Джон Бёкан. Тридцать девять ступенек

Эрик Амблер. Маска Димитриоса

Джон Бёкан

Тридцать девять ступенек

(Перевод Ю. Дубровина)

Глава 1

Убийство

Я вернулся из Сити около трех. Веселый месяц май кружил всем голову, и, вероятно, лишь я один не чувствовал себя счастливым. Три месяца назад я прибыл в добрую старую Англию, и за этот короткий отрезок времени жизнь островитян осточертела мне донельзя. Если бы год назад кто-нибудь сказал мне, что все будет именно так, я бы расхохотался ему прямо в лицо. Все вызывало мое раздражение: погода, разговоры, то, что я сибаритничаю, хотя развлечения, предлагаемые столицей, вызывали у меня ощущение вроде того, когда выпьешь содовой, долго стоявшей на солнце. «Ричард Ханней, — не раз говорил я сам себе, — ты ведь прекрасно понимаешь, что попал в западню — давай-ка выбирайся из нее поскорее».

Когда я вспоминал о планах, которые строил год назад там, в Булавейо, я готов был кусать ногти от злости. Я скопил значительную — разумеется, не миллион — сумму денег и рассчитывал пожить в свое удовольствие, быть может, до конца дней в стране, которая представлялась мне в моем воображении страной сказок тысячи и одной ночи и которую я покинул вместе с отцом, когда мне было всего шесть лет.

И вот, прожив на родине три месяца, я вдруг понял, что роль праздношатающегося зеваки мне совершенно не подходит, что рестораны, театры и скачки надоели мне так, как будто я тратил на них всю свою жизнь. Наверное, все было бы иначе, если бы у меня были друзья, а не знакомые, которые приглашали меня в гости только затем, чтобы узнать, как обстоят дела в Южной Африке, и которым было совершенно все равно, как обстоят дела у меня лично. Особенно же выматывали душу встречи с непременным чаепитием в конце, организованные супругами строителей империи, на которых я выступал то перед учителями из Новой Зеландии, то перед издателями из Ванкувера. Здоровый, как бык, тридцатисемилетний мужчина, не испытывающий недостатка в средствах, я чуть не выл от скуки и всерьез начинал подумывать о возвращении в свои африканские дебри.

Помню, в тот день, недовольный доходами от размещенного капитала, но, главным образом, недовольный самим собой, я задал головомойку брокерам, что, мне кажется, хорошо подействовало на мой, пребывавший до этого в спячке, мозг. По дороге домой я завернул в клуб, который очень смахивал на пивную и в который принимали всех, кто служил или работал в колониях. Я потягивал пиво и перелистывал газеты. Почти в каждой говорилось о напряженности на Ближнем Востоке. В одной из газет я обратил внимание на статью о премьер-министре Греции Каролидесе. Мне нравился этот политик хотя бы уже тем, что он никогда не передергивал, чего нельзя было сказать о других. Нравилось, что британское правительство поддерживало его и что в Берлине и Вене его ненавидели черной ненавистью. В газетной статье, между прочим, говорилось, что только благодаря стараниям Каролидеса в Европе еще не разразился новый Армагеддон.

Отложив газету в сторону, я подумал, что в Греции или в Албании мне легко было бы найти работу, а не сидеть сложа руки да зевать от скуки.

Около шести я зашел домой, переоделся и, поужинав в кафе «Ройал», отправился в мюзик-холл. Дрыгающие ногами дамочки и обезьяньи ужимки их партнеров заставили меня тотчас ретироваться. Вечер был тих, небо ясно, и я решил пройтись до дома пешком. Мимо меня сновали туда и сюда люди — все эти клерки и продавщицы из магазинов; иногда попадался денди или шествующий с важным видом полисмен — и я искренне позавидовал им всем, потому что у них была какая-то цель в жизни. Встретив зевающего бродягу, я подал ему полкроны — я почувствовал в нем родственную душу. Выйдя на площадь Оксфорд-серкус, я взглянул на зеленоватое весеннее небо и дал себе зарок, что куплю завтра вечером билет на пароход, идущий в Кейптаун, если следующие сутки пройдут так же скучно, как и предыдущие.

Моя квартира была на первом этаже нового жилого дома позади Лангам-плейс. Поднявшись по ступенькам, я вошел в холл, где меня встретили портье и лифтер. Дом был так спланирован, что на лестничную площадку выходила только одна квартира. Я жил совершенно один, потому что терпеть не могу слуг — уборку делал утром знакомый портье.

Я вставил в замок ключ и вдруг вздрогнул от неожиданности — рядом со мной, точно вырос из-под земли, появился человек. Присмотревшись, я признал в нем жильца с одного из верхних этажей, хорошо сложенного, небольшого роста мужчину с каштановой бородкой и маленькими голубыми глазками, пронизывающий взгляд которых мне показался неприятен. Этого человека я встречал раза два на лестнице.

— Впустите меня на минутку, — сказал он с трудом, как будто поднялся пешком на десятый этаж, и стиснул рукой мое запястье, — мне надо поговорить с вами.

Я открыл дверь и жестом пригласил его войти. Он стремительно промчался по коридору к самой дальней комнате, которая была моей курительной и одновременно кабинетом.

— Вы заперли дверь на цепочку? — спросил он, когда я вошел в комнату, — Простите за неожиданное вторжение, но у меня не было другого выхода, да и вы мне показались человеком, достойным доверия. Не могли бы вы оказать мне одну услугу?

— Говорите, — сказал я довольно сухо, — я слушаю вас.

Я не люблю нервных, взвинченных людей.

Мой гость, заметив на столе поднос с бутылкой и стаканчиками, налил себе виски и залпом выпил. Потом поставил стаканчик на стол с такой силой, что стекло треснуло.

— Простите, — сказал он, — нервы ни к черту. Но, я думаю, вы меня поймете — я только что был на волосок от смерти.

Я уселся в кресло и закурил трубку.

— Вы так считаете? — спросил я ледяным тоном, давая понять, что имею дело с сумасшедшим.

— Вы ошибаетесь. По крайней мере, до этого еще не дошло, — с какой-то вымученной улыбкой сказал он. — Я вас совершенно не знаю, но вы мне показались, во-первых, человеком хладнокровным, а во-вторых, безупречно порядочным, но, простите, с авантюрной жилкой. Я нахожусь сейчас в таком положении, которое вам трудно себе представить. Я хочу довериться вам и просить вас о помощи.

— Я готов выслушать вашу историю, — сказал я, — а там посмотрим:.

С трудом преодолев волнение, он начал свой рассказ. Я многое пропустил мимо ушей, потому что трудно слушать со вниманием какие-то нелепицы, но постепенно я увлекся, стал задавать вопросы и в конце концов понял, в чем суть дела.

Мой гость родился в Америке, в штате Кентукки. Окончив колледж, он решил повидать свет, благо не был стеснен в средствах. Он владел пером, и одна из чикагских газет послала его в Южную Африку, где тогда шла война, затем он провел несколько лет в странах Юго-Восточной Европы. Я сообразил, что он хорошо разбирается в людях, потому что этого требовала его профессия, как и знания обстановки. В самом деле, он упомянул несколько имен, которые мне попадались на страницах газет.

Он давно интересовался политикой и, когда предоставилась возможность, ушел в нее с головой. Я по своему опыту знаю, что люди такого, как он, типа не успокаиваются до тех пор, пока не раскопают дело до самых корней. И я также знал, какое это опасное занятие.

Всем нам известно, что государство — это прежде всего правительство и армия, но лишь немногие знают о той невидимой сети, которая создана весьма опасными людьми, ненавидящими и правительство, и армию. Как это всегда бывает, случай помог моему собеседнику наткнуться на одно из звеньев организации. Он стал копать дальше, и в том, что произошло, мог винить себя или, если хотите, судьбу.

Как я понял с его слов, организация состояла из революционно настроенных интеллигентов, которым оказывали поддержку финансисты. Создать в Европе заварушку было на руку и тем, и другим: разваливающаяся экономика — это большие деньги. Благодаря моему собеседнику мне многое стало ясно в только что закончившейся Балканской войне[1]. Стало ясно, почему вдруг распался союз государств и почему вместо него возник другой. Наконец-то я понял подоплеку событий, и вначале это было так ошеломительно, что я ему не поверил: по его словам, главная цель этой войны была в том, чтобы столкнуть лбами Россию и Германию.

На мое недоуменное «неужели?», собеседник отвечал, что только в этом случае мир в Европе рушился, как карточный домик. На его развалинах революционеры собирались построить новый мир, ну а финансисты собирались грести серебреники лопатой, скупая за бесценок национальные богатства.

— Капитал, — сказал мой собеседник, — не знает ни отечества, ни укоров совести. Ну а главное, за всем этим стоят евреи, а они ненавидят Россию до мозга костей. Они хотят отыграться, наконец, за погромы. Вы удивлены?

— Вообще-то, — продолжал он, — вы их найдете повсюду, надо только пройти за кулисы. Возьмем, к примеру, какой-нибудь немецкий промышленный концерн. Если у вас есть какое-нибудь дело, то вас проводят к управляющему, какому-нибудь барону фон или что-либо в этом роде, элегантно одетому молодому человеку, говорящему по-английски так, словно он учился в Итоне или Харроу. Но этот молодой человек всего лишь красивая вывеска. Если у вас миллионное дело, то вас проводят не к нему, а к вестфальцу с лбом и челюстью неандертальца и манерами, которые хороши лишь на скотном дворе. Именно такие, как этот вестфалец, хотят задушить английскую промышленность. Но если ваше дело измеряется уже не миллионами, а гораздо-гораздо большими цифрами, то вас проводят к настоящему хозяину, и — десять против одного — вы увидите маленького бледного еврея в кресле-каталке со взглядом, как у гремучей змеи. Вы мне не поверите, но именно такие, как этот еврей, управляют сейчас миром, и именно они хотят развалить на куски империю царя, потому что над его теткой надругались, а его отца выпороли кнутом в каком-нибудь местечке на Украине.

Тут уж я не выдержал и не без яда заметил, что все эти евреи и революционеры пока что не видны невооруженным глазом.

— Так-то оно так, — согласился он, — но цель этих людей не только в том, чтобы добиться финансового могущества, но также и в том, чтобы разрушить идеалы и привычки, которые веками живут в душе людей. Ведь люди с радостью умирают за свою страну, за свой народ, и пока есть солдаты, готовые постоять за свой флаг, до тех пор все самые хитроумные планы, задуманные в Берлине и Вене, останутся на бумаге. Правда, у них на руках есть несколько козырных карт, которые они собираются разыграть. Если они не сумеют разделаться со мной в течение месяца, то им не поможет даже козырной туз, который они держат про запас.

— Из всего, что вы мне рассказали, — заметил я сухо, — следует, что вы уже давно покойник.

— Mors janua vitae[2],— улыбнулся он. Между прочим, это была единственная латинская фраза, которую я знал, — Я как раз подхожу к самому главному вопросу. Все, что вы слышали, было подготовкой к нему. Если вы, конечно, читаете газеты, то вам должно быть известно, кто такой Константин Каролидес?

Я насторожился — ведь я только что читал о нем в газете.

— Этот честный и, пожалуй, самый умный из современных политиков человек стоит им поперек горла. Они решили убрать его еще год назад. Я узнал об этом — конечно, любой дурак мог об этом догадаться, — но, главное, я узнал, как они собираются это сделать. И поскольку им известно обо мне, то я, конечно, потенциальный покойник. Вот почему я хочу поступить так, как сейчас вам расскажу.

Он опять налил себе виски в стаканчик, и я добавил ему немного содовой. Мне начинал нравиться этот человек.

— Убить его в Афинах они не могут, потому что его охраняют горцы из Эпира, которые спустят шкуру с самого черта, попадись он им. Вот почему они выбрали 15 июня, день, когда Каролидес прибывает в Лондон на международную конференцию.

— Ну, это совсем просто, — сказал я, — Надо предупредить его, чтобы он сюда не ездил.

— Им это как раз на руку, — отрезал он, — Каролидес единственный, кто может распутать клубок заговора.

— Тогда надо предупредить британское правительство, — сказал я, — Оно не допустит, чтобы высокий гость был убит в столице империи.

— Ничего хорошего из этого тоже не выйдет. Правительство удвоит наряды полиции, на каждом углу будет стоять переодетый сыщик, но они все равно добьются своего. Эти господа хотят разыграть спектакль на глазах у всей Европы. Каролидеса убьет какой-нибудь австриец, и, хотя это и не соответствует истине, но все подумают — потому что, а как же иначе, — что это дело задумано в Берлине или Вене. Вот тут-то и вспыхнет пожар, мой друг. Мне посчастливилось разгадать их дьявольский план, и я могу с уверенностью заявить, что со времен Борджиа не было придумано ничего гнуснее. Но есть один человек, который может помешать им, и этот человек — ваш покорный слуга, Франклин Скаддер.

Его маленькие голубые глазки, взгляд которых ввинчивался в меня, словно буравчик, сияли боевым огнем. «Человечек он вроде бы неплохой, — подумал я, — но его история чудовищно неправдоподобна», а вслух сказал:

— Расскажите мне, с чего все началось.

— Подслушал разговор в одной тирольской гостинице, потом побывал в меховом магазине в Буде — здесь мне тоже удалось кое-что узнать. Затем я стал членом клуба в Вене, потом мне рекомендовали посетить книжную лавочку на Ракницштрассе в Лейпциге и, наконец, десять дней назад я поставил точку, завершив расследование в Париже. Я не хочу утомлять вас деталями, скажу только, что я долго думал над тем, как исчезнуть из Парижа, не оставив следов. Я выехал из Парижа в Гамбург под видом богатого американца, поселившегося во Франции. В Гамбурге я сел на пароход, отправляющийся в Норвегию, как еврейский коммерсант, торгующий алмазами. В Норвегии я уже был английским филологом, собирающим материал для диссертации об Ибсене. Я отплыл из Бергена в Шотландию как кинорежиссер, снимавший в Норвегии фильм о горнолыжном спорте. Ну и наконец, я прибыл сюда из Эдинбурга под видом коммерсанта, поставляющего бумагу для лондонских газет. До вчерашнего дня мне казалось, что я замел все следы и мне не о чем тревожиться. И вдруг…

Он замолчал и, протянув руку к стаканчику, сделал большой глоток.

— …подойдя к окну, я заметил на противоположной стороне улицы человека, который показался мне знакомым. Я выхожу из дома лишь поздно вечером, да и то ненадолго. И вот я узнаю от портье, что тот человек разговаривал с ним и оставил для меня свою визитку. Имя, написанное на ней, уже давно не давало мне покоя.

Я увидел, как побледнело лицо моего собеседника, и у меня исчезли последние сомнения в правдивости его рассказа.

— Что вы собираетесь делать? — спросил я.

— Я, как вы понимаете, на крючке, и единственное, что мне теперь остается, это сделать вид, будто я покинул этот бренный мир. Тогда мои ищейки станут спать спокойно.

— Вы думаете, это возможно?

— Я сказал слуге, что скверно себя чувствую. При этом у меня был такой вид, словно я вот-вот испущу дух. Мне, как вы уже могли заметить, легко удаются всякого рода маскарады. Затем я нанял грузового извозчика и доставил с его помощью сундук, в котором находился труп. При желании вы всегда можете найти в Лондоне такого рода предмет. Затем я лег в постель, попросив слугу дать мне воды, чтобы запить таблетку, и сказал ему, что он может идти. Слуга хотел пойти за доктором, но я рассердился, накричал на него, и он ушел. Едва за ним захлопнулась дверь, как я вскочил с постели. Умерший был моего роста, и в его лице было что-то отдаленно напоминавшее мое. Он умер, по-видимому, от алкогольного отравления, так что я позаботился о том, чтобы в квартире нашли несколько бутылок из-под спиртного. Я надел на него свою пижаму и перетащил на кровать. Потом переоделся в тот костюм, который сейчас на мне, и с нетерпением стал поджидать вас.

Он замолчал и выжидающе смотрел на меня. За свою жизнь я выслушал немало крутых историй и пришел к выводу, что о достоверности рассказа надо судить не по его деталям, а по характеру рассказчика.

— Дайте-ка мне ключ от вашей квартиры, — сказал я, — Хоть я вам и верю, но посмотреть своими глазами никогда не мешает.

— Вы, конечно, имеете на это право, но, — покачал он головой, — ключ должен был остаться в кармане пиджака, иначе никто не поверит. Подождите всего одну ночь, завтра вы во всем убедитесь сами.

— Хорошо, — сказал я после секундного раздумья. — Вы переночуете в этой комнате, но я запру вас в ней на ключ. Если же вы попытаетесь ускользнуть, то предупреждаю вас, мистер Скаддер, пистолетом я владею так же хорошо, как вы пером.

— Я был в этом уверен, — сказал он, вскакивая из кресла с какой-то юношеской энергией. — Хотя вы до сих пор не представились мне, сэр, я никогда не ставил под сомнение способности белого человека. У меня к нам просьба. Не могу ли я воспользоваться вашей бритвой?

Я провел его в ванную и оставил одного. Через полчаса оттуда вышел безбородый, тщательно выбритый джентльмен, который, судя по выправке, манере говорить и торчащему в правой глазнице моноклю, был находящимся в отпуске британским офицером, служащим в Индии. Я не заметил в его речи ни малейших следов американского акцента.

— Боже! — воскликнул я. — Да вас не узнаешь, мистер Скаддер!

— Мистера Скаддера больше не существует, — строго заметил он мне, — Перед вами капитан Теофилус Дигби, которому командование предоставило отпуск по семейным обстоятельствам. Прошу вас не забывать об этом, сэр.

Постелив ему на диване, я запер дверь на ключ и прошел в свою комнату. Уже засыпая, я вдруг улыбнулся — бывает же на свете такое!

Меня разбудил шум — кто-то стучал кулаком в дверь. Я сообразил, что это пришедший делать уборку Паддок ломится в курительную комнату. Этот Паддок был ленив и глуп, как гиппопотам, но именно поэтому я мог быть уверен, что он не проболтается.

— Да перестаньте же, наконец, — сказал я, выходя из своей двери. — У меня остановился мой друг капитан… — я тотчас осекся, потому что забыл его имя. — Приготовьте-ка нам лучше завтрак.

Я сообщил Паддоку, что врачи рекомендовали моему другу полный покой, что его не должны беспокоить ни чиновники министерства по делам колоний, ни даже сам премьер-министр — иначе его здоровью будет нанесен непоправимый ущерб. Монокль и неподражаемая манера цедить сквозь зубы слова, произвели на Паддока настолько сильное впечатление, что он говорил Скаддеру то и дело «сэр», и я с усмешкой подумал, что я не удостоился этой чести ни разу в течение месяца.

Позавтракав, я отправился по делам в Сити и вернулся домой только к обеду. Я заметил, что у лифтера было вытянутое, словно он проглотил какую-нибудь гадость, лицо.

— Скверные дела, сэр, — сообщил он мне, — Джентльмен из пятнадцатой дал дуба. Тело только что увезли в морг. Полиция осматривает квартиру.

Я поднялся наверх. Инспектор и двое бобби деловито осматривали квартиру. Я задал им несколько идиотских вопросов, и они быстро выпроводили меня вон. Мне удалось также поговорить со слугой Скаддера. На все мои вопросы он плаксивым голосом отвечал, что ничего не знает. Он был глуп и скучен, как церковный служка. Я дал ему полкроны, чтобы немного утешить его.

