ее президентом. И все же его продолжали мучить тяжелые воспоминания, а по ночам снились кошмары, в которых он снова видел поле боя и переживал ужасы войны. Несколько раз в неделю Бёрджесс просыпался от собственных криков, весь в поту. Время от времени пропадала чувствительность в ногах. Состояние Бёрджесса осложняло совместную жизнь с женой, и в конце концов после долгих споров и уговоров супруга наконец заставила его обратиться к врачу.

Ожидая мистера Бёрджесса в кабинете для приема приходящих пациентов, я перечитывал его направление. Медсестре было велено встретить его в вестибюле. Наконец внизу раздался стук металлического дверного молотка – три размеренных удара, усиленные гулким эхом. Вскоре в коридоре послышались шаги, и мистера Бёрджесса провели внутрь. Я сразу узнал это лицо – покатый лоб, глубоко посаженные глаза, тонкие черты лица. Но понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить, где я видел этого мрачного, угрюмого человека.

– Здравствуйте, доктор, – произнес Бёрджесс, протягивая руку.

– Здравствуйте, мистер Бёрджесс. – И тут я вспомнил. – Кажется, мы с вами уже встречались.

– Да. Вместе ехали в купе.

Я вспомнил долгую дорогу до Уилдерхоупа и мужчину, который сидел напротив, вцепившись в собственные колени. «Людям не хотелось, чтобы прямо под носом дурдом открывали». Тогда я его не так понял. Мистер Бёрджесс выражал не собственное мнение, а предупреждал о враждебном отношении местных.

– Прошу. – Я жестом указал на пустой стул.

– Даже не знаю, стоило ли мне приходить.

– А почему нет?

– Есть люди, которым помощь нужнее.

– Трудно объективно оценить, кто и насколько нуждается в помощи. Я между своими пациентами различий не делаю.

Бёрджесс помолчал, обдумывая мои слова, кивнул и сел, не снимая пальто.

Немного поговорив с ним, я начал задавать вопросы о службе на фронте и узнал, что бомбежка длилась восемь дней. А потом был отдан приказ переправиться через реку и атаковать врага в густом дремучем лесу.

– Друзья падали один за другим. Помню грохот, крики, взрывы. Я так кричал, что сорвал голос, потом зарыдал, и ноги отказали. Два парня отнесли меня в медпункт, но я ни слова выговорить не мог, просто лежал и что-то бормотал.

– Вы, должно быть, были очень напуганы.

– Сам не понимаю, что я чувствовал. Иногда казалось, будто я за всем этим со стороны наблюдаю.

Бёрджесс вздохнул и продолжил:

– Доктор, когда я вернулся в Англию, постоянно об этом рассказывал. Меня положили в больницу в Суррее, там каждый день заставляли все проговаривать, снова и снова. Тогда это мне никакой пользы не принесло, и сейчас вряд ли поможет.

Что делать с пациентом дальше, я не знал. Мистер Бёрджесс разочаровался не только в «разговорах», но и в медикаментозном лечении. Прописанные врачом барбитураты не помогали. Я обсудил ситуацию с Мейтлендом, и тот посоветовал метод разрядки нервно-психического напряжения. Этот способ лечения был разработан во время войны именно для таких участников боевых действий, как мистер Бёрджесс, то есть людей, страдающих от нервного потрясения. Разумеется, я читал об этой процедуре, но сам ее не проводил. Не было случая. Мейтленд заметил мои колебания и сказал:

– Поручаю это дело вам.

Я был благодарен, что он дал мне возможность освоить что-то новое.

На следующей неделе мистер Бёрджесс вернулся. Я представил его сидящему рядом Мейтленду, и тот простым языком объяснил, в чем заключается процедура.

– Ваши симптомы вызваны сдерживаемыми эмоциями. Они заблокированы и не могут выйти наружу. Чтобы добиться этой цели, вы должны находиться в соответствующем состоянии духа. Для этого мы попросим вас вдыхать эфир. Вы почувствуете легкое головокружение, но эфир позволит вам вспомнить все с ясностью. Главное – вызвать сильные чувства, особенно связанные с тем, что произошло в Нормандии. Только тогда лечение будет успешным.

Мейтленд попросил Бёрджесса снять пиджак и галстук и расстегнуть верхние пуговицы рубашки. Затем капнул в маску эфира и помог Бёрджессу надеть ее.

– Дышите ровно, – сказал Мейтленд, успокаивающе опустив руку на плечо пациента.

Комнату заполнил сильный химический запах, от которого у меня началась резь в глазах.

– А теперь, – продолжил Мейтленд, – расскажите, что произошло на фронте.

Бёрджесс еще раз повторил свою историю. Чем дальше, тем больше он волновался. Речь становилась лихорадочной, глаза метались из стороны в сторону, указательный палец обхватил невидимый спусковой крючок. В какой-то момент он запаниковал и попытался сорвать маску. Мейтленд крепко схватил пациента за запястья, посмотрел в глаза и рявкнул:

– Нет!

Бёрджесс как будто опомнился и откинулся на спинку стула.

– Вы в лесу, – продолжил Мейтленд. – Слышите грохот взрывов, крики, вопли. Что вы видите перед собой? Отвечайте! Что вы видите?

– Джек! – воскликнул Бёрджесс, глаза его округлились от ужаса. Пациент поднял руку и показал прямо перед собой. – Вижу Джека. Вот он стоит, прямо передо мной, и смотрю сквозь его голову…

– Как это – сквозь голову, мистер Бёрджесс?

– Там дыра, огромная, руку можно просунуть. В воздухе красная дымка с металлическим привкусом… А у меня на лице его мозги. – Бёрджесс задыхался, лоб усеивали крупные капли пота. – Потом оборачивается Гарри, у него нет подбородка, он издает какие-то жуткие звуки. Подзывает меня к себе, но я с места сдвинуться не могу, ноги отказали, не идут… Сверху капает кровь, поднимаю голову, а там солдаты. Потом пригляделся и вижу: нет, это не солдаты, а оторванные части тел. Смотрю и думаю: нет, не может этого быть…

– Но все так и было, – вмешался Мейтленд.

– Нет. Не было.

– Это случилось на самом деле, – строгим, повелительным тоном отчеканил Мейтленд. – И укрыться негде, бежать некуда.

Бёрджесс начал брыкаться и размахивать руками, свалился на пол. Я тут же поспешил ему на помощь, но Мейтленд преградил мне путь, бросил на меня предостерегающий взгляд и покачал головой. Бёрджесс лежал на полу, свернувшись в клубок, по щекам лились потоки слез. Он всхлипывал и хныкал, как младенец.

– Взрываются бомбы. – Мейтленд говорил, как актер на сцене, используя все богатые возможности своего голоса. – Земля под ногами дрожит.

Бёрджесс стонал и метался из стороны в сторону, бил кулаками воздух и лягался, словно дрался с невидимым противником. Мейтленд встретился со мной глазами и знаком велел держать пациента. Бёрджесс ослаб от воздействия эфира и сильных переживаний, поэтому справиться с ним оказалось несложно.

– И нет конца, – продолжал Мейтленд. – Все вокруг сотрясается, сверху сыплются камни, комья земли. Вы чуете запах пороха, обгоревшей плоти. Рядом лежат убитые и умирающие.

– Хватит, – взмолился Бёрджесс. Вырвал руку и схватился за маску. – Хватит, умоляю.

– И ни спрятаться, ни укрыться, – настаивал Мейтленд.

Я ухватил руку Бёрджесса и прижал к его груди так же, как и вторую. Пациент попытался меня сбросить, но, видимо, схватка истощила последние его силы. Бёрджесс неожиданно обмяк и закрыл глаза. Мы подняли его с пола, отнесли на кушетку, подложили под голову подушки. Мейтленд снял маску и вытер Бёрджессу лицо.

– Чаще всего пациенты лежат так минуту-две, а когда очнутся, ведут себя очень спокойно и говорят связно, не демонстрируя никаких признаков нервного возбуждения или эфирного опьянения. Если процедура прошла успешно, мы сразу это поймем. – Тут Мейтленд сменил формальный тон на более непринужденный: – Джеймс, будьте так добры, сбегайте на кухню за чаем.

Когда я вернулся, Бёрджесс уже пришел в себя. Вид у него был усталый, но, как ни странно, пациент и вправду был спокоен и невозмутим.

– Как себя чувствуете? – спросил Мейтленд.

– Лучше. Такое ощущение, будто снова собой стал, – озадаченно произнес Бёрджесс. – Все как-то по-другому воспринимается.

– Помните, что случилось на фронте?

– Конечно, как же такое забудешь? Джек, дыра в голове, Гарри, ноги и руки на деревьях. Но теперь, – Бёрджесс протяжно вздохнул, – все это как будто далеко. Намного легче стало, прямо камень с души упал.

– Прекрасно, – ответил Мейтленд. – Замечательно. – Он улыбался, но не тепло, а горделиво, самоуверенно. – Отдохните часа два. А потом, если доктор Ричардсон решит, что все в порядке, можете ехать домой.

Когда я зашел в кабинет после обеда, Бёрджесс стоял у окна. Он уже повязал галстук, надел пиджак и теперь задумчиво смотрел на заволакивавшие небо белые облака. Заметив меня, поднял руку и поглядел на часы.

– Уже полвторого. Я с водителем приехал. Он на улице ждет.

– Ждем вас снова через два недели.

– Спасибо, – произнес Бёрджесс и, глядя на свое отражение в стекле, поправил галстук.

* * *

Вечером того же дня я столкнулся с Мейтлендом в вестибюле. Он нес в руке портфель. Судя по чернильным пятнам на пальцах, Мейтленд что-то долго писал. Мы обменялись несколькими замечаниями по поводу мистера Бёрджесса, затем я проводил его до машины. На вересковой пустоши было необычайно тихо. В сумерках низины погрузились во мрак, и даже море молчало. Мейтленд открыл левую дверцу машины и кинул портфель на пассажирское сиденье. Обернувшись ко мне, произнес:

– Джеймс, хочу вам кое-что предложить. Сразу отвечать не обязательно. Наверняка вы захотите сначала подумать. Весной вышло второе издание моего учебника, но в «Чёрчилл-Ливингстон» уже спрашивают, когда будет третье. Придется работать с огромным количеством литературы – труд нелегкий, отнимает много времени, одному справиться трудно. Вот я и подумал: не согласитесь ли помочь мне с новым изданием? Естественно, ваше имя будет указано, выступите в качестве соавтора.

Предложение было просто фантастическое.

– Ну конечно, я согласен.

– Учтите, вы взваливаете на себя огромное бремя.

– Понимаю, но, даже если возьму время на обдумывание, ответ будет тот же – да.

Мейтленд обогнул машину и произнес:

– Вот и отлично.

Прежде чем я успел поблагодарить его, Мейтленд уже сидел за рулем. Двигатель заурчал. Я наблюдал, как машина удаляется. По нашей традиции, Мейтленд просигналил перед тем, как дорога пошла под уклон, и «бентли» скрылся из вида.

Нужно было зайти в комнату сна, но вместо этого я поднялся к себе и отыскал в ящике стола учебник Мейтленда. Сев, положил книгу на колени и погладил суперобложку. Представил, как будет выглядеть следующее издание – простой черный шрифт на светло-голубом фоне. «Введение в физические методы лечения в психиатрии. Третье издание. Авторы – Хью Мейтленд и Джеймс Ричардсон». По спине пробежала приятная дрожь. Такими темпами через несколько лет можно рассчитывать на работу в престижных учреждениях, быстрый подъем по карьерной лестнице и многократное увеличение зарплаты. Жизнь изменится к лучшему.

В этот момент я осознал, насколько глубоки мои чувства к Джейн, ведь я сразу подумал о ней. Погрузившись в мечты, живо представлял, как мы будем жить в Лондоне, в каком-нибудь хорошем районе – например, в Хэмпстеде. Вот наша роскошная квартира с окнами во всю стену, через которые виднеются верхушки деревьев и панорама города. Мы вместе ходим в кино, танцуем в джаз-клубах и возвращаемся домой на последнем автобусе. При этом в моей фантазии все обычные социальные формальности были уже выполнены – предложение, помолвка, свадьба.

Я рассказал Джейн о предложении Мейтленда, и она была очень за меня рада.

– Замечательная новость, – сказала Джейн, сжав мою руку.

Я объяснил, какие перспективы сулит статус соавтора, и был разочарован, когда Джейн даже не подумала, что все это значит для нее. Очень некрасиво с моей стороны, ведь следовало бы восхититься, насколько неэгоистична моя возлюбленная.

В это же время в наших разговорах стала все чаще всплывать одна очень важная тема: объявить ли коллегам, что у нас серьезные отношения? Кроме Лиллиан, никто о нашем романе не знал, но, кажется, у пары медсестер были подозрения, что между нами что-то происходит. К счастью, девушки молчали. Мне уже надоело скрываться. Как только начнем встречаться открыто, все сразу станет проще. Но Джейн моего энтузиазма не разделяла. Боялась, что скажут другие сестры, и особенно сестра Дженкинс. Я не думал, что возникнут какие-то проблемы, но Джейн отказалась наотрез, а принуждать ее мне не хотелось. И только потом я с опозданием понял, что у Джейн могут быть другие причины быть осторожной, самые простые и очевидные. Моральный облик мужчины и женщины оценивают по разным стандартам, и не учитывать этого было бы по меньшей мере наивно. Если о наших отношениях станет известно, найдутся те, кто будет гадать, как и при каких обстоятельствах происходили наши свидания. «Шашни» на рабочем месте у многих вызовут неодобрение. А когда дело касается женщины, бедняжку мгновенно объявляют распущенной.

Между тем фантазии о совместной жизни в Лондоне становились все более настойчивыми. Я даже начал высчитывать, как скоро их можно будет осуществить. Работа над учебником займет год-два, потом надо дождаться публикации, а еще через полгода можно будет устроиться в солидное учреждение, где ведется научная работа.

Когда я обнимал Джейн и она прижималась к моей груди, так и тянуло поделиться планами с ней, рассказать о нашем возможном будущем. Я даже начал представлять, как мы обставим хэмпстедскую квартиру – лампы в стиле ар-нуво, пушистый коврик у камина, ситцевый диван. Но я молчал. Боялся спугнуть ее.

«Слишком рано, – твердил я себе. – Не торопись. Еще успеешь».

Трудно объяснить, почему я боялся отказа. Джейн открыто и искренне демонстрировала свои чувства. Крепко сжимала меня в объятиях и повторила «люблю тебя» снова и снова, пока дыхание не перехватывало от нарастающего желания.

Ничего, рано или поздно я наберусь смелости и откроюсь ей. Вернее, так я тогда думал. Но оказалось, Джейн не суждено было услышать ни о роскошной квартире, ни о панорамном виде, ни о ситцевом диване.

«От миссис Матильды Мейсон

Лордшип-Роуд, 88

Сток-Ньюингтон

Лондон N16

2 июня 1955 года

Доктору Х. Мейтленду

Студия Би-би-си

Портленд-Плейс

Лондон W1

Дорогой доктор Мейтленд!

Простите, что навязываюсь и трачу ваше время. Я понимаю, вы занятой человек. Вам, наверное, много таких писем приходит. Если не ответите, я пойму. Вчера вечером слушала по радио программу с вашим участием «Что такое сумасшествие?». Вы рассказывали про новое лечение сном, и я хочу узнать, можно ли записать на такое лечение мою дочь Элизабет. Она уже много лет совсем плохая. Наш семейный врач, доктор Стотт, говорит, что у нее был психический срыв или что-то в этом роде, я точно не помню. Началось все, когда с ней случилась большая беда. Прямо в день свадьбы Лиззи бросил жених, сбежал, и с тех пор мы его больше не видели. Лиззи его очень любила и больше всего на свете хотела выйти замуж, завести семью. С утра до вечера только про будущих детишек и говорила. Свадебное платье Лиззи снимать отказалась. Несколько месяцев в нем ходила, прямо как та старуха в фильме с Джоном Миллсом и Джином Симмонсом, забыла, как называется. Платье уже от грязи черным стало, вот мы и решили его разрезать и снять, пока Лиззи спит. А она проснулась – так разъярилась, что всю комнату разнесла. Квартирный хозяин даже выгнать нас грозился, пришлось бабушкину серебряную брошку продать, чтобы за ремонт заплатить. Не знаю, почему Мик, жених Элизабет, со свадьбы сбежал. Дядя его говорит, он во время войны много натерпелся. Ну так мы все натерпелись. Не пойму, это-то тут при чем? Думаю, все он врет, и история тут самая обычная: другая увела, и дело с концом. Моя подруга Дорин говорит: наверное, сделал кому-то ребенка, вот и пришлось жениться.

Из дома Элизабет не выходит, боится. Пыталась на рынок на Ридли-Роуд с ней сходить, а она аж затряслась, заплакала и обратно домой побежала. Разговаривать с Лиззи бесполезно, все впустую. Будто не понимает, что ей говоришь. Иногда ведет себя будто ничего не случилось. Усаживает меня и начинает рассуждать про свадьбу, рассказывает, какое платье хочет. У меня прямо сердце кровью обливается, сижу и чуть не плачу.

Наш доктор вроде человек умный, но, честно говоря, Лиззи совсем не помог. Разговаривает с ней, уколы делает, а лучше не становится. Приходил специалист из больницы Хекни, прописал какие-то таблетки, но они тоже не действуют. Но я заметила – как Лиззи поспит, ей сразу лучше становится. Вот я и думаю: а что, если попробовать ее сном лечить?

Очень надеюсь, что до вас мое письмо дойдет. Когда вас представляли, сказали, что вы со многими больницами работаете, только я это место прослушала и названий не помню. Если можете вылечить Лиззи, пожалуйста, напишите и сообщите, как с вами встретиться. Муж мой, Джек, погиб в Нормандии, и с тех пор сама хворать начала. Похудела, сильно кашляю. Врач говорит, надо бросать курить, но какие еще радости у меня остались? Если со мной, не дай бог, что случится, не знаю, что с Лиззи будет.

Спасибо, что прочитали мое письмо.

Благослови вас Бог.

Миссис Матильда Мейсон».

Глава 12

Близилось Рождество, и атмосфера в больнице царила оживленная. В воздухе чувствовалась если не радость, то, во всяком случае, предвкушение. Некоторые из сестер, и Джейн в их числе, собирались на праздники домой, и на смену прислали других медсестер из больницы Святого Томаса. Возникли непредвиденные осложнения, людей не хватало, и сестра Дженкинс ходила взвинченная. В конце концов пришлось смириться, что в Рождество придется обойтись сокращенным штатом.

Мейтленд приехал утром в четверг. Все утро провел, осматривая пациентов, поговорил с каждой медсестрой. Наговорил комплиментов, поздравил и вручил подарочные шоколадные конфеты от «Фортнам и Мейсон». Жест был милый, но не вполне бескорыстный – Мейтленд явно наслаждался ролью щедрого дарителя. В два меня вызвали к нему в кабинет, там мы выпили виски и угостились печеньем с корицей, испеченным миссис Хартли. Мейтленд сообщил, что на Рождество они с женой едут к друзьям в Норфолк. Записал фамилию, телефонный номер и велел звонить в случае чего. Мы чокнулись и выпили за Уилдерхоуп.

Когда я уходил, Мейтленд указал на большую картонную коробку и сказал, чтобы я взял ее с собой.

– Что это? – спросил я.

– Подарок… в некотором роде, – ответил Мейтленд.

Я заглянул в коробку и увидел листы с напечатанным текстом.

– Подумайте, какие изменения можно внести в первую главу. Счастливого Рождества, Джеймс.

Подарок от Джейн оказался более традиционным. Она протянула мне сверток с бантом и настояла, чтобы я открыл его при ней. Под оберточной бумагой обнаружился новый роман Агаты Кристи «Хикори Дикори Док».

– Чтобы не соскучился без меня.

Ответного подарка Джейн не ждала. Я вложил ей в руку конверт из красной крепированной бумаги. Внутри лежали элегантные серебряные сережки, которые я заказал по каталогу. Джейн пришла в восторг, тут же приложила их к мочкам и стала любоваться своим отражением в оконном стекле.

– Позвонишь мне на Рождество? – спросила она, откидывая волосы за спину и поднимая голову.

– Ну конечно, – ответил я.

– Мне идет?

– Очень, – произнес я, думая о том, как буду по ней скучать.

В канун Рождества персонал попытался придать больнице более праздничный вид. Окна обрамляли бумажные гирлянды, мистер Хартли поставил в вестибюле елку. Я как раз проходил мимо, когда он подметал иголки. На ветках висели старинные украшения – скорее всего, Викторианской эпохи. Миниатюрные куклы, жестяные звездочки, деревянные животные и фарфоровые безделушки. Я сказал что-то о старомодном очаровании, а Хартли ответил, что нашел их на чердаке башни, когда чинил крышу. Я посмотрел на одну из кукол. У нее было отрешенное выражение лица, от которого невольно становилось не по себе.

Разговаривая с Хартли, я обратил внимание, что выглядит он неважно. Завхоза знобило, на лбу выступил пот. Лицо было бледным, глаза слезились, взгляд казался слегка остекленевшим.

– Как вы себя чувствуете, Хартли? – спросил я.

– Нормально, только простудился немного, сэр, – ответил он.

– В таком случае вам лучше прилечь.

– Ни к чему, сэр, – грубовато отмахнулся Хартли. – Сейчас расхожусь.

К сожалению, Хартли переоценил свои силы. К вечеру ко мне обратилась за помощью миссис Хартли:

– Доктор Ричардсон, я понимаю, у вас много дел… Но может, зайдете к нам на минутку и посмотрите мистера Хартли? Ему хуже стало. Совсем расклеился.

Едва войдя в коттедж, я сразу почуял витающий в воздухе дух болезни. Хартли лежал в постели с высокой температурой. У него явно была не простуда, а тяжелый грипп. Я дал Хартли аспирина и посочувствовал:

– Вот неудача – заболеть в праздник!

Вернувшись в мужское отделение, я увидел, что сестра Дженкинс потирает пальцами виски и морщится.

– Что с вами? – спросил я.

– Голова болит, – ответила она.

– Может, примете аспирин? – предложил я.

Сестра Дженкинс указала на баночку с таблетками:

– Уже приняла.

Прошел час, и сестре Дженкинс стало значительно хуже. Она едва сидела и мучилась от тошноты.

– Послушайте, – сказал я. – Вы все равно не можете работать в таком состоянии. Нужно отлежаться.

– У нас же всего четыре сестры! Некогда болеть.

Проигнорировав ее возражения, я заглянул в график дежурств.

– Придется сестре Фрейзер дежурить две смены.

У троих пациентов в мужском отделении был болезненный вид. Оказалось, у них повышенная температура. Одну из пациенток женского отделения тошнило – она тоже была больна. Но в комнате сна, к счастью, никто не заразился – пока.

К ночи пришлось отпустить с дежурства еще одну медсестру, а несколько пациенток начали жаловаться на боли. Я попытался дозвониться до Мейтленда, но он уже выехал в Норфолк, а когда набрал номер его друзей, трубку никто не взял. Потом позвонил в Саксмандем и попросил прислать кого-нибудь, но и у них половина персонала слегла от гриппа. И там, и в Ипсвиче каждые рабочие руки были на счету.

Мы с сестрой Дженкинс планировали устроить для пациентов небольшой праздник. Собирались перенести радиолу в вестибюль, поставить рождественские пластинки и позволить мужчинам и женщинам пообщаться друг с другом. Представлял, как будем играть в игры, петь праздничные гимны, есть сладкие пирожки. Но, войдя в комнату сна и увидев, как сестра Брюэр вытирает с пола собственную рвоту, я понял: с вечеринкой ничего не выйдет.

К четырем часам утра из медицинского персонала здоровым оставался один я. Всю ночь разрывался между мужским и женским отделениями и комнатой сна. Сам менял простыни, драил полы дезинфицирующим раствором. Отвратительный запах различных выделений впитался в волосы и одежду. Но с пациентками комнаты сна без посторонней помощи не управиться. Конечно, можно позвать миссис Хартли, но она не обладает соответствующей квалификацией, к тому же неудобно было просить ее о такой услуге. В результате решил – пусть пациентки остаются под действием наркоза все двадцать четыре часа. Можно рассчитывать, что к тому времени кто-то из медсестер если и не совсем поправится, то будет в состоянии мне помочь. Я поставил капельницы, чтобы в организм пациенток поступало достаточно жидкости, и натянул холщовые простыни для электрошоковой терапии, чтобы без присмотра никто не упал с кровати.

Подобное нарушение режима вызовет проблемы – запоры, геморрой и все в таком духе. Но по-другому никак, к тому же сейчас это может спасти им жизнь. Для пациенток комнаты сна болезнь может оказаться смертельной. А если все же заразятся, лучше их не кормить. В общем, все должно было обойтись при условии, если я сам не паду жертвой болезни.

Над покрытой инеем вересковой пустошью взошло солнце, и по скользкой тропинке я направился к общежитию для медсестер. Впустила меня едва переставляющая ноги сестра Дженкинс. Сохранять вертикальное положение она могла, только прислонившись к дверному косяку. Оказалось, всем до единой медсестрам за ночь стало только хуже. Вскоре сестра Дженкинс прервала мои сочувственные расспросы, приказав:

– Возвращайтесь в больницу. Если понадобитесь здесь – позвоню.