На следующий день я посетил открытое слушание о дознании, проводившемся полицией. Представитель одного из издательств утверждал, что покойный был американцем, желавшим заключить контракт на поставку бумаги для издательства. В ходе дознания было решено, что покойный умер от слишком большой дозы алкоголя. Все бумаги по этому делу передавались американскому консулу. Когда я рассказал о дознании Скаддеру, он очень внимательно меня выслушал, а потом сказал: «Жаль, что меня там не было. Ведь при этом испытываешь такое же острое ощущение, словно читаешь собственный некролог».

После этого он два дня сидел в своей комнате, много курил, о чем-то сосредоточенно размышляя и делая пометки в записной книжке. Вечерами мы играли в шахматы. У него были большие способности — мне ни разу не удалось у него выиграть. Мне показалось, что за эти два дня его нервы немного успокоились, но уже на третий день я увидел, что он постоянно листает календарь, видимо, подсчитывая и рассчитывая свои действия на все дни до 15 июня, и его глаза опять блестят тем лихорадочным блеском, как тогда, когда я увидел его в первый раз. Он подходил на цыпочках к входной двери и стоял возле нее, прислушиваясь. Несколько раз он задавал мне один и тот же вопрос, можно ли доверять Паддоку? Он становился капризным и раздражительным, как больной ребенок, и тотчас же извинялся. Я на него нисколько не обижался: при такой работе, как у него, вообще легко сойти с ума. Он мне признался, что не столько думает о себе, сколько об успехе своего дела. Вечером, после шахмат, он мне сказал:

— Ханней, вам следует поглубже познакомиться с этим делом. Мало ли что со мной может случиться. Если я уйду, то вы сможете продолжать борьбу вместо меня.

Он начал втолковывать мне премудрости высокой политики, но я слушал его очень невнимательно, потому что я люблю действия, а не рассуждения. Сказать по правде, меня не интересовал и сам Каролидес — в конце концов какое мне до него дело? Я хорошо помню, Скаддер особенно подчеркивал тот факт, что опасность начнет угрожать Каролидесу только тогда, когда он приедет в Лондон, причем исходить она будет из самых высоких сфер, так что у него не возникнет никаких подозрений. Почему-то моя память цепко удержала одно женское имя: Юлия Сеченьи. «Наверное, она выступает в роли приманки», — подумал я. Помню также, что Скаддер говорил о каком-то черном камне, о каком-то пришепетывающем человеке, но с особенным отвращением и, как мне показалось, даже со страхом говорил о старике, у которого молодой голос, а глаза, как у ястреба. Я никогда не забуду его последние слова.

— Смерть похожа на сон после тяжелого трудового дня. Наутро вы просыпаетесь, а в открытое окно врываются запахи скошенной травы и ослепительные лучи солнца. Я каждое утро благодарю Бога за еще один прожитый день и молю Его только о том, чтобы Он разбудил меня на другом берегу реки Иордан.

На следующий день он был в хорошем расположении духа. После завтрака он взял почитать биографию генерала Джексона[3]. У меня было в этот день много дел, вечером я ужинал в ресторане с одним горным инженером, что, по существу, было тоже деловой встречей.

Я вернулся домой в одиннадцатом часу и решил зайти к Скаддеру, чтобы поболтать с ним и сыграть в шахматы. Я сунул в рот сигару — и открыл дверь курительной. Там было темно. Я включил свет и выронил от неожиданности сигару — на ковре, раскинув руки, лежал Скаддер. В груди его торчала рукоятка ножа. Я почувствовал, что у меня по спине поползла струйка холодного пота.

Глава 2

Молочник отправляется в путь

Я повалился в кресло — меня не держали ноги, я боялся, что меня сейчас вырвет. Минут пять я сидел не двигаясь, как завороженный смотря на лежащее на ковре тело. Потом стащил со стола скатерть и накрыл его ею.

Затем достал из шкафчика бутылку бренди и хлебнул прямо из горлышка.

Я не мальчик, был на войне под пулями и сам убивал людей, но хладнокровное убийство в стенах дома видел впервые. Как бы там ни было, надо собраться с силами и начать что-то делать. Я взглянул на часы — было половина одиннадцатого.

Я обшарил все уголки, как заправский детектив, но ничего не обнаружил. Никаких следов. Я задернул шторы на окнах и запер на цепочку дверь.

Примерно через час я пришел в себя и смог уже рассуждать здраво. Какие-либо сомнения относительно рассказа Скаддера исчезли. Убийство являлось доказательством того, что его врагам не оставалось ничего другого, как заставить его замолчать. Но ведь он пробыл у меня три дня, и убийцы Скаддера могли предположить, что он доверился мне и рассказал многое из того, что он знал. Следовательно, меня ждала та же участь. Не сегодня, так завтра или послезавтра они со мной разделаются.

Но ведь я мог обратиться в полицию. Или чего проще? Утром Паддок обнаружит труп и позвонит им сам. А что я говорил о нем Паддоку? Но даже если бы я чистосердечно рассказал полицейским все, что я знал, они бы расхохотались мне в лицо. Они бы, конечно, подумали, что я рассказываю все эти небылицы, чтобы избавиться от петли. В Англии у меня не было ни родных, ни знакомых, ни друзей. Никто бы не мог замолвить за меня доброе слово. Убийцы все точно рассчитали, и с помощью английского правосудия они избавлялись от меня еще до 15 июня.

Прошло еще два часа, когда я, наконец, пришел к единственному решению: я должен исчезнуть и находиться в нетях до конца второй недели июня. Затем я должен появиться в Лондоне и любой ценой убедить какого-либо правительственного чиновника, что то, о чем рассказал мне Скаддер, правда. Я сознавал, что, преодолев все препятствия, я мог столкнуться с полнейшим недоверием со стороны должностных лиц. Мне оставалось только надеяться, что к тому времени обнаружатся факты, которые подтвердят мой рассказ.

Итак, начиная с сегодняшнего числа, т. е. 24 мая, я должен был продержаться три недели, спасаясь как от убийц Скаддера, так и от полицейских, которые, конечно, станут меня разыскивать. То, что на меня будут охотиться, как на дикого зверя, почему-то поднимало меня в собственных глазах. Маленький, мужественный человек, которого убили враги, помог мне стряхнуть с себя противное чувство скуки и апатии и вновь почувствовать, что в моих жилах течет кровь, а не водица. Все теперь зависело от моего ума и воли, именно это меня и радовало.

И тут я вспомнил про черную записную книжку и подумал, что в ней, быть может, есть сведения, которые мне могут пригодиться. Надо было осмотреть одежду убитого. Я отдернул скатерть и был поражен выражением покоя на уже окаменевшем лице Скаддера. Я не нашел ничего, кроме портсигара, перочинного ножика, да нескольких серебряных монет. Записная книжка исчезла. Значит, ее взяли убийцы Скаддера.

Я в раздумье прошелся по комнате и вдруг заметил не задвинутый до конца ящик письменного стола. Скаддер был одним из тех немногих смертных, которые не выносят малейших следов неаккуратности. Это означало, что кто-то выдвигал ящик, чтобы посмотреть, что в нем, и очень торопился. Внимательный осмотр квартиры показал, что убийцы Скаддера рылись в ящиках комода, осмотрели гардероб — у моих брюк были вывернуты карманы — и даже кухню. Значит, они что-то искали. Если — записную книжку, то нашли ли они ее?

Я достал карту Великобритании и стал рассматривать ее — мне надо было найти укромный уголок. Прожив много лет в Южной Африке, я привык к открытым пространствам и чувствовал себя в городе как загнанная в угол крыса. Я выбрал Шотландию, во-первых, потому, что там еще сохранилась дикая, нетронутая природа, а во-вторых, потому, что мои родители были шотландцы. Я вполне мог сойти за шотландца, да и полиция вряд ли знала о моем происхождении. Правда, сначала я хотел выдать себя за немецкого туриста. Я свободно говорю по-немецки, так как провел три года в Германии, работая на медных рудниках, и потом часто имел дело с немецкими партнерами отца. Я решил остановиться в Галлоуэе, поскольку дальше, на север, шла малообжитая, дикая местность.

Заглянув в железнодорожный справочник, я выяснил, что поезд на север отправляется с вокзала Сент-Панкрас в 7.10. Значит, в Галлоуэе я буду часов в шесть-семь вечера. Все это было прекрасно, но я забыл при этом про «друзей» Скаддера, которые, конечно, следят за домом. Я долго бился над тем, как обмануть негодяев, и благодаря счастливой догадке решил эту задачу. Потом я лег в постель — надо было поспать часок-другой.

Я проснулся в пятом часу утра. Чуть-чуть приоткрыв штору, я увидел серую улицу и серое предутреннее небо над ней. Утреннюю тишину нарушало лишь чириканье воробьев. Предчувствие чего-то ужасного охватило меня, и я вдруг подумал, что в моем положении самое лучшее обратиться в полицию. Вскоре я успокоился и решил твердо следовать намеченному плану.

Позавчера я получил в банке деньги, которые хотел отдать Скаддеру. Я засунул эти пятьдесят соверенов в специальный кожаный пояс, который купил еще в Родезии. Затем я принял душ и сбрил свои пышные, висячие усы, оставив лишь тонкую ниточку над верхней губой. Я надел шерстяную рубашку, свой старый, поношенный костюм из твида, обулся в прочные, подбитые железными гвоздями ботинки. Сунул в карманы пиджака еще одну шерстяную рубашку, кепку и зубную щетку.

Теперь наступал самый решительный момент. В двадцать минут седьмого появлялся молочник и всегда довольно сильно шумел, выгружая из тележки банки с молоком и простоквашей. Я встречал его на улице два или три раза, когда отправлялся по утрам прогуляться на велосипеде. Это был молодой парень моего роста в белом долгополом халате. На этого-то малого и была вся моя надежда.

Я подкрепился в дорогу бисквитным печеньем, запивая его холодным чаем. Было уже шесть часов утра. Я вспомнил, что забыл взять трубку и прошел в курительную комнату. До прихода молочника я мог еще выкурить трубку. Я взял лежавший на камине кисет и сунул туда руку. Каково же было мое удивление, когда мои пальцы нащупали там записную книжку Скаддера…

Это маленькое событие показалось мне добрым предзнаменованием. Я присел на корточки и отдернул закрывавшую лицо Скаддера скатерть. Таким красивым и благородным показалось оно мне теперь, что я, глядя на него, прошептал: «Прощай, друг! Я сделаю все, что в моих силах. Где бы ты сейчас ни находился, пожелай мне удачи».

Я вышел в коридор и стал у входной двери ждать прихода молочника. Его не было ни в двадцать минут седьмого, ни даже без двадцати минут семь. Лишь без пятнадцати минут семь послышался звук поставленного на пол ящика и звяканье бутылок.

Я выскочил на площадку. Малый вздрогнул от испуга, увидев меня.

— Зайди ко мне на минутку, — сказал я, — Мне надо с тобой поговорить.

— Я, понимаешь, побился с одним человеком об заклад, — закрыв за ним дверь, сказал я, — и мне позарез нужен твой халат и фуражка, — Увидев на лице малого выражение недовольства, я тотчас прибавил: — На каких-нибудь десять минут и, разумеется, не задаром, — и протянул ему золотой.

Глаза у парня стали круглыми, когда он увидел монету.

— А в чем дело-то? — дурашливо спросил он.

— Долго объяснять, но суть в том, что надо разыграть одного типа. Подожди меня здесь, я минут через десять вернусь. Ты уж и так опоздал, так что теперь тебе, наверное, все равно. Ну как, идет?

— Идет! — сказал он весело. — Я сам люблю розыгрыши. Бери халат и фуражку, начальник.

Я надел на голову голубую фуражку, напялил на себя белый халат и, хлопнув дверью, выскочил на площадку. Как ни в чем не бывало, прошел, насвистывая, мимо портье, который оторвал голову от стойки и буркнул, чтобы я заткнулся. У меня от радости запрыгало сердце — он ничего не заметил.

Сначала мне показалось, что на улице никого нет. Потом я заметил в дальнем ее конце полисмена, а с другого ее конца ко мне лениво приближался бродяга. Я поднял голову и в окне первого этажа дома напротив увидел чье-то лицо. Мне показалось, что человек в окне и бродяга обменялись сигналами.

Я толкнул тележку и, насвистывая, пересек улицу. Дойдя до переулка, я свернул налево и быстро зашагал вперед. На мое счастье, мне вскоре попался щит дорожных ремонтников. Я оставил за ним тележку и там же бросил наземь халат и фуражку. Я натянул на голову свою фуражку и быстро пошел назад. Из-за угла навстречу мне шел почтальон. Я поздоровался с ним, и он сказал мне в ответ добродушное: «Доброе утро, сэр». В этот момент часы на колокольне пробили семь.

Я бросился опрометью бежать по улице. У меня уже не было времени взять билет, и, справившись у носильщика, с какой платформы отправляется поезд на Галлоуэй, я помчался туда, как сумасшедший. Когда я вбежал на платформу, поезд уже тронулся. Оттолкнув преграждавших мне дорогу контролеров, я кинулся к поезду и мертвой хваткой уцепился за поручни последнего вагона.

Едва я успел отдышаться, как в вагон влетел злой, как черт проводник и потребовал, чтобы я взял билет или убирался к чертовой матери. Я взял билет до Ньютона-Стюарта. Название этой станции бросилось мне в глаза на щите у входа на платформу. Поскольку я заскочил в вагон первого класса, где мне было совсем не место, я был препровожден в вагон третьего класса для курящих, где и устроился в купе, в котором кроме меня помещались еще толстая женщина с ребенком и моряк торгового флота. Проводник ушел, что-то бурча себе под нос, а я достал носовой платок и стал вытирать себе лоб и шею.

— Еще бы одна секунда и я бы опоздал, — сказал я и улыбнулся.

— Этот проводник — хамло, — сердито сообщила толстуха. — Попался бы он мне в Шотландии, я бы поговорила с ним на нашем языке. Набрался наглости требовать билета с ребенка, которому будет год в августе. А потом начал орать на этого джентльмена, почему он плюет на пол.

Моряк что-то буркнул в поддержку ее слов. Мне сразу понравилась эта атмосфера борьбы с властями, и я чуть не рассмеялся, вспомнив, как неделю назад изнывал от скуки.

Глава 3

Хозяин гостиницы, мечтающий стать писателем

Весь день поезд шел на север. В открытое окно теплый майский ветер доносил запах цветущего боярышника, и я все время клял себя последними словами за свою глупость: я целых три месяца просидел в Лондоне, когда бы мог чудно провести время в деревне. Идти в вагон-ресторан я не осмелился, поэтому купил в Лидсе корзинку, в которой была кой-какая снедь, и разделил эту трапезу со своей соседкой. В Лидсе же я купил утренние газеты, в которых сообщалось о скачках в Дерби, об открытии сезона игр в крикет, говорилось также о том, как сейчас обстоят дела на Балканах, и освещался дружеский визит группы британских военных кораблей в Киль.

Покончив с газетами, я достал записную книжку Скаддера и начал изучать ее. Почти вся она была заполнена колонками цифр, лишь изредка попадались такие слова, как Хофгаард, Люневилль, довольно часто слово Авокадо, но почему-то чаще всего слово Павия. Во время англо-бурской войны я служил офицером разведки и был хорошо знаком с шифровкой и дешифровкой. Да и в детстве я любил придумывать и разгадывать всякие коды и головоломки. Как известно, у каждого шифра есть «ключ», то есть такое слово, буквами которого по определенному закону сопоставляются цифры. Обычно несколько часов работы дают возможность разгадать такой шифр. Я попытался это сделать, используя в качестве ключевых слова, написанные в книжке, но безрезультатно. Голова моя стала клониться на грудь, и я задремал.

Я проснулся, когда поезд подходил к станции Демфрис. Здесь мне надо было пересесть на местный поезд, идущий до Галлоуэя. На платформе на меня как-то косо посмотрел помощник начальника станции, и я было забеспокоился. Но увидев себя в зеркале — человек с загорелым лицом в подержанном костюме и простенькой кепке на голове — я понял причину косого взгляда: служащий принял меня за одного из фермеров, которые часто ездят зайцем.

В вагоне было не продохнуть от махорочного дыма. Со всех сторон только и слышно было о ценах, о том, где лучше пасти овец, и кроме табака сильно пахло дешевым виски — фермеры возвращались домой с ярмарки. На меня никто не обращал внимания, что успокаивало меня как нельзя больше. Поезд громыхал то в лесистых долинах, то в бескрайних, поросших кустарником болотах, а вдали то блеснет озеро, то появится большой, закрытый синей дымкой холм.

Как я и рассчитывал, к пяти часам вечера вагон опустел. Я решил сойти на следующей станции. Начальник станции, старый уже человек, окучивал на своем огороде картошку, да так с мотыгой на плече и встретил поезд. Взяв мешок с почтой, он опять ушел на огород. Девочка лет десяти долго смотрела мне вслед. Ей, наверное, было интересно, куда это глядя на ночь идет человек.

Дорога, светлея, бежала посреди болот, а вдали, словно куски аметиста, вставали холмы. Воздух был напоен весенней болотной прелью, и сейчас этот запах был мне милее соленого ветра с моря. Я вдруг почувствовал себя не солидным мужчиной тридцати семи лет от роду, а мальчишкой, который решил пройти пешком по этим местам во время каникул. Я совершенно забыл о том, что меня разыскивает полиция и — вы не поверите! — начал даже насвистывать что-то веселенькое. Я шел по дороге, не зная, куда я приду, и не задумываясь о том, что со мной будет дальше…

Перед тем как спуститься с большака в долину, где бежала шумливая речушка, я вырезал себе в зарослях орешника посох. Идя по тропинке берегом реки, я подумал о том, что сегодняшнюю ночь я могу спать спокойно — мои преследователи наверняка все еще ломают голову, где я. «Хорошо бы теперь поужинать», — сказал я вслух, так как почувствовал, что здорово проголодался — прошло уже почти шесть часов, как я ел в поезде. Но вот речушка, а вместе с ней и тропинка повернули направо, и я увидел у небольшого водопада пастушью хижину. На крыльце стояла, скрестив на груди руки, загорелая женщина. Подойдя к ней, я поздоровался и спросил, не накормит ли она меня ужином и не пустит ли переночевать. Она сказала, что может поместить меня на чердаке, и пригласила войти в дом. Вскоре хозяйка поставила передо мной дымящуюся яичницу с ветчиной, блюдо с пирогами и крынку простокваши.

Когда уже совсем стемнело, вернулся хозяин, неразговорчивый сухопарый великан, каждый шаг которого был, наверное, равен двум моим. Я понял, что не вызываю у него никаких подозрений, и потому сразу объявил ему, что я торговец скотом, направляющийся на ярмарку в Галлоуэе. Чтобы укрепить возникшее ко мне доверие, я стал расспрашивать, какие цены на ярмарке, много ли там скота на продажу и т. д. В десять часов я поднялся в свою светелку на чердаке и до пяти часов утра спал сном праведника.

Хозяйка покормила меня завтраком и, когда я от всего сердца поблагодарив ее, спросил, сколько я ей должен, наотрез отказалась взять у меня деньги. Еще раз поблагодарив ее, я вышел из дома.

Было шесть часов утра. Красное солнце еще стояло низко над горизонтом, и я снова зашагал по тропинке на юг. Мой план был таков: выйти к железной дороге двумя или тремя станциями раньше той, где я вышел, и сделать, таким образом, петлю. Опять вдали замаячили синие холмы, а я все шел, да шел вслед за веселой, синей речкой, по зеленым берегам которой паслись мирные стада овец. Как я и ожидал, на краю болотистой, поросшей вереском равнины появился дымок паровоза. Спрятавшись в зарослях вереска, я подождал, пока поезд подойдет к станции и, выйдя из засады, купил билет до Демфриса. Собственно, это была не станция, а разъезд, так как кроме боковой ветки, на которой мог стоять встречный поезд, да крошечного здания, служившего одновременно домом для начальника станции, здесь больше ничего не было. В палисаднике я увидел кусты крыжовника и клумбу с турецкой гвоздикой. Вдали голубело маленькое болотное озерцо.

В вагоне были только я да задремавший от выпивки пожилой пастух, на запястье которого был намотан поводок огромной овчарки. Она, как мне показалось, злобно посматривала на меня. Рядом с пастухом на скамье валялась газета. Я тотчас схватил ее. Это был утренний выпуск газеты «Скотсман».

Убийству на Портленд-плейс было отведено два столбца. Полицию, оказывается, вызвал Паддок. Разумеется, молочник был тотчас же арестован. Я усмехнулся и подумал, что ему дорого обошелся золотой, который он получил от меня. Далее сообщалось, что после проведенного расследования молочника отпустили, и я подумал, что, подозревая молочника в убийстве, полиция только теряла зря время — мне же это было весьма на руку. Предполагалось, что убийца скрылся на одном из поездов, идущих на север. Обо мне сообщалось, что я жил в этой квартире, но никаких дальнейших предположений относительно моей особы не было. По-видимому, полиция делала вид, будто не подозревает меня в убийстве, с тем чтобы выманить меня из моего укрытия. Я внимательно просмотрел всю газету — я не нашел в ней ни строчки о Каролидесе или о тех фактах, про которые мне рассказывал Скаддер.

Поезд начал замедлять ход и остановился на той самой станции, где я сошел вчера вечером. Я спрятался в тени и стал внимательно вглядываться в то, что происходило за окном. На запасном пути стоял встречный поезд, который дожидался, когда мы освободим главный путь. Тот самый старик, начальник станции, который вчера окучивал картошку, видимо, очень раздраженный тем, что ему мешают заниматься своим делом, разговаривал с какими-то тремя мужчинами в штатском. Стоявшая рядом со стариком девочка вдруг стала что-то говорить, и один из тех троих достал записную книжку и стал в нее что-то быстро записывать. Двое других посмотрели на дорогу, по которой я ушел вчера, и я понял, что эти трое из местной полиции. Видимо, Скотленд-Ярд уже сообщил им обо мне.

Мой спутник пробудился, едва мы отъехали от станции. Ткнув ногой в бок собаку, он пробурчал те самые слова, с которыми обращается к самому себе почти каждый очнувшийся пьяница: «Где я нахожусь?». Не получив ответа, он продолжал тоном человека, обманутого в самых лучших своих ожиданиях:

— Вот и будь после этого трезвенником.

Я не выдержал и выразил сомнение, применимо ли это понятие именно в данном случае.

— Я вам точно говорю, — очень обиделся и, видимо, не на шутку рассердился пастух, — что я трезвенник. С Мартинова дня[4] у меня не было во рту ни капли виски. Даже на Новый год я не прикоснулся к спиртному, хотя мне очень хотелось.

Он закинул ноги на сиденье и растянулся на лавке.

— В голове такой гуд, точно черти играют на волынке, — промычал он, — а во рту все горит адским пламенем.

— Как же это вышло? — поинтересовался я.

— Все из-за проклятого бренди. Ну, я думал, что это ведь не виски. Выпил рюмочку, потом другую…

Он пробормотал что-то еще и захрапел.

Я решил сойти на одной из следующих станций, но тут вышла оказия, которой я тотчас воспользовался. Поезд вдруг остановился и не двигался с места несколько минут. Я поднял раму и выглянул из окна. Поезд стоял у акведука — внизу, подо мной, стремительно мчалась коричневая речушка. Никто кроме меня не поинтересовался, почему мы стоим. Я бросился к двери вагона.

И тут случилось то, что я, конечно, мог бы предвидеть. Гнусное животное, очевидно, думая, что я обокрал ее хозяина, вцепилось зубами в мои брюки. Я вырвался и выпрыгнул из вагона. Слышно было, как овчарка залилась хриплым, отрывистым лаем.

Согнувшись в три погибели, я продирался сквозь густой кустарник. Собака, естественно, разбудила пастуха, своего хозяина, и тот, стоя в дверях вагона, начал орать, что человек выбросился из вагона и совершил самоубийство. Все мои планы исчезнуть из поезда быстро и незаметно рухнули, точно карточный домик. Добравшись до берега реки, я оглянулся назад. Двери многих вагонов были открыты — из них выглядывали испуганные пассажиры. Не знаю, что было бы дальше, если бы пьяница вдруг не потерял равновесие и не вывалился вместе с собакой вниз из вагона. Они покатились кубарем к реке. Проводник и несколько пассажиров бросились на помощь. Наверное, злая собака цапнула кого-то из спасателей, потому что слышно было, как жертва отводила душу в крепких выражениях. Я между тем продолжал, согнувшись, пробираться через кустарник дальше. Постепенно все стихло. Машинист дал гудок, и я увидел удаляющийся от меня поезд.

Я наконец-то распрямился и огляделся. Позади с тихим шелестом бежала река, где-то вдали кричал кроншнеп. Рельсы железной дороги блестели в лучах солнца, точно серебряные спицы. Тишина, покой, ни единой человеческой души, кроме меня, во всей округе. И тут впервые за эти сутки в голове моей мелькнула мысль о тех людях, которые охотились за Скаддером. Опять я подумал, что мне больше всего надо остерегаться их, а не полиции. Жуткий, леденящий душу страх сжал мне сердце, и я, не разбирая дороги, помчался вперед, к синеющим вдали холмам…

Сердце бешено стучало у меня в груди, пот заливал мне глаза, но я упорно карабкался вверх до тех пор, пока не достиг вершины холма.

На юг простиралось поросшее вереском болото — его я пролетел словно на крыльях. У меня прекрасное зрение, и поэтому, посмотрев направо, на восток, я увидел вдали аккуратные прямоугольники зеленеющих полей и белую дорогу на самом краю горизонта. Я глубоко вздохнул, поднял голову и посмотрел на чистое, голубое небо над головой…

Я еще раз поглядел назад, откуда пришел. С юга по воздуху ко мне приближалась точка. «Ну, конечно же, это самолет», — тотчас догадался я, и опять страх своей железной рукой сжал мне сердце. Спрятавшись в одной из поросших вереском расселин, я целых два часа наблюдал за кружившим надо мной самолетом. Когда он, наконец, повернул назад, откуда прилетел, я пришел за эти два часа к ясному, как это майское небо, решению: уж если меня выслеживают с самолета, то глупо скрываться в холмах или болотах, где мое передвижение легко может быть обнаружено с воздуха. Надо идти туда, на восток, где есть дороги и человеческое жилье.

Было уже шесть часов вечера, когда я, наконец, вышел на дорогу, которая, то приближаясь, то отдаляясь от протекавшего в долине ручья, привела меня к мостику. По другую сторону ручья стоял симпатичный домишко. Из трубы его вился дымок. На мосту, облокотясь на его перила, меня словно бы поджидал молодой человек. В левой руке он держал книжку, в правой — трубку. Я слышал, как он продекламировал:

Когда грифон сквозь дебри,

В болотах и холмах преследовал его…

Он вздрогнул, увидев меня рядом с собой. У него было симпатичное, загорелое лицо.

— Добрый вечер, — приветствовал он меня с какой-то непонятной серьезностью. — Приятно путешествовать в такой чудный вечер.

Дым из очага восхитительно пах торфяным брикетом и жарящейся на огне отбивной.

— Добрый вечер, — поклонился я и спросил: — Похоже я набрел на гостиницу?

— К вашим услугам, сэр, — поклонился он в ответ. — Я хозяин и с радостью предоставлю вам кров, хотя бы потому, что мне не с кем перемолвиться.

Я облокотился на перила с ним рядом и стал набивать трубку, обдумывая, как мне сделать из этого молодого парня своего сообщника.

— Уж больно вы молоды для хозяина, — нарочно усомнился я.

— Дело перешло ко мне от отца — он недавно умер. Я живу здесь вместе со своей бабкой. Правду сказать, я не в восторге от своей профессии.

— А кем бы вы хотели стать? — невинно спросил я.

Он густо покраснел.

— Я хотел бы стать писателем.

— Чего же лучше, — сказал я, — Думаю, что лучшего рассказчика всяких историй, чем хозяин гостиницы, и не найти.

— Так было в стародавние времена, но не теперь, — убежденно заговорил он, — Тогда по дорогам бродили всякие пилигримы, менестрели, катились почтовые кареты. А теперь сюда заглядывают лишь рыбаки в апреле, охотники в августе, да иногда остановится машина с толстыми женщинами, которые решили здесь пообедать. Из такого материала ничего не выжмешь. Как бы мне хотелось повидать мир и людей! Тогда бы я, быть может, написал что-нибудь подобное тому, о чем пишут Конрад и Киплинг. А пока что я накропал несколько стишков, которые были опубликованы в журнале Чемберса.

Я как зачарованный смотрел на белые стены домика, золотые в лучах заката. Потом сказал:

— Я побродил по свету, но иногда мне хочется пожить отшельником в таком вот домике. А что касается приключений, то они ведь не всегда случаются в южных тропических морях или с героями в красных гвардейских мундирах. Кто знает, может быть, как раз сейчас вас ожидает самое жгучее приключение.

— Именно об этом пишет Киплинг, — сказал он, сверкнув глазами, и процитировал:

Часу в десятом вечера

Оно стучит к вам в дверь.

— Совершенно верно! — воскликнул я. — Я сейчас расскажу вам историю, из которой, как мне кажется, легко может получиться недурной роман.

Я выдал себя за инженера, занимавшегося добычей алмазов в Южной Африке. Мне удалось разбогатеть, но мои недоброжелатели организовали против меня банду преступников, и я вынужден был бежать. Я рассказал, как я бежал через пустыню Калахари, о горячих, как раскаленная сковорода, днях, о черных, как бархат, ночах. Банда убила моего друга — здесь я рассказал о том, что произошло на моей квартире в Портленд-плейс — и теперь преследует меня.

— Если вы хотите стать участником приключений, то помогите мне, — закончил я.

— Да ведь это будет похлеще, чем Хагард или Конан Дойл! — воскликнул он.

— Поверьте мне, все это чистая правда, — сказал я тихо.

— Я верю каждому вашему слову, — возбужденно проговорил он, — Лишь правдоподобный рассказ может вызвать подозрение.

Видя, что дело сделано, я добавил:

— Мне кажется, они сейчас сбились со следа. Хорошо бы было где-нибудь отсидеться пару дней. Вы мне не позволите пожить у вас?

Схватив меня за руку, он потащил меня к дому.

— Вы будете сидеть здесь, как крот в своей норе. Ни одна собака не узнает. Я вас очень прошу, расскажите мне что-нибудь еще из ваших приключений?

Когда мы взошли на порог дома, я услышал вдали едва различимый стрекот мотора аэроплана — мои «друзья» не оставляли надежды найти меня.

Моя спальня выходила окнами во двор. Хозяин так уважал меня, что предоставил в мое распоряжение свой кабинет. Я обратил внимание, что книжные полки забиты дешевыми изданиями его любимых авторов. Бабушка, которую он упомянул в разговоре со мной, по-видимому, болела, потому что я ее ни разу не видел. Еду мне подавала Маргит, старая женщина, уборщица и кухарка. Молодой человек постоянно увивался за мною, поминутно смотря мне в рот, так что мне пришлось придумать ему работу, чтобы от него избавиться. У него был велосипед с моторчиком, и я попросил его съездить на почту и привезти мне утреннюю газету. Я также предупредил его, чтобы он держал ухо востро, запоминал всех встретившихся ему незнакомцев и сообщил мне об автомобилях и аэропланах. Выпроводив его, я занялся расшифровкой записной книжки Скаддера.

Он вернулся сразу после полудня и вручил мне свежий номер «Скотсмана». Кроме более подробного отчета о беседах с Паддаком и молочником, ничего нового больше не было. В разделе внешней политики я нашел перепечатанную из «Таймс» статью о Каролидесе и о положении дел на Балканах. О предстоящем визите Каролидеса в Англию ничего не говорилось. Я попросил хозяина не мешать мне — работа по расшифровке была в самом разгаре.

Мне удалось разгадать, что означали нули и точки, но дальше работа застопорилась, потому что ни одно из предполагаемых мною ключевых слов не подходило к шифру Скаддера. Я было уже впал в отчаяние, как вдруг — помню в этот момент часы пробили три раза — меня осенило: я вспомнил, что главным лицом в деле Каролидеса, по словам Скаддера, была некая Юлия Сеченьи и решил использовать это имя и фамилию в качестве ключевого слова.

Ларчик тотчас открылся и дальше все пошло как по нотам. Во-первых, имя Юлия[5] давало ключ к гласным: «А» выступала как «J», т. е. десятая буква английского алфавита, и была представлена цифрой 10; следующая по порядку гласная «Е» соответствовала букве «U» и, значит, обозначалась цифрами 21. Во-вторых, фамилия Сеченьи давала ключ к согласным. Через полчаса я составил таблицу соответствия «цифры — буквы» и приступил к чтению записок Скаддера.

Окончив, я откинулся в кресле и забарабанил пальцами по столу. Мои размышления были прерваны звуком подъехавшей машины. Большой туристский автомобиль остановился перед гостиницей, и из него вышли двое мужчин в непромокаемых плащах и фуражках из клетчатой ткани.

Минут через десять в кабинет вошел молодой человек и тихо закрыл за собой дверь. Я по его блестевшим глазам понял, что произошло что-то очень важное.

— Они сразу же спросили меня, не видел ли я человека, похожего на вас. Все ваши приметы известны им так хорошо, что они даже знают, какая на вас рубашка и ботинки. Я сказал, что вы переночевали у меня и затем, взяв велосипед, уехали. Один из них, услышав это, скверно выругался. Они все еще сидят внизу и пьют виски с содовой.

Я попросил его подробно описать их внешний вид. Один был высокий и тощий с густыми, похожими на щетки, бровями; другой чему-то все время улыбался и шепелявил при разговоре. «Нет, они не иностранцы», — заверил меня молодой человек.

Я взял лист почтовой бумаги и написал на нем по-немецки следующее:

… Черный камень. Скаддер хотел заняться этим, но отложил дело на две недели. Не знаю, сумею ли я один с ним справиться — кстати, хорошо бы узнать, что думает об этом Каролидес, — но воспользовавшись советами Т., я сделаю все возможное.

— Возьмите это и отдайте им. Скажите, что вы нашли этот листок у меня в комнате.

Всего через три минуты я услышал звук мотора. В кабинет опять вошел мой друг и хозяин. Он сиял как новый соверен.

— Едва они взглянули на вашу бумажку, как тот, что с густыми черными бровями, побелел, как мел и разразился площадной бранью, а второй только свистнул и нахмурился. Они дали мне полсоверена и так торопились, что не взяли сдачу.

— А теперь я бы попросил вас сделать следующее, — сказал я и взял его под руку, — Садитесь-ка на свой велосипед и поезжайте в Ньютон-Стюарт. Там сразу же идите к главному констеблю. Опишите ему этих двоих и выскажите предположение, что они связаны с убийством на Портленд-плейс. Придумайте еще что-нибудь, чтобы усилить его подозрения. А те двое непременно сюда вернутся. Вероятно, это произойдет завтра утром, потому что им надо будет проехать по дороге сорок или пятьдесят миль, чтобы убедиться, что я по ней не проезжал. Скажите в полиции, что они обещали вернуться завтра утром.

Он бросился исполнять мое поручение как какой-нибудь бойскаут. Когда он вернулся, уже начало смеркаться. Мы сели ужинать и, видя его молящий взор, я стал рассказывать об охоте на львов, о войне… И тотчас в голове моей мелькнула мысль, что сейчас я занимаюсь вещами, куда более опасными.

Придя к себе, я достал записную книжку, закурил трубку и, столько мыслей, соображений и догадок завертелось у меня в голове, что я не сомкнул уже глаз до самого утра.

В восемь часов к гостинице подкатил полицейский автомобиль, и из него вышли два констебля и сержант. По совету хозяина они загнали машину в сарай, заперли его и пошли в дом. Через двадцать минут на другом конце дороги показался вчерашний туристский автомобиль. Не доехав до гостиницы метров двести, он развернулся и, дав задний ход, остановился в небольшой рощице. Спустя две или три минуты я услышал скрип гравия и звук захлопнувшейся двери.

Два эти события должны были по моему первоначальному плану привести к столкновению между моими преследователями и полицией. Сам же я должен был оставаться в своей комнате. Но тут до меня вдруг дошло, что либо те, либо другие могли начать обыск, и тогда я оказывался в их руках.

Оставив на столе записку со словами благодарности и деньги, я отворил окно и выпрыгнул в сад, прямо в кусты крыжовника. Дальше было делом минуты выйти со двора и добежать до стоящей в рощице машины. Капот и крылья были в пятнах грязи, — видно было, что машина набегала за эти сутки более ста километров. Я рванул дверцу, прыгнул на шоферское сиденье и нажал на стартер. Машина рванулась вперед, и мне показалось, что я услышал чьи-то истошные крики у себя за спиной.

Глава 4

Кандидат от либералов

Я мчался со скоростью шестидесяти километров в час, выжимая из этой зеленой туристской колымаги все, на что она была способна. Сначала я то и дело оглядывался, потом, успокоившись, ехал по шоссе, куда глаза глядят. Это было очень удобно, потому что позволяло еще раз обдумать все то, что я узнал из записной книжки Скаддера.

Начну с того, что все эти байки про еврейско-социалистический заговор, про международную конференцию и большую роль во всех этих делах Каролидеса можно было охарактеризовать одной меткой фразой: сорок бочек арестантов. И однако же собранные Скадцером факты имели грозное значение: день 15 июня мог действительно стать фатальным в истории страны. Правда была страшной, как объявленный вам смертный приговор. Вот почему я не был в обиде на покойного: он лгал мне потому, что не хотел взваливать эту ношу на чьи-либо плечи.

Любопытно, что он поставил своим начальникам отметки по пятибалльной системе: некто Дюкрош получил пять, а некто Аммерсфорт получил только три балла. Шесть раз в записях Скаддера встречалась одна и та же фраза «тридцать девять шагов», причем в одном месте было написано следующее: «тридцать девять шагов[6], которые я сам, лично, сосчитал — прилив в 10.17 пополудни». Что это означало, я, конечно, не мог понять. Были и другие темные места и пропуски в его записях, как это всегда бывает, когда человек пишет для одного себя.