Стало ясно: разговор окончен. Только вернувшись в больницу, сообразил: никто даже не вспомнил, что сегодня Рождество.

В семь часов пришла миссис Хартли. Пухлые щеки разрумянились на морозе. Видимо, эта женщина была сильна как бык.

– С Рождеством, доктор Ричардсон, – бодро провозгласила миссис Хартли. Она не позволяла обстоятельствам себя сломить.

– Вас тоже с Рождеством, миссис Хартли. Как мистер Хартли?

– Немного лучше. Тошнить перестало, но, когда пытается встать, голова кружится.

– Не забудьте – больному надо больше пить.

– Обязательно, доктор. Приготовить вам завтрак?

– Да, спасибо большое, миссис Хартли.

Я позвонил Мейтленду в Норфолк и рассказал о случившемся. Он одобрил принятые мной меры предосторожности в отношении пациенток комнаты сна и похвалил за находчивость.

– Точно справитесь? – уточнил Мейтленд.

Вопрос меня задел. Возникло впечатление, будто Мейтленд сомневается в моей профессиональной состоятельности, и я сдуру ответил:

– Да. Если не заболею, конечно.

– Вот и молодец. Почувствуете недомогание – звоните, приеду сразу же.

Положив трубку, я сам удивился, почему так стараюсь произвести на Мейтленда впечатление.

Все Рождество я разносил еду, проверял состояние пациентов, вытирал рвоту. Вечером, после ухода миссис Хартли, позволил себе несколько минут посидеть на веранде. Холодный воздух действовал освежающе, ясное зимнее небо усыпали звезды. Я был совершенно измучен.

В комнате сна пациенткам опять снились сны. Я шел между кроватей, обращая внимание на вращающиеся глаза. Мариан Пауэлл то открывала, то закрывала рот. Я остановился рядом и вгляделся в ее лицо – тонкий острый нос, рыжие ресницы. Она пыталась что-то сказать. Я наклонился поближе. Сначала слышал только напряженное дыхание, но постепенно звуки превратились в слова.

– Просыпайтесь… просыпайтесь…

Видимо, ее мозг зафиксировал отклонение от привычного режима и теперь бил тревогу. Хотя разговоры во сне – обычное дело, во время сновидений люди обычно молчат. Вдруг наркоз перестает действовать?

Я окликнул ее:

– Мариан! Вы меня слышите?

– Просыпайтесь! – повторила она. – Просыпайтесь!

Это звучало как приказ. Создавалось странное впечатление, будто девушка обращалась конкретно ко мне.

Между тем у Сары Блейк задрожали губы, и она издала протяжный вздох, будто тоже хотела что-то сказать. Я отошел от кровати Мариан Пауэлл, приблизился к ней и уловил едва слышный шепот:

– Просыпайтесь… просыпайтесь…

И тоже в нетерпеливом, приказном тоне.

Неужели Сара Блейк услышала Мариан Пауэлл и теперь повторяет за ней? Пожалуй, это вполне возможно, подумал я, хотя сам ничего подобного раньше не наблюдал. Даже в лаборатории сна. Затем начал беспокоиться из-за наркоза. Неужели у пациенток возникло привыкание? Должно быть, они спят не так крепко, как следовало бы. Нельзя, чтобы кто-то проснулся в мое отсутствие, поэтому на всякий случай ввел им дополнительные пятнадцать миллилитров паральдегида внутримышечно.

Делая записи, я чувствовал, что время от времени просто отключаюсь. Я был совершенно вымотан. Не спать две ночи подряд будет очень трудно, вдобавок отчаянно хотелось побриться и освежиться. Ничего, если быстро помоюсь и переоденусь, решил я. Это оправданно.

Поднявшись по лестнице и выйдя в вестибюль, я услышал тихое позвякивание. Огляделся по сторонам, но звук тут же стих. Тут взгляд мой упал на елку. Игрушки легонько покачивались на ветках. Я сразу понял: что-то здесь не так, но только через некоторое время сообразил, что именно. Покачивались только некоторые игрушки. Будто одни кто-то задел, а до других этот кто-то не дотрагивался. Простой сквозняк не смог бы действовать настолько избирательно. Две игрушки упали на пол – обе куклы. В любое другое время я остался бы посмотреть, что будет дальше, но тогда еле на ногах держался от усталости. Нет, мне срочно нужна ванна. И никаких сверхъестественных происшествий.

Помывшись и побрившись, я переоделся и почувствовал себя гораздо лучше. Надевая чистую, накрахмаленную рубашку, вспомнил, что обещал позвонить Джейн, но так и не позвонил. Посмотрел на часы – оказалось, еще не очень поздно.

И тут я сделал большую глупость.

Пошел в спальню, прилег на матрас и закурил. Затушил я сигарету или она погасла сама, не помню. Я крепко уснул.

Глава 13

Проснулся я час спустя. Вокруг царила кромешная темнота. Было ощущение, будто я должен куда-то идти, что-то сделать, но что именно, никак не мог сообразить. Постепенно ступор прошел, и я, разом вспомнив об отчаянной ситуации, в которой мы оказались, вскочил с кровати как ужаленный и нащупал выключатель. Кнопка щелкнула, но ничего не произошло, и только тут я вспомнил, что так и заснул на кровати с сигаретой, при свете. Несколько раз пощелкал выключателем, но толку никакого. Громко выругавшись, я на ощупь пробрался в коридор, поводил рукой по обоям и нащупал выключатель. Но и в этом случае свет зажечь не удалось. Вряд ли и здесь и там одновременно перегорели лампочки – к тому же я не слышал характерного хлопка. Значит, не работает электричество. Покачав головой, я простонал:

– Очень кстати!

В одной из пристроек находился генератор, установленный как раз для таких случаев, но как его включать, я не знал. Придется поднять с постели бедного мистера Хартли.

Я отыскал спички. В воздухе изогнулась струйка дыма, от запаха фосфора я закашлялся. Прикрывая огонек ладонью, поспешил на кухню. Я точно помнил, что там в одном из ящиков лежит свеча. Я зажег ее и шагнул в коридор. Но, услышав шум, остановился. Дверь одной из пустых комнат начала покачиваться, протяжно скрипя старыми петлями. Был в этом скрипе какой-то ритм, почти мелодия, что наводило на мысль: это делается нарочно. Так играют дети, исполняя «музыку» на всем подряд. Сквозняков не было, дверь приходила в движение сама собой. Нерешительными, осторожными шагами я приблизился к двери, а когда оказался совсем близко, схватился за ручку и решительно захлопнул ее. Слишком нервно, слишком резко – чуть не задул свечу. Огонек заколебался, на потолке заплясали тени. Некоторое время я стоял неподвижно. Казалось, сейчас ручка повернется, и дверь распахнется снова.

Одной свечи было слишком мало, чтобы осветить лестничную площадку. За пределами крошечной сияющей сферы сгущалась непроглядная тьма. Возникло впечатление, будто я один не только во всем доме, но и во всей округе. Кругом только вересковая пустошь, болото и море. И зимняя ночь. Обстановка будила первобытные страхи, и я превратился в дрожащего в испуге невежественного дикаря. Наверное, так они и сидели, съежившись в своих пещерах, вглядывались в черную ночь и воображали таившиеся в ней неведомые ужасы. Я постарался взять себя в руки и жалел, что рядом никого нет. Но уже через секунду пожалел о собственном желании – к моему потрясению, оказалось, что я здесь не один. В доме был кто-то еще.

Тишину нарушали гулкие звуки шагов. Кто-то поднимался по лестнице. Это определенно были шаги, от которых по зданию разносилось эхо. Потом остановка, вздох, и подъем продолжился. Сначала я решил, что это Хартли, но потом понял – нет, вряд ли. Хартли сейчас крепко спит. А если бы проснулся и обнаружил, что нет электричества, отправился бы прямо в пристройку и запустил генератор. И вообще, Хартли не стал бы заходить в темное здание без фонаря.

Внизу заскрипела доска. Я вгляделся в темноту, и кровь зашумела в ушах. Было не видно ни зги. Я поднял свечу, пробовал светить ею то туда, то сюда, но ничего не добился. Огромные тени деревянных зверей на резьбе окружали меня, будто настоящие хищники. Наконец я смог различить чей-то силуэт. По лестнице с трудом поднимался человек. Бледная рука скользила по перилам, отчего раздавался тихий звук, напоминающий шипение, а длинная свободная одежда наводила на мысль о монашеской рясе. От страха я совсем потерял способность соображать здраво и издал сдавленный крик.

– Доктор Ричардсон! Это вы?

В кругу света показалось лицо Майкла Чепмена. За рясу я принял его широкий халат.

– Майкл! – Облегчение тут же сменилось беспокойством. – Что вы здесь делаете?

– Спать не могу, – ответил Чепмен. – Кровать во все стороны мотает, лежать невозможно.

– Но, Майкл, как вы сумели выйти? Дверь в отделение заперта.

– Нет. Открыта.

– Не может быть. – Такого промаха я бы не допустил. – Признайтесь, вы нашли ключ?

– Нет. – Майкл облизнул губу. – Я без света ничего не вижу. Доктор Ричардсон, почему нет света?

– Должно быть, неполадки на линии.

– Я заметил, что наверху кто-то ходит со свечой, и решил, что это вы. Кровать вся тряслась и ездила от одной стены до другой. Даже затошнило. Мистера Морли сегодня тоже тошнило. Наверное, и у него кровать двигалась.

– У мистера Морли грипп. Пойдемте вниз, Майкл.

– От этого нового лекарства, которое вы мне прописали, только хуже стало. Так странно себя чувствую. Прямо сам не свой.

– Послушайте, Майкл, вы должны вернуться в палату.

– А можно я лучше здесь останусь?

Я не ответил.

– Пойду к мистеру Хартли, скажу, чтобы запустил генератор, и сразу вернусь. Ну же, Майкл, будьте умником…

– Нет, – повторил Чепмен. Такое упрямство было для него нехарактерно.

Поднявшись еще на пару ступенек, он встал рядом со мной. И тут я заметил, что в руке Чепмена что-то поблескивает. Нож для мяса! Должно быть, Чепмен заметил, как я отпрянул, потому что сразу попытался спрятать «оружие» в карман.

– Майкл, – произнес я, изо всех сил стараясь сохранять спокойный тон. – Что у вас там?

– Ничего.

– А по-моему, это нож. Где вы его взяли?

Чепмен покачал головой. Должно быть, через столовую зашел на кухню миссис Хартли.

– Майкл, – я протянул руку, – с ножом ходить опасно. Пожалуйста, отдайте его мне.

– Не отдам.

– Майкл, ну зачем вам нож?

– Защищаться.

– От кого? Здесь вы в полной безопасности.

– Я так не думаю, доктор Ричардсон.

– Майкл, отдайте нож. Очень вас прошу.

– Может быть, это она? Вернулась, чтобы мучить меня?

– Кто?

– Девушка, которая в реке купалась.

– В каком смысле – вернулась? Откуда?

– Она была такая… – пальцы Майкла конвульсивно сжались, будто он удерживал кого-то слабо сопротивлявшегося, – мягкая.

– Про девушку поговорим, когда спустимся, – твердо произнес я. – А теперь отдайте нож.

Чепмен силой не отличался, и я решил, что легко смогу его разоружить. Как раз думал, как это половчее сделать, но вдруг Чепмен напрягся. В буквальном смысле застыл. Он смотрел на что-то за моей спиной. Глаза округлились и выпучились, обнажая белки. Чепмен как будто ждал нападения. Я развернулся и проследил за его взглядом. Чепмен смотрел через открытую дверь в дальний конец коридора.

– Оно идет, – объявил Чепмен.

От его слов у меня по всему телу пробежала дрожь. Нет ничего более пугающего, чем угроза непонятного «оно». Будь я более внимателен и менее склонен к профессиональным предубеждениям, сообразил бы, что в словах Чепмена кроется ключ к разгадке. Но тогда мне было не до глубокомысленных выводов.

– Пожалуйста, Майкл, пойдемте.

– Идет, – повторил он.

Я заглянул в темный коридор и весьма неубедительно произнес:

– Никого там нет. Идите за мной, Майкл. Пожалуйста. Отдайте нож, и мы…

Умолкнуть меня заставил оглушительный хлопок. Мы с Чепменом пригнулись и сжались в комок, словно началась бомбежка. Все двери в коридоре стремительно открывались и закрывались с нечеловеческой силой и яростью. Грохот продолжался секунд десять, а потом все закончилось так же внезапно, как и началось. Мы с Чепменом от страха приросли к месту, пытаясь понять, что это было.

На площадку вылетели обрывки бумаги. Несколько упали к моим ногам. Я наклонился и поднял один из них. Поднеся к свету, я увидел плотные строки напечатанного текста. Различил название американской фармацевтической компании и понял, что это текст первой главы учебника Мейтленда.

– Доктор Ричардсон…

Голос Чепмена звучал боязливо, настороженно. Я уронил клочок на пол и поднял глаза. Вдалеке показался огонек. Трудно было сказать, где именно, но, кажется, где-то рядом с ванной. Хотелось думать, что мне показалось, или я вижу отражение собственной свечи в стеклянной панели. Но источник света находился слишком низко.

Между тем огонек разгорался. И вдруг я понял, что ошибся. Он вовсе не становился ярче, он приближался. Чепмен вытащил из кармана нож и выставил перед собой, точно шпагу.

– Уберите! – рявкнул я.

– Ни за что, – ответил Чепмен.

А огонек между тем был все ближе. Мы невольно попятились. Возможно, это был обман зрения, но мне показалось, что за ним виднелись смутные очертания. Наверное, просто мозг достроил недостающие детали. И все же я испытывал некоторые сомнения. Определенно в темноте что-то было. Я как будто разглядел маленькое круглое личико с кукольными чертами. Растерянность переросла в животный страх, я больше не мог себя контролировать и уже собирался опрометью кинуться вниз по лестнице, когда дверь, ведущая в коридор, громко захлопнулась. Здание словно вздрогнуло, свеча потухла, и мы очутились в полной темноте.

Чепмен запаниковал:

– Не подходи, не подходи!

Воздух рассек свист – Чепмен размахивал ножом.

– Майкл, перестаньте! – велел я. – Стойте смирно.

Я достал из кармана спички, но прежде чем успел зажечь одну, нож Чепмена полоснул по моей руке возле большого пальца. Коробок упал на пол, и я проворно отскочил в сторону, подальше от Чепмена.

Свист затих, и Чепмен жалобно захныкал.

– Так-то лучше, – произнес я, стараясь его успокоить. – Все в порядке. Уберите нож. Майкл, вы меня слышите?

Я опустился на колени и стал на ощупь искать коробок. На площадке его не оказалось, поэтому пришлось методично исследовать ступеньки, слева направо. Через некоторое время заболел порез, из пальца потекла кровь.

Дверь снова распахнулась с таким же мощным хлопком. Майкл закричал и снова принялся орудовать ножом.

– Майкл, стойте где стоите, – чуть ли не взмолился я. – Иначе упадете с лестницы.

Я продолжал ощупывать ковровую дорожку.

– Господи боже, – рыдал Майкл. – Что я натворил? Что я натворил?

Вдруг под моим коленом что-то хрустнуло. Подняв расплющенный коробок, достал спичку. Уже собирался чиркнуть ею, но тут почувствовал сзади движение холодного воздуха. Казалось, лица коснулось что-то невесомое, вроде паутины, а потом меня резко дернули за волосы. Очень сильно и настойчиво. Я зажег спичку и повернулся, ожидая увидеть пустые глаза существа, которое мне, возможно, и померещилось. Но сзади ничего и никого не было. Лишь темнота. Спичка догорела, и я чиркнул другой. Руки дрожали. К счастью, я не потерял свечу и благополучно зажег фитиль.

Чепмен стоял, прислонившись спиной к стене, и страдальчески морщился, прижав щеку к обоям. Глаза были закрыты, нож он держал перед собой. Не агрессивно, а скорее беспомощно, пытаясь отпугнуть врага.

Я поднялся и успокаивающе произнес:

– Не пугайтесь, Майкл, это я.

Очень осторожно я забрал у Чепмена нож, разжимая его пальцы один за другим, и положил в карман своего пиджака. Нож был слишком большой и целиком внутрь не помещался, рукоятка так и осталась торчать снаружи. Я осмотрел свой порез. Кровь шла довольно сильно, нужно было перевязать. Я уговорил наконец Чепмена спуститься со мной по лестнице. Тот был сильно напуган, поэтому я держал его за руку и пытался ободрить, как мог. Когда мы проходили под оленьей головой, Чепмен прижался ко мне и всячески старался держаться от нее подальше. Мои пальцы обожгло горячим воском.

Когда мы спустились, оказалось, что дверь в мужское отделение открыта нараспашку. Я сразу проверил дверь женского отделения и вход в больницу. Но все было заперто.

Когда мы зашли в мужское отделение, лампа на столе, где обычно сидела медсестра, мигнула и зажглась. Я щелкнул выключателем, и загорелся свет. Электричество снова появилось. Но то, что его отключение и повышенная активность полтергейста совпали, наводило на мысль, что между этими фактами существует какая-то связь. Я задул свечу, снял оплывший воск и положил огарок на стол.

– Идемте, Майкл, – сказал я. – Уложу вас в кровать.

Когда мы пришли в палату Чепмена, дверь я открыть не смог. Первой мыслью было, что она заперлась сама собой, – как дверь в отделение, только наоборот. Все же я приложил усилия, и наконец дверь стала поддаваться. С другой стороны к ней было придвинуто что-то тяжелое. Поднапрягшись, я открыл дверь настолько, что смог протиснуться внутрь, и обнаружил, что проблема была в кровати Чепмена. Сам забаррикадировать ею дверь он бы точно не смог. Я взялся за спинку и вернул кровать на обычное место.

Чепмен ждал снаружи, не сводя глаз с собственных тапок. Я уложил его и сделал укол амитала натрия.

– Простите, доктор Ричардсон, – со вздохом произнес он. Глаза Чепмена закрывались сами собой. – Насчет ножа. Я не хотел… – Чепмен поглядел на мою руку.

– Знаю, Майкл. Вы не нарочно. А теперь отдыхайте.

– Как вам кажется, это она? Девушка. Вернулась мне отомстить.

– Не знаю, Майкл.

Чепмен закрыл глаза и через две минуты уже храпел. Я обошел палаты других пациентов. К счастью, все спали. Потом перевязал порез и отправился в женское отделение. Одну из больных снова тошнило, пришлось убирать. В подвале было тихо. Никому из пациенток сны не снились. Уже спокойнее и вдумчивее обойдя оба отделения и комнату сна, я остался доволен – все было в порядке.

Снова очутившись в вестибюле, я опустился на нижнюю ступеньку и попытался собраться с мыслями. Под елкой лежали темно-зеленые иголки, в воздухе приятно пахло хвоей. Казалось, в голове не было ни одной мысли, мной овладела странная апатия. Волнения и страхи этого дня будто истощили мою способность испытывать эмоции. Я позволил себе прислонить голову к перилам, и все вокруг уплыло далеко-далеко. Больше всего хотелось закрыть глаза и уснуть.

Сначала я не обратил внимания на этот звук. Он представлял собой просто фоновый шум. Но потом я выпрямился и стал прислушиваться. Звук становился все громче. Это было что-то механическое… Мимо едет машина. Тональность мотора все время менялась, ведь водитель ехал по неровной местности. Я встал, пересек вестибюль и отпер дверь.

Звезды скрылись, падал легкий снег. Мощные фары освещали низкие кусты и вереск, а между тем машина въехала на едва заметную подъездную дорожку. Наверное, Мейтленд передумал и все-таки решил прийти к нам на помощь из Норфолка. Вспомнив, как щепетильно Мейтленд относится к опрятному внешнему виду, я поспешно поправил галстук, застегнул пиджак. Яркие лучи фар ослепляли, я не мог разглядеть ни саму машину, ни водителя. Прищурился, сделал ладонь козырьком, но и это не помогло.

Машина затормозила прямо напротив меня. Я почувствовал исходящее от нее тепло и запах выхлопных газов. Двигатель рыкнул в последний раз и затих. Фары погасли. Открылась дверца, и вышел мужчина в пальто.

– Здравствуйте, Ричардсон.

Это был Осборн. Неровной походкой он приблизился ко мне. На шее болтался белый шелковый шарф, в руке была зажата бутылка.

– С праздником!

– Черт возьми, Осборн, вы что здесь делаете?

– Ах, какой теплый прием! Ну что вы, не стоит благодарности…

– Извините, я не хотел… – Я смущенно запнулся. – Просто не ожидал, что вы приедете. Вообще никого не ждал…

Осборн чуть покачнулся.

– Слышал, вы тут, как говорят французы, в полном merde,[3] вот и решил проверить, все ли в порядке.

– Но как вы узнали? Мне сказали, что…

Осборн отмахнулся широким жестом, и перебил меня:

– Извините, Ричардсон, не хочу показаться грубым, но может, сначала внутрь зайдем? А то мороз крепчает…

– Да-да, конечно.

Не думал, что когда-нибудь обрадуюсь приезду Осборна, но в этот раз был почти счастлив его видеть.

Мы вошли в вестибюль, и я запер дверь. Осборн поглядел на елку и рассмеялся:

– Ничего себе! У вас тут прямо как в романе Диккенса!

Потом повернулся ко мне. Видимо, заметил что-то неладное, насторожился и склонил голову набок.

– Что случилось?

Я поднял руку. Повязка насквозь пропиталась кровью.

– У нас не было света. Вот, несчастный случай…

– Не было света?

– Да, электричество ненадолго отключалось.

– Что ж вы такое делали? Салаты нарезали?

– Вообще-то и правда пришлось помогать на кухне.

Осборн хохотнул и приблизился к лестнице. Я заметил, что под пальто у него элегантный костюм. Прислонившись к перилам, Осборн проговорил:

– А я к вам прямо из гольф-клуба. Там сегодня праздничная вечеринка.

– Вот как?

– Да, – произнес Осборн протяжнее, чем требовалось. Наклонился вперед и поманил, чтобы я подошел ближе. – Ну и ночка была…

– В смысле?

– Ох уж эти женщины… – Заметив мое недоумение, радостно продолжил: – Склеил жену председателя, все на мази, мило, уютненько, в гардеробной… И вдруг она, видите ли, передумала! Ну, и как это понимать? Только что растерзать меня была готова, и тут – на тебе! – Осборн покачал головой и срыгнул. – Ах, простите, в гусиный паштет добавили слишком много джина! – Вдруг он задумался о чем-то более мрачном. – Ну так вот, – продолжил Осборн. – Вчера… или позавчера, не помню… меня попросили к вам заехать, помочь. Объяснили ситуацию, а я, откровенно говоря, решил: это не мои проблемы. Если честно, совсем забыл. А после фиаско с женой председателя стоял на парковке, курил сигару, гадал, что на нее нашло, и тут вспомнил про ваши… неприятности.

Осборн порылся в карманах, нашел рюмку и плеснул в нее виски. Вручив мне, произнес «ваше здоровье» и отпил прямо из горла. Я закинул голову и залпом опрокинул свою порцию. Вкус оказался неожиданно приятным – чувствовались нотки теплой карамели и дыма от костра.

– Да, правильно сделал, что виски привез, выпить вам не мешает, – произнес Осборн. – Дайте еще налью.

Он снова наполнил рюмку, и я осушил ее так же быстро, как первую.

– Между нами говоря, Ричардсон, видок у вас – краше в гроб кладут. И что это у вас из кармана торчит? Никак кухонный нож?

– Два дня почти не спал. Нелегко пришлось.

– Могу себе представить. Это же сколько салатов нарезать надо… – Осборн закрыл бутылку крышкой и протянул мне. – Да вы с ног валитесь. Идите, поспите хорошенько.

– Осборн, вы сильно пьяны.

– Ничего, справлюсь. – Заметив сомнение на моем лице, прибавил: – Нет, правда.

– Уверены?

– Еще как.

Я взглянул на часы. Было половина пятого.

– Кроме меня, все больны. У медсестер грипп.

– Да, эпидемия жуткая. Мы в Саксмандеме тоже с ног сбились…

– Некоторые пациенты тоже больны. Следите хорошенько за всеми. Им дают сильнодействующие лекарства.

– Понял, понял. Не дергайтесь, Ричардсон. Я хороший врач.

– Надеюсь, к завтрашнему дню кто-нибудь выздоровеет. В комнате сна одному не справиться, поэтому я зафиксировал пациенток и поставил им капельницы.

– Правильно. – Осборн снял пальто и сказал: – Первым делом пойду вниз. Давайте ключи.

Я снял с пояса позвякивающую связку и, не слишком целясь, кинул Осборну. Тот ловко поймал их на лету и самодовольно улыбнулся. Мысль его была ясна без слов: «Думал, не поймаю?» Он небрежно перекинул пальто через плечо.

– Осборн.

– Да?

– Очень любезно с вашей стороны, что вы приехали.

Усмехнувшись, Осборн развернулся и зашагал прочь.