Вот какие выводы следовали из того, что я прочел. Во-первых, война должна была разразиться с той же неизбежностью, с какой день сменяется ночью. По мнению Скаддера, ее план был готов уже в феврале 1912 года. Во-вторых, агрессоры рассчитывали на то, что Великобритания не готова к войне. Убийство Каролидеса было также запланировано заранее и, судя по всему, никакие самые свирепые горцы не могли его спасти. Это убийство служило запальной искрой для военного конфликта на Балканах. В него немедленно вмешивалась Вена. Россия, традиционная защитница славян, также подавала свой возмущенный голос. И вот тут Берлин становился в лицемерную позу миротворца, пытаясь через дипломатические каналы уладить начавшийся конфликт, а в это время его эсминцы расставляли мины вдоль нашего побережья и подводные лодки занимали ударные позиции для уничтожения нашего флота. А затем Берлин придирался к какому-то пустяку и в течение нескольких часов объявлял нам войну.

Но, самое главное, все зависело от того, как будут разворачиваться события 15 июня. Я бы ничего не понял в записях Скаддера, если бы не одна встреча в Западной Африке. Там я познакомился с французом-штабистом, который сказал мне, что генеральные штабы обеих стран давно и плодотворно сотрудничают друг с другом, несмотря на враждебные статьи в прессе и выступления в парламентах. Так вот по этому плану, о котором узнал Скаддер, Париж должен был получить сведения о диспозиции нашего флота, чтобы соответственно этому расставить свои силы.

И вот тогда в Лондоне должна была появиться группа людей, которую Скаддер называл почему-то «Черный камень». Эти люди, ярые патриоты на словах и предатели на деле, должны были получить информацию, адресованную французам, и передать ее нашим врагам. Теперь нас можно было брать голыми руками.

Когда я расшифровал вчера записи Скаддера, я долго тупо смотрел в окно на огородные грядки, где росла капуста. Сначала я решил написать письмо премьер-министру, но потом отказался от этой идеи, потому что у меня не было никаких доказательств и, следовательно, мне бы никто не поверил. «Что же мне теперь делать?» — спросил я себя. И, обдумав все, я решил, что мне надо во что бы то ни стало продержаться до начала главных событий, хотя я и понимал, как трудна и почти невыполнима эта задача, поскольку за мной начнут охотиться не только британские полицейские, но и опытные сыщики из «Черного камня».

Как я уже сказал, я не представлял, куда я еду. Единственное, что я знал, это то, что дорога, судя по солнцу, идет на восток. Мне было все равно куда ехать, лишь бы не на север, где был густонаселенный промышленный район. Местность, по которой я ехал, уже не была болотистой и равнинной. Я то поднимался на холм, то спускался в долину, пересекая ручьи или небольшие речки. Все цвело и благоухало. Майский свежий ветерок действовал на меня как вино. Я любовался молодой листвой деревьев, прекрасными парками. Мимо одного такого парка я ехал целую милю и потом, когда деревья расступились, увидел на холме старинный замок с цветущими кустами боярышника и сирени перед ним.

В первом часу я проезжал через большую деревню и решил здесь остановиться, чтобы пообедать. На крыльце одноэтажного здания с надписью над входом «Почта» стояли почтальонша и полицейский и читали какую-то бумажку, словно актеры роль. Я поставил машину метрах в тридцати от почты и уже собирался выйти из нее, как вдруг сообразил, что полиция могла разослать во все почтовые отделения мои приметы. И верно, полицейский бегом направился к моей машине. Он не добежал до меня всего несколько метров, как я рванулся вперед.

Я слышал, как он кричал, чтобы я немедленно остановился.

Конечно, в сообщении говорилось о зеленом чудовище, на котором я ехал. Бросить его я не мог, потому что идти пешком значило очень скоро попасть в руки полиции или моих друзей из «Черного камня». Поэтому я свернул с шоссе на первую проселочную дорогу, которая показалась мне наиболее заброшенной. Вскоре я проехал по мосту через речку, а затем дорога, как змея, стала петлять посреди поросших кустарником холмов. Взобравшись на перевал, я увидел вдали двухколейную железную дорогу и подумал о том, что здесь где-нибудь неподалеку должна быть гостиница, в которой я мог бы поужинать и переночевать. Я за все это время съел утром сладкую булочку в одной из деревень, и мой желудок давно уже недовольно урчал. Солнце садилось. Оторвав взгляд от золотого диска, я посмотрел на юг и вновь увидел там движущуюся черную точку. Проклятый аэроплан вновь выслеживал меня.

Я точно на крыльях слетел в долину. Здесь я ведь мог спрятаться в любой рощице. Вскоре я уже ехал по узкой поросшей цветущим боярышником дороге, которая шла по правому, высокому берегу какой-то речушки. И тут случилось непредвиденное. Из ворот, над которыми была укреплена доска с надписью «Частное владение», перпендикулярно мне выехала машина. Я нажал на тормоз, но масса моей колымаги была так велика, что столкновение было неизбежно. Я повернул руль и въехал в кусты боярышника. И тут я увидел, что за кустами — обрыв к реке, и, открыв дверцу, вывалился из машины…

Я выбрался из кустов, которые, надо прямо сказать, спасли мне жизнь, и встретился лицом к лицу с высоким молодым человеком в очках и кожаном пальто с поясом, который протягивал мне руку и оробевшим голосом спрашивал: «Вы не ушиблись?» Я пожал протянутую руку и сказал, что со мной все в порядке. Мысленно я поблагодарил судьбу за то, что она, намереваясь свернуть мне шею, помогла мне тем самым избавиться от зеленого туристского фургона.

— Не очень-то приятно закончить туристическую поездку по Шотландии, — начал я, — автомобильной катастрофой, но я рад, что вышел из этого приключения целым и невредимым.

Молодой человек достал часы и, захлопнув крышку, сказал:

— Я вижу, вы настоящий мужчина. Садитесь ко мне в машину и через десять минут вы сможете принять ванну и переодеться. Кстати, где ваши пожитки? Остались в горящей машине?

— Все мое ношу с собой, — сказал я и достал из кармана зубную щетку, — Люблю быть налегке. Привык еще с колониальных времен.

— Вы были в колониях? — удивился он. — Черт возьми, вы именно тот, кого я ищу. Вы случайно не фритредер?

— Естественно, — не моргнув глазом, ответил я, хотя не имел ни малейшего понятия, что это такое.

Он схватил меня за руку и потащил к машине. Через десять минут мы подъехали к симпатичному охотничьему домику, стоящему в сосновой роще. Он провел меня в ванную, а затем, когда я принял душ, подвел к своему гардеробу, где я выбрал себе льняную рубашку и спортивный голубой костюм из тонкой шерсти.

В столовой меня дожидались кофейник и ветчина.

— Заморите червячка, — сказал мой хозяин, — у нас, к сожалению, очень мало времени. Ровно в восемь мы должны быть в Масоник-холле.

Я с наслаждением жевал бутерброд, запивая его горячим кофе. Молодой человек, расхаживая взад-вперед по ковру перед горящим камином, говорил:

— Вы не представляете, в каком чертовски трудном положении я оказался, мистер… Между прочим, вы до сих пор мне так и не представились? (Я, не переставая жевать, ответил, что моя фамилия Твизден.) — Вы, случайно, не родственник старине Тому Твиздену? (Я сказал, что нет.) В нашем округе проводятся внеочередные выборы в парламент, мистер Твизден, и я на них выставил свою кандидатуру от либеральной партии. Так вот сегодня в Браттлберне, центре нашего округа, проводится предвыборное собрание. Должен вам сказать, что в нашем округе очень сильны проклятые тори, и поэтому я заручился поддержкой бывшего премьер-министра Канады Крамплтона. Естественно, в городе появились афиши, в которых напечатано, что на собрании выступит премьер-министр одной из крупнейших наших колоний. И вот сегодня я получаю телеграмму, в которой этот негодяй Крамплтон сообщает, что у него инфлюэнца. Я собирался ограничиться десятиминутным выступлением, но теперь получается, что я должен буду говорить один в течение часа, а может быть, и больше. У меня начала разламываться голова, потому что я не видел выхода из этой гнусной ситуации. И вдруг судьба посылает мне вас, человека, судя по всему, находчивого и, надеюсь, не лишенного дара речи, да к тому же еще и фритредера. Вы прекрасно можете рассказать, как правительство душит свободу торговли в колониях всякого рода пошлинами и тарифами.

«Слава Богу, — подумал я, — теперь я хоть знаю, что за штука это фритредерство». Конечно, выступить перед избирателями человеку, разыскиваемому полицией, значило идти на безумный риск, но, с другой стороны, что мне еще оставалось?

— Я к вашим услугам, — сказал я и поставил чашку, — Заранее предупреждаю, что я не оратор, но про Австралию я могу рассказывать целый час.

Мой хозяин просиял от счастья, пожал мне руку и сказал, что не забудет этой услуги до конца своих дней. Он дал мне свое долгополое пальто из тонкого драпа, даже не поинтересовавшись, почему это я, отправляясь в туристическую поездку по Шотландии, не обзавелся кожаной курткой, и мы помчались по темной дороге.

Он очень рано лишился родителей — все дальнейшее я узнал от него, пока мы ехали в Браттлберн — и его воспитал дядя, важная шишка в кабинете Асквита[7]. Окончив Кембридж, он, по совету дяди, занялся политикой. Я поинтересовался, почему он вступил в либеральную партию. Он сказал, что его семья всегда поддерживала вигов[8], но что вообще-то дело не в партиях, потому что и среди тори, и среди либералов можно встретить порядочных людей, равно как и ничтожеств или негодяев. Выяснилось также, что он любит бывать на скачках и что в стрельбе по тарелочкам он достиг кое-каких результатов.

Когда мы проезжали какой-то городок, нас остановил полицейский патруль. Два полисмена, светя карманным фонариком, осмотрели машину.

— Прошу прощения, сэр Гарри, — сказал один из них, — мы ищем зеленую машину. Еще раз простите за беспокойство, можете проезжать.

— Закон есть закон, — сказал сэр Генри, а я про себя подумал: «Неисповедимы пути Господни!»

Весь остальной путь мы проделали в гробовом молчании: мой спутник, по-видимому, готовился к выступлению, потому что иногда его губы шевелились, точно он хотел что-то сказать; я тоже глубоко задумался, потому что почувствовал в душе какую-то пустоту и забеспокоился, что же я скажу своим слушателям. Я не заметил, как мы приехали. У подъезда нас встретил тараторящий, как сорока, мужчина во фраке с орденской розеткой в петлице.

В зале собралось не менее пятисот человек, в основном женщины, но среди затейливых шляпок попадались и мужские лысины. Мой зоркий глаз отметил, что были здесь и молодые люди. Председательствующий, местный пастор, показавшийся мне пронырой и подхалимом, да к тому же, может быть, и пьяница — у него был красный нос — выразил сожаление по поводу отсутствия Крамплтона и долго распространялся о том, какая ужасная болезнь инфлюэнца, но, как ни странно, закончил свою вступительную речь, рекомендовав меня как «видного представителя австралийской политической жизни». В зале находились — сидели у входа в зал — два полисмена, и я надеялся, что эта рекомендация произвела на них впечатление. Затем выступил сэр Гарри.

В жизни своей не слышал ничего подобного. Начав какую-нибудь фразу, он обрывал ее и начинал следующую. Не закончив ее, он возвращался к первой, но, вспомнив, что надо бы закончить вторую фразу, делал паузу и вдруг начинал третью. И это несмотря на то, что перед ним лежала толстая пачка бумаги, конспект его выступления. Когда он отрывался от него, чтобы посмотреть в зал, то после этого впадал на какое-то время в прострацию, из которой выходил, декламируя как Генри Ирвинг[9], заученную наизусть фразу. Между прочим, он остановился в своей речи и на «военной угрозе со стороны Германии» и заявил, что она не что иное, как измышление тори, чтобы отвлечь бедняков от борьбы за свои права и приостановить ход начавшихся социальных реформ, но что трудящиеся понимают это и не позволят тори отнять у них завоеванные права. Далее он сказал, что нам надо не наращивать, а сокращать вооружения, вызвав тем самым Германию на соревнование. Если же она откажется поддерживать нас, то мы должны послать ей ультиматум: делайте то же самое, что и мы, или будете уничтожены.

«Как жаль, — подумал я, — что он не знает о содержании черной записной книжки». Я после его выступления, как ни странно, воспрянул духом: во-первых, я лишний раз убедился, какой прекрасный человек сэр Гарри, а во-вторых, у меня появилась уверенность, что моя речь будет в несколько раз лучше, хотя я и не учился ораторскому искусству.

Я очень надеялся, что в зале нет людей, побывавших в Австралии, потому что я сообщал сведения, почерпнутые из энциклопедии и из газетных статей. Я сказал о том, что страна очень нуждается в людях, что иммигранты очень хорошо устраиваются. Моя шутка — в Австралии нет тори, там есть только трудящиеся и либералы — вызвала в зале смех. В заключение я сказал, что всем нам надо работать не покладая рук над тем, чтобы Британская империя вызывала восхищение и уважение всего мира. Когда я кончил, в зале прозвучали аплодисменты.

Разумеется, это был успех. Правда, пастор, закрывая собрание и выразив от лица присутствующих благодарность сэру Гарри и мне, сказал, что в речи сэра Гарри «был виден государственный ум», тогда как моя «блистала остроумием иммиграционного агента».

— А вы, оказывается, заправский оратор, Твиздон, — сказал мне сэр Гарри, когда мы сели в машину, — Сейчас мы с вами, наконец, поужинаем. А потом вы поживете у меня денька два-три — я вас возьму с собой на охоту и рыбалку.

После прекрасного ужина, которому мой желудок был рад, как уставший путник ночлегу, мы сидели с сэром Гарри в его курительной комнате, наслаждаясь теплом от горячего камина и слушая, как потрескивают в нем дрова, и пили грог. «Видимо, лучшего случая не представится, — решил я. — Самое время раскрыть карты». И, посмотрев на своего хозяина, сказал:

— Вы мне очень нравитесь, сэр Гарри, но, простите, что за чушь вы несли сегодня в Масоник-холле?

У него вдруг вытянулось лицо.

— Вы считаете, что это был провал? — спросил он упавшим голосом. Когда я сказал, что так не считаю, он продолжал: — Я и сам вижу, что оратор пока что никудышный. Но что касается идей, то я их взял из «Прогрессивного журнала» и партийных программ, которые мне присылают. А вы что же думаете, Германия может напасть на нас?

— Решительный ответ на свой вопрос вы получите не позднее чем через месяц, — сказал я, — а пока я прошу у вас полчаса внимания.

В моей памяти никогда не изгладится воспоминание о том вечере. Странно, но я как бы раздвоился: один сидел в кресле, смотрел на стоящего у камина сэра Гарри и рассказывал все без утайки о Скаддере, о молочнике, о записной книжке, о моих приключениях в Галлоуэе; другой наблюдал все это со стороны, как холодный свидетель и анализировал, как беспристрастный судья. Именно в эти минуты я убедился, что все это чистая правда, и почувствовал, что мне по плечу ноша, которую взвалил на себя Скаддер.

— Итак, — закончил я (сэр Гарри быстро ходил взад-вперед по комнате), — вы вправе и даже обязаны, как уважающий закон гражданин, немедленно вызвать полицию, поскольку она разыскивает человека, жившего на Портленд-плейс и подозреваемого в убийстве. В результате странного стечения обстоятельств меня найдут мертвым в моей камере, а через месяц вы убедитесь, что я говорил правду, но будет уже поздно.

— Чем вы занимались в Родезии? — Остановившись, наконец, передо мной и блестя глазами, спросил сэр Гарри.

— Работал горным инженером, — ответил я, — Был очень доволен своей профессией и честным трудом скопил немного денег.

— Насколько я понимаю, эта профессия не для слабонервных?

Я расхохотался.

— Вам лучше не спускаться в шахту, если у вас слабые нервы.

Я встал и, подойдя к стенду, взял охотничий нож. Я решил проделать один старинный трюк: подбросив вверх нож, я поймал его рукоятку зубами.

— Другого доказательства уже не требуется, — улыбнувшись, сказал сэр Гарри. — Каким бы ослом я ни выглядел, стоя на трибуне, я не настолько глуп, чтобы считать вас убийцей. Я высоко ценю ваш ум и ваше мужество. Скажите, чем бы я мог помочь вам?

— Напишите вашему дяде. Пусть правительство выделит прошедших соответствующую подготовку людей, которые вместе со мной раскроют заговор.

Он подергал себя за правый ус.

— Нет, к нему лучше не обращаться. Его будет трудно убедить, да и дело это входит в компетенцию Форин Офис[10]. Напишу-ка я своему крестному, сэру Уолтеру Балливанту. Он является непременным секретарем Форин Офис.

Под мою диктовку он написал письмо, в котором просил принять своего знакомого Твиздена (было решено, что мне пока лучше выступать под чужой фамилией) по очень важному делу 10 июня. Верительной грамотой Твиздену, то есть мне, должны были служить слова «Черный камень» и насвистываемая мелодия песенки «Аннилора».

— Между прочим, — сообщил мне сэр Гарри, — мой крестный живет сейчас в своем деревенском доме в Уитсунтайде. Это недалеко от Артинсвелла. Что собираетесь делать дальше?

— Мы с вами одного роста. Подарите мне какой-нибудь свой заношенный костюм и дайте карту этой местности. Если сюда явится полиция, то покажите им сгоревший автомобиль. Если они установят, что я был с вами, то скажите им, что я отправился на юг.

Он все сделал, как я просил. Взглянув на карту, я продумал примерный маршрут. Я должен был двигаться, избегая густонаселенные районы, и в конце концов выйти к железной дороге. Затем я сбрил свои усики и немного подремал, сидя в кресле.

В два часа ночи сэр Гарри разбудил меня. Я получил от него в подарок старый велосипед.

— Сразу, как выедете за ворота, поверните направо. Поедете по тропинке через хвойный лес. К рассвету вы доберетесь до холмистой местности. Здесь у пастухов вы будете жить в такой же безопасности, как будто сбежали в Новую Гвинею, — напутствовал он меня.

Я сел на велосипед и поехал под черным звездным небом навстречу рассвету.

Глава 5

Дорожный рабочий

В восьмом часу я поднялся на один из холмов, чтобы оттуда посмотреть, в какую сторону мне двигаться дальше.

Позади осталась дорога, зажатая обступившими ее холмами, впереди расстилалась примерно на две-три мили болотистая равнина. Слева, то есть на юге, синели горы, где я надеялся найти свое спасение; справа, то есть на севере, видны были холмы, похожие на круглые торты. Я обернулся и посмотрел назад, на восток: там, за дорогой начинались луга и посреди них затерялась хижина, из трубы которой шел дымок, единственный признак, свидетельствующий о том, что местность была обитаема.

Я глубоко вздохнул, наслаждаясь утренней тишиной, которую нарушали только крики ржанок, и вдруг почувствовал неприятный холодок в груди, потому что услышал зловещее стрекотание мотора. Только сейчас до меня дошло, что я, в сущности, попал в ловушку: даже мальчик-с-пальчик не смог бы здесь спрятаться. Летевший с востока самолет начал снижаться, делая круги, точно ястреб, выслеживающий добычу. Наконец, он пролетел надо мною так низко, что я увидел пилота и сидящего за ним человека с биноклем. Затем самолет опять набрал высоту и улетел назад, на восток.