– Нет, серьезно. Я теперь ваш должник.

– Ричардсон, вы что, и до меня тут пили?

– Знаете, Осборн, иногда вы меня ужасно бесите.

– Ну вот, другой разговор! А то я уже беспокоиться начал.

Поднимаясь по лестнице, я слышал, как он насвистывает «Вижу тебя во сне». Оказалось, дверь в мои комнаты до сих пор открыта. Коридор пересекала желтая полоса света. Видимо, щелкая выключателем, я оставил его во включенном состоянии. Я разделся, допил виски и уже приготовился ложиться спать. Откинул одеяло и в испуге отпрянул. Что-то лежало на простыне. Одна из кукол с елки.

* * *

Спал я всего пять часов. Проснулся, по всей видимости, от холода. Хотя батареи работали, стекла изнутри покрылись морозными узорами. Я умылся, оделся, заварил чаю. Вид из окна кухни был потрясающе красив. Под безоблачным небом простиралась укрытая снежным одеялом вересковая пустошь, у горизонта виднелась лиловая дымка. Спортивная машина Осборна превратилась в некое подобие снежной крепости. Дул южный ветер, по земле стелилась поземка. Я смотрел на этот мирный пейзаж, и мне казалось, что события прошлой ночи попросту невозможны – зловещие тени, хлопающие двери, призрачные видения. Будто все это принадлежало другому миру, существующему только в больных фантазиях. Но окровавленный бинт на руке напоминал: все эти страшные вещи произошли на самом деле.

И что теперь делать?

Конечно, я не обязан был здесь оставаться. Всегда можно уволиться. Но тогда я не стану соавтором учебника Мейтленда. Снова представил квартиру мечты в Хэмпстеде: вот Джейн сидит у камина, подобрав под себя ноги. У дома припаркован шикарный автомобиль, а отдыхать мы ездим на юг Франции. Нет, я не собирался отказываться от всего этого из-за какого-то полтергейста.

Рассудив таким образом, принял решение – когда вернется Джейн, все ей расскажу. Мы уже очень хорошо друг друга знаем. При одной мысли, что смогу с кем-то поделиться, я сразу взглянул на ситуацию со стороны, более трезво. Мэри Уильямс погибла из-за собственной нестабильной психики. Вся семья девушки состоит в религиозной секте, бедняжке чуть ли не с рождения забивали голову всякими глупостями о демонах и дьяволах. Мэри Уильямс погубил страх. Хотя жить в доме с привидениями страшновато, ничего опасного они, по сути, не делают. Если бы Мэри Уильямс так не перепугалась, до сих пор была бы жива. Я допил чай, поставил кружку в раковину и спустился вниз.

Осборна я обнаружил в мужском отделении. Он спал на столе, подложив под голову локоть. Я дотронулся до его плеча и легонько потряс. Осборн вздрогнул и проснулся.

– А-а, это вы, – произнес он, вытирая с уголка рта слюну. – Простите, задремал. – Потом испуганно огляделся по сторонам. – Сестры Дженкинс нет?

– Нет.

– Между прочим, она ведь уже на ногах. Конечно, слабость сказывается, зато силы духа на двоих хватит. – Осборн потер лоб и охнул. – Похоже, перебрал вчера.

– Подождите секунду.

Я принес стакан воды и две таблетки аспирина.

– Спасибо, Ричардсон. Очень кстати.

Оказалось, утро у Осборна было напряженное, особенно для человека с похмельем. Вместе с миссис Хартли и сестрой Дженкинс он накормил всех пациентов завтраком, включая женщин из комнаты сна. Капельницы убрали. Сестра Дженкинс хотела как можно скорее вернуться к обычному распорядку.

– Два раза клизму делать пришлось, – качал головой Осборн. – Надеюсь, сестры долго болеть не будут, иначе сбегу, вот увидите.

Говорил он это с удивительной серьезностью. Оставив Осборна думать над планом побега, я спустился в комнату сна. Сестра Дженкинс расставляла на тележках лекарства. Выглядела она бледной и изможденной, но, зная ее упрямый характер, не решился ставить под сомнение трудоспособность старшей сестры.

– Я говорила с сестрой Фрейзер, – сказала сестра Дженкинс. – Она обещала выйти к полудню, а к двум часам к нам присоединится сестра Хант. – Сестра Дженкинс закашлялась, прикрыв рот. – Если миссис Хартли и дальше будет оставаться в добром здравии, как-нибудь управимся.

Обедал я вместе с Осборном. Потом мы сидели в пустой столовой и курили. Через стеклянные раздвижные двери было видно, как на горизонте сгущаются темные тучи. Осборн был немного рассеянным. Сначала я списал его настроение на похмелье, но, оказалось, дело в другом. Осборн до сих пор переживал из-за поражения на личном фронте.

– Только не подумайте, будто она меня не поощряла. Наоборот, первой на шею кинулась. Соглашусь, позволил себе несколько вольностей, но кто бы на моем месте удержался?

Осборн переживал, что вчерашняя история может иметь для него неприятные последствия. Однако это не помешало ему планировать новые амурные похождения. Вскоре Осборн завел речь о медсестрах.

– Сестра Брюэр, конечно, хорошенькая, но уж слишком серьезная. Сестра Макаллистер тоже. Нет, таких только под венец вести. – Осборн похабно ухмыльнулся.

В обычных обстоятельствах я перевел бы разговор на другое, но в этот раз решил отнестись к нахальным излияниям снисходительно. Ведь Осборн пришел мне на помощь посреди ночи, пусть не сразу и к тому же в состоянии алкогольного опьянения. Наконец Осборн пришел к вполне предсказуемому выводу.

– В общем, самые красивые медсестрички здесь – Грей и Тёрнер. Не хочу, чтобы мы с вами из-за таких пустяков ссорились, Ричардсон. Я вам дал время определиться, но вы в игру не вступили. – Осборн закурил и многозначительно вскинул брови.

– Поступайте как сочтете нужным, Осборн.

– Грей и Тёрнер… – Он вытянул перед собой руки, будто чаши весов, и начал покачивать ими вверх-вниз. – Тёрнер и Грей… Непростая задачка.

– Они обе очень привлекательные женщины.

– Пожалуй, остановлюсь-ка я на очаровательной Джейн.

Осборн помолчал, давая мне возможность высказать свое мнение, но ответа не последовало, и он продолжил:

– Да, с сестрой Тёрнер, пожалуй, шансов больше…

Мне было и смешно, и жаль беднягу. Так плохо разбираться в людях! Теперь Осборн уже не казался мне самоуверенным гордецом. Да он ведь просто неудачник – воображает себя Казановой, великим соблазнителем, думает, что нравится женщинам, и очень удивляется, когда в ответ на навязчивые приставания получает крепкую пощечину.

– Почему вы так уверены? – без особого интереса уточнил я.

– Сестра Тёрнер девушка веселая, поразвлечься не прочь, – с игривым намеком произнес Осборн.

– А вы откуда знаете? – спросил я с плохо скрываемым презрением.

Осборн придвинулся ближе.

– Когда больницу только открыли, – он оглянулся через плечо, – лежала тут одна пациентка с депрессией, у нее еще и астма была. Особенно сильные приступы по ночам случались. В общем, сплю я, десятый сон вижу, и тут звонит дежурная сестра – больная вся посинела и хрипит. Встал, понесся в палату, оказал помощь. Сестра вообще-то с перепугу преувеличила, но на всякий случай я пошел наверх за кортизоном. Шкаф с лекарствами тогда стоял на первом этаже, теперь там приходящих пациентов принимают. Времени было приблизительно полтретьего. В общем, выключил я свет, собирался уже вниз идти, и тут дверь в комнату Мейтленда открывается. Я, конечно, думаю – дай-ка со стариком поздороваюсь. Только вышел-то из кабинета кое-кто другой. – Осборн снова многозначительно вскинул брови.

– А может, Мейтленда там не было? – выпалил я.

– Машина стояла снаружи.

– Переводить персонал из Лондона, обеспечить поставку ресурсов – это все очень сложно… Наверное, Мейтленд устроил срочное совещание, вот и засиделись за полночь. Должно быть, сестра Дженкинс тоже там была.

– Вы прямо как маленький, Ричардсон! В кабинете свет не горел. Что ж они, по-вашему, в темноте совещались?

– Сестра Тёрнер вас заметила?

– Да. Должно быть, неприятный вышел сюрприз.

– И что она сказала?

– Ничего. Зыркнула на меня и мимо прошла. Уважаю. Другая бы сразу запаниковала. Стала бы выкручиваться – мол, это не то, что вы подумали. Только хуже бы сделала. А сестра Тёрнер приняла к сведению, что я в курсе, и все. – Осборн стряхнул пепел в чайную чашку и прибавил: – Ну, уж если она старичку за пятьдесят не отказала – женатому, между прочим, – то и мне что-нибудь да обломится.

Меня сразу замутило.

– Черт возьми, Ричардсон! Только не говорите, что тоже грипп подцепили! Выглядите жутко!

– Да, что-то нехорошо. Извините.

Я вскочил так быстро, что чуть не опрокинул стул. Осборну пришлось его придержать. Я выбежал из столовой и кинулся в мужское отделение. Добежав до туалета, упал на колени, и меня сразу вырвало.

Глава 14

Следующие несколько дней я исполнял работу механически, как автомат. Делал все как обычно – назначал лекарства, проводил электрошоковую терапию, делал записи. Но не переставал думать о Мейтленде и Джейн. Я кипел от едва сдерживаемого гнева. В голове один за другим проносились вопросы. Как начались их отношения? И сколько времени длились? Мейтленд в два раза старше ее, неужели Джейн и правда находила его привлекательным? Распаленное воображение сразу нарисовало, как развивался этот роман. Взгляды, «случайные» прикосновения, улыбки, маленькие услуги, затем вызов в кабинет Мейтленда. Потом ужин – где-нибудь неподалеку от клуба «Брекстон», в укромном ресторанчике. Я будто просматривал пачку фотографий, сделанных частным детективом. Знаки внимания Мейтленда становились все более недвусмысленными, и вот наконец кульминация – обнаженная Джейн лежит в его кабинете, на честерфилдском диване, белая кожа сияет в лунном свете. Хотелось бы, чтобы все оказалось по-другому, но увиденное Осборном можно было истолковать только одним способом.

Постепенно в Уилдерхоупе установился обычный распорядок. Осборн вернулся в Саксмандем, медсестры, уезжавшие на праздники, начали возвращаться. В мужском отделении заболели еще два пациента, но, к счастью, на этом эпидемия прекратила свою разрушительную работу. Все это время Мейтленд звонил каждый день. Приехал он второго января и сразу разыскал меня.

– Отличная работа, Джеймс, – похвалил Мейтленд, хлопнув меня по плечу. – Я перед вами в долгу.

Мы поднялись в его кабинет, и Мейтленд снова поблагодарил меня за то, что «урегулировал кризис». Речь его так и пестрила избитыми клише – «в трудный час», «священное чувство долга». Хвалебную речь в свой адрес я выслушивал не слишком внимательно. Постоянно отвлекал честерфилдский диван – стоило узнать, что на нем не только сидели, и я сразу взглянул на эту мебель другими глазами. Но все же я старался сдерживать свои чувства, чтобы Мейтленд ничего не заподозрил.

Я обратил внимание, что годы его не пощадили. Кожа на шее отвисла, пигментация неровная, выпирающий живот не может скрыть даже сшитый на заказ дорогой костюм. В волосах мелькают седые пряди, нос блестит – верный знак постоянного злоупотребления спиртным. Опустил взгляд на крупные, крестьянские руки. Эти руки касались самых интимных мест женщины, которую я еще неделю назад собирался взять в жены. Наконец я не выдержал. Пробормотав какое-то неубедительное оправдание, поспешил к двери.

Когда я уже стоял в дверях, Мейтленд спросил:

– Ну как, прочитали главу?

– Нет, – ответил я. – Времени не было.

– Конечно, – улыбнулся Мейтленд. – Глупый вопрос, простите.

Джейн вернулась на следующий день. В женское отделение я входил в смятенных чувствах, потому что знал: она там. Джейн стояла в коридоре и выслушивала инструкции от сестры Дженкинс. В тот момент я ощущал нечто невообразимое, не укладывающееся в слова. Вернее всего будет сказать «смешанные чувства» – это дает хотя бы примерное представление о моих эмоциях. Гнев боролся с желанием и в конце концов победил. Джейн обернулась, но, увидев меня, сохранила полное равнодушие и продолжала кивать как ни в чем не бывало. Я осматривал пациентов, пока сестра Дженкинс не ушла, потом подошел к столу Джейн.

При моем приближении она заулыбалась:

– С Новым годом!

Я едва заставил себя улыбнуться в ответ:

– И тебя с Новым годом.

– Что с твоей рукой?

– Пустяки. На кухне порезал.

Джейн встала, окинула взглядом коридор и быстро чмокнула меня в губы.

– Я соскучилась, – и, поджав губки, прибавила: – Ты мне так и не позвонил.

– Занят был.

Джейн снова улыбнулась:

– Да, я в курсе. Сестра Дженкинс все рассказала. Говорит, ты больницу спас.

– Осборн помог, без него бы не справился.

– Вот уж от кого не ожидала.

Поболтали о праздниках. Я говорил мало и очень сдержанно. Раз или два Джейн бросала на меня вопросительные взгляды и спрашивала:

– Что-то не так?

Я только пожимал плечами и отвечал, что устал, – всю неделю почти не спал и работал без передышки. Услышав на лестнице позвякивание ключей, мы одновременно отошли друг от друга.

– Приду завтра. – Глаза Джейн горели от нетерпения.

– Да. Хорошо.

Когда вошла сестра Дженкинс, мы шагали в разные стороны.

Той ночью я лежал в кровати, курил и думал. Мимолетная встреча с Джейн напомнила, какие чувства я к ней испытываю. Попытался взглянуть на ситуацию трезво. «Ну хорошо, – сказал я себе, – допустим, у Джейн действительно был роман с Мейтлендом. И что тут плохого? Она ведь мне даже не изменила. Я и раньше знал, что у Джейн до меня были мужчины». Мне всегда нравилось, что Джейн презирает традиционную закостенелую мораль, устаревшие представления о «порядочных девушках», навязываемые поколением наших родителей. Именно поэтому встречаться с ней было так интересно. А иначе наши упоительные свидания были бы попросту невозможны. На ограниченную ханжу я бы даже не посмотрел. Восхищаться девушкой за передовые взгляды и презирать ее за них же – верх лицемерия. Почему бы просто не записать Мейтленда в разряд «бывших» и не успокоиться? Я ведь не ревную Джейн к другим, безликим и безымянным мужчинам из ее прошлого.

Я задал себе вопрос: так почему меня это беспокоит? Во-первых, Джейн ничего не сказала. Да, фактически измены не было, но я чувствовал себя обманутым. Джейн не обязана рассказывать обо всех своих романах, но, учитывая обстоятельства, я имел право знать о ее отношениях с Мейтлендом. Во-вторых, отчего-то меня очень смущала разница в возрасте – тридцать лет как минимум. Когда молоденькая девушка вступает в отношения с пожилым мужчиной, это невольно наводит на мысль о неблаговидных мотивах. Зачем Джейн нужен был Мейтленд? Теперь она казалась не современной женщиной, а обыкновенной шлюхой. Я уже не мог относиться к ней с прежним уважением.

Я затушил сигарету. Пепельница была полна окурков. Свесив ноги с кровати, я встал, закашлялся и пошел заварить чаю. Поглядел на свое отражение в темном прямоугольнике окна. Оно напоминало парящий в воздухе призрак. Я выглядел бледным, изможденным. Прежде чем налить в чай молока, понюхал, и оказалось, что оно скисло. Придется обойтись. Выходя из кухни, заметил на двери круглое темное пятно. Подошел поближе и увидел, что краска пошла пузырями. Провел по ним пальцами, и слой осыпался. Впечатление было такое, будто рядом с дверью что-то горело, но никаких следов пламени заметно не было. Я вспомнил приближавшийся в темноте огонек. Будь я в другом настроении, обдумал бы новый феномен как следует. Но тогда было не до того.

* * *

На следующую ночь в мою дверь постучала Джейн. Проскользнула внутрь, прижалась ко мне и стала страстно целовать. В этот головокружительный момент я чуть не забыл о своем намерении поговорить. И все же разбуженное жадным поцелуем желание быстро угасло. Чары Джейн на меня не действовали. Я отстранил ее и сказал:

– Пойдем в спальню.

Выразился неудачно – Джейн решила, что мне не терпится заняться любовью, и она наградила меня игривым взглядом.

В спальне Джейн сняла шапочку и поправила волосы. Прежде чем она начала раздеваться, я предложил ей сигарету. Неуклюжий маневр сработал. Джейн опустилась на край кровати, положила ногу и ногу и начала весело болтать про маму, Рождество и Лондон. Не знаю, долго ли она говорила. Помню только, что чем дальше, тем сильнее нервничал. В конце концов я не выдержал.

– Джейн, – произнес я. – Хочу задать тебе вопрос.

Выражение лица Джейн было таким детским и доверчивым, что я чуть было не передумал.

– Это очень важно. – Я вздохнул.

– Джеймс, что случилось?

– Осборн недавно рассказал мне кое-что неприятное, о чем вслух говорить не следует. О тебе. – Я сделал паузу и только потом добавил: – И Мейтленде.

– Обо мне и Мейтленде? Не понимаю.

– Сказал, когда больница только открылась, он видел, как ты ночью выходишь из кабинета Мейтленда. Говорит, сразу стало ясно, в чем дело.

– А в чем дело?

– Джейн, не заставляй меня произносить это вслух. Мне и без того нелегко.

На лице Джейн мгновенно отразилась гамма самых разных чувств, но вскоре передо мной предстала непроницаемая маска.

– Да, я заходила в кабинет Мейтленда ночью. Но вовсе не затем, чтобы… – Джейн изобразила неопределенный жест, будто мячиками жонглировала. – Осборн не так понял.

В глаза мне Джейн не смотрела, упрямо отводя взгляд в сторону.

– И что же ты делала в кабинете Мейтленда в такое время?

– Он… – Джейн сделала крошечную паузу, обдумывая ответ, – вызвал меня по рабочему вопросу.

– В половине третьего?

– У меня было ночное дежурство. Мейтленд хотел узнать, какого я мнения о практикантке. Она у нас больше не работает. Не справлялась.

– Почему Мейтленд обратился к тебе, а не к сестре Дженкинс?

– Наверняка ее он тоже спрашивал. Понимаешь, ситуация складывалась непростая. Эта девушка была дочерью его коллеги.

Джейн схватила пачку сигарет и чиркнула спичкой.

– Осборн сказал, что в кабинете было темно.

– Что?

– Сказал, вы с Мейтлендом были наедине. В темноте.

Джейн сделала глубокую затяжку и выпустила облачко дыма. На глазах выступили слезы. Я задал еще несколько вопросов, но Джейн только молча качала головой. Она продолжала избегать моего взгляда.

– Значит, это правда, – произнес я. – У тебя были отношения с Мейтлендом.

Повисла долгая пауза. Я слышал шум моря, волны то накатывали на берег, то снова отступали. Джейн не всхлипывала, но по щекам растеклись разводы от туши. Наконец она спросила:

– И что с того?

Я с самого начала осознавал, к чему приведет этот допрос. И все равно был не готов, когда наступил решающий момент. У меня перехватило дыхание, и я издал нечто напоминающее тихий стон.

Джейн вскинула голову. В глазах стояли слезы.

– Что теперь? – произнесла она. – Хочешь сказать, все кончено? Из-за того, что я спала с другим мужчиной?

Не просто с другим мужчиной. С Мейтлендом. Это большая разница.

– Ты это скрыла, – чуть подрагивающим голосом выдавил я.

– А зачем рассказывать? Я знала, что ты расстроишься. Не хотела, чтобы ты страдал. – Джейн поморщилась. – Это что, преступление?

– А как же честность? От вранья тоже можно страдать.

– Я хотела тебя оградить, – почти умоляющим тоном произнесла Джейн. Затянулась еще несколько раз и бросила окурок в пепельницу. – Мы поступили очень глупо. Теперь я понимаю. Это был ничего не значащий секс, потом мы оба жалели…

– Значит, это было всего один раз?

Хотелось услышать ответ «да». Единичный случай казался простительнее, так мне было бы проще смириться.

Покраснев, Джейн произнесла:

– Н-нет, но…

– И долго вы… – я замолчал, пытаясь сдержать нахлынувший гнев, – встречались?

– Ничего серьезного у меня с ним не было, – ответила Джейн. – Просто секс, и все. Сама не понимаю, что на меня нашло. Думаю, Мейтленд чувствует то же самое. Он уже много лет в браке и очень предан жене.

– Оно и видно.

– Перестань, Джеймс. Все совершают ошибки. Давай просто забудем. Прости, что не сказала раньше.

Джейн неловко обняла меня. Я почувствовал ее дыхание на своей шее, ощутил поцелуи, вот она положила руку мне на бедро… Людям часто кажется, что все разногласия с возлюбленным или возлюбленной можно разрешить в постели. Но я с этой точкой зрения не согласен. Чувственные удовольствия не обладают магическим действием и не могут устранить проблему. Таким способом нельзя ни заслужить прощение, ни заставить забыть о былом проступке.

Джейн поняла, что ее уловки не действуют, и отстранилась. Так мы и сидели, глядя на стену, слушая море и наше собственное неровное дыхание. Наконец Джейн встала и произнесла:

– Я, наверное, лучше пойду.

Я не стал ее задерживать. Каблуки медленно, нерешительно зацокали по коридору, а дверь закрылась с печальным хлопком. Только тогда я наконец выпустил наружу всю свою печаль, все горе. Внутри будто что-то лопнуло, и я разрыдался.

Примерно через час я лег спать, но все время просыпался из-за кошмаров.

Самый неприятный разбудил меня около четырех часов. Я был в подземной пещере, том самом целительном святилище древних греков, о котором вспоминал по приезде в Уилдерхоуп. Передо мной в два ряда стояли кровати, и в них лежали пациентки комнаты сна. Между кроватей в одной шапочке прохаживалась Джейн. Она была потрясающе стройна, а пышная грудь рассекала густой голубоватый дым, будто киль корабля. Джейн приблизилась к приподнятой каменной платформе, на которой стоял верховный жрец. На жреце была длинная мантия, расшитая золотыми знаками, но лицо скрывала огромная баранья голова. Грозные рога закручивались назад. Почему-то я был уверен, что под маской скрывается Мейтленд. Джейн упала на колени и поклонилась. Белое тело освещали факелы, а воздух наполнял приторно-сладкий запах благовоний. Я видел безупречные ягодицы Джейн, босые ступни, ровную, гладкую спину. Я знал, что присутствую на обряде посвящения. Жрец сошел с платформы, распахнул мантию, но не успел он это сделать, как я проснулся. Включил лампу. Сон был настолько ярок, что по сравнению с тем храмом вид моей спальни был бледным и неубедительным.

Некоторое время я просто лежал, не зная, как поступить, на что решиться. Мучительно болела голова, поэтому думать было трудно. Прошло несколько часов, но было такое чувство, словно мозг отказывался работать. От пыли заложило в носу, мне было трудно дышать. Я решил прогуляться, отдохнуть от гнетущей атмосферы Уилдерхоупа. К счастью, не успел я об этом подумать, как из Саксмандема прибыл Кеннет Прайс и сменил меня на выходные. Я сразу отправился в коттедж Хартли и попросил разрешения взять велосипед. Все три были на месте.

Достигнув дороги на Данвич, в деревню я не поехал. Вместо этого свернул на северо-запад, проехал через лес, ручей, затем покатил по пустым полям.

С ближайшего подъема разглядел кое-как сложенные из подручных материалов загоны. Доски чередовались с рифленым железом. Свиньи бродили туда-сюда, роя рылами землю. Одни собирались в группы, другие блаженствовали в грязных лужах в гордом одиночестве. Глядя на них, я невольно задумался об устройстве человеческого общества, и вскоре мысли приняли зловещее направление – все эти дозорные вышки, колючая проволока, дымящиеся трубы… Война изменила нашу жизнь до неузнаваемости. Даже свинофермы стали сложнее и противоречивее.

Хотя я заранее изучил карту, конкретных планов у меня не было, маршрута я не наметил, просто собирался сделать круг и снова вернуться к Данвичу. В Уэнхастон, симпатичную, но очень маленькую и тихую деревушку, я заехал случайно. Шагая по главной улице, не встретил ни единого жителя, хотел было ехать дальше, но тут заметил на мостовой темные пятнышки. Подняв голову, увидел низкие черные тучи и подумал, что разумнее будет переждать дождь. Решив укрыться от стихии в церкви, я направился к воротам.

Церковь была самая обычная, деревенская. Единственное, что бросалось в глаза, – высокая квадратная башня. Дождь пошел сильнее, я чувствовал, как на меня падают холодные капли. Я ускорил шаг и, поднявшись по известняковому крыльцу, вошел в неф. Слева бархатная занавеска прикрывала колокольные веревки, а слева в конце прохода, на возвышении, находился алтарь. Явно избыточное количество церковной утвари заставляло убранство казаться беспорядочным.

На стене виднелось старинное изображение. Сначала я решил, что это фреска, но, подойдя поближе, понял, что картина нарисована вовсе не на стене, а на сводчатой ширме из горизонтальных планок. Видимо, автор решил расположить фигуры действующих лиц иерархически – Спаситель парил наверху, обитатели преисподней копошились у самого пола. Снизу к ширме была прикреплена доска, подписанная готическим шрифтом. На вставленном в рамку печатном листе сообщалось, что перед мной «Уэнхастонский Страшный суд», произведение пятнадцатого века.

Я обратил внимание на орду демонов, загонявших обнаженных грешников в пасть гигантской рыбы, зубы у которой были размером со слоновьи бивни. Красный дьявол с острым носом и подбородком тащил на спине нагую женщину, вцепившись острыми когтями ей в щиколотки. Женщина висела вниз головой, бессильно опустив руки, между бедер виднелось интимное место, не прикрытое даже волосами.

Рядом с этой устрашающей сценой был изображен архангел с огромным мечом. Он сражался с самым могучим из демонов – возможно, самим Люцифером. Это был черный великан со злобными глазами и кожистыми крыльями. Но самое жуткое впечатление создавало второе, искаженное отвратительной гримасой лицо, выпирающее прямо из живота.

Я опустил взгляд на подпись. Разобрал несколько слов – «Господь», «Правители», «Зло». Все остальное прочесть не смог.

Глядя на богатые деталями картины боли и страданий, я удивился, с какой же легкостью человеческий разум придумывает всевозможные ужасы. В психоанализ я не верил, но по одному пункту все же был согласен с Фрейдом. В бессознательном таятся страхи, которые вырываются наружу во сне или бреду больного мозга. Я невольно вздрогнул и покинул церковь.

Остаток утра провел в поездках от деревни к деревне. Около полудня остановился около зарослей камыша, съел сэндвич с помидором и сыром, выпил чая из термоса. И там наконец смог как следует все обдумать. Мирный пейзаж действовал успокаивающе. Потом, следуя указателям, направился обратно в сторону побережья. Низкие облака постепенно погружались в темноту, а когда наконец вдалеке показалась больница, был уже вечер. Я отвел велосипед в сарай Хартли и, никуда не заходя, поспешил в свои комнаты.

Я уже почти решил покинуть Уилдерхоуп, но день, проведенный на природе – свежий воздух, живописные виды, физические упражнения, – заставил взглянуть на случившееся под другим углом. Я до сих пор был зол на Джейн, но не собирался допускать, чтобы ее развратное поведение портило мне карьеру. Учебник – это слишком важно. Сначала надо закончить работу над книгой, а потом уже думать о перемене мест. К тому же нет никаких причин отказываться от квартиры мечты в Хэмпстеде. Как и раньше, я живо представлял себе каждую деталь обстановки: окна от пола до потолка, панорама города, ситцевый диван. А у камина стоит женщина – нет, не Джейн, намного лучше. Привлекательная, элегантная, с которой есть о чем поговорить. Скажем, профессорская дочь – начитанная, остроумная, способная понять и оценить мои устремления. Вот лежат ее книги – Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар. Пока эта девушка существует только в моем воображении, ну да ничего, это вопрос времени. А пока займусь работой. Может, даже в гольф играть начну. Осборн говорит, в баре клуба недостатка в женском обществе не ощущается.

«От доктора Йена Тодда

Больница Хайгейт

Саусвуд-Лейн

Лондон N6

1 июля 1955 года

Доктору Хью Мейтленду

Отделение психологической медицины

Больница Святого Томаса

Лондон SE1

Здравствуйте, доктор Мейтленд!

Хочу направить к вам пациентку по имени мисс Сара Блейк (дата рождения – 03.01.1933, адрес отсутствует). Прежде всего благодарю за ваше письмо. Перечисленным вами критериям отвечают три пациентки нашего отделения, но самая трудная из них – Сара Блейк. Страдает от гебефрении, причем состояние постоянно ухудшается на протяжении уже восьми месяцев (словесный понос, ассоциация слов по звуковому сходству, дурашливое поведение, проблемы с самообслуживанием, потеря аппетита).

История девушки весьма интересна. Мать Сары, Долорес Блейк, страдала от послеродовой депрессии, а отец, мистер Грэм Блейк, бросил жену и ребенка, когда Саре было всего полтора года. Впоследствии Сара и ее мать получали значительную финансовую помощь от сестры миссис Блейк, миссис Луизы Кларк, жены успешного торговца ретро-автомобилями.

Из арендованной квартиры в Холлоуэй переехали в собственную, в престижном районе Хайгейт рядом с Дартмут-Парк. Сара училась в частной школе и считалась очень способной. Во время войны Сара и ее мать на два года уезжали в Хартфордшир. В одиннадцать лет у девочки сформировался нездоровый интерес к огню и всему, что с ним связано, из-за чего у матери возникали проблемы с полицией. Сара приходила в парк, вываливала из урн мусор, обливала парафином и поджигала с помощью спичек. Однако достаточно было отказать девочке в ее любимых удовольствиях – и проблема устранилась сама собой.

Когда Саре было пятнадцать, у миссис Блейк начался роман с мужчиной намного моложе ее. Она одолжила ему крупную сумму денег, но отношения прекратились, когда стало понятно, что неблагодарный альфонс не собирается возвращать долг. Год спустя миссис Блейк вступила в отношения с еще одним сомнительным типом. Сестра в категоричной форме потребовала, чтобы миссис Блейк рассталась с этим человеком. Разразилась семейная ссора, и в результате миссис Кларк приняла решение отказать миссис Блейк в финансовой поддержке. Сара с матерью вынуждены были переехать обратно в Холлоуэй. Сара перешла в другую школу, на класс ниже предыдущей, и чувствовала себя там очень некомфортно. С утерей материального благополучия исчез и любовник. У миссис Блейк снова началась депрессия.

Сара бросила школу и устроилась на работу в обувной магазин в районе Нэгс-Хед, а вскоре сняла комнату в том же здании, на верхнем этаже. Примерно в то же время увлеклась оккультизмом – астрология, гадание на картах Таро и т. п., начала общаться с людьми, разделяющими ее интересы. Рядом с Британским музеем есть магазин эзотерической литературы, в котором собираются единомышленники, и, как только Сара узнала об этом месте, сразу стала там завсегдатаем.

В двадцать лет Сара начала слышать голоса, которые приписывала бестелесным сущностям. Ее друзья поддерживали эту точку зрения. Поведение Сары стало эксцентричным, она начала экстравагантно одеваться (как выразилась мать, «будто на маскарад собралась»). В результате Сара потеряла работу, но за комнату платить продолжала. Говорит, помогал обеспеченный джентльмен, с которым она познакомилась в книжном магазине. Сара отказалась говорить, какого рода отношения их связывали, но есть основания считать, что щедрость была небескорыстной. Сара рассказывала о сильных болях в животе и обильном кровотечении. Подозреваю, это были выкидыши. К врачу Сара не обращалась.

Примерно такой же образ жизни она вела до прошлого года, пока 15 сентября едва не сожгла дом, в котором жила. Кто-то из жильцов увидел, как она разливает на лестнице парафин, и поспешил за помощью. К счастью, поблизости находится пожарное депо, и возгорание быстро удалось взять под контроль. Никто не пострадал. Когда Сару спросили, зачем она это сделала, та ответила: «Люблю смотреть на огонь. Это приятно».

Когда я в первый раз встретился с Сарой, болезнь была в довольно запущенном состоянии, и все же она частично отдавала отчет в своих действиях. Мать Сары (сейчас миссис Блейк находится в глубокой депрессии и проходит лечение в Королевской Северной больнице) подробно рассказала нам о детских годах дочери. Вслед за этим больная поступила в Хайгейт. Сразу после госпитализации состояние Сары стремительно ухудшилось. Теперь она редко пребывает в ясном сознании, изъясняется бессвязно, много времени тратит на рисование концентрических кругов, которые зовет «гороскопами». В прошлом месяце разрезала себе запястье и кровью начертила на стене какие-то символы. Этот поступок сильно испугал медсестер.

Полагаю, больше мы для Сары ничего сделать не можем. Видимо, девушке требуется более радикальное лечение. Если вы согласны, пожалуйста, свяжитесь со мной через секретаря, миссис Хемпден (телефон HIG 3562).

Жаль, что такая способная девочка из-за болезни совершенно деградировала. Если удастся достичь хотя бы незначительного улучшения, я уже почту это за величайшее достижение.

Искренне ваш, Йен Тодд.

Доктор Йен Тодд,

бакалавр медицины, бакалавр хирургии,

доктор психологической медицины».

Глава 15

Невероятные происшествия в Рождественскую ночь мы с Майклом Чепменом не обсуждали. С тех пор как Осборн рассказал про Джейн и Мейтленда, я постоянно думал об их отношениях. Однако, поговорив с Джейн и приняв решение остаться в Уилдерхоупе, переключил основное внимание на паранормальную активность. Отключение электричества, хлопающие двери, огонек и виднеющееся за ним кукольное личико. Хотелось спросить Чепмена, видел ли он все то же самое, что и я, но у бедняги и без того усилилась паранойя. Нельзя было травмировать пациента лишними допросами. В моменты обострения Чепмен прятался за креслом в комнате отдыха или пытался расшифровать, что значат царапины на столе. Когда настроение у Чепмена становилось лучше, он иногда по-прежнему играл со мной в шахматы, но был очень вял и часто жаловался на головную боль. Вдобавок у Чепмена развилась странная навязчивая идея, только ухудшавшая его состояние.

Как-то я застал его сидящим на кровати и что-то торопливо строчащим в блокноте. Вокруг были раскиданы вырванные листы. Чепмен был настолько поглощен своим занятием, что не заметил моего прихода. Я заглянул ему через плечо и увидел сложную алгебраическую формулу, но, приглядевшись, понял, что Чепмен все время пишет одно и то же:

– Что это? – спросил я.

Чепмен прикрыл страницу ладонью.

– Ничего, – ответил он.

Поняв, что настаивать бесполезно, я оставил его в покое.

Через несколько часов Чепмен пришел в более благодушное расположение духа. Расслабился, движения стали более неторопливыми. Я сел рядом, указал на повторяющиеся знаки и, изображая досужее любопытство, спросил:

– Какая-нибудь логическая задача?

Чепмен не поднял головы.

– Парадокс Рассела, – ответил он.

– Бертрана Рассела?

Чепмен кивнул.

Как и Мейтленд, знаменитый философ постоянно выступал на радио. Всего несколько месяцев назад оба участвовали в одной программе.

– Слушали его лекции в Тринити? – спросил я.

– Меня его голос раздражал, – ответил Чепмен.

Я снова указал на значки.

– А в чем он заключается, этот парадокс Рассела?

– Показывает, что наивная теория множеств Кантора ведет к противоречию.

– Извините, Майкл. Ни слова не понял.

– Ну, о парадоксе цирюльника вы, наверное, слышали?

– Боюсь, что нет.

Чепмен пожевал карандаш и произнес:

– Работа цирюльника – брить всех мужчин в деревне, которые не бреются сами. Но это означает, что цирюльник не может побрить сам себя, потому что он бреет только тех, кто не бреется сам. Понимаете?

Немного поломав голову, я покачал головой.

– Ну хорошо, – продолжил Чепмен. – Получается, что данное предложение неверно. Если предложение верно, значит, оно неверно. Получается, то, о чем в нем говорится, – истинно. Предложение не может быть и верно, и неверно одновременно. Но в этом случае…

Тут выражение лица Чепмена изменилось. Вид у него стал встревоженный.

– Зачем вы тратите столько сил на пустые задачи, Майкл? На пользу это вам не идет.

– Я хочу понять, где правда, а где нет. Чему можно доверять, а чему нельзя.

– Верьте своим глазам. Просто и понятно.

– Но прямая палка в воде кажется изогнутой. – Чепмен цокнул языком. – Cogito ergo sum.

– «Я мыслю, следовательно, существую»?

– Основной принцип. Но все так сложно… – Чепмен ткнул в бумагу карандашом. – Так запутанно. Парадоксы показывают слабые места…

Я не знал, что и ответить.

Оказалось, это был один из наших последних разговоров. Вскоре после этого Чепмен стал очень нервным, говорить с ним было невозможно. Только повторял «Что я натворил?» и «Меня накажут?». А еще часами стоял у окна, цепляясь за прутья, и хныкал.

Возможно, свою роль в ухудшении состояния Чепмена сыграло новое лекарство. Я решил обсудить этот вопрос с Мейтлендом, но тот настоял, что Чепмен должен и дальше принимать тот же самый антидепрессант. Наоборот, предложил увеличить дозу.

– При использовании этого препарата, – объяснял Мейтленд, – период кажущегося спада зачастую предшествует полному выздоровлению. Именно такой результат показали бостонские испытания. Мистер Чепмен должен продолжать лечение. Это в его интересах.

Я отнюдь не разделял уверенности Мейтленда. Насколько я помнил, результаты данного эксперимента были не слишком надежны. Невольно задумался – насколько должно усугубиться состояние Чепмена, чтобы Мейтленд отнесся к моим тревогам всерьез? Видимо, это произойдет только в самом крайнем случае.

Несмотря на мое желание действовать разумно и обеспечить себе благополучное будущее, я до сих пор чувствовал себя некомфортно в присутствии Мейтленда. Особенно в его кабинете. На честерфилдский диван я просто смотреть не мог. В голове возникали неуместные картины сексуального содержания, и ничего с этим поделать не удавалось. А вот с Джейн, как ни странно, общаться стало легче. Встречаясь в коридорах, мы говорили друг с другом сухо и исключительно о делах. Если не было необходимости, предпочитали вовсе избегать общения. Раз или два Джейн бросала на меня обиженный, упрекающий взгляд, но быстро восстановила чувство собственного достоинства. Она явно все рассказала Лиллиан Грей. Теперь ее верная подруга разговаривала со мной холодно и с легким презрением. Ситуация складывалась неприятная. Теперь я старался не ходить в столовую и ел у себя, к тому же стал больше писать. Подумывал, не вступить ли в гольф-клуб Осборна, но в глубине души понимал, что это не для меня. Представил себе вульгарный провинциальный бар, скучающих домохозяек в подпитии, сомнительную перспективу поразвлечься в придорожном отеле. Я подумывал о гольф-клубе только потому, что хотел отомстить Джейн.

Наконец я закончил описание третьего эдинбургского эксперимента и сразу отправил редактору «Британского медицинского журнала». Две статьи, которые я послал летом, уже приняли к публикации, и я был уверен, что третью тоже примут одобрительно. Хотя работать над учебником Мейтленда придется долго и трудно, собственные исследования бросать не хотелось, ведь эти статьи тоже весьма поспособствуют моей карьере. Тут я вспомнил, что пациентки комнаты сна видят сновидения одновременно, и решил, что этот феномен тоже достоин систематического изучения.

Когда я затронул данный вопрос в разговоре с Мейтлендом, тот, как я и ожидал, отреагировал недоверчиво:

– Вы точно уверены?

– Да. А главное, это происходит все чаще. Одной начинает сниться сон, потом присоединяется другая. Когда же у одной сновидение заканчивается, оно заканчивается и у всех остальных.

– Не замечал.

– При всем уважении, Хью, я провожу в комнате сна очень много времени.

Мейтленд задумался и признал, что в моих словах есть смысл.

– Вы раньше сталкивались с чем-то подобным?

– Нет. Но я и не работал в местах, где пациентов погружают в глубокий наркоз.

– Команда Вальтера Розенберга нас немного опережает, но он ни о чем таком не рассказывал.

– Может, просто не заметили. Или мы имеем дело с уникальным феноменом, характерным только для нашей группы.

Мейтленд покачал головой:

– Ну, не знаю, Джеймс. Не припоминаю механизма, способного объяснить ваши наблюдения. – Вдруг Мейтленд презрительно скривился. – Так на что вы намекаете? Хотите сказать, между ними существует телепатическая связь? – Мейтленд скептически вскинул брови.

– Но ведь любой мозг создает электрические поля. Иначе электроэнцефалограммы были бы невозможны. Электроды помещают на голову, прямого контакта с мозгом нет. То есть энцефалограф способен улавливать мозговые волны на расстоянии.

– Да бросьте, Джеймс, вы сами знаете, что это ничего не доказывает.

– Есть другие похожие явления, – настаивал я.

– Например?

– Синхронные менструации. Если женщины живут вместе, их циклы часто совпадают.

– Это явление неисследованное.

– Зато свидетельств в его пользу предостаточно.

– Но, – холодно улыбнулся Мейтленд, – исследования на данную тему не проводились.

Я решил прекратить бесполезный спор и обратиться к нему с простой, конкретной просьбой.

– Пусть медсестры следят за пациентками, и, если им опять будут одновременно сниться сны, им же не трудно сделать соответствующую запись?

Мейтленд сжал пальцами нижнюю губу и после долгой паузы задумчиво произнес:

– Пожалуй, вы правы. Если, конечно, сестра Дженкинс не будет против. Сможете доказать свои утверждения… – Мейтленд наконец сдался, – это будет очень интересно.

Затем стали обсуждать текст учебника. Примерно через полчаса от мирной дискуссии перешли к ожесточенному спору. Мейтленд разошелся не на шутку, как вдруг зазвонил телефон. Мейтленд метнул на аппарат сердитый взгляд, будто звонивший нарочно подгадывал, желая прервать ход его мысли. Мейтленд продолжил говорить, но сосредоточиться уже не мог, поэтому признал поражение и взял трубку. После весьма раздраженного приветствия умолк. Лицо Мейтленда менялось у меня на глазах. Новости его явно встревожили. Я слышал, как он задавал короткие вопросы.

– Где? Когда? Что с ней? Сильно? Можно с ней поговорить? – Мейтленд устремил взгляд на фотографию в рамке, стоявшую на столе. – Да, конечно. Уже еду. Спасибо. – Мейтленд положил трубку.

– Что случилось? – спросил я.

– Жена, – пробормотал Мейтленд. – Жена попала в аварию. Извините, но мне надо ехать.

Он встал и стремительно зашагал к двери. Даже пальто и шляпу не взял. Догнал я его на лестнице.

– Серьезная авария?

– Ехала по городу. – Мейтленд едва мог говорить. – На Лестер-сквер. Столкновение. Похоже, она сильно пострадала.

– Какой ужас! Если могу что-то для вас…

Но Мейтленд не слушал. Когда мы спустились вниз, он даже не попрощался. Я смотрел ему вслед, потом тишину нарушил мощный рев «бентли». Взвизгнули шины, на веранду брызнул дождь из гравия. Я вспомнил, что оставил бумаги в кабинете Мейтленда, и сразу пошел их забрать. Но, поднимаясь по ступенькам, думал о другом – Мейтленд не запер дверь. Раньше такого ни разу не случалось, и при мысли о представившейся возможности сердце заколотилось быстрее.

Стоя у стола Мейтленда, я слушал шум мотора «бентли», пока тот не затих вдали. Я окинул взглядом комнату. Давно привычные предметы казались незнакомыми и загадочными: чучела птиц под стеклянным куполом, глобус, старинный бар… честерфилдский диван… В воздухе до сих пор витал сигаретный дым и чувствовался запах одеколона Мейтленда. Взгляд мой упал на фотографию, на которую он только что смотрел. Мейтленд никогда не говорил, что женщина на старом портрете – его жена, но я так и думал. Кожа ее казалась неестественно гладкой, а тонкие губы зрительно увеличили при помощи правильно поставленного света. Жена Мейтленда была хороша, но какой-то искусственной красотой. Поза неестественная, наигранная, однако в глазах все же таилось нечто человеческое. Как странно, подумал я. Мы с этой женщиной не знаем друг друга, и все же есть что-то, что нас объединяет. Жена Мейтленда сложила руки на коленях, но обручальное кольцо было заметно сразу.

Долго сомневаться я не стал. Направился прямиком к серому картотечному шкафчику и потянул за нижний ящик. Он был заперт. Я оглянулся на дверь и стал искать ключи. Шли драгоценные минуты, но тут мое внимание привлек серебряный блеск в пустой стеклянной пепельнице. Я схватил ключ, метнулся обратно к шкафчику и вставил его в замок.

В ящике оказалось шесть папок. На корешке каждой стояло имя пациентки комнаты сна. Я взял верхнюю и заглянул в направление. На письме значилась дата – 26 февраля 1955 года. Оно было адресовано Мейтленду, в больницу Святого Томаса. Писал консультант из больницы Мейда-Вейл, доктор Ангус Макрайтер.

«Здравствуй, Хью! Хочу направить к тебе свою пациентку, мисс Кэти Уэбб… Буду очень благодарен, если согласишься принять мисс Уэбб. Девушка страдает шизофренией и дисфорией».

Я продолжил чтение.

* * *

Оказалось, жизнь Кэти Уэбб была омрачена горестями и чередой несчастий. Девушке сделали принудительный аборт, но после операции она просила вернуть своего ребенка. Как и следовало ожидать, ее посещали мысли о самоубийстве, преследовали голоса «дьяволов». История Изабель Стивенс была, в общем, схожа. Ее биографию излагал доктор Джозеф Грейсон из Королевской лондонской больницы. Описывал похожую цепь событий: постепенный распад личности, переживания, беременность. Хотя ребенок Изабель благополучно родился на свет, его отдали в приют. Третье письмо было написано совсем в другой, неформальной манере. Автором был Питер Бевингтон, это имя я слышал. Питер Бевингтон – тот самый коллега, у которого Мейтленд гостил на Рождество. К моему удивлению, выяснилось, что пациентку Селию Джонс на самом деле зовут как-то по-другому, а кто она такая, никому не известно. Женщина более десяти лет провела в состоянии депрессивного ступора.

Уголком глаза я заметил движение. На противоположной стороне комнаты колыхались занавески. Но сквозняка не было, сигаретный дым висел в воздухе неподвижно.

– Только не сейчас, – прошептал я.

Я так долго ждал шанса узнать побольше о пациентках комнаты сна. Скорее всего, другого такого случая не представится.

Взял четвертую папку. Оказалось, Мариан Пауэлл провела почти все детство в приютах. Когда погибли опекуны, тетя по материнской линии и ее муж, родственников у девочки не осталось. Она даже побывала в печально известном приюте Назарет, где, очевидно, страдала от тяжелых лишений и дурного обращения. В тринадцать лет девочке поставили диагноз «шизо френия». В письме упоминалось, что один из школьных учителей решил, будто Мариан обладает сверхъ естественными способностями, и приводил ее для проверки в какое-то спиритическое общество.

При одном упоминании о сверхъестественном я занервничал. Оглянулся на занавески, но теперь они висели спокойно.

Пятое письмо, в отличие от остальных, было написано непрофессионалом. На радио обратилась мать Элизабет Мейсон. Бедная женщина услышала выступление Мейтленда и загорелась надеждой. Она явно отчаялась и не знала, что предпринять. В день свадьбы Элизабет бросил жених, и травма оказалась так велика, что у девушки начался бред. Она отказывалась снимать платье и превратилась в кого-то вроде мисс Хэвишем, героини романа Диккенса «Большие надежды», – та тоже продолжала носить подвенечный наряд. Позже клиническая картина осложнилась агорафобией. Сару Блейк, последнюю из шести, направил к Мейтленду доктор Йен Тодд из больницы Хайгейт, случилось это первого июля. Девушку застали за попыткой поджечь дом, где она снимала комнату. Предвестники пиромании начали проявляться еще в детстве и выражались в нездоровой тяге к огню, а во взрослом возрасте вернулись, усугубленные другими симптомами – странные интересы, слуховые галлюцинации, экстравагантное поведение, принятие финансового покровительства в обмен на интимные услуги.

Папка Селии Джонс была самой тонкой, остальные же буквально раздувались от бумаг. Я проглядел записи из различных больниц, отчеты о трудотерапии, отпечатанные письма, описания способов лечения. В папке Сары Блейк обнаружились также начерченная ею астрологическая карта и довольно неплохой автопортрет. Очень хотелось забрать папки с собой, но у меня не хватило смелости.

У всех пациенток было кое-что общее – осиротевшие, брошенные, забытые. Ото всех отказались. Переворачивая страницы, я не мог понять, почему Мейтленд так не хотел рассказывать их грустные истории. Вспомнил, как говорил об этом с Палмером, но тот лишь отмахнулся и ответил, что давно отчаялся понять Мейтленда. Просмотрев содержимое папок, я понял, что точка зрения Палмера оправданна. Но тут заметил в папке Мариан Пауэлл бумагу, которая потрясла меня до глубины души. Ее усеивали многочисленные печати и комментарии. Наверху страницы черным по белому было напечатано: «Центральное разведывательное управление, Вашингтон». Хотел было начать читать, но меня спугнули тяжелые шаги в коридоре, сопровождавшиеся металлическим позвякиванием. Я поспешно вернул папки на место, запер нижний ящик, закрыл картотечный шкафчик и кинул ключи в пепельницу. Мои бумаги лежали на столе Мейтленда, поэтому я просто взял их и прижал к груди. Дверь со скрипом приоткрылась, и в комнату шагнул Хартли. Он молчал, но многозначительно прищуренные глаза красноречиво требовали объяснений.