Я сел на землю и глубоко задумался. Меня обнаружили и, значит, скоро я буду окружен. Наверняка у них достаточно людей, чтобы поймать меня. «Что касается велосипеда, — размышлял я, — то его придется бросить. Уверен, наблюдатель его заметил. Пусть мои враги думают, что я еду на нем по дороге. У меня сейчас только два выхода: идти либо на юг, либо на север. Брошу-ка я монетку. Если — орел, пойду на север, если решка — на юг». Выпал орел. Но прежде чем спускаться на дорогу, я еще раз осмотрелся. Очень далеко по дороге с юга приближалась черная точка. «Автомобиль, — догадался я, — но он от меня на расстоянии пяти-шести миль, и у него впереди несколько подъемов и спусков, так что у меня есть время. А хорошо бы сейчас обзавестись шапкой-невидимкой!» Я спустился с холма. Отойдя метров двадцать от дороги, утопил велосипед в небольшом болотце и что есть духу побежал по дороге.

Выйдя из-за поворота, я увидел кучу щебня и рабочего с кувалдой, который за то время, пока я к нему шел, взмахнул кувалдой всего один раз. Он бросил кувалду, едва я с ним поравнялся, и зевнул.

— Будь проклят тот день, когда я из пастуха стал рабочим, — очень громко, вероятно, в надежде, что его услышит мир, заявил он. — Когда пасешь овец, то сам себе хозяин, а когда бьешь камень, ты раб только что без цепей. Господи Боже мой, как чертовски болит голова, — вдруг закончил он.

«Презанятная фигура, — подумал я, — Моего роста, не брился, наверное, уже неделю. Сутулый и в больших роговых очках, как у профессора».

— Может, заболели? — с лицемерной озабоченностью спросил я, хотя прекрасно видел, в чем дело.

— He-а, — ответил малый, — свадьба была вчера. Дочка моя Мерран вышла замуж. Девки и парни всю ночь танцевали, а мы налегли на напитки. Чтоб я еще мешал красное с белым!

Я подтвердил, что это очень опасно для здоровья и посоветовал ему отлежаться.

— Легко сказать, — с тоской, как о чем-то несбыточном, сказал он, — да трудно сделать. Наш новый дорожный мастер должен появиться здесь с минуты на минуту. Если я уйду домой, то вылечу с работы, а если останусь, то все равно вылечу, потому что он увидит, что я пьяный.

И тут меня осенило.

— Он знает тебя в лицо? — спросил я.

— Нет, конечно. Он всего как неделю сменил старого мастера. У него машина. Он на ней объезжает участки.

— Где ты живешь?

Он показал рукой в ту сторону, где я видел у ручья дом, из трубы которого шел дымок.

— Ну так иди себе с миром и дрыхни, пока не проспишься, — сказал я, — Я за тебя сделаю всю работу и поговорю с мастером.

Он с минуту смотрел на меня, тупо соображая, что бы все это значило, потом его лицо расплылось в пьяной улыбке.

— Считай, парень, что я твой должник, — заверил он меня с той искренностью, какую можно встретить только у пьяных рабочих, — Камень тебе пока бить не надо, щебенки достаточно. Возьмешь тачку и отвезешь щебенку вон на тот участок, — он показал рукой. — Разбросай ее там, потом займись обочинами. Меня зовут Александр Тернбулл, я на дороге работаю уже семь лет, а до этого двадцать лет пас овец. Друзья зовут меня Спеки[11], но я на них не обижаюсь, потому что у меня плохое зрение. Когда будешь говорить с мастером, то обязательно называй его «сэр». Они это очень любят. Ну пока, я к вечеру обязательно вернусь.

— Слушай, — сказал я, — чтобы все было, как у людей, мне ведь надо переодеться. Давай снимай рубашку. Я надену твои очки, чтобы потом мастер узнал тебя.

Он подчинился. Я отдал ему пиджак, жилетку, рубашку, натянул на себя клетчатую, пропахшую потом рубашку, нахлобучил на голову его засаленную кепку и пожал ему руку. Он в одной майке поплелся домой, держа под мышкой сверток с моей одеждой. Он заметно повеселел, вероятно, рассчитывая сразу же опохмелиться.

Как только он скрылся за поворотом, я немедленно приступил к завершению маскарада — я очень боялся, что мои друзья могут появиться, когда я еще не войду в роль. Прежде всего я закатал рукава рубашки, чтобы были видны мои загорелые, жилистые руки. Затем я измазал дорожной пылью шею, лицо и руки. Пришлось особо заняться ногтями — я побил их камнями, чтобы было видно, что я действительно работаю в каменоломне. Позаботился я и о глазах, потерев их грязными руками — надо было, чтобы они стали красными от пыли. Кроме того, я испачкал в дорожной грязи брюки и засучил их до колен. Последнее, что я сделал, это долго колотил свои ботинки о камни, чтобы придать им поношенный вид.

Сверток с сэндвичами, которыми меня снабдил сэр Гарри, остался в кармане пиджака, и это было бы равносильно, в данном случае, потере любимого существа, но, к счастью, мистер Тернбулл оставил мне свой завтрак, завернутый в большой красный платок. Я с удовольствием съел пару лепешек с сыром, запивая их холодным чаем. В палатке была также сложенная вчетверо местная газета. Видимо, мистер Тернбулл иногда почитывал прессу, если у него не болела голова. Я развернул газету и положил ее демонстративно на землю, придавив камнем.

Взяв тачку, я в несколько приемов отвез щебенку на другой участок, потом привез из каменоломни, находившейся неподалеку, новую партию камня.

Я вспомнил, как один мой знакомый, принимавший участие в любительских спектаклях, говорил мне: «Чтобы войти в роль надо совершенно забыть все, помимо нее, и вообразить себе, что вы на самом деле тот персонаж, которого играете». Поэтому я представил себе, что живу в хижине у ручья, что после тяжелой работы на дороге и в каменоломне я люблю поесть и выпить с устатку стаканчик дешевого виски, а потом завалиться спать на сеновале, что ночью мне снятся холмы и овцы, которых я пас двадцать лет.

Я возил камни, махал кувалдой, и скоро пот залил мне лицо, и я уже стал считать часы, когда кончится моя, то есть мистера Тернбулла, смена. Прилетела цапля и принялась ловить рыбу в ручье, совершенно не обращая на меня внимания, как будто я был не живой человек, а камень. И вдруг из-за поворота показалась машина, дешевенький фордик, за рулем которого сидел круглолицый молодой человек в шляпе.

— Здравствуйте, — сказал он, протягивая мне руку. — Вы Александр Тернбулл? А я ваш новый мастер. Вы живете где-то неподалеку и взяли подряд на ремонт дороги от Ледловира до Риггса? Ну что ж, мне нравится, как вы работаете, Тернбулл. У вас, по-моему, есть к этому талант. Переходите на другой участок, а на этом подравняйте края. Я к вам еще заеду на днях. Будем считать, что познакомились. До свидания.

«Ну что ж, такой ценитель, как дорожный мастер, ничего не заметил», — не без гордости думал я и надеялся, что и другим зрителям мое исполнение понравится. Где-то в одиннадцатом часу мимо проехал булочник, и я купил у него пачку имбирного печенья и сунул ее в карман брюк. Потом пастух прогнал по дороге стадо овец и нарушил мои философские раздумья вопросом:

— А куда делся Спекки?

— Заболел. У него начались желудочные колики, — отвечал я, и пастух пошел дальше.

Шел уже первый час, когда мимо меня проехал большой черный автомобиль и остановился метрах в десяти от меня. Из него вышли трое мужчин и направились ко мне. У них был скучающий вид, словно они прогуливаются после долгой поездки. Двое из них походили на тех, что были в гостинице, третий был в бриджах и клетчатой куртке — не то ветеринар, не то небогатый фермер — но в глазах его я заметил настороженность.

— Добрый день, — сказал он. — Я вижу вам эта работа не в тягость.

Я, еще когда автомобиль только проехал мимо меня, постарался сделать вид, что мне наплевать, кто тут ездит или ходит. Теперь же я выпрямился, потер поясницу обеими руками и, смачно сплюнув прямо перед собой, уставился на него.

— Есть работа лучше, есть работа хуже, — начал я, точно простоватый малый, который думает, что он себе на уме. — Вот вы, к примеру, раскатываете на машине, сидя на мягких сиденьях. Была бы моя воля, я бы всех, кто ездит на машинах, заставил чинить дороги, ведь это они их разбивают.

Человек в бриджах посмотрел на газету и сказал:

— А вы, значит, интересуетесь, новостями?

— Новостями? — переспросил я. — Газета-то за прошлую субботу. Все эти новости уже протухли.

Человек в бриджах нагнулся и, взяв газету в руки, посмотрел на дату. Потом положил ее на то же место, придавив камнем. Вдруг длинный малый из тех двоих, что были в гостинице, сказал по-немецки, чтобы он обратил внимание на мои башмаки.

— Какие на вас модные башмаки? — заинтересовался он, — Такие местный сапожник, я думаю, не сошьет?

— He-а, — сказал я, — Мне их подарил в прошлом году один джентльмен, который охотился в наших местах. Как же его звали-то?

Я стал скрести всей пятерней затылок.

Опять длинный малый сказал по-немецки, что все в порядке, пора ехать. И тот, что в бриджах, задал мне последний вопрос:

— Сегодня рано утром никто не проходил или, может быть, проезжал на велосипеде мимо вас?

Было очень большое искушение сказать: «Он проехал мимо меня рано утром», но я сдержался и, почесав опять в затылке, отвечал:

— Кто ж его знает? Я, правду сказать, сегодня маленько запоздал. Дочь у меня замуж вышла. Ну мы, значит, и засиделись. Булочник проезжал, это точно, да еще пастух прошел с овцами. Больше никого не видел, жельтмены.

Тот из двоих, что поменьше ростом, дал мне сигару. Я понюхал ее, опять же принимая дурацкий вид: «Мол, курили и мы сигары. Толк в них знаем». Все трое пошли к машине, и она скоро исчезла из вида. Сердце у меня прыгало от радости, но я продолжал махать кувалдой. И правильно сделал, потому что минут через десять машина вернулась и один из них помахал мне рукой. «Да, с этими ребятами надо держать ухо востро», — подумал я.

Я еще немного поработал, потом доел остатки завтрака. Мистер Тернбулл все не возвращался, и я возблагодарил милосердное Провидение, потому что — вернись он — я был бы поставлен в очень трудное положение: вырваться сейчас из окружения я никак не мог. А я должен был вырваться из него во что бы то ни стало!

В пять часов вечера все оставалось по-прежнему. И я решил, что, как только стемнеет, пойду к дому мистера Тернбулла и затем буду идти всю ночь через холмы на север. И вдруг возле меня остановился роскошный автомобиль с большим багажником, и сидящий за рулем человек попросил прикурить. Господи, да ведь это же Мармадюк Джопли!

Это был один из брокеров, с которыми я имел дело по приезде в Лондон. Марми был известен снобизмом и раболепством перед титулованными особами. Он вечно разъезжал по своим знакомым и любил хвастаться, что провел уик-энд у лорда А. или лорда Б. В то же время это был законченный хам и негодяй, способный закатить скандал по любому поводу. Я обедал с ним раза два в клубе и больше уже не мог без тошноты глядеть на него. Я как-то спросил одного своего нового знакомого, почему никто не прибил Марми палкой, и тот ответил, что в Англии не принято жестоко обращаться с животными.

В два прыжка очутился я возле машины и, рванув дверцу, плюхнулся на сиденье.

— Привет, Марми! — выпалил я. — Какая приятная встреча!

Он здорово струхнул, потому что открыл рот и долго не мог его закрыть. Наконец, с трудом выдавил из себя:

— Какого черта? Кто вы?

— До того зазнался, что уже не узнает знакомых. Неужели не помнишь? Ханней, инженер из Родезии.

— Боже милостивый! Убийца! — прошептал он.

— Вот-вот. Сам понимаешь, мне ведь теперь терять нечего — что одно убийство, что два. Поэтому делай то, что я сейчас скажу.

Я надел его шикарное кожаное пальто, модное кепи и, натянув перчатки, сел за руль. Из придурковатого рабочего я в один миг превратился в шикарного туриста. Засаленная фуражка мистера Тернбулла теперь красовалась на голове Марми, и, как ни странно, этот сноб даже не пикнул.

С трудом развернув машину, я поехал назад, на север. Я надеялся, что наблюдатели ничего не заметят.

— Сидите, мой друг, тихо, — сказал я Марми, — и не рыпайтесь. Не то я вынужден буду причинить вам боль, может быть, даже свернуть вам шею. Savez?[12] Ваша машина нужна мне на некоторое время, а потом можете катиться на ней ко всем чертям.

У машины был чудесный, почти бесшумный ход, и мы летели на ней, как стрела, мимо холмов и деревень. Я заметил в двух местах слоняющихся вдоль дороги людей. Один из них даже приветствовал меня, я тоже помахал ему рукой.

Когда начало темнеть, я свернул на проселочную дорогу. Мы проехали какую-то деревеньку, потом ферму и несколько разбросанных по склонам холмов хижин. Последний закатный луч блеснул в болотной луже и погас. Я развернул машину и отдал Марми пальто, кепи и перчатки.

— И от козла бывает польза, — сказал я. — А теперь убирайтесь и не забудьте обратиться в полицию.

Красные хвостовые огоньки исчезли в вечерней тьме, и я глубоко задумался. Пусть я не убийца, как думают Марми и полиция, но уж наверняка плут и обманщик, катающийся на чужих машинах.

Глава 6

Лысый археолог

Я решил заночевать у подошвы огромного валуна, где пышно разросся вереск. Поужинав имбирным печеньем, я забрался в гущу кустарника и свернулся калачиком. Было зверски холодно и очень хотелось курить — кисет с табаком и трубка остались вместе с записной книжкой у Тернбулла. Слава Богу, пояс был на мне, а значит, и деньги. В общем-то, мне пока грех было жаловаться на судьбу. Игра в прятки проходила с моим явным преимуществом: молочник, молодой человек, желающий стать писателем, сэр Гарри и, наконец, пьяница-рабочий и идиот Марми — все они были моими сообщниками, которые помогли мне оставить моих преследователей с носом. Дай Бог, чтобы все так же хорошо шло и дальше!

Трудно заснуть, когда после такого дня вы поужинали лишь пачкой печенья. Я вспомнил, как читал недавно в одной газете, что покончивший с собой еврей-банкир, был «хорошо упитан», и подумал: «Когда найдут мой труп, то ни один писака этого не напишет». Вспомнились мне жареная колбаса и глазунья с нежно-розовой ветчиной, подаваемые на завтрак Паддоком, от которых я воротил нос. Вспомнились фирменные котлеты в клубе и дымящийся бифштекс с квартой пива на столике в портерной. Последнее, что я созерцал, прежде чем провалиться в бездну сна, был, помню, кролик, тушенный в горшочке…

Я с трудом расправил свои члены — так я закоченел от холода. Видимо, солнце только что взошло, потому что небо было еще серым. Я приподнялся на руках и посмотрел вниз: там по склону холма поднимались вверх люди. «Марми действительно не терял времени даром», — подумал я, быстренько надел башмаки и в мгновение ока зашнуровал их.

Обогнув валун, я стал пробираться ползком вверх по небольшой ложбинке. Добравшись до вершины холма, я посмотрел вниз: мои преследователи еще не дошли до валуна. Скрывшись за гребнем, я пустился бежать вниз по склону и начал взбираться на следующий холм, как вдруг услышал крик — меня заметили. Самый крайний в цепи человек кричал и показывал в мою сторону рукой. Я взобрался на вершину следующего холма и, скрывшись за гребнем, лег на землю и стал ждать. Через несколько минут я перебрался ползком через гребень и побежал вниз по тому же пути, по которому уже шел. Когда я, наконец, остановился, то очень обрадовался: мои преследователи двигались в ложном направлении.

«Что теперь будем делать?» — задал я себе вопрос, потому что совершенно не знал местности, а мои преследователи были, скорее всего, нанятые полицией охотники или пастухи. Как говорится, нет худа без добра: все эти пробежки разогнали кровь в моем закоченевшем было теле и физически я себя чувствовал великолепно. Подумав, я решил двигаться по гребню водораздела. Этот путь был наилучшим потому, что меня и преследователей разделяла глубокая лощина, которую они не скоро преодолеют. На это им потребуется как минимум двадцать минут. Когда я взобрался на гребень, то опять кто-то из них увидел меня и закричал, в ответ я помахал ему рукой: удивительно, но я не чувствовал страха; мне казалось, что я снова маленький мальчик и играю с приятелями — они волки, а я заяц. Впрочем, мое настроение несколько ухудшилось, когда я увидел, что пять человек отделились от остальных и стали двигаться параллельно моему курсу: очевидно, хотели меня окружить. Я быстро спустился с гребня и побежал по направлению к болоту. Я пересек его и вышел к земляной дамбе. Пробежав по ней метров сто, я выбежал на дорогу. Мои преследователи все еще не достигли гребня водораздела, и я вдруг почувствовал, что мне улыбается удача: дорога обычно ведет к человеческому жилью.

За поворотом дороги я увидел купы деревьев. «Будет лучше, если я сойду с дороги и стану пробираться через кустарник вдоль берега ручья», — решил я. Ручей бежал справа от дороги. Как только я это сделал, на гребне водораздела показались фигурки моих преследователей. С этого момента я уже больше не оглядывался: я бежал по кустарнику, а там, где встречались открытые места, пробирался ползком. Вскоре я вышел к сарайчику, в котором хранились торфяные брикеты, за ним была поляна, заросшая травой, на которой правильными рядами росли молодые елочки. Я пересек поляну и увидел слева от себя примерно в двухстах метрах дом. Перейдя по мостику ручей, я вышел на лужайку перед домом.

Неожиданно прямо у меня из-под ног из густой травы вылетела тетерка — я очень удивился, потому что эти птицы никогда не живут рядом с человеком. Дом представлял собой обычный, побеленный известкой коттедж небогатого фермера. Слева к нему была пристроена веранда. Мне показалось, что там кто-то стоит и наблюдает за мной. Под окнами веранды была клумба, на которой росли чахлые рододендроны.

Я прошел по усыпанной гравием дорожке к раскрытым дверям веранды. Вся стена напротив окон была уставлена книгами, книжные шкафы были видны и в другой комнате, дверь в которую была открыта. Перед книжными полками стояли стенды: там под стеклом, как в музее, лежали монеты и какие-то камни. За большим двухтумбовым столом на коротеньких, изящно вырезанных ножках слева от окна сидел пожилой человек, похожий на мистера Пиквика. У него было полное, круглое лицо и огромная лысина, блестевшая, как бильярдный шар. Сидевшие на самом кончике носа очки с очень большими стеклами, казалось, вот-вот упадут на стол. Перед ним лежало несколько листов бумаги и две раскрытые книги. Увидев меня, он вопросительно поднял брови, но ничего не сказал.

Мне, конечно, надо было перевести дух. Да и что бы я мог сказать? Кроме того, мне не понравился острый, словно бы всезнающий, взгляд этого человека. Я нагло смотрел ему в лицо и молчал.