– Жена доктора Мейтленда попала в аварию, – без предисловий начал я. – Ему пришлось срочно уехать. Вот, пришел свои бумаги забрать.

– Серьезная авария? – спросил Хартли.

– Похоже что да.

Завхоз кивнул.

– Доктор Мейтленд не сказал, когда вернется?

– Нет.

Я вышел в коридор, и Хартли достал связку ключей и запер дверь. Взял ящик с инструментами и указал на соседнюю комнату.

– Раму заклинило.

– Понятно, – ответил я.

Хартли шутливо отдал мне честь и ушел, а я так и остался стоять с бумагами в руках.

Глава 16

Больше всего мне хотелось остаться одному, обдумать все, что узнал о пациентках комнаты сна. Но когда я вышел на площадку, навстречу мне шагала сестра Фрейзер. Она остановилась и произнесла:

– Доктор Ричардсон, наконец-то! Я вас искала.

– В чем дело? Что-то случилось?

– Мистер Чепмен сильно волнуется, и… – Запнувшись, сестра Фрейзер прибавила: – У него на пижаме кровь.

– Кровь?

– Должно быть, поранился. Но осмотреть себя не разрешает.

Я положил бумаги на стол медсестры и сразу поспешил в палату Чепмена. Тот ходил из угла в угол и что-то бормотал.

– Майкл, – окликнул я, – остановитесь на минутку.

Чепмен не обращал на меня внимания, пока я не преградил ему путь и не взял за плечи. Только через несколько секунд на морщинистом изможденном лице промелькнуло узнавание.

– Доктор Ричардсон? – робко, будто неуверенно уточнил он.

– Да, Майкл, это я.

– Выпустите меня отсюда.

– К сожалению, не могу. Сами понимаете. – Я выпустил его плечи и указал на левый рукав пижамы. На полосатой материи виднелись неровные красные пятна. – Что вы с собой сделали?

– Ничего.

Я хотел осмотреть его руку, но Чепмен отпрянул.

– Не упрямьтесь, Майкл.

– Нет! – рявкнул он. Но потом его нижняя губа задрожала. – Я не хотел причинить ей вред. Просто смотрел, и больше ничего.

Из его груди стали вырываться громкие рыдания, из глаз потекли слезы.

– Успокойтесь. – Я взял его за руку. – Ни к чему так убиваться из-за прошлого.

Я подвел Чепмена к кровати и слегка подтолкнул, чтобы он сел на матрас. Потом закатал правый рукав. Зрелище было отвратительное, я едва не отпрянул. Кожа предплечья побелела, в нескольких местах виднелись разрывы. Видимо, бедняга страдал от какой-то редкой болезни, сопровождающейся образованием язв. Еще я заметил черную корку запекшейся крови под ногтем большого пальца правой руки.

– Майкл, вы что, опять себя щипали?

Чепмен не ответил.

Я позвал сестру Фрейзер, и вместе мы перевязали Чепмену руку, переодели его в чистую пижаму и дали успокоительное.

Но лекарство не подействовало.

Через час Чепмен снова вскочил и начал метаться по комнате. И, что еще хуже, сорвал бинты и продолжил себя щипать в том месте, где были язвы. Я снова дал ему успокоительное, но оно перестало действовать уже через двадцать минут, после чего Чепмен начал громко звать сестру Фрейзер, требуя, чтобы его немедленно отпустили домой.

Я сомневался, следует ли дать ему еще лекарства. Так превышать дозу может быть опасно. Вдобавок Чепмен принимал новый препарат, с которым я до этого дела не имел. Вдруг такой эффект вызывает сочетание препаратов, и именно поэтому Чепмену становится не лучше, а хуже? Я попытался связаться с Мейтлендом, но секретарша в больнице Святого Томаса не могла сказать, где он. Эта женщина даже не знала, что жена Мейтленда попала в аварию.

Поведение Чепмена становилось все более лихорадочным, а когда он начал биться головой о железные прутья, я понял, что пора принимать экстренные меры. Я позвал Хартли, и вдвоем мы надели на Чепмена смирительную рубашку. Затем отвели в находившуюся в башне палату, обитую войлоком. Насколько мне было известно, ей еще ни разу не пользовались по назначению. Неприятно было вести Чепмена по лестнице, точно заключенного в камеру. Я постоянно повторял себе, что это для его же блага. Хартли отпер дверь, и мы втащили Чепмена внутрь. Комната была крошечная, дверь – не больше восьми квадратных футов размером. Стены и задняя часть двери были надежно затянуты покрытием, здесь Чепмен не мог бы пораниться, даже если бы захотел. С потолка свисала лампочка, а находившееся под потолком узкое оконце почти не пропускало свет. Чепмен уже успел утомиться и больше не сопротивлялся. Опустился на пол в углу и застонал.

– Отдохните, Майкл, – произнес я наигранно бодрым тоном. – Как только успокоитесь, сможете снова вернуться в свою палату. Обещаю.

У Чепмена текло из носа, я вытер ему лицо платком. Почему-то я ощущал себя предателем. Хартли запер дверь и отдал мне ключ.

– Второй отдам сестре Дженкинс, – мрачно произнес он.

Когда ушел Хартли, я заглянул в дверной глазок и увидел, что Чепмен сидит там же, где мы его и оставили, – поникший, съежившись в углу. Глядеть на узника было невыносимо. Я обсудил ситуацию с сестрой Дженкинс, и мы решили не спускать с Чепмена глаз. Каждые полчаса в башню поднималась медсестра и проверяла, все ли в порядке.

В десять часов вечера в дверь ко мне постучали. На пороге стояла Джейн. Угораздило же сестру Дженкинс поручить надзор за Чепменом именно ей. Невольно вспомнилось, как Джейн приходила ко мне по ночам совсем при других обстоятельствах. Как падала в мои объятия, жарко целовала, как я чувствовал под формой ее белье. Совсем некстати накатило желание.

– Мистера Чепмена пора переодеть. – Джейн не просто говорила, а цедила сквозь зубы. – Что делать?

– Он может снова стать агрессивным. Лучше я все сделаю сам.

Джейн не ответила. Молча мы отправились к Чепмену. Я вымыл его, потом мы переодели Чепмена в другую пижаму. Джейн помыла пол карболовой кислотой. Я попытался поговорить с Чепменом, но тот, кажется, вовсе не замечал моего присутствия.

Затем мы с Джейн направились в разные стороны, ни слова не сказав друг другу.

Не знаю, почему я решил ее окликнуть и зачем попытался начать разговор с неудобной для нас обоих темы.

– Жена Мейтленда попала в аварию и серьезно пострадала.

Джейн обернулась, на лице ее читались злость и раздражение. Разведя руками, она ответила:

– Не знаю, как я, по-твоему, должна на это реагировать.

Она схватила ведро и швабру и, кипя от возмущения, зашагала прочь.

Я снова лег в постель и на этот раз спал крепко. Рано утром проснулся от чьих-то криков. Я сразу узнал голос Чепмена. Вскочил с кровати, набросил халат и поспешил в башню. Заглянул в глазок, но в комнате было темно. Вероятно, Джейн увидела, что Чепмен спит, и выключила свет. Я нажал на выключатель. Чепмен носился по комнате. Места было мало, поэтому он постоянно натыкался на стены и падал. На этот раз причинить себе вред он не пытался. Казалось, Чепмен спасался от невидимого преследователя.

– Уходи! – кричал он. – Уходи! Оставь меня в покое!

– Майкл, – велел я. – Ради бога, сядьте, а то ногу повредите.

Чепмен замер и подошел к двери.

– Выпустите меня, доктор Ричардсон! Умоляю! Обещаю, я буду хорошо себя вести. Честное слово. Только выпустите, очень прошу!

– Сядьте, Майкл, а то придется связать вам и ноги тоже.

Я попытался его успокоить, сказал, что приду, как только он меня позовет. Наконец Чепмен более-менее пришел в себя и вернулся в угол, где снова свернулся в клубок. Я спросил, кому он говорил «уходи», но Чепмен лишь вздрогнул и помотал головой. Он упрямо сжал губы.

Убедившись, что кризис миновал, я сказал:

– Ну, мне пора, Майкл. Постарайтесь отдохнуть.

– Умоляю, – прохныкал он, – оставьте свет.

– Вы же не сможете заснуть, – возразил я.

– Ради всего святого, доктор Ричардсон. – У Чепмена дрожал голос. – Пожалуйста, не выключайте свет.

На следующее утро я первым делом снова начал звонить Мейтленду. Ни дома, ни в клубе его не оказалось, зато он звонил секретарше из больницы Святого Томаса. Та сказала, что миссис Мейтленд сделали успешную операцию на шее, и муж ни на шаг не отходит от супруги. Мейтленд обещал позвонить, как только состояние жены стабилизируется.

Когда я пошел навестить Чепмена, он продолжал нервничать, но вел себя уже спокойнее. При помощи сестры Брюэр я накормил его. Таблетки Чепмен выпил безо всяких жалоб.

– Кажется, вам сегодня лучше, Майкл, – рискнул сказать я.

Чепмен едва заметно кивнул.

– Мне и самому хочется как можно скорее перевести вас обратно, но вы должны пообещать, что больше не будете щипать себя и биться головой о решетку. Поняли?

Оживившись, Чепмен кивнул.

– Посмотрим, каково будет ваше состояние днем, и тогда уже примем решение.

Я поднялся с пробкового пола, на котором сидел рядом с Чепменом. Когда подошел к двери, обернулся, и взгляды наши встретились.

– До свидания, доктор Ричардсон, – хрипло произнес Чепмен. Отчего-то прощание прозвучало трогательно.

– Увидимся днем, – ответил я.

– До свидания, – произнес он зловещим тоном.

Мне сразу стало не по себе. Я много о чем в своей жизни жалею – подозреваю, у других сожалений гораздо меньше. Я искренне раскаиваюсь, что в тот момент не прислушался к голосу интуиции. Ведь все могло бы сложиться совсем по-другому.

В половине двенадцатого я зашел в комнату сна. Всем пациенткам снились сны. Продолжалось это около часа. Я задерживался возле каждой кровати, вглядывался в лица пациенток, вспоминал их истории, до этого мне неизвестные. У всех в жизни была какая-то трагедия – осиротела, отвергнута, всеми забыта, брошена. Я убрал прядь со лба Мариан Пауэлл и пожалел девочку, видевшую в жизни столько зла. Дотронувшись до руки Элизабет Мейсон, представил, как несчастная девушка с разбитым сердцем упорно отказывается снимать свадебное платье. Этим женщинам не помогла ни семья, ни благотворительные организации, ни больницы. Уилдерхоуп для них был последней надеждой. Если Мейтленд не сумеет им помочь, они так и проведут всю жизнь в различных учреждениях. Но неужели здесь они и правда выздоравливают? Я не знал. Мейтленда больше интересовал сам процесс, чем результат. Палмер ставил под сомнение эффективность терапии глубокого сна. Я подумал о Розенберге, о спортивном Страттоне и бумаге из ЦРУ в папке Мариан Пауэлл. Вспомнил, как Джейн рассказывала об американском полковнике, посещавшем комнату сна в больнице Святого Томаса. И эти слухи, что Мейтленд связан с британской разведкой…

Я как раз размышлял над этим, как вдруг дверь распахнулась, и в комнату ворвалась сестра Макаллистер. Она явно всю дорогу бежала со всех ног. Шапочка упала, лицо у нее было испуганное.

– Скорее! – прокричала она. Сестра Макаллистер едва могла говорить. – С мистером Чепменом случилось что-то ужасное.

Перепрыгивая через ступеньки, я поспешил в башню, а достигнув комнаты с обитыми стенами, увидел, как Лиллиан Грей заглядывает в открытую дверь, зажав рот рукой. Ужас на лице медсестры заставил меня замедлить шаг. Но я пересилил страх и приблизился к двери. То, что я увидел, заставило меня остановиться на пороге и ухватиться за косяк.

Чепмен сидел на полу, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги. Разорванная смирительная рубашка валялась в противоположной стороне комнаты. По лицу из пустых глазниц лилась кровь. Одно глазное яблоко лежало рядом с моей правой ногой. Его явно кинули с большой силой. Второго нигде не было видно.

– Господи… – выдавил я. – Майкл, что вы натворили?

Он повернулся в мою сторону. Форма его лица показалась мне странной, слишком вытянутой.

Я велел Лиллиан:

– Не смотрите. Отвернитесь.

Чепмен открыл рот, и на пол упало второе глазное яблоко. И тут Чепмен запел:

– Лодочка, лодочка, плывем при луне, гребем мы на лодочке, красиво, как во сне…

– Позвоните в скорую помощь, – не оглядываясь, велел я Лиллиан Грей. – И скажите сестре Макаллистер, чтобы принесла морфин, антисептик и бинты.

Лиллиан ушла, и Чепмен снова запел: «Лодочка, лодочка, плывем при луне…» Так он повторял одну и ту же строчку, пока не подействовал морфин и несчастный не заснул.

Больше я Чепмена не видел. Его увезли в Ипсвич. На следующий день позвонил хирург-ортопед и сообщил, что Чепмен вдобавок сломал ногу и вырывал себе волосы по всему телу.

– Надо же… до такой степени… – проговорил хирург.

Но я вспомнил о книгах с треснувшими корешками.

Глава 17

На следующий день позвонил Мейтленд. Я спросил о самочувствии его жены, и Мейтленд ответил, что ей гораздо лучше. Когда миссис Мейтленд только доставили в больницу, подозревали, что у нее кровоизлияние в мозг, но теперь эту опасность исключили. Но были серьезные проблемы с позвоночником. Мейтленд явно тревожился за здоровье жены, но теперь голос его звучал намного спокойнее, чем перед отъездом из Уилдерхоупа. Я набрал в легкие воздуха и произнес:

– Хью, у нас было чрезвычайное происшествие…

– Да? – спросил Мейтленд, судя по всему не слишком встревожившись. – Какое?

– Одного из больных пришлось перевести в Ипсвич.

– Надеюсь, не пациентку из комнаты сна?

– Нет, – ответил я.

Мейтленд, не перебивая, выслушал рассказ об обострении болезни Чепмена. Когда я закончил, приготовился, что на меня обрушится град упреков в халатности. Но Мейтленд молчал.

– Я пытался до вас дозвониться, – прибавил я, пытаясь как-то оправдаться, – но не смог.

Я продолжал бормотать что-то неубедительное, но потом сдался и умолк.

– Почему вы не увеличили дозу успокоительного? – спросил Мейтленд.

– Боялся рисковать. Он же принимал неопробованное лекарство. Я и так уже дал Чепмену четыреста миллиграммов амитала натрия, но ничего не помогало.

Я тактично напомнил Мейтленду, что у меня и раньше были сомнения относительно этого препарата. Я всегда относился скептически к новым американским антидепрессантам. Мейтленд обычно не терпел возражений, и я уже приготовился к сердитому ответу. Но Мейтленду, кажется, было не до споров – его слишком занимали мысли о жене. Вместо того чтобы сделать мне выговор, Мейтленд хотя и неохотно, но признал: на этом этапе нельзя исключать «непредвиденных реакций». А потом задал вопрос, которого я боялся:

– Кстати, Джеймс, а каким образом Чепмен высвободился из смирительной рубашки?

– Даже не представляю.

– Кто ее надевал?

– Я.

– Вы уверены, что как следует ее завязали?

– Да. Уверен.

– Тогда как он сумел…

Мейтленд явно находился в недоумении.

Что я мог ответить? Рассказать о полтергейсте?

– Должно быть, рубашка оказалась бракованная, – ответил я.

– Вы их проверяли на прочность?

– Да. Вообще-то мне показалось, что все в порядке, но это единственно возможное объяснение.

– Или…

Мейтленд, видимо, склонялся к более нелестному для меня варианту.

– Или я был недостаточно внимателен, когда надевал рубашку.

– Да, такое случается. Должно быть, мистер Чепмен сильно вырывался.

– Очень сильно.

Следующим словам предшествовала задумчивая пауза.

– С каждым может случиться.

Мейтленд спросил, не слишком ли сильное впечатление произвела эта сцена на медсестер.

– Конечно, приятного мало, но с сестрой Грей и сестрой Макаллистер все в порядке.

– Хорошо, – ответил Мейтленд. Меня не переставало удивлять, как заботливо он относится к своим медсестрам. – Пожалуйста, поблагодарите их от меня за смелость и самоотверженность.

Мы поговорили еще некоторое время. Мейтленд сообщил, что через несколько дней собирается в Уилдерхоуп. Неожиданно он попрощался со мной очень по-доброму:

– Послушайте, Джеймс, хочу сказать вот что. В последнее время вам пришлось нелегко, и я это понимаю. Сначала аврал на Рождество, потом происшествие с Чепменом. На вас столько всего свалилось. Будем надеяться, теперь тяжелые времена миновали.

Я вполне разделял его чувства. Но зловещим происшествиям не суждено было закончиться. Дальше было только хуже.

* * *

Мне снова приснился маяк. Его смутные очертания виднелись на фоне беззвездного неба, желтый луч освещал медленно накатывающие волны. При каждом повороте источника света раздавался резкий звук. Почему-то эта картина заставила меня почувствовать безотчетный страх, из-за чего я проснулся с криком. Некоторое время продолжал видеть перед глазами мрачный пейзаж, но потом он словно бы распался на части. В комнате было темно и холодно. Из-за плотно задернутых занавесок внутрь не проникал свет ни от бледной луны, ни от россыпи звезд. Страх сохранился и после сна о маяке. Наоборот, даже стал более сильным. Я лежал не двигаясь, затаил дыхание и прислушался. Казалось, я мог слышать, как моргаю. Я не знал, какой опасности жду, но был ужасно напуган. Невольно вспомнились детские страхи – монстры под кроватью, всегда готовые напасть. Я лежал на боку, поджав колени и свернувшись в клубок. Совсем как в детстве, схватил одеяло и попытался натянуть на голову, но оно не поддавалось. Я решил, что края застряли под матрасом, и потянул сильнее. Но встретил сопротивление, словно кто-то пытался перетянуть одеяло на свою сторону.

У меня в буквальном смысле слова побежали по коже мурашки. Волосы встали дыбом.

Я крепко вцепился в одеяло, но оно выскальзывало из моих пальцев. Один резкий рывок – и одеяло вырвалось на свободу, перелетело через комнату и тяжело ударилось об окно. Я задрожал от холода. От страха не мог сообразить, как поступить, поэтому просто лежал неподвижно. Если у людей и вправду существует шестое чувство, то исключительно с его помощью я почувствовал какое-то движение – из дальнего угла комнаты, мимо изножья кровати… А потом это нечто замерло рядом со мной.

Часто говорят, что причины для сверхъестественных страхов – в голове. То есть бояться нечего, кроме самого страха. Но в присутствии силы, способной ломать кости, с этим трудно было согласиться. Моя кровать может вот-вот взмыть в воздух и вылететь в окно.

Представил, как это произойдет. Что обо мне будут говорить? «Странный был тип, совсем как его предшественник Палмер. Из-за несчастий в личной жизни крыша поехала. Постоянно сидел у себя в комнате, один».

Нечто приближалось. Я ничего не мог разглядеть, но явственно ощущал движение. Предположение подтвердилось, когда рядом с моим ухом раздался вздох. Даже не вздох, а что-то похожее на короткое, невнятное слово. Я ничего не мог разобрать. Меня била дрожь, и я закрыл глаза, будто надеясь, что нечто просто исчезнет. Казалось, прошла вечность. Я почувствовал, как прогибается матрас, будто кто-то сел на край кровати. Пружины заскрипели, натянулась простыня. Я хотел закричать, и как можно громче, чтобы кто-нибудь пришел на помощь. Но, как в кошмарном сне, голос отказывался повиноваться. Я издал какое-то подрагивающее хрипение. Во рту пересохло.

Перед полтергейстом я беззащитен. Ни Мэри Уильямс, ни Чепмен не смогли уберечься, не смогу и я. Зажмурившись, я приготовился к нападению. Но случилось то, чего я уж никак не ожидал.

Я почувствовал, как призрачные пальцы медленно, с удивительной нежностью гладят мои волосы. Я словно ощущал дуновение сквозняка. Потом на руку мне легла чужая рука. Но уже через секунду исчезла. Пружины снова заскрипели, когда с них исчез вес, и простыня выровнялась. Я чувствовал, как некто невидимый скользнул к двери, замер, нажал на ручку. Заскрипели петли, меня овеяло холодным дуновением. Потом раздалось громкое металлическое позвякивание. А затем стихло все, кроме моря, ветра и шороха гальки. Не знаю, сколько времени я пролежал без движения. А когда наконец открыл глаза, в комнате было все так же темно, но атмосфера изменилась. Уже не было ощущения, что вот-вот должно что-то произойти.

Даже после такого сразу вступил в действие привычный рационализм. Я снова попытался объяснить случившееся галлюцинацией. Но сам понимал, что все произошло на самом деле. Особенно явственным было ласковое прикосновение. Точно так же я сам прикасался к пациенткам из комнаты сна.

Я включил лампу. Когда глаза привыкли к свету, обвел взглядом комнату. Кроме одеяла под окном, все было как обычно. Часы показывали половину пятого. Заснуть я не надеялся, поэтому надел халат, взял грязную чайную чашку, которую надо было помыть еще вчера, и зашагал на кухню. Налил в чайник воды, поставил на плиту и закурил.

Руки и ноги казались тяжелыми. Я ужасно устал.

Нет, больше здесь оставаться нельзя. Палмер верно оценил ситуацию, и мне следовало послушаться его совета. Невозможно жить в таких условиях. Психиатр не может и не должен признавать существование необъяснимого. А иначе он переходит грань, отделяющую его от пациента.

Придется уволиться. Мейтленд будет в ярости, и на блестящее будущее после такого рассчитывать не придется, но как еще я могу поступить?

Чайник закипел, из носика вырвался пар. Окно запотело, и я выключил газ. Взял чашку и уже хотел прополоскать ее под краном, но тут заметил на дне скрытый чаинками предмет. Это было обручальное кольцо.

Я выудил золотой ободок и вытер о халат. Это кольцо было темнее и больше, чем то, что принадлежало жене Палмера. Я повернул кольцо, и оно заискрилось в свете лампочки. Почему-то мне очень захотелось его примерить. Но, когда поднес кольцо к безымянному пальцу, что-то меня удержало. Внезапно мне стало грустно. Я чуть было не сделал предложение Джейн, и для меня кольцо воплощало потерю, с которой я пока не смирился. Так я стоял, глядя на него, и наконец принял решение. Я переоценил свои силы, и касалось это не только полтергейста, но и напряженных отношений с Мейтлендом, предательства Джейн, историй с Мэри Уильямс и Чепменом, а также необходимости регулярно заходить в комнату сна. Я убедил себя, что, если уйти с головой в работу, я со всем этим справлюсь, но я напрасно на это надеялся.

В шесть тридцать я сошел вниз и отыскал сестру Дженкинс.

– Где вы его нашли? – воскликнула она, разглядывая кольцо под лампой. У нее на пальце оно сидело идеально.

– В спальне.

Мне было безразлично, что она подумает.

– Но как оно там оказалось? – В глазах сестры Дженкинс ясно читалось подозрение.

– Понятия не имею, – ответил я и зашагал прочь.

Сверившись с записями, я узнал, что сегодня Эдвард Бёрджесс придет на последнюю консультацию. Я видел его несколько раз с тех пор, как Мейтленд проводил процедуру, и после нее мистеру Бёрджессу становилось все лучше и лучше. Он стал более спокойным, кошмары снились все реже, ноги неметь перестали. Бёрджесс выглядел как обычно – покатый лоб, глубоко посаженные глаза, – но, если приглядеться, было заметно, что черты лица округлились, а более плотно сидящий пиджак говорил о вернувшемся аппетите.

– Ну что ж, – произнес я в конце встречи. – Думаю, в нашей помощи вы больше не нуждаетесь. А вы как считаете?

– Да, – согласился Бёрджесс. – Прекрасно себя чувствую. Спасибо вам большое.

В дверях он обернулся и окинул меня пристальным взглядом.

– Доктор, с вами самим-то все в порядке?

– Почему вы спрашиваете? – уточнил я.

– У вас усталый вид.

– Да, и вправду устал. Вчера ночью плохо спал, и голова болит.

Мы пересекли коридор и вышли на лестничную площадку.

– За вами опять шофер приехал? – уточнил я.

– Да, ждет снаружи. Необязательно меня провожать, доктор Ричардсон. Дорогу я найду.

Бёрджесс остановился и оглядел лестницу и вестибюль. Во взгляде читалось отнюдь не восхищение.

– Не знаю, согласился бы работать здесь, будь на вашем месте. Странное местечко, правда?

Мы встретились глазами. Казалось, Бёрджесс хотел еще что-то сказать, но лишь покачал головой и улыбнулся.

– До свидания, – произнес он. – Смотрите не переутомляйтесь.

Бёрджесс кивнул, застегнул пальто и спустился по лестнице. Дойдя до двери, обернулся и сказал:

– Захотите сменить обстановку – перебирайтесь к нам в Ловстофт. Как раз только что отличный ресторан открыли. С меня обед.