— А вы, мне кажется, немного запыхались, мой друг? — с расстановкой проговорил он вдруг.

Я кивнул головой на окно: в просеках между елочками замелькали фигурки людей. Лысый взял в руки бинокль и долго смотрел в него.

— Не в ладах с законом? Ну хорошо, хорошо, обсудим это дело за чашкой чая. Терпеть не могу, когда мое уединение нарушают грубые и глупые полицейские. Пройдите в мой кабинет. Там вы увидите две двери: откройте левую и захлопните ее за собой. Вы будете в  полной безопасности, — закончив, он кивнул мне и, взяв авторучку, начал что-то писать на листе бумаги.

В похожей на камеру комнате с маленьким окошечком под самым потолком пахло какими-то химикалиями. «А что если полицейские начнут обыскивать дом?» — подумал я. Но отбросил эту мысль и стал думать о том, как гостеприимный хозяин угостит меня яичницей с беконом. Томительные минуты ожидания были, наконец, прерваны звуком щелкнувшего замка — дверь моей камеры распахнулась.

Я вышел из нее в залитую солнцем комнату, которую лысый называл своим кабинетом. Он сидел в глубоком кресле и внимательно смотрел на меня.

— Ушли? — спросил я.

— Ушли, — подтвердил он. — Я убедил их, что вы скрылись в холмах за моим домом. Я не мог допустить, чтобы полиция арестовала человека, которым я восхищаюсь. Чудесное сегодня утро, мистер Ханней, не правда ли?

И, сказав это, он вдруг на секунду закрыл глаза. В то же мгновение я вспомнил слова Скаддера о страшном человеке, у которого веки, как у ястреба, и понял, что я попал из огня да в полымя.

В следующее за этим мгновение я уже готов был броситься на негодяя и задушить его, но он, видимо, предвидя это, понимающе усмехнулся, — вторая дверь открылась и из нее вышли два молодца с пистолетами в руках. «Ваша взяла, — подумал я, — но ведь не все еще потеряно. Вы знаете меня по имени, но не знаете в лицо».

— Вы несете околесицу, — грубо заявил я. — Не знаю я никакого Ханнея. Меня зовут Эйнсли. Нед Эйнсли.

— Вот как? — улыбнулся лысый, — Я думаю, с именами у вас все в порядке. Меня такие пустяки не интересуют.

Я решил гнуть ту же линию, сделал несчастное лицо и жалостным голосом сказал:

— Да черт с вами! Выдавайте меня полиции, только знайте — это подло. И зачем я сунул нос в эту проклятую машину. Нате, подавитесь, — я сунул руку в карман и шагнул к столу, бросил на стол четыре соверена.

— Нет, полиции мы вас выдавать не собираемся, — улыбнулся лысый. — Нам надо уладить с вами кое-какие дела, мистер Ханней. Вы так много знаете, но актер вы все-таки посредственный.

Сказано это было как-то уж слишком самоуверенно, и я заподозрил, что у него оставалось еще небольшое сомнение на мой счет.

— Да хватит вам резину жевать! — взорвался я, — Два дня полицейские ищейки гоняются за мной из-за того, что я взял в разбитой машине деньги. Да провались все пропадом! Вяжите меня и выдавайте полиции! Мне теперь все равно.

Мне показалось, что лысый колеблется.

— Будьте добры, расскажите мне, что вы делали в течение последних трех дней? — спросил он.

— Ты даешь, начальник, — сказал я. — Я не жрамши два дня, а тебе рассказы рассказывай. Ты бы лучше покормил меня, начальник.

Должно быть, на сей раз я убедил его. Он махнул рукой, и один из молодцов ушел и вскоре вернулся с кружкой пива и куском пирога. Естественно, я накинулся на него с жадностью, чавкая и сопя, как и подобает Неду Эйнсли. Как бы невзначай, лысый вдруг заговорил по-немецки, но я сделал вид, что ничего не понял.

Я рассказал, что плавал матросом на одном торговом судне. Неделю назад судно приплыло из Архангельска в Лейт, и я был списан с корабля за пьянку. Денег у меня не было и я пошел пешком в Вигтаун, где живет мой брат. И вот однажды я увидел большую машину, которая свалилась в овраг. Я пошел посмотреть, нет ли там чего, и нашел на сиденье три соверена и еще один на полу. Когда я после этого зашел в булочную, то женщина, увидев монету, закричала: «Полиция! Полиция!» Я убежал, но вскоре полицейские чуть было не схватили меня, когда я умывался после сна в ручье. Пришлось бежать, оставив им куртку.

— Вот так-то, начальник, — закончил я. — Если бы вы нашли эти деньги, к вам бы никто не придрался. А на бедного Неда всегда все шишки валятся.

— Здорово врете, Ханней, — ухмыльнулся лысый.

— Ну ты и дурак, начальник, — заорал я, — Я ведь тебе сказал, что я Нед Эйнсли, что не знаю никакого Ханнея. Чего ко мне пристал, как банный лист к заднице? — И тотчас же сбавил тон и опять жалостным голосом закончил: — Спасибо, что покормил, начальник. Отпусти ты меня теперь, Христа ради?

Я заметил, что лысый почти готов мне поверить.

— К сожалению, немедленно я этого сделать не могу. Если окажется, что вы тот, за кого себя выдаете, то уйдете отсюда целым и невредимым. В противном случае, ваши прекрасные глаза не увидят больше белого света.

Он позвонил, и в кабинет вошел слуга.

— Чтобы через пять минут машина была готова, — приказал он, — К обеду я жду гостей. Поставьте на стол еще три прибора.

Потом он посмотрел на меня, и — честно признаюсь — у меня душа ушла в пятки. Было в этом взгляде что-то такое холодное, злобное и дьявольски нечеловеческое, что-то похожее на взгляд змеи, что у меня вдруг дрогнули колени и мне захотелось во всем признаться и прекратить борьбу (я потом решил, что этот человек обладал какими-то особыми психическими свойствами, умел подавлять чужую волю и способность рассуждать), но сцепил зубы и выдержал этот взгляд.

— Ты обязательно проиграешь, начальник, — сказал я.

Лысый ничего мне не ответил и обратился по-немецки к малому с пистолетом, назвав его Карлом: приказал отвести меня и запереть в кладовой до его приезда. Он сказал, что они отвечают за меня головой.

Малый ткнул меня пистолетом под ребро, и мы пошли через кухню.

В кладовой было темно, хоть глаз выколи. Я стал ощупью пробираться вдоль стены, натыкаясь на какие-то ящики, мешки и бочки. В углу я обнаружил скамью от школьной парты.

Я сел на нее и погрузился в невеселые размышления. Через час, другой лысый привезет сюда тех трех мерзавцев, которые вчера допрашивали меня на дороге. Естественно, они узнают меня. Быть может, свяжутся с Тернбуллом, а быть может, и нет. Во всяком случае, было ясно как день, что живым я отсюда не выйду. Я не Скаддер и не обладаю его несгибаемым мужеством. Но бешеная, черная ненависть, которая сжигала меня сейчас, была хорошей ему заменой. Пусть эти негодяи расправятся со мной, но и им это недешево обойдется — я постараюсь дорого продать свою жизнь. Сидя в темноте и вдыхая сырой, затхлый воздух кладовой, я пожалел, что не сдался в руки полиции. Они меня, по крайней мере, хотя бы выслушали. Впрочем, у этого лысого скота, наверное, прекрасные отношения с местной полицией. А может быть, у него есть письмо от какой-нибудь важной шишки из правительства, в котором говорится, что местные власти должны оказывать ему всяческое содействие. Кто не знает, как тупоголовы государственные мужи доброй старой Англии!

Я так разозлился, что встал со скамьи, и решил осмотреть кладовую. В ней имелись окна, но на них были глухие ставни с замками. Взломать их руками я, конечно, не мог. С улицы донеслось кудахтанье наседки. Я пошел дальше, натыкаясь на мешки и ящики. И вот на третьей стене я вдруг обнаружил ручку встроенного в стену шкафа. Я подергал за нее — дверцы не открывались. Я повернул ручку изо всей силы и дернул на себя. Раздался громкий треск, и я испугался, что сейчас откроется дверь и войдут мои часовые, шаги которых я иногда слышал за дверью. С бьющимся сердцем я ждал самого худшего, но нет, все обошлось.

Я стал шарить руками по полкам и вдруг — о чудо! — обнаружил карманный фонарик. Он, к счастью, работал. На полках стояли бутылки с жидкостями и картонные коробки с порошками — вероятно, химикалии для каких-то непонятных экспериментов. Здесь были также несколько мотков медной проволоки, большой рулон клеенчатой материи, коробочка с детонаторами и толстый клубок запального шнура. На другой полке стоял большой картонный ящик, внутри которого оказался деревянный ящик поменьше. Мне с большим трудом удалось его взломать. Там оказались небольшие, примерно с ладонь, продолговатые брусочки серого цвета. Вещество, из которого они были сделаны, легко крошилось и было кисловато на вкус. Хотя я и не участвовал во взрывных работах, но я был горным инженером, причем достаточно опытным, чтобы сказать, что это лентонит.

К сожалению, я никогда не присутствовал при взрывах и поэтому знал, как это делается, лишь теоретически. А сейчас было очень важно знать, каким количеством вещества можно взорвать дом, а каким взломать дверь кладовой. Кроме того, оставался открытым вопрос, что находится в ящиках и мешках, стоящих возле стен. Что если тоже взрывчатые вещества. Если они сдетонируют, то и я, и мои тюремщики взлетим на воздух, а на месте дома образуется здоровенная воронка. Но, с другой стороны, если я не воспользуюсь этой счастливой случайностью, то вечером мой труп закопают на той поляне с елочками.

Я разломил брусок пополам и, соединив шнур с детонатором, прикрепил его к бруску. Затем положил брусок под дверь в небольшую выбоину в каменном полу. У меня в кармане оставалась одна картонная спичка, которую я берег на самый крайний случай. Я лег в угол, под скамейку, чиркнул спичкой и, поднеся ее к запальному шнуру, смотрел, как огонек побежал по нему, приближаясь к двери. Я закрыл голову руками и в тот же миг кладовая осветилась яркой вспышкой. Нестерпимая боль резанула мне уши, и я потерял сознание…

В кладовой клубился густой зеленовато-желтый дым. Ставни были сорваны и дым выходил через выбитые стекла на улицу. Я зажал рукой нос, чтобы не вдыхать этот противный, вызывающий тошноту дым, и, пошатываясь, точно пьяный, медленно пошел к дверному проему. Выйдя на улицу, я побрел сам не зная куда.

Я очнулся, споткнувшись о деревянный желоб, по которому текла вода. Умывшись и попив воды, я почувствовал себя немного лучше, но меня все еще поташнивало, и я не мог идти, не качаясь из стороны в сторону. Идя вдоль желоба, я пришел к мельнице. Она была заброшена, колесо не вращалось, лопасти его подгнили или были сломаны. Я с трудом пролез сквозь отверстие на оси колеса и свалился на устланный соломой каменный пол. При этом я порвал брюки, зацепившись за гвоздь.

Я поднялся по ветхой, кое-где уже сгнившей лестнице на чердак. Я слышал, как запищали испуганные крысы, и у меня вдруг закружилась голова. Я ухватился рукой за стропила и подождал, пока головокружение пройдет. Потом подошел к чердачному окну. «Горит разбойничье гнездо», — злорадно подумал я, увидев клубы дыма. Откуда-то, наверное, очень издалека, доносились крики.

Я подошел к другому чердачному окну и выглянул из него. Недалеко от мельницы стояла высокая, метров десять, голубятня. Сложенная из грубого камня, она тоже была полуразрушена. Я решил взобраться на нее. В том состоянии, в каком я сейчас находился, я не мог бы далеко уйти; на мельнице меня бы сразу нашли — не обнаружив мой труп, они, конечно, начали бы меня искать — ну а на голубятне я мог бы отсидеться, пока они будут разыскивать меня по лесам и болотам.

Сцепив зубы — у меня страшно болело ушибленное во время взрыва левое плечо, — я начал подъем на голубятню. Я очень боялся, что сорвусь и упаду на булыжник, которым была замощена площадка возле мельницы и голубятни. Помогали плети плюща, опутавшего башню, да расщелины, образовавшиеся от вывалившихся камней. Наконец, я перевалился через невысокий каменный парапет и долго лежал на полу, тяжело дыша. Потом я ничего не помню — со мной случился обморок.

Очнулся я от бивших мне прямо в лицо лучей солнца. Какое-то время я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Думаю, что причиной этого были усталость и ядовитый дым, которым я надышался. Доносившиеся откуда-то голоса заставили меня перевернуться на живот и подползти к щели в парапете. Возле дома стояли слуга с перевязанной головой и человек в рубашке с засученными рукавами и бриджах. О чем-то разговаривая между собой, они пошли к мельнице.

Вскоре я услышал, как один из них сообщил другому, что нашел на гвозде клочок ткани. Оба тотчас вернулись в дом и спустя несколько минут вновь направились к мельнице. Теперь вместе с ними шли еще двое. Одного я узнал. Это был мой толстый тюремщик. «Неужели второй убит во время взрыва?» — подумал я. У всех четверых в руках были пистолеты. Они долго возились в мельнице, потом вышли на площадку и стали дергать запертую дверь голубятни. Я очень боялся, что они выломают дверь, но они, споря о чем-то, ушли в дом.

К боли в плече теперь прибавилась мучительная жажда. Она была особенно невыносима, потому что я слышал как на землю капала вода из желоба. Сверху мне хорошо был виден ручей, который, по-видимому, питали ключи, начинавшиеся в покрытых хвойным лесом холмах.

Потом я видел, как из дома выехал автомобиль с двумя пассажирами и шофером, затем я увидел пробиравшегося на восток, к синевшим вдали холмам, человека на низкорослой лошадке. «Беспокоятся, куда это я делся», — с усмешкой подумал я.

Болотистая равнина, почти в центре которой стоял дом, имела скучный, непривлекательный вид, лишь справа от дома, почти на краю равнины видна была рощица, в которой росли березы, вязы и, главным образом, ели. Именно эту рощицу видел я, когда подходил к дому. Замечательным было то, что — и это можно было увидеть только сверху — в центре рощицы была небольшая поляна, идеальный аэродром для маленького спортивного самолета. В самом деле, только при взлете или посадке можно было установить, что тут есть аэродром, да и то если вы наблюдаете за местностью с помощью бинокля, находясь на каком-нибудь из окружающих холмов. Но у местных пастухов нет биноклей, а кроме них, здесь не было ни одной живой души.

И еще одно очень важное наблюдение сделал я, лежа на крыше голубятни: далеко на западе блестела голубая полоска. «Море», — догадался я и понял, каким образом эти люди получают помощь с континента. Мучаясь от жары и жажды, я молил сейчас Бога только о том, чтобы самолет прилетел, когда уже станет смеркаться, потому что иначе я попадал в руки негодяев.

Едва солнце скрылось за холмами, как я услышал треск мотора. Самолет опустился на лужайку, и из дома и в дом забегали люди. Потом стало совсем темно и все стихло. Подождав еще примерно с полчаса я начал спускаться. Самое ужасное было то, что из дома вышел кто-то с фонариком, но дойдя до мельницы вернулся обратно. Я все это время висел на стене голубятни, уцепившись за ветви плюща. Конечно, не все прошло благополучно: примерно, на высоте трех метров я сорвался и лежал какое-то время не двигаясь. Потом пополз к кустарнику, росшему позади дома. К счастью, я догадался, что дом окружен системой сигнализации. В одном месте под проводом была небольшая канавка. Я сполз в нее и, извиваясь, как уж, выбрался из опасного круга. Через несколько минут я вышел к ручью и смог утолить жажду и умыться. Не оглядываясь, быстрыми шагами уходил я от этого проклятого места.

Глава 7

Встреча на мосту

Я прошел, наверное, километров десять, прежде чем решил дать себе передышку. Ночь была темная, безлунная, и я шел по звездам, держа в уме карту, которую видел у сэра Гарри. Шел я очень медленно, потому что никогда еще не чувствовал себя так скверно, как сейчас. У меня разламывалась от боли голова, левая рука висела, как плеть.

Судя по карте, идя все время на юго-юго-запад, я должен был прийти к тому ручью, возле которого я встретил Тернбулла. До этого ручья, который был притоком какой-то речушки, впадавшей в Твид, мне надо было пройти километров тридцать, причем идти я мог только ночью, потому что вид мой был страшен: оборванный, в одной рубашке, с черным от действия взрывной волны лицом и красными глазами, я не мог не показаться любому богобоязненному человеку выходцем из адского пекла.

В голове моей давно сложился следующий план действий: взяв у Тернбулла одежду и, главное, записную книжку, идти к сэру Балливанту — доказательств шпионской деятельности этих негодяев у меня теперь было более чем достаточно. Если же я попадал в руки полиции, то теперь я рассматривал это как наименьшее из зол. Я надеялся убедить полицейских, что не я убил Скадцера.

Когда на востоке заалела полоска зари, я умылся водой ключа, бившего из крутого склона холма, и направился к хижине пастуха. Пожилая женщина, жена пастуха, была дома одна. Очевидно, приняв меня за беглого каторжника, она взялась за топор. Я попытался разуверить ее. «Нет-нет, — сказал я, — я совсем не то, что вы думаете. Я упал с обрыва и чуть не разбился». Она мне поверила, потому что я действительно еле передвигал ноги. Налив мне стопку виски, она усадила меня перед огнем очага, а затем поставила на стол крынку молока и положила несколько кусков хлеба. Она предложила промыть мне плечо, но я, поблагодарив ее, отказался.

Я отдал ей золотой. Она замахала руками и сказала, что не хочет брать такие деньги. Я стал горячо убеждать ее, что эти деньги заработаны честным трудом, и она взяла у меня соверен. Потом ушла за перегородку и вынесла мне почти новый плед. Я не знал, как его носят, и она мне показала. Завернувшись в него, я вышел из дома. Теперь я был похож на шотландца, каким его изображают на иллюстрациях к стихотворениям Бернса.

Погода изменилась, едва я прошел несколько километров — начал моросить противный, холодный дождик. Плед оказался очень кстати: завернувшись в него, я улегся на мягкий мох под нависшим надо мной обрывом и попытался забыться сном. В сумерках я вышел из своего укрытия, поужинав данной мне хозяйкой овсяной лепешкой и куском сыра.

Дождь продолжался, и потому я шел уже наугад. Я немного сбился с пути и, сделав крюк в десять километров, пришел уже под утро к дому Тернбулла. Густой туман окутал всю округу.

Я постучал в дверь. Спустя минуту она отворилась — на пороге стоял Тернбулл, трезвый, как стеклышко, и даже вполне прилично выбритый. Конечно, он не узнал меня.

— Кого это Бог ко мне принес в субботнее утро? — встретил он меня вопросом.

Я потерял счет дням и только теперь сообразил, что ради субботы он побрился надел белую рубашку. Приглядевшись, он все-таки узнал меня. Помогла, наверное, и его рубашка, которая все еще была на мне. Я был так измотан и уже очень болен, что ничего не сказал ему.

— Надеюсь, очки мои не потерялись? — спросил он.

Я достал очки из кармана и молча отдал ему.