Я перегнулся через перила и ответил:

– Очень мило с вашей стороны.

Бёрджесс поднял голову:

– Может, хоть голова болеть перестанет. – И Бёрджесс покинул больницу.

В окна светило солнце. Тут мне показалось, что я чую какой-то сильный запах, то ли дегтя, то ли парафина. Отойдя от перил, я заметил, что морда одного из деревянных зверей почернела. Наклонился и рассмотрел ее внимательнее. Потер пальцем, и обгоревшая лакировка осыпалась. На пальцах остались следы сажи. Я вытер руку платком и вернулся в кабинет для приема приходящих пациентов, чтобы заполнить бумаги относительно мистера Бёрджесса.

Было около пятнадцати минут второго, когда ко мне заглянула сестра Фрейзер. С встревоженным видом она замерла в дверях.

– Слушаю, – произнес я.

– Доктор Ричардсон, – начала она. – У нас проблема. Пациентки комнаты сна…

– В чем дело?

– Мы не можем их разбудить.

– Как это – не можете?

Сестра Фрейзер бессильно развела руками.

– Они не просыпаются.

От такого ответа ясности не прибавилось.

Я отложил ручку.

– И кого же из них вы не можете разбудить? – уточнил я.

– Всех, – ответила сестра Фрейзер.

Глава 18

В комнате сна сестра Дженкинс нервно прохаживалась между кроватей. Сестра Пейдж стояла рядом с тележкой с шестью подносами под крышками.

– Доктор Ричардсон, – сестра Дженкинс поманила меня к себе, – не понимаю, что случилось.

– Мне сказали, они не просыпаются.

– Да.

Сестра Дженкинс взяла Сару Блейк за плечи и потрясла. Затем наклонилась и прокричала ей в самое ухо:

– Сара! Просыпайтесь! Пора обедать!

Сестра Дженкинс встряхнула женщину еще раз, но та продолжала спать. Голова Сары качнулась из стороны в сторону, но глаза оставались закрытыми.

– С другими то же самое, – продолжила сестра Дженкинс. – Ни на что не реагируют. Странно.

– А может, кто-то из сестер превысил дозу хлорпромазина?

– Вряд ли, – ответила сестра Дженкинс. – Утром дежурила сестра Фрейзер. Все мои девушки аккуратны, но она особенно. Сестра Фрейзер не могла допустить такой грубой ошибки.

Несмотря на веру сестры Дженкинс в сестру Фрейзер, я решил проверить карточки. Все было в порядке. Ничто не свидетельствовало об ошибке или недосмотре. Пациенты получали обычные дозы в соответствии со своим состоянием. Наоборот, дозы были даже немного меньше, чем обычно.

Сестра Дженкинс понизила голос.

– А вдруг у них… – запнулась и только потом прошептала: – Кома?

– Не похоже, – возразил я. – Взгляните на их глаза. Обратите внимание – у всех движутся. Пациенткам снятся сны. Насколько я знаю, у больных в коме сновидений не наблюдается.

– Что же делать, доктор Ричардсон? Их же надо накормить, вымыть, отвести в туалет…

– К сожалению, сейчас это невозможно.

– Давайте я позвоню доктору Мейтленду.

– Нет, позвоню сам. Сначала надо их осмотреть.

Я поднял веко Кэти Уэбб, осмотрел глаз. Рефлексы были нормальные.

– Кэти, – позвал я. – Вы меня слышите?

Громко хлопнул в ладоши.

– Кэти!

Никакой реакции. Похлопал ее по щекам, сначала осторожно, потом сильнее – даже румянец выступил. Кэти Уэбб лежала неподвижно, с ничего не выражающим лицом. Ей продолжал сниться сон. Затем я прикрепил ей на голову электроды и запустил энцефалограф. Показатели были абсолютно нормальными. Низкоамплитудные волны говорили о спокойном сне.

У других наблюдалось то же самое. Можно было трясти их, бить по щекам, кричать, но пациентки не просыпались. Показатели энцефалографа были одинаковы у всех.

Убедившись, что ничего больше сделать не смогу, позвонил секретарше Мейтленда и попросил, чтобы сказала ему о моем звонке. Мейтленд перезвонил через двадцать минут. Я постарался объяснить ситуацию как можно спокойнее и внятнее, но растерянность так и прорывалась наружу. Когда я договорил, повисла затяжная пауза. Я уже решил, что связь прервалась.

– Хью, – позвал я в трубку. – Вы меня слышите?

– Да, – ответил он. – Слышу. Просто задумался. Я хочу сам их осмотреть. Приеду ближе к вечеру.

– А как же ваша жена? – спросил я.

– О ней хорошо заботятся, – ответил Мейтленд. – Все будет нормально.

В начале шестого, осматривая пациента из мужского отделения, я случайно выглянул в окно и увидел посреди вересковой пустоши две яркие фары. Быстро завершив дела, вышел в вестибюль. Мейтленд не стал утруждать себя вежливыми формальностями и сразу перешел к делу:

– Ну как, без изменений?

– Да, – ответил я. – Все то же самое.

Мы отправились в комнату сна. Я попытался разбудить пациенток, но снова безрезультатно. Потом показал Мейтленду электроэнцефалограммы. Говорил Мейтленд мало, выражение лица его было суровым. Мне даже сделалось не по себе. Безо всяких на то причин начал бояться, что в случившемся Мейтленд винит меня. Наконец он начал сам будить пациенток. Велел сестре Пейдж приготовить шприцы.

– Бензедрин, – прокомментировал Мейтленд. – Должно подействовать. Двойная доза бензедрина. Эффект схож с адреналином. Ускорится сердцебиение, поднимется давление, с флуктуациями от десяти до тридцати миллиметров. Дрожь, подергивание, возможны сбои сердечного ритма. Такой уровень физического возбуждения со сном никак не сочетается.

Мы сделали уколы всем пациенткам. Я послушал сердце Мариан Пауэлл через стетоскоп и услышал, как зачастил пульс, но в сознание она не приходила. То же самое было с Селией Джонс и Элизабет Мейсон. Я наблюдал, как Мейтленд считает пульс Сары Блейк, затем поднимает ей веки. Вид у Мейтленда был не просто озадаченный, а рассерженный. Всего через десять минут он приказал приготовить еще шприцев. Когда пациенткам вкололи новую дозу бензедрина, Мейтленд отвел меня в сторону и сказал:

– Должен извиниться перед вами, Джеймс. Когда вы сказали, что пациенткам одновременно снятся сны, сначала я не поверил. Видимо, вы стали свидетелем некого необычного процесса, который сейчас достиг кульминации.

– Как думаете, что с ними?

– Трудно сказать. Но, если хотите знать мое мнение, – я дал ему знак, чтобы продолжал, – должно быть, в условиях комнаты сна открылись уникальные возможности для общего взаимодействия – длительный сон, близость друг к другу, изменения химии мозга или комбинация всех данных факторов. Полагаю, причина феномена лежит в сочетании электромагнитных полей. Впрочем, это лишь предварительная гипотеза. Вы ведь тоже так считаете, правда? Вы продвигали как раз такую точку зрения.

– Насколько мне известно, другого объяснения нет. По крайней мере, научного.

Мейтленд согласно хмыкнул:

– Похоже, они вошли в некое единое состояние, из которого их нельзя вывести. Интересно, почему? И по какой причине они застряли именно на этой конкретной фазе сна?

– Возможно, – предположил я, – во время данной фазы мозг становится более пористым, а значит, увеличивается его способность влиять на «соседей». В должное время будет достигнут необратимый критический порог.

– Жаль, что нет еще одного энцефалографа, можно было бы сравнить результаты.

– Должно быть какое-то сходство, совпадения.

– Да, потрясающий результат.

– Интересно, – задумчиво произнес я, сам осознавая, как спорно прозвучит сейчас мое утверждение, – если спросить пациенток, какие именно сны им снятся, что бы они ответили? Были бы их сны одинаковы?

Мейтленд задумался над моим сенсационным предположением и наконец проговорил:

– Давайте не будем увлекаться, Джеймс. Безусловно, происходит нечто необычное. Но надо сохранять здоровый скептицизм. Вспомните врачей прошлого, решавших, будто пациенты обладают особым даром – телекинезом, способностью предвидеть будущее, телепатией. Все они потом оказывались посрамлены. Сами потом стыдились, что поверили в подобные глупости.

– Сейчас не девятнадцатый век, Хью.

– Тем непростительнее наступать на те же грабли.

– Неужели вы правда думаете, – я обвел широким жестом комнату, – что у этого может быть простое объяснение?

– Возможно, нет. Но перед тем, как делать сенсационные заявления, необходимо исключить все остальные варианты.

– Например?

– Истерию. Вдруг у пациенток ранее не наблюдавшаяся форма групповой истерии?

– Не может быть. Они же спят.

– Следует быть очень осторожными в выводах. – Мейтленд вздохнул и произнес тоном многоопытного человека: – Поверьте, Джеймс. Во время моих путешествий я становился свидетелем самых странных феноменов. Например, в Теннесси евангелисты лечили змеиные укусы, а на Бали в людей вселялись духи обезьян. Религиозные группы, племена и все прочие людские скопления очень подвержены силе внушения.

– Не может быть, чтобы в данном случае действовало самовнушение.

– Согласен. А значит, надо убедить научное сообщество, что человеческий мозг одного человека может влиять на мозг других людей во сне. Нужны самые убедительные доказательства.

Обсуждение наше было строго техническим, Мейтленд выражал тревогу, что выступления с подобными заявлениями могут негативно сказаться на его профессиональной репутации. Я же смотрел на пациенток комнаты сна и думал о том, что у возникшей проблемы есть еще и чисто человеческий аспект.

– А что делать, если они так и не проснутся? – спросил я.

– Над этим ломать голову ни к чему, – раздраженно отмахнулся Мейтленд. – Во всяком случае, пока. Перестанем давать им лекарства, прервем электрошоковую терапию, будем вводить все необходимые вещества внутривенно. А еще не будем больше выключать свет. Кто знает, вдруг поможет. – Мейтленд задумчиво умолк. – С помощью капельниц обеспечим достаточное поступление в организм жидкости, а если не проснутся в ближайшее время, начнем кормить через трубку. Начнем делать клизмы.

– Да, непросто будет.

– Не волнуйтесь. Я не собираюсь бросать вас на произвол судьбы, Джеймс. Случай чрезвычайный, так что я остаюсь.

Мейтленд сдержанно улыбнулся. Видимо, ждал, что я отвечу благодарностью, но я смог лишь коротко кивнуть. Уловив мое настроение, Мейтленд решил проявить заботу:

– У вас усталый вид, Джеймс. Сделайте перерыв. Увидимся после ужина.

Воздух на улице был свежим и холодным. Я закурил сигарету и стал смотреть на тонкий серп луны, время от времени заслоняемый набегавшими облаками. Море было спокойным. Я почувствовал, как мимо пронеслась летучая мышь.

После легкого ужина покинул столовую и снова спустился в комнату сна. Мейтленд включил все девять лампочек. Их конические абажуры отбрасывали на плиточный пол сливающиеся круги света. В первый раз я смог как следует разглядеть потолок. Он состоял из нелакированных досок, поддерживаемых массивными перекрещивающимися балками. Лишенная обычных теней и темных углов, комната сна стала казаться меньше. Теперь она уже не напоминала подземное святилище. Зачарованная атмосфера пропала, на смену ей пришло нечто гораздо более прозаичное.

Мейтленд был в комнате сна один. Видимо, отпустил медсестер. Ходил от кровати к кровати, мерил давление, пульс, температуру, делал записи. Селии Джонс делали электроэнцефалограмму, время от времени Мейтленд подходил к ней, чтобы проверить результаты. Меня он едва заметил.

Наконец повернулся ко мне и сказал:

– А-а, это вы, Джеймс. Идите сюда. У Селии Джонс очень любопытная картина. Полагаю, в дело вступил некий процесс, препятствующий пробуждению.

Я подошел и изучил амплитуду. Она была и впрямь необычна. Мейтленд продолжил заниматься делами. Он, кажется, совсем не тревожился за судьбу пациенток. Наоборот, совершенно неприлично оживился. Мейтленд был так поглощен работой, что, скорее всего, о жене за все это время даже не вспомнил.

Тут я сообразил, что всего несколько часов назад собирался увольняться. Однако теперь, во время кризиса, поднимать эту тему неуместно. Мейтленд будет в ярости, и я его понимаю. Но я не передумал. Решил уволиться, как только представится более удобный момент. Вдобавок, к стыду своему, было любопытно, что будет дальше.

Когда мы покинули комнату, Мейтленд продолжал фонтанировать идеями.

– Потрясающе! – говорил он. Затем более тихо прибавлял: – Просто потрясающе.

Я поднялся по лестнице и прошел мимо Хартли. Тот натирал перила каким-то маслянистым веществом. Я часто заставал его за этим занятием. Хартли поднял глаза и кивнул мне. Я чуть не спросил его о почерневшей резьбе. Интересно, что он об этом думает? Но у меня без того проблем хватало, да и Хартли разговорчивостью не отличался.

Поднявшись к себе, сразу направился в кабинет. Сидя у стола, вертел в пальцах ручку и размышлял о пациентках. Вспомнил их печальные истории. Это не какие-нибудь неодушевленные предметы, а живые люди.

А вдруг они не проснутся, думал я. Ни завтра, ни послезавтра, ни потом. Что, если пациентки так и останутся в этом состоянии на недели, месяцы, годы? Что с ними будет? Проблемы с сердцем? Инфекции? Инсульты? Вообще-то правильнее всего было бы перевести их в главную больницу, в Ипсвич, там у них больше аппаратуры и возможностей. Но Мейтленд ни за что не даст согласие. Он хочет наблюдать, тестировать, следить за результатами. Можно подумать, мы не лечим, а ставим эксперимент. Впрочем, так оно и было с самого начала. Мог бы догадаться раньше, как только прочел буквы «ЦРУ» на бумаге в папке Мариан Пауэлл.

Пытаясь упорядочить мысли, я решил записать их и полез в нижний ящик за блокнотом. Он был набит битком, пришлось достать несколько вещей, включая резерпин Палмера. Взял упаковку и сразу понял: что-то изменилось. Внутри ничего не перекатывалось. Я поднял крышку и заглянул внутрь. Там было пусто. Три белые таблетки исчезли.

Глава 19

На следующее утро Мейтленд вызвал меня к себе в кабинет. Он сидел за столом, усыпанным электроэнцефалограммами, книгами и листами бумаги, исписанными его характерным почерком. Папки, которые я тайком изучал, – те, что лежали в сером шкафчике, – теперь были навалены одна поверх другой около телефона.

– Всю ночь работали? – спросил я.

– Почти. Впрочем, около трех вздремнул полчасика. – Он указал на кушетку и снова взялся за бумаги. Казалось, Мейтленд должен был утомиться, но он, как всегда, выглядел ухоженным и жизнерадостным. Мейтленд только что побрился, от него сильно пахло одеколоном. Волосы сверкали от свежего слоя помады.

– Прошу, – приветливо пророкотал он. – Присаживайтесь.

– Как они? – спросил я.

– Без изменений, – ответил Мейтленд.

– Поразительно.

– Согласен.

Мейтленд показал мне необычные волны, которые обвел черными чернилами. Спросил моего мнения, затем сообщил, что уже заказал в Лондоне второй энцефалограф.

– Доставят днем. У меня есть подозрение, – продолжил он, ткнув в красные волны пальцем, – что в этом все и кроется. Если разные пациентки продемонстрируют одинаковые результаты, это будет наш первый шаг. Сможем подвести под феномен физиологическую базу.

Мейтленд продолжал с энтузиазмом рассуждать. Умолкал только затем, чтобы проверить, слежу ли я за ходом его мысли. Мейтленд высказал довольно смелую догадку, что синхронные сновидения могут оказывать терапевтический эффект.

– Что, если они все проснутся исцеленными?

Даже в такую минуту Мейтленд надеялся на прорыв. Послушав его рассуждения час или два, я наконец осмелился напомнить о вопросе, которого Мейтленд упорно избегал.

– А если вообще не проснутся? – спросил я.

Мейтленд подтолкнул пальцем дорогую чернильную ручку, и она подкатилась ко мне. В этом движении ощущалась агрессия, словно Мейтленд хотел проложить между нами физический барьер.

– Об этом пока говорить рано. Опасность им не грозит.

– Уверены?

Мейтленд улыбнулся. В его улыбке читались удивление и легкое разочарование.

– На что это вы намекаете?

– Н-ну… – Я в нерешительности умолк и уже хотел выразиться потактичнее. Но тут посмотрел на папки, вспомнил прочитанное – грустные рассказы о несчастьях и потерях – и пришел к выводу, что это дело принципа.

– Думаете, у нас достаточно возможностей, чтобы решить проблему? Обладаем ли мы необходимым оборудованием?

– Подумайте, в каком состоянии пациентки. Мы не знаем, что с ними, и чем дольше это продолжается, тем больше возрастает риск.

– Им просто снятся сны. Что ж тут опасного?

– При всем уважении, Хью, они не просто спят. Пациентки вошли в состояние, очень напоминающее кому.

Мейтленд покачал головой:

– Сомневаюсь, что пациенткам что-то угрожает.

Повисла напряженная пауза.

– Если перевести их в Ипсвич…

Мейтленд перебил меня:

– Даже не обсуждается. В Ипсвиче комнаты сна нет и никогда не было. У них нет опыта. О чем вы вообще думаете? Тут за ними присмотрит сестра Дженкинс со своей командой. Нет, моим пациенткам переезд будет совсем не на пользу.

Мейтленд сделал ударение на слове «моим». Интонация его звучала угрожающе.

– Не уверен, Хью. При непредвиденных осложнениях в Ипсвиче им скорее сумеют помочь.

Лицо Мейтленда застыло, как каменное.

– Ничего непредвиденного не случится, – тихо произнес он.

Я не собирался отступать:

– Какие цели вы преследуете, Хью?

– Чтобы пациентки были живы и здоровы, пока не проснутся или мы не разбудим их при помощи химических стимуляторов.

– То же самое сделают и в Ипсвиче.

– Да, но тогда мы потеряем уникальную возможность.

Мейтленд многозначительно вскинул брови, давая понять, что ни к чему привлекать к делу посторонних. Потом с неискренним дружелюбием прибавил:

– Я всегда считал, что нехорошо взваливать свою ответственность на чужие плечи. У представителей разных ветвей медицины разные приоритеты. Мы же не хотим препираться с кардиологом каждый раз, когда решим изменить курс лекарств.

– Простите, Хью, не могу с вами согласиться. Думаю, пациенток следует перевести, и, если не поторопиться, может быть слишком поздно… – Я осекся.

– Вы это о чем?

Я набрал в легкие воздуха и произнес:

– Не ставлю под сомнение ваши суждения…

– Разве?

– Просто я беспокоюсь…

– За пациенток? – сухо уточнил он. – Или из-за результатов предстоящей проверки, а проверка будет.

Я вздрогнул, и Мейтленд продолжил:

– Помните историю с Хильдой Райт? Скорее всего, ее отравили мышьяком, а вы об этом не доложили.

– Что?

– Мы с вами уже обсуждали этот вопрос.

– Да, и вы сказали, что в дело с Хильдой Райт лучше не вдаваться.

– Мой дорогой друг, ничего подобного я не говорил. Просто изложил возможные варианты. А с коронером вы договаривались сами. Да и как могло быть иначе? Я эту женщину ни разу не видел.

Я был потрясен. Окончательно меня сразило продолжение.

– А случай с Чепменом? Вам повезло, что не началось расследование.

Я почувствовал вспышку гнева, и в этот момент ручка Мейтленда покатилась по столу. Он попытался поймать ее, но не успел. Ручка упала на пол. Некоторое время я просто смотрел на нее, потом наклонился, поднял и вернул на место.

– Спасибо, – произнес Мейтленд.

Он внимательно посмотрел на меня. При других обстоятельствах кто-нибудь из нас прокомментировал бы странное поведение ручки. Но Мейтленд только что угрожал мне, и теперь я думал над ответом. Но затраченные мысленные усилия оказались напрасны – Мейтленд вздохнул, развел руками в примирительном жесте и произнес:

– Послушайте, Джеймс, у вас блестящие перспективы. Я доволен нашим сотрудничеством и хотел бы продолжить его. Не надо упрямиться. Зачем доводить до крайностей?

Мейтленд говорил самым благозвучным своим голосом, совсем как на радио. Мелодично, добродушно, а главное, убедительно.

– Обещайте сделать кое-что для меня. Отправляйтесь к себе в комнату или идите погулять – все равно. Главное, найдите тихое место, где вас никто не потревожит, и подумайте как следует над нашим разговором. Попытайтесь взглянуть на ситуацию со стороны. Понимаю ваши сомнения. Вы очень ясно высказались. И все же надеюсь, хорошенько поразмыслив, вы со мной согласитесь.

Мейтленд встал и протянул мне руку. Я настороженно взял ее и постарался ответить на крепкое пожатие соответственно. Слова нам были не нужны, все стало понятно и так. Я покинул кабинет Мейтленда. Под вопросом оказалось мое будущее. Теперь надо разрешить дилемму – или я соглашаюсь на условия Мейтленда, или необходимо набраться смелости, чтобы пойти против него. Но смогу ли я?

Вспомнил, как Палмер рассказывал о своих отношениях с Мейтлендом. Говорил, что тот обращался с ним, «как отец родной». Тем труднее было подать в отставку. Возможно, для меня Мейтленд тоже стал кем-то вроде отца. Несмотря на все его бесчестные манипуляции, при мысли о конфликте я испытывал нечто вроде эдипова комплекса – страх и чувство вины. Будто созревший в моей голове план идет вразрез с естественным порядком вещей. Мейтленд всегда посмеивался над «кушеточниками», и я с ним охотно соглашался. И все же, поднимаясь по лестнице к себе, я вдруг осознал, что в психоаналитических спекуляциях что-то есть.

В кабинете закурил сигарету и снял телефонную трубку. Несколько попыток ушло на то, чтобы дозвониться куда следует. Говорили со мной вежливо, но настороженно. Записав информацию обо мне, попросили продолжать. Услышав фамилию Мейтленд, мой собеседник переспросил:

– Прошу прощения?

– Доктор Хью Мейтленд, – повторил я.

– Психиатр?

– Да.

– Тот самый, знаменитый?

– Совершенно верно.

Я описал сложившуюся ситуацию и поделился тревогами.

– Пациенток необходимо перевести, – завершил я. – Под угрозой их жизнь.

Прозвучал вопрос:

– Вы осознаете, что это очень серьезное обвинение?

– Да, – ответил я. – Осознаю.

Мир медицины построен на строгой иерархии и чрезвычайно консервативен. Положив трубку, я подумал, что, кажется, совершил большую глупость. Ну, и чего я добился? Скорее всего, пациентки останутся в Уилдерхоупе, Мейтленд благополучно приведет в исполнение свои замыслы, а я навсегда останусь безработным.

Остаток утра посвятил обходу. Дел было много – Мейтленд из комнаты сна не показывался, состояние других пациентов его не волновало. Когда я спустился, чтобы обсудить усугубившееся расстройство Алана Фостера, Мейтленд на меня даже не посмотрел. Стоял рядом с энцефалографом, водил пальцами по подбородку и глаз не сводил с показателей прибора.

– Поступайте, как считаете нужным, – рассеянно ответил Мейтленд.

Учитывая, что он сам отправил меня обдумывать его предложение, я ожидал соответствующих вопросов, но ошибся. Сейчас Мейтленда ничто, кроме «эксперимента», не интересовало.

Пациенток еще не кормили. Всем поставили капельницы. Возможно, дело было в ярком свете, но они уже казались мне изможденными. Под прозрачной кожей явственно проступали кости и сосуды. Выходя из комнаты сна, я оглянулся и ощутил непонятный страх, словно бы проникший в грудную клетку и добравшийся до сердца. Ощущение было очень неприятное и прошло далеко не сразу.

Сосредоточиться на работе было трудно – я все гадал, приедет кто-нибудь из Медицинского совета с инспекцией или нет. Впрочем, на такую молниеносную реакцию рассчитывать не приходилось. Мейтленда вежливо предупредят по телефону, и тогда мне придется держать ответ. Представил, как стою перед Мейтлендом, а тот никак не может поверить в такое возмутительное предательство. При одной мысли делалось дурно. Подумал: а что, если просто собрать вещи и попросить Хартли отвезти меня на станцию? Но нет, это слишком трусливый поступок. Вспомнил о таких людях, как Бёрджесс. Они ведь ненамного старше нашего поколения, но прошли войну и победили. Так неужели я побоюсь предстать перед Мейтлендом? Уж на это у меня смелости хватит. Пациентки комнаты сна в опасности, и помочь им могу только я. Я невольно вспомнил фразу, которую часто повторял наш школьный учитель истории: «Бойся равнодушных! Это с их молчаливого согласия совершается все зло на земле!» Эта мысль придала мне храбрости. Теперь моя решимость только укрепилась.

Вернувшись в мужское отделение, я навестил Алана Фостера, до сих пор пребывавшего в сильном волнении.