— Ну заходи, странник, — сказал он. — Садись в кресло, обогрейся. Устал, наверное, как собака.

Я когда-то болел малярией и понимал, что болезнь вновь вернулась ко мне то ли потому, что я сутки был под дождем, то ли потому, что очень плохо питался и был отравлен взрывными газами. Тернбулл раздел меня и уложил на одной из широченных лавок, стоявших вдоль стен.

Десять дней он ухаживал за мной, как родной брат. Жена его умерла несколько лет назад, и теперь, когда дочь его вышла замуж, он остался один. Он каждое утро уходил на свою дорогу, заперев на замок дверь. Я оставался один. Если у меня был аппетит, то съедал лепешку и выпивал стакан молока. Вечером возвращался с работы Тернбулл и, посидев и покурив в углу, ложился спать.

Болезнь моя постепенно отступала, приступы лихорадки становились все более редкими и короткими. Может быть, благодаря высокой температуре стало заживать и плечо, хотя боль в руке все еще давала о себе знать. Через десять дней я стал вставать с постели, но был еще очень слаб и, походив по комнате, опять ложился на лавку.

За все это время Тернбулл ни разу не спросил меня, кто я и откуда. Принес только однажды двухдневной давности номер «Скотсмана» и вручил его мне. По-видимому, интерес к убийству на Портлен-плейс совершенно пропал, потому что в номере о нем ничего не говорилось.

Когда я почувствовал, что выздоравливаю, Тернбулл достал из шкафа мою одежду. Я спросил его, не обращался ли к нему кто-нибудь с вопросами по поводу моего выступления на дороге.

— Приезжал какой-то тип на машине, — рассказал Тернбулл, — похоже, что не англичанин, потому что я с трудом понял, что он говорил. Он спросил меня, кто вместо меня работал в тот день. Я сначала не хотел ему говорить, но он так ко мне привязался, что я в конце концов сказал, что вместо меня работал мой двоюродный брат.

Я с каждым днем чувствовал себя все лучше, но лишь к 12 июня крепко стоял на ногах и мог выдержать долгий пеший переход. В этот день приятель Тернбулла, некий Хислоп, перегонял скот в Моффат и мог взять меня с собой. Он зашел за мной рано утром. Я пытался уговорить Тернбулла взять пять фунтов, но он отказался и даже рассердился на меня. Все-таки мне удалось уговорить его взять деньги. Расстались мы довольно холодно. Я сказал, что обязан ему жизнью, он буркнул, что он тут ни при чем.

Хислоп оказался веселым малым, и мы проболтали всю дорогу. Я рассказал ему, какие цены на рынке в Галлоуэе. Он спросил меня, давно ли я занимаюсь торговлей, и я сказал, что недавно. Перегон скота очень медленное дело, и если бы я не знал, что остается всего только два дня до роковых событий, то я, конечно, наслаждался бы синим небом, зелеными лугами, чудной волнистой линией холмов, пением жаворонка и криком ржанок. Но неотвязная мысль, что из-за моей нерасторопности все может погибнуть, вертелась у меня в голове и портила все дело.

Мы пришли в Моффат уже под вечер. Я побежал тотчас на станцию и, узнав, что поезд на юг будет только в полночь, поужинал в какой-то грязной пивной и потом решил немного соснуть, потому что очень устал. Я поднялся на один из холмов и, найдя укромное местечко под обрывом, завернулся поплотнее в свой плед и заснул. Когда я проснулся, было уже очень темно, и я сломя голову помчался на станцию. Слава Богу, я прибежал вовремя — спустя минуту поезд тронулся.

Прокуренный вагон третьего класса показался мне уютным и милым. В Кру поезд пришел в четыре часа утра. Поезд на Бирмингем отправлялся только в шесть. В Рединг я прибыл в пятом часу, опять сделал пересадку и уже на местном поезде добирался до Артинсвелла.

На платформе было несколько человек, встречавших друзей или родственников, Но я не решился обратиться к ним с вопросами, потому что был уж слишком колоритной фигурой. Хотя уже начинало смеркаться и я не щеголял в своем клетчатом пледе, а свернул его и перекинул через левую руку, но все равно мой потрепанный пиджак, рваные брюки, да и сам я, худой, с длинными волосами человек, невольно обращали на себя внимание.

Я прошел через буковую рощу и спустился в долину. Воздух здесь был совсем не тот, что в Шотландии — от запаха цветущей сирени и каштанов кружилась голова. Дорога вывела меня к мостику через неширокую речку, заросшую белоснежными кувшинками. Чуть повыше моста стояла мельница. Шум воды на плотине показался мне чарующей музыкой, и я почти бессознательно начал насвистывать «Аннилору».

На мост поднялся рыбак. Он тоже насвистывал эту мелодию. Это был хорошо сложенный, высокий мужчина в поношенном, но добротном костюме и широкополой шляпе. С плеча его свисала холщовая сумка, в руках он держал удочку. Встав рядом со мной, он забросил удочку в реку, и мы вместе с ним уставились на поплавок.

— Вода в нашей речке чистая, как слеза, — сказал он, точно разговаривал сам с собой, и вдруг без всякого перехода обратился ко мне: — Посмотрите-ка вон туда. Видите в камышах черную точку. Ставлю четыре фунта против шиллинга, что это ирбис.

— Я ничего не вижу, — сказал я.

— Да посмотрите лучше! Вон там, где берег чуть выдается вперед. Видите?

— Теперь вижу. Я сначала подумал, что это черный камень.

— Вот-вот, — согласился он и, помолчав, начал опять насвистывать «Аннилору».

— Вы ведь Твизден? — спросил он вдруг, не отрывая глаз от поплавка.

— Нет, — сказал я и, спохватившись, тотчас добавил, — то есть я хотел сказать «да».

Я совершенно забыл о своих верительных грамотах.

— Хороший конспиратор ничего не должен забывать, — наставительным тоном сказал он.

Я повернул голову и впился в него глазами. Твердый с ямочкой посередине подбородок, высокий лоб с глубокими морщинами, ярко-синие глаза. «Вот, оказывается, кто теперь мой друг и союзник», — с облегчением подумал я.

— Это же позор, — сказал вдруг рыбак и, повысив голос, повторил, — да-да, позор, что такой человек, как вы, вынужден побираться, как нищий. Идемте со мной. На кухне вас сейчас покормят, но денег я вам все равно не дам.

По мосту проехала двухколесная бричка, и сидевший в ней молодой человек приветствовал моего собеседника. Когда бричка исчезла из вида, он смотал удочку и, показав рукой на белые каменные ворота в ста метрах справа от моста, сказал:

— Вот там — подойдете к заднему крыльцу — вас покормят, — и пошел по дорожке к воротам.

Я прошел к красивому двухэтажному особняку, стоявшему посреди лужайки, спускающейся под небольшим уклоном к реке. Цветник из чайных роз и кусты сирени довершали картину. Как и было сказано, я обогнул дом и подошел к заднему крыльцу. Суровый, точно судья, дворецкий уже поджидал меня.

— Пожалуйте сюда, сэр, — сказал он.

Мы прошли по коридору и затем поднялись по лестнице. Я оказался в прелестной комнате с видом на реку и лужайку. Повсюду были разложены принадлежности моего туалета: коричневый костюм из тонкой шерсти, рубашка, галстуки, бритвенный прибор и щетки для волос, две пары обуви.

— Сэр Уолтер, — пояснил дворецкий, — распорядился, чтобы я принес вам одежду мистера Реджи. Он считает, что она подойдет вам. Мистер Реджи бывает иногда здесь по уик-эндам. Следующая дверь по коридору — ванная. Воду я уже налил. Ужин через полчаса после удара гонга.

Я откинулся в кресле и подивился происшедшей, точно в сказке, перемене. Я подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Худой, желтый человек, обросший бородой, очень бедно одетый, в разбитых, давно нечищенных ботинках — не то бродяга, не то пастух. И вот, пожалуйста, приму сейчас ванну, побреюсь, надену на себя шикарный костюм и буду сидеть за одним столом с лордом, и мне будут прислуживать лакей и дворецкий.

Выйдя из ванной, я оделся во все новое — вещи были как будто на меня сшиты, — и зеркало отразило теперь довольно симпатичного молодого мужчину в дорогом костюме.

Красивый серебряный подсвечник стоял посреди накрытого круглого стола, за которым меня дожидался сэр Уолтер.

— Должен вам сказать, что будете ужинать с человеком, которого разыскивает полиция. И вряд ли что-нибудь меняет тот факт, что я абсолютно невиновен, — начал я.

— Ну-ну, будет вам, — улыбнулся хозяин, — не портите себе аппетит. Мы поговорим обо всем после ужина.

Ужин был превосходен, равно как и шампанское. На десерт был подан старый портвейн, и я так расхрабрился, что рассказал сэру Уолтеру об одной рыбе в реке Замбези, которая — если вы будете неосторожны — может обгрызть вам пальцы. Сэр Уолтер в свою очередь рассказал мне о своих достижениях: оказывается, он объехал с охотничьим ружьем почти полсвета.

Потом мы прошли в его кабинет, куда нам был подан кофе. Книжные полки вперемежку с охотничьими трофеями производили странное, но вместе с тем приятное впечатление, и я дал себе зарок, что когда-нибудь и в моем доме будет такой же кабинет. Когда после кофе мы задымили сигарами, мой хозяин вдруг сказал:

— Гарри писал мне, что вы имеете сообщить мне что-то весьма важное, мистер Ханней.

Наконец-то, с моих плеч свалилась давившая меня тяжесть! Я начал свой долгий рассказ с того, как встретил у своих дверей Скаддера. Когда я заговорил о Каролидесе и международной конференции, на губах сэра Уолтера промелькнула скептическая усмешка. Затем был молочник и гостиница в Галлоуэе, где я расшифровал записную книжку Скаддера.

— Она при вас? — озабоченно спросил он и удовлетворенно вздохнул, когда я достал ее из кармана и показал ему.

Не раскрывая пока содержания расшифрованных записей, я рассказал о встрече с сэром Гарри и о речах, произнесенных в Масоник-холле. Мой хозяин не выдержал и расхохотался.

— Гарри наверняка нес околесицу. Я его очень люблю, но у него голова набита всякой чепухой, которой его снабжает идиот-дядя. Продолжайте, мистер Ханней.

Я описал свое приключение на дороге, и он попросил меня более подробно описать людей в машине. Опять я вызвал его смех, когда рассказал, как захватил машину этого осла Джопли. Сэр Уолтер стал очень серьезен, когда я стал говорить о лысом человеке с глазами, как у ястреба. Наконец, мой рассказ был окончен.

Сэр Уолтер встал с кресла и прошелся по комнате. Потом, остановившись у камина, сказал:

— Выбросьте из головы мысль о полиции. Законы нашей страны будут вам защитой.

— Неужели полиция нашла убийцу? — воскликнул я.

— Нет, но в течение последних двух недель были установлены факты, которые позволяют вычеркнуть вас из списка подозреваемых.

— Интересно, почему? — удивился я.

— Скаддер был странный человек; с одной стороны — сумасшедший, с другой стороны — гений. Я был с ним знаком, он для меня кое-что сделал. С ним было трудно работать, потому что он любил все делать один. Он вообще не любил кому-либо подчиняться. Поэтому и не находился в рядах тех, кто занимается разведкой, о чем приходится сожалеть, потому что человек он был весьма способный. Он был одним из немногих мужественных людей, каких я знаю, и в то же время был нервным и капризным, как беременная женщина. Я получил 31 мая письмо от него.

— Как же так, — опять удивился я, — ведь он был убит 24 мая?

— На письме стоит штемпель от 23 мая. Письмо пришло ко мне через неделю, побывав сначала в Испании. Оттуда оно было переслано в Ньюкасл и уже затем попало ко мне. У него была мания заметать следы.

— О чем в нем говорилось?

— О том, что ему угрожает опасность, но сейчас он находится у друга, что он собирается написать мне еще до 15 июня. Видимо, он не думал, когда писал это письмо, что на другой день будет убит. Он не сообщал своего адреса, но в письме говорилось, что он живет недалеко от Портленд-плейс. По-видимому, это был намек на вас. Так что, побывав на дознании, я заключил, что вы были его другом. Я посетил Скотленд-Ярд и после наведенных о вас справок стало ясно, что вы не имеете к убийству никакого отношения. Когда я получил письмо от Гарри, стало ясно, почему вы были вынуждены бежать. В течение этой недели я ждал вас со дня на день.

Я поблагодарил его за все, что он для меня сделал.

— Давайте-ка посмотрим его записную книжку, — предложил сэр Уолтер.

Я объяснил ему, как закодирована информация, и он, к немалому моему удивлению, все очень быстро понял и, приступив к чтению, нашел в моей дешифровке пару ошибок, но в остальном я был абсолютно точен. И он, и я очень устали после двух с лишним часов напряженной работы. Помолчав, сэр Уолтер сказал:

— Мне очень трудно судить обо всем этом. Несомненно, что-то готовится и, быть может, послезавтра произойдут какие-то ужасные события. Но в целом все выглядит несколько мелодраматично. Кстати, Скаддер был романтиком и повсюду видел какие-то тайны, которые ему помогал раскрыть сам Господь Бог. Кроме того, он был начинен, как фаршированная рыба, всякого рода предрассудками: например, евреи действовали на него, как красная тряпка на быка, особенно, евреи-финансисты. Что же касается «Черного камня», по-немецки, значит, der Schwarze Stein, то это звучит как название какого-то дешевого романа. То же самое могу сказать о Каролидесе. Никто не собирается его убивать, и я думаю, он переживет и вас, и меня. Недавно он был с визитом в Берлине и Вене и так заигрывал с ними, что вызвал возмущение моего шефа. Нет, Скаддер здесь явно что-то напутал. Я охотно верю, что он напал на разветвленную шпионскую организацию, что она жаждет получить диспозицию наших военно-морских сил, но и только.

В кабинет вдруг вошел дворецкий.

— Мистер Хит звонит по междугородному телефону из Лондона. Он хочет говорить с вами, сэр Уолтер.

Через несколько минут он вернулся. Его лицо заметно побледнело.

— Господи, прости мне мое недоверие к покойному, — сказал он, — Сегодня в семь часов вечера Каролидес был убит выстрелом из револьвера.

Глава 8

«Черный камень» дает о себе знать

Глубокий, без каких-либо сновидений, сон освежил меня. Я спустился к завтраку и нашел сэра Уолтера сидящим за накрытым столом и занимающимся шифровкой телеграммы. По его лицу было видно, что он плохо спал эту ночь. Он жестом пригласил меня садиться.

— После того как вы ушли, надо было позвонить первому лорду адмиралтейства, потом министру обороны и договориться с ними, чтобы они вызвали Руайе на день раньше. Он прибудет в Лондон в пять часов вечера. В шифрованной телеграмме Руайе, занимающий должность заместителя начальника генерального штаба, будет фигурировать как Поркер[13]. Смешно, не правда ли? Я, впрочем, сомневаюсь, что эта мера будет эффективной: уж раз они знают о его визите, то наверняка узнают и о том, что он перенесен на день раньше. Я ломаю себе голову над тем, как они об этом узнали. Ведь только пять человек знали о его визите, а во Франции, вероятно, еще меньше, потому что там умеют хранить секреты.

— Но ведь диспозицию, наверное, можно изменить? — предположил я.

— Конечно, можно, — ответил мне сэр Уолтер, — но это очень и очень нежелательно. Она результат тщательной и долгой разработки и, конечно, можно что-то изменить, но в целом ничего уже сделать нельзя. Мне не дает покоя мысль, что нашим врагам известны все детали диспозиции, как будто они выкрали пакет с документами. И, конечно, они знают, что мы практически ничего не можем сделать.

— Надо увеличить охрану Руайе, пока он будет здесь с визитом, и сделать то же самое в Париже.

— Руайе приглашен на ужин к моему шефу, а затем у меня состоится совещание, на котором будут присутствовать Руайе, министр обороны сэр Артур Дру, начальник генерального штаба генерал Уинстенли, Уиттекер из адмиралтейства и ваш покорный слуга. Первого лорда адмиралтейства не будет на совещании, он болен. Уиттекер передаст Руайе бумаги, а затем он под охраной поедет в Портсмут, где его ожидает эсминец, на котором он прибудет в Гавр. И Уиттекер, и Руайе будут все время находиться под усиленной охраной, и я не понимаю, как наши враги могут перехватить документы. Я просто не нахожу себе места, а тут еще это убийство Каролидеса. Вся Европа сейчас — как разворошенный муравейник.

Когда мы вышли из-за стола, он спросил меня, умею ли я водить машину. Я ответил, что, приехав в Лондон, любил раскатывать на взятой напрокат машине по окрестностям Лондона.

— Ну вот и хорошо, — сказал сэр Уолтер, — поедете со мной в Лондон. Вы уже имели дело с этими людьми, так что я рассчитываю на вас. Наденьте кожаную куртку, чтобы все принимали вас за моего шофера.

Июньское утро было восхитительно. Вся природа цвела и благоухала. Быстро промелькнули чистенькие маленькие города и деревеньки, и вот мы уже мчались по пригородным улицам Лондона. Я остановил машину у подъезда дома на Куинн Анн-гейт ровно в половине двенадцатого. Дверь нам открыл суровый дворецкий, который прибыл сюда с ранним поездом.

Сэр Уолтер решил, что мы первым делом должны посетить Скотленд-Ярд. Мы были приняты сухопарым чопорным джентльменом с каменным лицом.

— Позвольте представить вам убийцу с Портленд-плейс, — начал сэр Уолтер.

На каменном лице появилась едва заметная улыбка.

— Я знаю, как вы любите сюрпризы, Балливант. Но мистер Ханней, которого вы мне, очевидно, представляете, уже не вызывает у нас того интереса, какой он возбуждал две недели назад.

— Мистер Ханней может рассказать вам много такого, что будет не только интересно, но и, я уверен, весьма поучительно. К сожалению, сейчас у него очень мало времени, но завтра он обязательно расскажет вам о своих приключениях. Мне бы очень хотелось, чтобы вы удостоверили, что власти не имеют к нему никаких претензий.

— Разумеется, вы свободны от каких-либо обвинений в убийстве, — обратился ко мне чопорный джентльмен, — Считайте, что ничего не произошло. Если хотите, можете снова поселиться в той же квартире. Но я думаю, вам это будет неприятно. Поскольку дело не дошло до суда, то, следовательно, ваша реабилитация не является необходимой. И, я думаю, вам это весьма и весьма выгодно.

— Имейте в виду, Мак-Гилливри, вы нам еще понадобитесь, — сказал сэр Уолтер на прощание.

Мы вышли на улицу, и здесь сэр Уолтер со мной простился.

— Обязательно приходите ко мне завтра. А пока постарайтесь, чтобы на вас не обращали внимания. Я бы на вашем месте лег в постель и отоспался.

Откровенно говоря, я не знал, что мне с собой делать. Три недели я прожил, постоянно подвергаясь опасности, и вот теперь я был свободный человек: иди куда хочешь, делай что тебе нравится. А мне было что-то невесело, как-то не по себе — не радовала меня эта свобода. Я зашел пообедать в «Савой». Все было прекрасно: и обед, и сигара, но всякий брошенный на меня взгляд мне был почему-то неприятен. «Может быть, потому, что я не могу отделаться от мысли, что все меня считают убийцей?» — думал я.