– Они все время отдают мне приказы, – пожаловался он. – И никуда не денешься…

Я дал ему успокоительное, поговорил с ним и отправился к другим пациентам – мистеру Куку, мистеру Мюррею, мистеру Дрейку. Вспомнилось, как мы с Чепменом играли в шахматы и беседовали. Сам не заметил, как забрел в комнату отдыха. В одном из потертых кресел сидела Джейн и утирала слезы платком.

– Извини, – смущенно пробормотал я. – Не думал, что здесь кто-то есть…

Я уже собирался уйти, когда Джейн подняла на меня взгляд. Что предпринять, я не знал. Растерянно топтался на пороге, но что-то в лице Джейн заставило меня остаться. Была в ее глазах мольба, живо отозвавшаяся в моем сердце.

– Неужели ничего нельзя исправить? – спросила она.

– Ты о чем? – довольно неубедительно изобразил недоумение я. На всякий случай выглянул в коридор.

– Не бойся, – сказала Джейн. – Никого тут нет. Сигаретой не угостишь?

Я выполнил ее просьбу, и Джейн закурила.

– Спасибо.

Сделав несколько затяжек, она спросила:

– Что там у вас творится в комнате сна?

– Не знаю. Но ситуация не слишком благоприятная.

– Как думаешь, Мейтленд сумеет их разбудить?

– Пациенток уже давно надо было перевести в Ипсвич. У нас нет необходимого оборудования. Не знаю, что с ними, но своими силами тут не справиться.

– Ты говорил об этом Мейтленду?

– Да.

– А он что?

– Не согласен.

Джейн вздрогнула и плотно сдвинула колени.

– Я тут подумала… – Она запнулась и снова заговорила не скоро. – О своем поступке. Я понимаю, почему ты был так зол. Нет, правда. Прости, что не сказала. Просто случая подходящего не было. Я была с тобой счастлива и не хотела все портить.

Пола халата Джейн задралась, и я вынужден был отвести взгляд. Стоило вспомнить о ее горячей коже под шелком, и меня против воли охватило возбуждение.

– Здесь такие вещи обсуждать неудобно, – заметил я.

– Почему? Нам никто не помешает. Я проверяла график дежурств.

– Ну хорошо, на самом деле я считаю, что нам не о чем говорить.

Ничего не скажешь, любезный отказ.

Джейн повернула голову, во всей красе выставляя длинную шею и безупречный профиль. От слез глаза сияли еще ярче, чем обычно.

– Просто хотела, чтобы ты знал: я тебя понимаю, – сдавленным голосом произнесла Джейн. – Вот и все. Надеялась… – Она еще раз затянулась и добавила: – Обсудить все, как взрослые люди.

Я подошел к окну. «Бентли» Мейтленда был припаркован снаружи, и я снова подумал о честерфилдском диване. Вообразил темноту, ритмичный скрип кожи, стоны наслаждения. Вот Мейтленд сжимает своими огромными руками полные груди Джейн. У меня даже голова разболелась.

– Зачем? – с усталостью и горечью бросил я.

– Вместе мы были счастливы.

– Да, были.

– Ну вот!

– Не пойму, к чему ты клонишь.

Наблюдая за отражением в стекле, я увидел, как Джейн встала и приблизилась ко мне. Но я старался смотреть лишь на вересковую пустошь, далекий лес и небо. Я застыл в предвкушении. Чувствовал, что Джейн хочет до меня дотронуться.

– Люди совершают ошибки, – произнесла Джейн. – И я не исключение. Теперь искренне жалею, что поступила именно так.

Вдруг я почувствовал руку Джейн на своем плече. Вот она отразилась в стекле. Внезапно я заметил золотой отблеск. У Джейн на пальце было обручальное кольцо. Вернее, мне так показалось, потому что, приглядевшись, я ничего похожего не заметил. Неужели я до сих пор мечтаю об идиллической жизни с Джейн? Но теперь эта мечта ушла в мир запретных, подавленных желаний, выражающихся лишь в ошибках восприятия и оговорках. Дыхание Джейн обожгло мне шею.

– Нет, – произнес я. – Все кончено. Ни к чему склеивать осколки. Слишком поздно.

Ответить Джейн не успела. Именно в этот момент по зданию разнеслись крики.

Глава 20

Дверь в конце коридора распахнулась, и в комнату ворвалась сестра Пейдж.

– Джейн! – кричала она. – Ты где?

Увидев нас у входа в комнату отдыха, завопила:

– Пожар! Пожар! Выводите пациентов!

Поверх ее плеча я выглянул в вестибюль. Там действительно началась какая-то суета. Сестра Дженкинс вела процессию женщин в больничных халатах, энергично махая руками, чтобы поторапливались. Сцену подсвечивало зловещее зарево, кое-кто плакал. Сестра Пейдж развернулась на каблуках и метнулась обратно.

Мы с Джейн были настолько потрясены, что на несколько секунд просто застыли, как громом пораженные.

– Идем, – сказал я. – Надо спешить.

Некоторые пациенты уже выходили из своих палат, растерянно моргая.

– Сестра, – окликнул мистер Мюррей. – Что это там за крик?

– Начался пожар, – пояснила Джейн. – Мы проводим эвакуацию. Все собирайтесь здесь.

Я схватил Джейн за руку и указал на два ряда дверей друг напротив друга:

– Ты обходи эту сторону, а я – ту.

Мы заглядывали во все палаты, будили спящих и выводили всех в вестибюль. Несмотря на действие успокоительного, многие пришли в волнение.

– Мы сгорим? – спросил Алан Фостер.

– Если поторопитесь, то нет, – ответил я, подталкивая его в спину.

В отделении уже собирался дым, некоторые начали кашлять. Когда вышли в вестибюль, в лицо ударила волна обжигающе горячего воздуха. Вся деревянная лестница была объята огнем, вокруг раздавался громкий треск, будто от огромной хлопушки. Другие звуки различить было трудно. Сестра Дженкинс держала дверь, но из-за притока свежего воздуха положение только усугублялось. Огонь разгорался все сильнее. От дыма у сестры Дженкинс щипало глаза, по щекам текли слезы.

Я остановился рядом с ней.

– Сестра Дженкинс, где доктор Мейтленд?

Прикрыв рот ладонью и прокашлявшись, она хрипло выдавила:

– В комнате сна.

– Что он там делает? Пора бежать!

– Сестра Пейдж говорит, что дверь заклинило. Может, вы сумеете…

Договорить сестра Дженкинс не смогла – на нее снова напал приступ кашля. Махнув рукой, она вышла во двор вслед за последней партией пациентов.

Заслонив лицо локтем, я вгляделся в густой дым. Каждый вдох причинял боль. Горячий воздух обжигал губы, во рту появился горький привкус.

– Хью! – позвал я, добравшись до двери в подвал. – Хью! Выходите!

Прежде чем идти к нему на помощь, я на некоторое время застыл в нерешительности. Похоже, лестница вот-вот должна была обвалиться, а вход в комнату сна находился прямо под ней. Мейтленд не ответил, поэтому я стремительно сбежал вниз и схватился за ручку. Повернулась она легко, но, когда я толкнул дверь, она не сдвинулась с места. Тогда я стал колотить кулаком в дверь и кричать:

– Хью! Хью! Вы меня слышите?

Прозвучало что-то очень похожее на взрыв, вслед за этим раздался звон стекла. Выбило одно из окон. За моей спиной на лестницу упало что-то крупное, меня обдало дождем из искр и частиц золы. Обернувшись, я увидел, что между стен застряла обугленная доска. Но я не сдавался и налег на дверь всем весом. Бесполезно.

– Доктор Ричардсон!

Возле лестницы стоял Хартли. Увиденное заставило завхоза встревоженно нахмуриться. Но он все равно перелез через доску и спустился ко мне.

– Дверь заперта, – сказал я. – Ключ у вас с собой?

– Нет. Мне его вообще не выдавали.

Что ж, ничего удивительного. На комнату сна обычные меры предосторожности не распространялись.

– Значит, надо выбить дверь. Там доктор Мейтленд с пациентками. Помогайте. – Я стукнул по деревянной панели. – Думаю, вдвоем справимся…

Хартли еще раз посмотрел наверх, но, несмотря на опасность, встал рядом со мной.

– На счет «три», – объявил я.

Мы одновременно врезались в дверь, но ничего не произошло.

– Еще раз, – произнес я. – Раз, два, три.

На этот раз сила удара была такая, что мы отлетели от двери, а Хартли даже упал.

– Ничего не получится, – покачал головой он.

– Что же делать? – спросил я. – Нельзя же просто бросить их здесь.

Сверху посыпались куски горящего дерева. Для защиты пришлось натянуть на голову куртку. К ногам упал почерневший кусок перил. Еще можно было разглядеть резьбу – безупречно изображенная сова сжимала в когтистых лапах ветку.

– Пойдемте, – сказал Хартли, поправляя очки. – Того и гляди, лестница обвалится.

– Но мы не можем просто взять и уйти! В комнате пациентки, Мейленд.

– Не валяйте дурака. И сами пропадете, и им не поможете.

Хартли схватил меня за рукав и потянул.

– Нет, – заспорил я и высвободил руку.

Хартли пристально посмотрел на меня. В стеклах очков отражались языки пламени. Вдруг он выругался, развернулся ко мне спиной и начал взбираться вверх по лестнице.

Я снова попытался открыть дверь, но она упорно не поддавалась. Видимо, тратить на это силы было бесполезно. Дверь оставалась цела и невредима. Казалось, она была сделана не из дерева, а из металла, такой она была крепкой и твердой.

– Хью! – в отчаянии позвал я, колотя в дверь кулаками. – Вы меня слышите?

Отступив на шаг, я заметил замочную скважину и, присев на корточки, заглянул через нее в комнату. Там горел свет, и то, что я увидел, было настолько странным, что я сначала решил, будто надышался дыма и у меня начались галлюцинации. Все шесть пациенток сидели на кроватях. Спины их были идеально прямыми. Я не мог разглядеть, открыты у них глаза или закрыты, но у всех голова была повернута в одну сторону, будто они вместе что-то разглядывали. Оказалось, взгляды пациенток устремлены на стоявшего посреди комнаты Мейтленда. Тот казался глубоко погруженным в свои мысли. Почти в такой же позе я видел его в последний раз. Рука тянулась к подбородку, но возникло впечатление, будто что-то заставило ее застыть на полдороге. Я снова заколотил в дверь, но Мейтленд не отреагировал. Он стоял неподвижно, словно монумент.

Это было невероятно. И тут я понял, что до сих пор искал ответа совсем не там, где нужно. Я обратился к самому привычному объяснению, и многие на моем месте поступили бы так же. Я думал, что за сверхъестественными феноменами стоят духи. Но теперь стало ясно: причиной было нечто другое, даже более пугающее. Полтергейстом были эти женщины в состоянии глубокого сна.

Я никак не мог отвести взгляд от представившейся мне сцены. Если бы Мейтленд боролся, сопротивлялся невидимому нападению, это было бы не так страшно, как его нынешнее застывшее состояние. Видимо, на него оказывали такое мощное влияние, что он просто не мог сопротивляться. Никаких внешних проявлений насилия не было – видимо, женщины решили отомстить за себя по-другому. Мейтленд лишил их собственной воли при помощи лекарств и электрошока, и теперь они поступили точно так же с ним.

– Боже, – простонал я.

Что же происходит с Мейтлендом? Что они для него приготовили? Видимо, что-то ужасное. Я вспомнил, что он говорил мне, когда я только приехал в Уилдерхоуп. Мейтленд рассуждал о страданиях, и теперь пациентки решили отплатить за все свои мучения. А потом подумал о ширме в церкви Уэнхастона, на которой изображались кары, постигшие грешников. Я не сомневался, что, хотя с телом Мейтленда все в порядке, он сейчас переживает нечто подобное.

С потолка свалилась толстая балка и разбила в щепки стол медсестры. На пол посыпались камни, погас свет, и комната погрузилась в темноту.

Жар сделался невыносимым, я почти задыхался.

Дольше медлить было нельзя. В несколько прыжков я преодолел ступени лестницы, уклоняясь от падающих сверху кусков дерева. Из-за дыма трудно было что-то разглядеть. Я споткнулся о кусок опрокинувшихся и рассыпавшихся на части доспехов. Высоко над головой треснуло еще одно окно, и вслед за тихим звоном последовал неумолимый дождь битого стекла. Я встал и ринулся к распахнутой входной двери, – единственному источнику дневного света в темном вестибюле.

Внезапно я застыл. Ощущение было такое, будто меня кто-то держит. В последний раз это случалось со мной давно – на детской площадке или во время игры в регби. Так бывает, когда вцепляются в одежду, пытаясь остановить. Я знал, что делать, и даже не стал оборачиваться. Просто напряг плечи и опустил руки. Пиджак соскользнул, и двумя быстрыми прыжками я добрался до двери.

Оказавшись на террасе, я обернулся и увидел, как рушится лестница. Она сложилась, будто гармошка, и меня окатило обжигающей волной раскаленного воздуха. Мне опалило волосы и брови, воздух наполнил удушливый запах. Пошатываясь, я вышел во двор и сделал самый глубокий вдох, на какой был способен. В жизни не испытывал подобного удовольствия. Наклонившись и упершись руками в бедра, я долго кашлял, пока не почувствовал тошноту. Костяшки были в крови, брюки в нескольких местах прожжены.

Сестра Дженкинс вместе с медсестрами уводили пациентов подальше от пылающего здания. Те, кто сегодня не дежурил, высыпали из общежития и устремились в ту же сторону. Мистер и миссис Хартли, а также ее помощница стояли около коттеджа завхоза и с безопасного расстояния следили за крушением Уилдерхоупа, наслаждаясь благотворным эффектом фирменного чая миссис Хартли.

Прихрамывая, я прошел мимо «бентли» Мейтленда и мельком взглянул на свое отражение в лобовом стекле. Передо мной предстал человек с грязными разводами на лице и стоящими дыбом волосами. Посмотрел, как темные тучи плывут над башней, и тут лопнуло еще одно окно.

Глава 21

На следующий день мне позвонил журналист, решивший раздуть из всей этой истории сенсацию. Особенно его интересовало, почему мне не удалось спасти Мейтленда.

– Я говорил с сестрой Дженкинс.

– Да?

– Она о вас очень высокого мнения, доктор Ричардсон. Считает, что вы герой или что-то вроде того.

– Ну, это преувеличение.

– Разве не вы покинули горящую больницу последним? Разве не пытались прийти на помощь доктору Мейтленду и пациенткам?

– Дверь в комнату сна заело. Должно быть, такой эффект на дерево оказал сильный жар. Я несколько раз пытался попасть внутрь, но не смог открыть дверь и вынужден был спасаться бегством. Ничего героического тут нет.

Поняв, что больше ничего рассказывать я не собираюсь, журналист поспешно закруглил разговор.

Отчего возник пожар, выяснить не удалось. Решили, что причина в неисправной проводке, – вариант самый правдоподобный и довольно предсказуемый. Мистер Хартли постоянно протирал лестницу каким-то средством собственного изобретения. Скорее всего, в этой сомнительной смеси содержались, кроме всего прочего, и легковоспламеняющиеся вещества.

В Восточной Англии я задерживаться не стал. Впрочем, причин для этого у меня и не было. Когда полиция меня допросила, я поехал в Борнмут и некоторое время жил у родителей, а потом начал готовиться к переезду в Лондон.

Случившаяся трагедия широко освещалась в прессе, несколько газет напечатали некролог. В своем мнении о личности Мейтленда пресса была единодушна. Его называли «талантливым оратором», говорили, что Мейтленд «опередил свое время», называли «самым выдающимся британским психиатром со времен Генри Модсли». Сэр Пол Меллинсон, с которым я работал в больнице Святого Георгия, писал о Мейтленде как об «идеальном коллеге» и «человеке поразительной целеустремленности». Он был «врагом предрассудков, выдающимся критиком теории психоанализа и выдающимся примером для будущих поколений».

На радио даже подготовили программу о Мейтленде. Шла она поздно вечером. Собрались видные гости, обсуждали его биографию и труды. Все выражали свое восхищение, кроме философа, критиковавшего Мейтленда за «грубый редукционизм». «Человеческая личность, – подрагивающим старческим голосом вещал он, – не сводится к законам химии». Про Уилдерхоуп никто не упоминал, хотя о терапии глубокого сна речь заходила несколько раз. Мейтленда хвалили за приверженность этому методу лечения.

То, что я работал у Мейтленда, шло мне только на пользу. Часть его известности распространилась и на меня. Некрологи сделали свое дело – когда я приходил на собеседования, меня встречали с большим уважением. Мне предложили место в больнице Ройал-Фри, и я согласился. Потом снял комнату в Дартмут-Парк. К счастью, новая квартирная хозяйка выгодно отличалась от моей прежней, из Кентиш-Таун. Общалась с местными художниками, ходила по дому в шелковом кимоно, курила черную черуту. А самое лучшее ее качество заключалось в том, что ей было совершенно все равно, когда я прихожу и когда ухожу.

Вскоре после Пасхи я получил письмо от Джейн. Она навела справки и узнала, где я. Джейн написала всего несколько строк. Утверждала, что думает обо мне и хочет поговорить.

«Давай встретимся. Я теперь работаю в больнице Юниверсити-колледж. Может, где-нибудь поблизости?»

Я не ответил. Просто скомкал письмо и выбросил.

Я убедил себя, что наши отношения кончены раз и навсегда и Джейн меня больше не интересует. И все же воскресными вечерами прогуливался по Хэмпстеду и смотрел на окна домов, вспоминая свои фантазии о нашей будущей совместной жизни. Гадал, как бы все у нас могло сложиться.

В те дни я вообще думал о многом, и не только о Джейн.

В ту страшную Рождественскую ночь, когда мы с Чепменом стояли на лестничной площадке Уилдерхоупа, он застыл, уставился в темноту в дальнем конце коридора и произнес: «Оно идет». Слово «оно» подразумевает что-то неизвестное и оттого пугающее. Но в психоанализе словом «оно» называют бессознательное. Фрейд описывает его как скрытый хаос, примитивную часть мышления, полную инстинктивных потребностей, которые жаждут удовлетворения. Выходит, в словах Чепмена был двойной смысл, и я его уловил, просто тогда задумываться над этим не было времени.

Я прочел бумаги о пациентках комнаты сна всего один раз, но отчетливо помнил каждую подробность. Не нужно быть гением, чтобы заметить: истории этих женщин перекликаются с действиями полтергейста. Например, кража обручальных колец, поджоги. К тому же у женщин из комнаты сна не нашла удовлетворения самая главная женская потребность – стать матерью. У одной забрали новорожденного младенца, другой прервали беременность, у третьей случился выкидыш. Другие демонстрировали проявления материнского инстинкта. Мариан Пауэлл заботилась о тряпичной кукле, «маленькой Мариан», а Элизабет Мейсон страстно мечтала о семье.

В длительном сне разумы объединились, и результатом стало появление полтергейста, с помощью которого находили выход их желания, вырвавшиеся из бессознательного.

Желали ли пациентки убить Мейтленда? Скорее всего, нет. Все, что они делали, было ненамеренным. Ведь бессознательное иррационально, оно не строит планов, не думает о последствиях.

А способности Мариан Пауэлл? Ее ведь даже проверяли. Что, если в этом союзе они только усилились? Неужели это она порождала энергии достаточной силы, чтобы поднимать в воздух книги, хлопать дверьми, сорвать смирительную рубашку и, наконец, не пустить меня в комнату сна? Все это были только предположения, но они многое объясняли.

Я задавал себе разные вопросы, но особенно меня тревожил один: чем на самом деле Мейтленд занимался в Уилдерхоупе? От наивной идеи о том, что он просто разрабатывал новые методы лечения, я давно отказался. Конечно, у меня были кое-какие предположения, но ничем подкрепить их я не мог, доказательства отсутствовали. Возможно, я бы еще долго тратил все свободное время на раздумья, если бы в дымном пабе Сохо не столкнулся – в буквальном смысле слова – со своей бывшей девушкой Шейлой.

– Джеймс? – воскликнула она, вытирая руку о юбку.

Врезавшись друг в друга, мы оба расплескали свои напитки.

– Шейла!

– Вот это сюрприз!

Шейла привстала на цыпочки и поцеловала меня в губы. Пьяная компания в углу радостно заулюлюкала.

– Не обращай внимания, – сказала Шейла и спросила, что я делаю в Лондоне.

Я вкратце рассказал о том, что случилось в Уилдерхоупе (избегая упоминаний о полтергейсте), и объяснил, что после пожара больница прекратила существование.

Шейле история была знакома.

– Кажется, в газете читала. Так, значит, это была твоя больница. Вот ужас! Там ведь люди погибли, да?

– Шесть пациенток и главный врач.

– А из-за чего пожар случился?

– Короткое замыкание. – Я не хотел говорить об Уилдерхоупе и рад был сменить тему. – А у тебя как дела? Чем занимаешься?

Шейла вытянула руку, и на пальце блеснуло бриллиантовое кольцо.

– Я помолвлена.

– Быстро ты. И кто этот счастливчик?

– Его зовут Найджел. Найджел Ривз. Выпускает юмористические программы на радио. В прошлом году несколько выпусков «Гуннов» режиссировал. – Шейла скромно умолкла, но потом все-таки не выдержала: – Во вторник ходили на прием, и я там с самим Питером Селлерсом познакомилась.

– Значит, весело было?

– Еще как.

– И где ты с этим Найджелом познакомилась, на Би-би-си?

– Нет. Представляешь, в джаз-клубе! А ведь у нас отделы на одном этаже находятся. Бывает же такое! Найджел молодец, все время новые таланты ищет.

Наши жизни не могли бы различаться больше, даже если бы мы нарочно решили ни в чем не походить друг на друга. Вспомнил, как Шейла запрыгнула в автобус на Черинг-Кросс-Роуд и помахала мне через окно. Казалось, мы расстались уже давным-давно.

– Ты, должно быть, очень счастлива, – произнес я.

– Не то слово. – Шейла улыбнулась и вопросительно посмотрела на меня: – А ты как? Встретил кого-нибудь?

– Вообще-то нет. Был у меня роман с медсестрой в Уилдерхоупе, но ничего не получилось. Сама знаешь, как это бывает.

Мое признание вызвало у Шейлы глубокую жалость, даже слишком глубокую. Настаивала, что я «просто обязан» познакомиться с ее подругой, которая тоже одинока. Шейла была убеждена, что эта девушка мне понравится. Мало-помалу она уговорила меня на совместный ужин. Вечер вчетвером – Шейла с Найджелом, ее подруга и я.

– А ты уверена, что это удобно? – спросил я Шейлу. – Чтобы мы с твоим женихом сидели за одним столом…

Шейла рассмеялась:

– На этот счет даже не беспокойся. Я объясню Найджелу, кто ты такой, и он будет не против. Найджел у меня не ревнивый.

Судя по всему, они были идеальной парой.

Через неделю я приехал в дом Найджела в Кенсингтоне. Он был лет на десять старше Шейлы и явно имел какие-то дополнительные средства к существованию, кроме работы на радио. Одет Найлджел был просто, в удобную, свободную одежду, у него были желтые пальцы заядлого курильщика, а еще он мог выпить очень много вина, не выказывая ни малейших признаков опьянения. Когда я вошел в гостиную, навстречу мне шагнула рыжеволосая подруга Шейлы, То́ска Саммерфилд. Разговор начался с вопроса о ее, мягко говоря, необычном имени. Оказалось, То́ска была зачата, когда ее родители ездили в свадебное путешествие в Милан, сразу после похода в оперу.

Вечер оказался весьма приятным. Найджел Ривз был радушным хозяином, и с То́ской мы чудесно поладили. Она была приятная, общительная девушка – разве что немного болтливая. Работала То́ска в издательстве и мечтала стать писательницей. Мы обменялись телефонами и вскоре начали встречаться. С Шейлой и Найджелом я теперь, соответственно, тоже виделся часто. Некоторое время мы с То́ской постоянно посещали мероприятия, где все приглашенные работали или на радио, или в газетах.

На одном из таких приемов я познакомился с журналистом по имени Леонард Гримвуд. Он был марксистом и писал обличительную книгу о современной Америке. Как только он узнал, что я психиатр, сразу завел разговор про ЦРУ.

– Есть основания полагать, что они разрабатывают способ стирать воспоминания, и некоторые видные медики им помогают. Это все, конечно, страшная тайна, но вы удивитесь, как плохо эти ребята умеют хранить секреты. – Гримвуд заметил, что у него потухла трубка, и снова стал ее раскуривать. – Бывали в Америке?

– Нет, – ответил я.

– Вся американская культура полна идей контроля над человеком, промывки мозгов. Это все из-за рекламщиков. Всю нацию в параноиков превратили.

Мейтленд считал, что наркоз и электрошоковая терапия помогут избавиться от неприятных воспоминаний. Я вспомнил, как листал папку Мариан Пауэлл – бумага из ЦРУ с печатями и написанными от руки комментариями.

– Вы, случайно, не слышали про доктора Вальтера Розенберга? – спросил я.

Гримвуд удивился.

– Слышал. Он в Нью-Йорке работает. Вы что, его знаете?

– Встречались один раз.

– Сомнительный типчик. После его так называемого лечения у пациентов из памяти все подряд выпадает. А денег у этого Розенберга сколько! Спрашивается, откуда? Есть у меня знакомые адвокаты в Квинсе – молодые турки, трудностей не боятся. Специализируются на гражданских правах, теперь вот за психиатрию взялись. Пытались собрать на Розенберга компромат, хотели в халатности обвинить, но пока дело с места не сдвинулось.

Гримвуд многозначительно прищурился, давая понять, что кто-то пытается замолчать эту историю. Выдохнул облако дыма и посмотрел на меня сквозь густое коричневатое облако.

– А про Мейтленда слышали? – спросил я. – Доктора Хью Мейтленда?

– Конечно, слышал. Он, кажется, недавно умер.

– Да. Я с ним работал.

– Мои соболезнования.

– Мы были не слишком дружны. Зато с Розенбергом у Мейтленда было давнее знакомство. Он один раз приезжал к Мейтленду в больницу.

– Но Мейтленд британец.

– И что с того?

– А у меня книга про Америку.

Глава 22

Осенью Тоске предложили работу в Париже, и она согласилась. Впрочем, я и не ожидал, что наши отношения разовьются во что-то серьезное. И все же ее отъезд меня огорчил. С ней было приятно общаться, к тому же свидания вносили в мою жизнь приятное разнообразие. Но сам тот факт, что я описываю наш роман таким образом, лишний раз доказывает, что никаких чувств между нами не было. Любовью занимались формально, ни единого проблеска страсти. Не было пылких объятий, бурных восторгов и тем более искренних признаний.

Когда истек срок контракта с больницей Ройал-Фри, я устроился старшим ординатором к профессору Обри Льюису в Институте психиатрии. Он был очень важным и влиятельным человеком. В отличие от обаятельного Мейтленда с его густыми волосами Льюис был лыс и педантичен. Усы совершенно ему не шли, придавая сходство с армейским старшиной. На собеседовании вопросы сыпались градом, но я все же сумел произвести впечатление на Льюиса и выделиться среди конкурентов. И снова мне помогла работа у Мейтленда.

С тех пор каждый следующий день был похож на предыдущий. Я осматривал пациентов, проводил исследования, иногда читал лекции. Впрочем, в институте было интересно. Я чувствовал, что нахожусь в центре событий.

Отношения с Льюисом были хорошие, но лишенные теплоты – этот человек не привык демонстрировать свои чувства. Мне вообще не приходилось встречать менее демонстративного человека. Некоторым его коллегам это качество не нравилось, но после экспансивной манеры Мейтленда сдержанность Льюиса была для меня как бальзам на душу. Вскоре мне надоело каждый день ездить из Дартмут-Парк в Южный Лондон, и, сообщив богемной квартирной хозяйке, что скоро съезжаю, я собрал вещи и перебрался на Херн-Хилл.

Однажды в субботу я проходил мимо автомобильного магазина в Кемберуэлле и заметил очень интересную машину – подержанный «уолсли». Блестящий черный корпус, серебристые детали, отражавшие яркий утренний свет. Открыл заднюю дверь, рассмотрел кожаную обивку, ковролин, отделку из орехового дерева. А почему бы и нет, подумал я. Могу себе позволить.

Когда пришла весна, у меня появилась привычка отправляться в долгие автомобильные прогулки по выходным. Обычно я отправлялся на побережье, проводил по нескольку часов в Брайтоне, Маргейте или Саусенде, но время от времени бывал и на севере, в Хертфордшире или дальше. В одну из таких поездок добрался до самого Кембриджа. Приехал намного раньше, чем ожидал, и пошел прогуляться по Сильвер-стрит. И тут мне пришло в голову, что отсюда через Ипсвич можно доехать до Уилдерхоупа. Всего за два часа. Идея так и засела в голове. Я испытывал странную тягу снова увидеть Данвич, вересковую пустошь, услышать шум волн, накатывающих на гальку, посмотреть на руины больницы и предаться воспоминаниям. Возможно, отчасти мне казалось, что возвращение в Уилдерхоуп позволит наконец освободиться от прошлого и начать все с чистого листа. Уже больше года мне казалось, что жизнь моя пустая, блеклая и бессодержательная по сравнению с яркими воспоминаниями о комнате сна, Мейтленде, сестре Дженкинс, Чепмене и Джейн. Символичная встреча с прошлым поможет мне освободиться. Поставлю точку и переверну эту страницу. Плоский черно-белый мир снова приобретет объем и заиграет всеми красками.

Трудно описать, что я чувствовал, въезжая в старые ворота. Одновременно ощущал и волнение, и странное спокойствие. Оглянувшись налево, увидел лиловую пустошь. Солнце было бледным, но время от времени лучи его вырывались из-за облачного одеяла и озаряли все вокруг тускловатым светом.

Я остановил машину, выключил двигатель. Поглядев в ветровое стекло, стал осматривать то, что осталось от больницы. Центральная башня обрушилась, крыша провалилась, и через прямоугольники окон верхнего этажа можно было увидеть небо на востоке. Кирпичи местами потемнели, у фасада в беспорядке валялись обломки, подоконники заросли густым мхом. Вдруг налетел сильный ветер. С некоторым трудом открыв дверцу, я вышел, прикрыл рукой сигарету и закурил. Я снова слышал знакомые звуки шелестевших камышей. По болотистой поверхности пробежала рябь, вдалеке в небо взмыла стая птиц.

В пристройках явно никто не жил. Окна коттеджа мистера и миссис Хартли были заколочены досками, краска сильно облупилась. Велосипед едва виднелся в высоких зарослях сорной травы. Докурив сигарету, я бросил окурок на гравий и раздавил каблуком.

Зашагал по дорожке, не сводя глаз с больницы. Чем дольше я шел, тем сильнее становилась любопытная иллюзия. Казалось, я просто переставляю ноги на одном месте и никуда не двигаюсь, а расстояние между мной и больницей сокращается оттого, что она приближается ко мне, а не наоборот. У веранды я оказался быстрее, чем ожидал. Задумался, входить или нет. Скорее всего, там небезопасно, что-нибудь может обвалиться, но любопытство победило, и я шагнул внутрь. Пола не было, только голые балки, усеянные обломками и кусками досок. Вестибюль с полинявшими обоями, величественная лестница, доспехи – все это исчезло, будто в этих четырех стенах взорвался снаряд, как во время войны. Потревоженные моим приходом, чайки взлетели вверх и устроились повыше.

Лестница, ведущая в комнату сна, была разрушена, от подвала ничего не осталось. Я осторожно переступил через обломки и заглянул внутрь. Разглядел изогнутую, ржавую спинку кровати. И тут среди обгорелых кирпичей и прочего заметил нечто, заставившее мое сердце забиться быстрее. В ушах стучал пульс. Передо мной была кукла – та самая, из старинных рождественских украшений, которые Хартли отыскал на чердаке в башне. Казалось, кукла совсем не пострадала. Как это может быть, подумал я. Она должна была превратиться в пепел. Чайки хлопали крыльями, издавая резкие крики. Еще одна птица пролетела совсем низко. Я попытался спуститься, но обломки под ногой пришли в движение, и пришлось карабкаться обратно наверх. Из-за моих упражнений произошел обвал сломанных кирпичей, и, оглянувшись, я увидел, что куклу засыпало целиком. Я был уверен, что это точно была она, но упорный рационалист внутри меня уже твердил, будто это мне показалось.

Я замер, тяжело дыша. В этом месте я сам чувствовал себя невесомым призраком, будто вот-вот пройду сквозь стену. Я вышел из больницы и зашагал к морю. Долго сидел среди дюн, смотрел на коричневые волны, набегавшие на берег. По щеке покатилась слеза, но я сам не понимал, из-за чего плачу. Из-за Чепмена? Мэри Уильямс? Пациенток комнаты сна? Мейтленда? Или потому, что я потерял Джейн? А может, произошло нечто более печальное, и я потерял себя? Пальцем смахнул слезу. Почему-то мне казалось, что ее пролил не я, а кто-то другой.

Через некоторое время я вернулся к машине. В последний раз оглянулся на больницу, зная, что больше сюда не вернусь. Облака закрывали солнце, отбрасывая причудливый узор из света и тени. И тут в окне верхнего этажа я заметил фигуру. Совсем маленькую, почти детскую. Она смотрела через вересковую пустошь в мою сторону. Но уже через секунду солнечный луч скрылся, и фигура пропала вместе с ним.

* * *

Той ночью мне приснился маяк. Маслянисто-черное море и желтый луч, освещающий тягучие воды. Как обычно, каждый поворот луча сопровождался громкими звуками. Но потом маяк исчез, и луч превратился в мигающую лампочку на серой металлической коробке. Громкий звук стал тише и перешел в монотонный электрический писк.

Я лежал в кровати. Повернув голову в другую сторону, увидел, что кроватей здесь много, а в стороне стоит стол, за которым сидит дежурная медсестра. Все пациенты спали. Моей ближайшей соседкой была Селия Джонс. Во рту было сухо, я мучился от жары. Как ни странно, во сне я потерял сознание и очнулся, только когда меня потрясли за плечо. Я открыл глаза и увидел склонившихся надо мной Мейтленда и Джейн. Хотя Джейн была безошибочно узнаваема, выглядела она необычно. Волосы были гораздо длиннее и расчесаны на прямой пробор. Одета Джейн была странно: короткий оранжевый жакет, цветастая блузка и бусы, будто бы сделанные из дерева. Мейтленд тоже изменился: лицо загорело, к тому же он обзавелся весьма примечательными пышными усами.

Джейн сложила ладони под подбородком, будто молилась, и я заметил у нее на пальце обручальное кольцо. Почуял запах духов. «Шанель № 5».

– Джеймс, – позвал меня Мейтленд. – Просыпайтесь. Просыпайтесь. К вам пришла жена.

Но я не мог ответить. Язык прилип к небу.

– Что у него с рукой? – спросила Джейн.

– Боюсь, несчастный случай, – ответил Мейтленд. – Практикантка зазевалась, вот он и поскользнулся. Довольно сильно поранился. Надо будет сказать кому-нибудь из медсестер, чтобы сегодня днем сменили повязку.

Их взгляды встретились. Мейтленд нахмурил лоб, всем своим видом демонстрируя искреннюю тревогу. Но, чем дольше они смотрели друг на друга, тем больше проблесков чувств я замечал. Нежность, интерес, чувство вины, влечение.

– Джеймс, – Джейн снова потрясла меня за плечо, – это я.

Мейтленд подошел к моей кровати и заглянул в карту.

– Прошу прощения. Ему только что дали лекарства.

– Надо было предупредить, что приеду. – Джейн нагнулась ко мне. – Джеймс! Ты меня слышишь?

Я хотел ответить, но глаза закрывались сами собой.

– Он еще не скоро придет в себя.

– Надо было позвонить, – повторила Джейн.

– Ничего страшного. Нам все равно нужно поговорить.

Повисло неловкое молчание.

– Ну как, решили?

В голосе Мейтленда слышалось нетерпение. И еще что-то… надежда?..

– Конечно, вы правы, – нерешительно ответила Джейн.

Мейтленд шумно выдохнул – похоже, затаил дыхание. Если бы я мог видеть его лицо, наверняка моему взгляду представилась бы широкая, довольная улыбка.

– Вы совершенно правильно поступаете, это только к лучшему. Сможете…

Мейтленд запнулся, и Джейн договорила за него:

– Начать новую жизнь. Да. Теперь я понимаю.

– Пойдемте ко мне в кабинет. Нужно подписать кое-какие бумаги. – Тут интонация Мейтленда зазвучала менее уверенно. – Хотя не обязательно заниматься этим прямо сейчас. Спешки нет. Если хотите побыть с ним… в смысле, наедине…

– Нет, – перебила Джейн и уже более твердо повторила: – Нет. Это ни к чему. У меня много недостатков, но лицемеркой не была никогда.

Мейтленд понизил голос до шепота:

– Джейн… Ну не здесь же…

– Извини, – прошептала она в ответ. – Просто иногда…

– Я все понимаю. Ну ладно, пойдем ко мне.

Деревянные бусины стукнули друг о друга. Я с трудом приоткрыл глаза. На Джейн были странные брюки – штанины сильно расширялись книзу. Мейтленд приобнимал ее за талию, но не по-отечески, как часто делают заботливые врачи. Нет, тут было другое. Джейн не воспротивилась, и последнее, что я увидел, – неодобрительную гримасу медсестры.

Проснувшись ото сна, я чувствовал себя так, словно тону. Хватал ртом воздух, брыкался. Успокоился далеко не сразу. Сел на постели и закурил. Сквозь ажурные занавески увидел фосфорическое свечение фонарей. Вспомнил китайскую притчу Чепмена: «Однажды я, Чжуан Чжоу, увидел себя во сне бабочкой – счастливой бабочкой, которая порхала среди цветков в свое удовольствие и вовсе не знала, что она – Чжуан Чжоу. Внезапно я проснулся и увидел, что я – Чжуан Чжоу. И я не знал, то ли я Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он – бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она – Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабочкой, несомненно, есть различие. Вот что такое превращение вещей!» Вспомнил и ущипнул себя. А потом еще раз.

«От доктора Хью Мейтленда

Отделение психологической медицины

Больница Святого Томаса

Лондон SE1

12 декабря 1972 года

Доктору Питеру Бевингтону

Оук-Лодж

Предместье Бигглсуэйд

Бедфордшир

Здравствуй, Питер!

Хоть это письмо и представляет собой направление, думаю, ты меня простишь, если обойдусь без обычных формальностей. Видишь ли, дело касается человека, с которым я проработал вместе два года, – моего старшего ординатора Джеймса Ричардсона. Кажется, вы два раза встречались – в первый раз в клубе, а потом в отделении, когда ты к нам приезжал. Думаю, ты его помнишь – очень серьезный, способный малый. Но, к сожалению, сейчас он тяжело болен. У меня всегда складывались очень теплые, почти семейные отношения с коллегами, и Джеймс не был исключением. Поэтому особенно тяжело писать отстраненно о талантливом молодом человеке, перед которым еще так недавно открывалось блестящее будущее, но теперь перспективы его неочевидны и сомнительны. Однако попытаюсь как можно подробнее изложить прискорбные факты.

Родился Ричардсон в семье врача. Отец был главным врачом в Уилдерхоупе, психиатрической больнице на побережье Саффолка. По-моему, теперь ее больше не существует, не сохранилось даже здание, которое, насколько я помню, сгорело. Ричардсон-старший умер, когда сын был совсем мальчиком. Его дядя, весьма успешно занимающийся логистическим бизнесом в Ловстофте, не бросил семью на произвол судьбы и обеспечил вдове и ребенку щедрое содержание. Будучи студентом Кембриджа, Ричардсон отличился во многих областях – сначала благодаря спортивным победам в регби, потом – в качестве выдающегося участника шахматной команды. Затем участвовал в очень любопытных исследованиях сна в Эдинбурге, а перед тем, как устроился к нам, в больницу Святого Томаса, успел поработать в больнице Святого Георгия и Ройал-Фри.

Примерно десять месяцев назад Джеймс вдруг стал нервным и подавленным. Со временем симптомы только усугублялись, а через некоторое время к ним добавились приступы патологической ревности. Полагаю, здесь мы имеем дело с нетипичным случаем паранойи. Надо заметить, симптомы особенно в глаза не бросались, внешне все было в порядке. Если не считать того, что Ричардсон стал немного молчаливее обычного, я никаких странностей в его поведении не замечал. Ричардсон умело скрывал свое состояние, а что касается ревности, то на рабочем месте для ее проявлений попросту не было причин. О болезни Ричардсона я узнал, только когда его жена, Джейн Ричардсон, медсестра в больнице Ройал-Фри, тайно, в письме обратилась ко мне за помощью. Она очень добросовестная женщина и волновалась за безопасность пациентов, находившихся на попечении неуравновешенного человека. Должно быть, ей было очень трудно на это решиться. Для любой женщины тяжело переступить через супружескую преданность, и я ей очень обязан. Мы договорились встретиться, и миссис Ричардсон рассказала, что дома ее муж ведет себя все более странно. Стал беспокойным, раздражительным, склонен к гневным вспышкам. Часами допрашивал, где она была (особенно когда жена возвращалась домой поздно), рылся в ее вещах. Один раз миссис Ричардсон даже застала супруга за разглядыванием простыни и ее нижнего белья. Ричардсон искал доказательства предполагаемой измены. Мне стало жаль бедную женщину. Она оказалась в трудной ситуации, обратиться было не к кому. Я заверил, что она поступила совершенно правильно, и решил поговорить с Ричардсоном начистоту. Настоял, чтобы он взял отпуск, на что Ричардсон согласился весьма неохотно. А когда посоветовал ему некоторые лекарства, наотрез отказался их принимать.

Тем не менее я назначил обычный курс фенотиазиновых препаратов, но незамедлительно возникли побочные эффекты, среди прочих – пониженное давление, мутное зрение, запоры и пирексия (все они перечислены в карте Ричардсона). Никак не мог найти лекарство, которое не вызывало бы у больного никаких побочных эффектов, и в конце концов пришлось лечить его резерпином (3 миллиграмма внутрь, 5 миллиграммов внутримышечно). И даже тогда Ричардсон жаловался на постоянные головные боли и заложенный нос.

Я продолжал регулярно встречаться с Джейн Ричардсон. Хотя резерпин оказал положительный эффект, уже через три недели симптомы вновь начали проявляться. К тому времени миссис Ричардсон уже совсем отчаялась. Я даже начал опасаться за ее собственное психическое состояние. Джеймс и Джейн недавно купили квартиру в Хэмпстеде и платили по закладной достаточно большие суммы. Джейн приходилось работать сверхурочно, чтобы заработать побольше денег, но, как и следовало ожидать, продолжительные отлучки жены только усугубили подозрения Ричардсона.

Ситуация достигла пика в сентябре. У Ричардсона возникла навязчивая идея – чтобы спасти их брак, необходимо, чтобы родился ребенок. Нужно ли говорить, что миссис Ричардсон ответила решительным отказом? Бедная женщина сопротивлялась домогательствам со стороны мужа, но, видимо, это только разжигало его пыл. Однажды, когда Джейн вернулась домой рано утром, Ричардсон попытался взять ее силой. Все это в высшей степени неприятно.

Спустя несколько дней я устроил Ричардсона в пятое отделение больницы Ройал-Ватерлоо и принял решение лечить его наркозом. В данном случае у этого метода есть неоспоримые преимущества – можно давать пациенту достаточные дозы сильнодействующих препаратов, не опасаясь побочных эффектов, и провести курс электрошоковой терапии. Но, увы, положительной динамики так и не наблюдается. Видимо, пациент неизлечим. Когда Ричардсон не спит, он постоянно говорит о ребенке, которого у них с женой никогда не было.

Мы с миссис Ричардсон подробно обсудили сложившееся положение, и она согласилась, что лучше всего перевести Джеймса в Оук-Лодж. Ваши очаровательные сады с живописными видами на покатые холмы Бедфордшира – самое подходящее место для выздоровления. Если же этого не случится, я, по крайней мере, буду уверен, что ваши замечательные врачи и медсестры отлично позаботятся о Джеймсе, и не буду тревожиться за его судьбу.

Переезд Ричардсона в Оук-Лодж будет полезен также и для миссис Ричардсон. Присутствие мужа в Лондоне постоянно напоминает ей о неприятных вещах, которые бедняжке пришлось пережить. Кроме того, ложное чувство долга заставляет миссис Ричардсон постоянно навещать мужа, и эти визиты ее только расстраивают. Не думаю, что у этого брака есть будущее, и, если Джеймса увезут в Оук-Лодж, миссис Ричардсон сможет наконец начать новую жизнь. Она очень симпатичная и приятная молодая женщина. Нельзя допустить, чтобы из-за болезни мужа ее собственная жизнь закончилась. Это была бы настоящая трагедия.

Я взял на себя смелость заранее оформить кое-какие предварительные документы, которые ты найдешь в этом же конверте. Будут вопросы – не стесняйся, звони.

Искренне твой, Хью.

Доктор Хью Мейтленд, магистр медицины,

бакалавр медицины (Кембридж),

член Королевского медицинского колледжа,

член Королевского колледжа психиатров.

Заведующий отделением психологической

медицины и лектор Медицинской школы,

больница Святого Томаса».

Источники и благодарности

Хочу поблагодарить Уэйна Брукса, Кэтрин Ричардс, Клэр Александер, доктора Дэвида Вила, Стива Мэттьюза и Николу Фокс за критику первого и последующих набросков книги. Также благодарю Филиппа Лоринга (Музей науки) за ответы на мои многочисленные вопросы об электрошовой терапии, и особенно за то, что описал действие машины модели R1135, которую использовали в психиатрической больнице в Саффолке с 1945 до 1960 года. Благодарю Фрэнсис Маунз (Королевский колледж психиатров) и профессора Малькольма Ледера за то, что объяснили, какая квалификация требовалась от практикующего психиатра в 1950-х годах. Также благодарю архивариусов Королевского медицинского колледжа (включая анонимного ветерана службы) за то, что ответили на вопросы о написании направлений в 1950-х. Кроме того, благодарю Диану Диксон (музей Саусуолд) за рассказ о состоянии саусуолдского волнореза в 1955 году, Питера Хомана (Королевское фармацевтическое общество) за предоставление информации о резерпине и его использовании в период конца 1960-х – начала 1970-х, Вэнди Фокс за ответ на вопросы о повседневном использовании Британского национального формуляра и Британской фармакопеи в 1950–1960-х и, наконец, доктора Наоми Фершт за то, что прислала очень полезную научную статью о характеристиках сна при психических заболеваниях.

Что касается того, мог ли врач лечить собственного старшего ординатора и позволительно ли это – я сам сталкивался с подобными случаями. В то время никто не высказывал сомнений по этому поводу.

Прототипом Хью Мейтленда послужил психиатр Уильям Сарджент (1907–1988). Я не ставил перед собой задачу рассказать подлинную биографию Уильяма Сарджента, однако он показался мне самой подходящей кандидатурой, чтобы списать с него Мейтленда. Мне очень помогла его автобиография «Неспокойный ум» и книга о промывании мозгов и индоктринации «Битва за разум». Процедуры в комнате сна и описанные курсы действительно применялись и описаны во «Введении в физические методы лечения в психиатрии» (пятое издание) Уильямом Сарджентом и Элиотом Слейтером.

Сарджент был видной фигурой в британской психиатрии и предлагал «соматические» методы лечения «психологических» проблем. Они включали успокоительные и стимулирующие препараты, разрядку нервно-психического напряжения, операции на мозге, инсулиновый шок, электрошоковую терапию и наркоз (терапию глубокого сна). Самый спорный проект Сарджента осуществлялся в пятом отделении больницы Ройал-Ватерлоо, также известном как «комната сна». Несмотря на подъем антипсихиатрического движения в 1960-х годах, отделение продолжало работать до начала 1970-х годов.

Некоторые источники говорят о связи деятельности Сарджента с программами, спонсируемыми ЦРУ (например – «Промывание мозгов – секретная история контроля над разумом» Доминика Стритфилда). Хотя доказательства связи Сарджента с ЦРУ отсутствуют, он абсолютно точно работал на МИ-5. Если верить одному специалисту, занимающемуся историей разведки, Сарджент был главным психиатром МИ-5. Как ни странно, никаких документов о пациентах пятого отделения не сохранилось. Сарджент уничтожил их все перед отставкой.

Речь Мейтленда о психических и душевных болезнях основана на рассказе лорда Оуэна о Сардженте. Доктор Дэвид Оуэн работал с Сарджентом в 1960-х годах. Цитату можно найти в книге «Промывание мозгов».

Сарджент был выдающейся фигурой, которую легко демонизировать. Профессор Малькольм Ледер, уважаемый член британского медицинского сообщества, утверждал, что от него «веяло запахом фосфора». Кроме того, некоторые источники утверждают, что книгами Сарджента пользуются в тренировочных лагерях Аль-Каиды. Но на самом деле Сарджент был одним из многочисленных психиатров, считавших, что душевные болезни имеют под собой биологическую основу, а значит, должны лечиться путем прямого воздействия на мозг. Сегодня методы лечения Сарджента кажутся варварскими, однако психиатрия – наука изменчивая. Одни и те же подходы входят в моду и выходят из нее. Например, недавно приводились аргументы о популяризации электрошоковой терапии, находившейся на спаде многие годы (см. «Электрошоковая терапия душевных болезней» Эдварда Шортера и Дэвида Хили). Возможно, репутация Сарджента как великого врача и прогрессивного ученого будет восстановлена. Но сейчас это кажется маловероятным.

В конце концов победу в битве за разум одержали «кушеточники». Или, точнее, наследники возникшей как психоаналитический метод традиции «лечить разговорами». Комнаты сна больше не действуют.

Ф. Р. Тэллис

Примечания

1

Найтингейл Флоренс (1820–1910) – сестра милосердия и общественный деятель Великобритании. (Примеч. ред.)

2

«Чжуан-цзы», перевод В. В. Малявина.

3

Дерьмо (фр.).

Content

Ф. Р. Тэллис
Комната спящих

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Источники и благодарности

Примечания