Выйдя из ресторана я взял такси и попросил отвезти меня на северную окраину Лондона. Часа два я бесцельно бродил по невзрачным улицам, трущобам и пустырям. Чувство беспокойства еще усилилось. «Руайе уже, наверное, высадился в Довере. Вскоре он вместе с сэром Уолтером и другими высокопоставленными лицами начнет обсуждать вопросы, имеющие жизненно важное значение, — думал я, — а меня, сообщившего им бесценную информацию, на это совещание не пригласили. Конечно, я не первый лорд адмиралтейства, не начальник генерального штаба, но, быть может, именно я могу предотвратить надвигающуюся опасность, помочь разгадать неразрешимую тайну?»

Я опять взял такси и вернулся в центр. Надо было как-то скоротать время, и я зашел поужинать в ресторан на Джермин-стрит. У меня пропал аппетит, я едва притронулся к еде, зато выпил почти всю бутылку бургундского. Но и прекрасное вино меня ничуть не развеселило — настроение у меня было по-прежнему паршивое. Напрасно голос разума говорил мне, что собравшиеся на совещание люди представляют цвет нации, что я не могу тягаться с ними ни в знаниях, ни в опыте, ни в умении решать трудные государственные вопросы. Второй голос все время шептал мне, что без моего участия все непременно погибнет, и мерзавцы из «Черного камня» одержат верх.

Когда стрелка часов подошла к половине десятого, я твердо решил идти в особняк на Куинн Анн-гейт. Пусть меня не примут, но зато совесть моя будет чиста — я сделал все что мог.

Я вышел из ресторана и пошел по Джермин-стрит. На углу Джермин-стрит и Дьюк-стрит стояла группа молодых людей. Несколько бездельников в вечерних костюмах, горячо обсуждающих, идти ли им в мюзик-холл или в театр. Один из них был мой старый знакомый, Мармадюк Джопли. Он узнал меня.

— Держите! Держите его! — заорал он. — Это же Ханней, убийца с Портленд-плейс!

Он схватил меня за руку, его приятели окружили нас. Конечно, мне следовало подождать спешившего к нам полисмена и все объяснить ему, но глупое лицо Марми и сжигающее меня нетерпение невольно подтолкнули меня на совершенно дурацкий поступок: я провел своей левой апперкот и был страшно рад, когда Марми рухнул на мостовую.

И тут они все бросились на меня. Я здорово отбивался и кое-кому из них попортил физиономию. Более того, я уверен: не вмешайся в это дело полисмен, я сделал бы из этих молодчиков одну большую отбивную, но полисмен схватил меня за руки, и драка прекратилась.

Лежащий на мостовой Марми выплюнул выбитый зуб и прошепелявил, что это Ханней, разыскиваемый полицией убийца.

— Да заткнись ты, идиот! — заорал я. — Я советую вам, констебль, обратиться в Скотленд-Ярд. Там обо мне знают, и вы получите большой нагоняй, если меня задержите.

— Не советую давать мне советы, молодой человек, — заявил полисмен, — Я видел, как вы ударили этого джентльмена. Вы ударили первым, и удар был очень сильный. Так что идемте со мной, а не то я надену на вас наручники.

Тупость полисмена и чувство невозвратимой потери времени довели меня до бешенства. Я свалил с ног полисмена, оттолкнул пытавшегося схватить меня молодого человека и опрометью бросился бежать по Дьюк-стрит. Я слышал за собой топот ног и свистки полисмена.

Я мчался, как заправский спринтер. Через минуту я уже был на Пэлл-Мэлл и повернул налево в сторону парка. У ворот Сент-Джемского дворца я столкнулся нос к носу с полицейским и, не раздумывая, свалил его с ног. Ловко увертываясь от проезжающих машин и экипажей, я перебежал Мэлл-стрит и пулей влетел в ворота парка. В такое время парк почти безлюден, и я, никого не встретив, вскоре прибежал к особняку на Куин Анн-гейт.

Улица была пустынна, у подъезда стояли четыре машины. Я нажал кнопку звонка и ждал, когда мне откроют.

— Я должен видеть сэра Уолтера, — выпалил я, когда дворецкий открыл дверь. — Речь идет о деле государственной важности.

Я никогда не забуду важной мины, с какой дворецкий выслушал меня и, ничего не сказав в ответ, впустив меня, закрыл дверь.

— Сэр Уолтер очень занят, сэр, и приказал никого не принимать. Я думаю, вам надо посидеть и подождать, когда он освободится.

Дворецкий провел меня в холл. Здесь стояло несколько кресел и в нише — телефон.

— Послушайте, — зашептал я на ухо дворецкому, — я попал в беду, за мной гонится полиция. Но я работаю на сэра Уолтера, поэтому скажите тем, кто будет меня спрашивать, что меня здесь нет.

Спустя несколько минут прозвучал долгий, требовательный звонок. Слышали бы вы, какую ледяную отповедь получил полисмен! «Вы знаете, куда вы пришли? Как вы посмели беспокоить такого человека?» — сурово вопрошал дворецкий. Никогда ни в одном спектакле я не слышал больше слов, произнесенных с таким достоинством. Я готов теперь молиться на этого человека.

Вскоре колокольчик прозвенел еще раз. Вошедший был, по-видимому, хорошо знаком дворецкому, потому что я больше не слышал его возмущенного голоса. Когда он проходил мимо меня, я сразу узнал его: прямой короткий нос, твердый властный взгляд синих глаз, сжатый рот и борода лопатой — вот черты лица, хорошо знакомые британцам по газетам. В комнату, где проходило совещание, вошел первый лорд адмиралтейства, который, судя по прессе, приложил так много усилий для модернизации нашего военного флота.

То и дело глядя на часы, просидел я в холле до половины одиннадцатого. Наконец, дверь отворилась и из кабинета вышел первый лорд адмиралтейства. Проходя мимо меня, он посмотрел в мою сторону. У меня подпрыгнуло сердце. «Этого не может быть, — подумал я, — но я его где-то видел. Где?» Я слышал, как дворецкий закрыл за ним дверь.

Я схватил телефонную книгу и стал лихорадочно листать ее. Потом набрал нужный мне номер. К телефону подошел слуга.

— Его светлость дома? — спросил я.

— Они полчаса назад легли спать, — ответил слуга, — Они себя плохо чувствуют. Если у вас что-то важное, сэр, то я могу оставить для них записку.

Я поблагодарил и, сказав, что это не срочно, повесил трубку.

Итак, моя интуиция не подвела меня: я оказался здесь вовремя. Я встал с кресла и пошел к двери кабинета. Не постучав, я вошел в кабинет. Все сидевшие за круглым столом повернули ко мне головы. Это сэр Уолтер. Это министр, а это генерал — их фотографии были в газетах. Это, наверное, Уиттекер. А это, конечно, француз. Грузный, коренастый мужчина с пышными усами и густыми черными бровями, которого мое неожиданное появление прервало на полуслове. Сэр Уолтер нахмурился. Его лицо покраснело.

— Это мистер Ханней, о котором я вам говорил, — представил он меня собравшимся, — Должен вам заметить, Ханней, что ваш визит несвоевремен.

— У меня другое мнение, — невозмутимо парировал я, — Более того, я считаю, что нельзя терять ни минуты. Скажите мне, ради всех святых, кто только что вышел отсюда?

— Лорд Аллоа, — ответил мне сэр Уолтер, и в голосе его уже звучали гневные нотки.

— Кто угодно, но только не он! — воскликнул я, — Я только что звонил к нему домой, и слуга сказал, что он полчаса назад лег в постель. Этот человек узнал меня, когда проходил мимо, и мне кажется, я тоже где-то его видел.

— T-так к-кто же он? — спросил кто-то, заикаясь от волнения.

— Человек из шпионской организации «Черный камень», — ответил я и опустился на свободное кресло.

Глава 9

Тридцать девять ступенек

— Несусветная чушь! — отрезал Уиттекер.

Сэр Уолтер поднялся из кресла и вышел. Никто из нас не проронил ни слова, пока он не вернулся.

— Я только что разговаривал с Аллоа, — сказал сэр Уолтер. — Он очень рассердился, что его подняли с постели. Да, он час назад вернулся домой.

— С ума сойти, — сказал генерал Уинстенли и у него покраснел шрам на лбу. — Выходит, что сидевший со мной рядом человек, самозванец.

— В этом-то вся и штука, — начал объяснять я, — Вы были увлечены решением каких-то вопросов и, естественно, не обращали на самозванца внимания, считая его хорошо вам знакомым человеком.

Лицо француза вдруг оживилось.

— Молодой человек совершенно прав, — заговорил он на очень хорошем английском, правда, несколько медленнее обычного. — Наши враги не дураки и хорошо разбираются в психологии. — Он обвел взглядом собравшихся. — Я хочу рассказать вам одну историю. Дело было в Сенегале, где я много лет тому назад командовал одним отдаленным гарнизоном. Скука, сами понимаете, страшная, и чтобы провести время, я занялся рыбной ловлей. Возьму, бывало еду, и уеду на своей арабской кобылке на целый день на реку. И вот однажды слышу, что-то моя кобылка нервничает: ржет все время, стучит копытами. А у меня самый клев, я к ней подойти не могу, только голосом ее успокаиваю. Ну, конечно, время от времени на нее поглядываю — да вон она, стоит моя кобылка, привязанная к дереву. Клев внезапно прекратился, и я решил пойти перекусить. Иду это я, значит, и держу в одной руке удочку, в другой — брезентовую сумку с уловом…

Он посмотрел на сидевших за столом.

— … и вдруг чувствую какой-то запах необычный. Поднимаю глаза и вижу — стоит передо мной лев, а кобылка моя лежит на земле растерзанная.

— Ну и что же было дальше? — не утерпел я, потому что сам бывал в переделках.

— Бросил я ему в пасть удочку и выпустил всю обойму своего револьвера. Хорошо подбежал мой ординарец с винтовкой, — закончил француз, — а не то бы я отделался не так дешево, — и он показал нам свою левую руку: на ней не было трех пальцев. — А теперь давайте разберем этот случай с точки зрения психологии. Я так привык к ржанию своей кобылы, что перестал обращать на него внимание. Более того, я даже не заметил, увлеченный клевом, что оно прекратилось. Думаю, то же самое произошло сейчас в этой комнате. Надеюсь, вы со мной согласны?

Сэр Уолтер кивнул, но никто из остальных не поддержал его.

— Ничего не понимаю, — недоумевал генерал, — Ведь достаточно было кому-нибудь из нас позвонить Аллоа, и самозванец оказывался в ловушке?

Сэр Уолтер сухо рассмеялся.

— Это лишний раз доказывает, как умны наши враги, — сказал он. — Скажите-ка мне, кто из вас отважился бы позвонить ему?

Все опять промолчали, а я вспомнил, что об Аллоа говорили как о человеке упрямом и раздражительном.

— Пусть так, — не сдавался генерал, — но какая польза нашим врагам от того, что их шпион присутствовал на нашем совещании?

— Хороший шпион, — ответил ему Руайе, — обладает фотографической памятью, как, например, ваш историк Маколей. Между прочим, за все время, пока он был здесь, самозванец не сказал ни слова, только быстро просматривал бумаги.

— Значит, у нас нет другого выхода как изменить диспозицию, — вздохнув, сказал сэр Уолтер.

Уиттекер вдруг помрачнел и, помолчав, сказал:

— К сожалению, мы не можем изменить географию.

— Я так откровенно говорил о планах своей армии и флота, — поддержал его Руайе, — что положение можно поправить только ценой головы этого шпиона. И он, и его сообщники должны быть немедленно арестованы.

— Это все равно, что найти иголку в стогу сена, да еще ночью, — не удержался я.

— Кроме того, — добавил Уиттекер, — они могут уже сегодня отправить донесение почтой.

— Нет, — возразил Руайе, — вы не знаете их порядков. Шпион получает вознаграждение сообразно своим личным заслугам и постарается доставить свое донесение сам. Так что у нас с вами, дорогие мои, есть небольшой шанс. Надо закрыть все порты и усилить береговую охрану. В море не должен выйти ни один человек — от этого теперь зависит судьба и Великобритании, и Франции.

Мне были по сердцу слова этого неунывающего, энергичного француза, единственного, кто предложил хоть какой-нибудь план действий. Но реально ли было взять под контроль тысячи и тысячи островков, разбросанных по побережью нашей страны?

И тут вдохновение посетило меня.

— Куда вы дели записную книжку Скаддера? — закричал я, обращаясь к сэру Уолтеру. — Быстрее, там есть одно место, которое нам поможет.

Сэр Уолтер открыл сейф и вручил мне записную книжку. Вот оно, это место:

— Тридцать девять ступенек, — прочитал я вслух и затем опять повторил, — тридцать девять ступенек, которые я сам лично сосчитал, прилив в 10.17 пополудни.

Уиттекер, высокопоставленный чиновник из адмиралтейства, смотрел на меня так, словно я только что бежал из сумасшедшего дома.

— Вот он ключ к загадке, — почти кричал я. — Скаддер знал, где логово этих негодяев. Надо найти место, где максимум прилива бывает в десять часов семнадцать минут пополудни.

— Значит, они уже исчезли, — сказал генерал.

— Нет, — возразил я, — немцы всегда следуют однажды принятому плану. Знаю я их, они, наверняка, сейчас злорадствуют, что у них все идет как по маслу. Должна же быть в адмиралтействе карта, на которой помечены приливы?

— А ведь это и в самом деле шанс, — просиял Уиттекер, — Едемте в адмиралтейство.

Мы расселись по двум машинам и поехали. Сэра Уолтера с нами не было, он направился в Скотленд-Ярд, чтобы — как он выразился — «привести в состояние боевой готовности Мак-Галливри».

По гулким пустым коридорам мы прошли в библиотеку. Вскоре сюда был доставлен один из служащих. Он быстро отыскал книгу, в которой регистрировались приливы на побережье Великобритании. Книга была вручена мне. Невероятно, но получалось, что именно я возглавляю операцию.

Все оказалось совсем не просто. Прилив, достигавший своей максимальной высоты в десять часов семнадцать минут пополудни, имел место более чем в пятидесяти точках.

Надо было найти какую-то путеводную нить в этом лабиринте. Я обхватил голову руками и задумался. Что имел в виду Скаддер, когда написал слово «ступеньки»?

Очевидно, какое-то место, где есть не одна, а несколько лестниц, среди которых он выделял ту, что имела ровно тридцать девять ступенек.

Почему было так важно, чтобы прилив достигал в этот момент, т. е. в 10.17, своей максимальной высоты? В эту точку должно было зайти судно с большой осадкой? Я проверил: ни из одного порта Великобритании не было рейса в 10.17. Но если это так, то, значит, речь шла о какой-то маленькой бухте, для которой высота прилива не имела значения. И при чем здесь ступеньки?

Тогда я посмотрел на все это с точки зрения наших врагов. Чем скорее они могли выбраться из страны, тем лучше. Я промерил по карте расстояния до Остенда, Антверпена и Роттердама. Получалось, что шпионы должны стартовать с восточного побережья Англии, где-то между Кромером и Доувером.

Я прекрасно сознавал, что мне далеко до Шерлока Холмса. Но я знал за собой одно ценное качество: когда я, казалось, упирался в глухую стену и не видел никакого выхода, начинала работать моя интуиция, и выход все-таки находился.

Поэтому я взял лист чистой бумаги и написал на нем следующее:

ДОСТОВЕРНО ИЗВЕСТНЫЕ ФАКТЫ

1. В том месте, о котором идет речь, есть несколько лестниц. Среди них есть одна, которая насчитывает ровно тридцать девять ступенек.

2. Прилив достигает в этом месте своей максимальной высоты в десять часов семнадцать минут пополудни.

Взяв другой лист, я написал на нем:

ДОГАДКИ

1. Отплытие приурочено к 10.17 пополудни.

2. Место, из которого должно произойти отплытие, какая-то небольшая бухта.

3. Возможный транспорт: яхта, рыбачья лодка и т. д.

4. Место находится где-то между Кромером и Доувером.

Закончив эти записи, я посмотрел на сидевших за одним со мной столом людей. Господи! Думал ли я когда-нибудь, что за мной будут с надеждой следить глазами министр кабинета его величества, генерал, высокопоставленный чиновник адмиралтейства и, наконец, заместитель начальника французского генерального штаба?

Приехал сэр Уолтер и привез с собой Мак-Гилливри. Он сообщил нам, что на всех железнодорожных станциях и во всех портах полиции дано указание искать тех трех мужчин, которые говорили со мной на дороге в Шотландии. Впрочем, Мак-Гилливри считал, что эта мера может ни к чему не привести.

— Послушайте, — обратился я к Уиттекеру, — нельзя ли переговорить с человеком, хорошо знающим восточное побережье?

Уиттекер сказал, что инспектор береговой службы живет в Клапэме. Он сам поехал за ним на машине, а все стали бродить по библиотеке, обсуждая между собой наши проблемы. Я сидел один и курил трубку.

В первом часу приехал Уиттекер и привез инспектора. Им оказался прекрасно образованный морской офицер. Мне было неудобно задавать ему вопросы, и с ним говорил министр обороны.

— Скажите, пожалуйста, не знаете ли вы такого места на побережье, где имелись бы ступеньки, по которым можно было бы спуститься на берег или к воде?

Инспектор задумался. Потом спросил:

— Какие ступеньки вы имеете в виду, сэр? Те, что вырублены в скале?

Сэр Артур, не зная, что дальше сказать, посмотрел на меня.

— Да, — сказал я, — те самые.

Инспектор опять задумался и молчал более минуты.

— Не знаю, что вам и сказать. Вспомнил. Недалеко от Норфолька, в Браттлшеме, есть поле для гольфа и там в скале вырублены ступеньки, чтобы можно было достать мяч.

— Нет, это не то, — сказал я.

— Есть еще ступеньки для зрителей на морских курортах, чтобы зрителям было удобно смотреть на морской парад.

Я покачал головой.

— Это должно быть какое-то не очень посещаемое место, — сказал я.

— Ну тогда я не знаю. Может быть, это Рэфф?

— Где это? — спросил я.

— Это полуостров в Кенте, недалеко от Бредгейта. Там над обрывом имеется несколько вилл, и от каждой идут вниз, к пляжу, ступеньки.

Я схватил книгу и нашел в ней Бредгейт. 15 июня прилив достигал здесь максимальной высоты в десять часов двадцать семь минут пополудни.

— Кажется, мы попали, наконец, в точку, — сказал я, волнуясь, — Вы не знаете, когда прилив максимален в Рэффе?

— Не могу сказать точно, сэр, — ответил мне инспектор, — Но я снимал там однажды летом дом, и иногда выходил ночью в море на рыбную ловлю. Думаю, что минут на десять раньше, чем в Бредгейте.

Я захлопнул книгу и обвел всех взглядом.

— Если там окажется лестница с тридцатью девятью ступеньками, то загадка решена, — сказал я, — Вы не разрешите мне взять вашу машину, сэр Уолтер? И я хотел бы обсудить с вами кое-какие детали, мистер Мак-Галливри.

Интересно, что официальное назначение на пост руководителя операции я получил от генерала Руайе.

— Я думаю, — сказал он, — мистер Ханней справится с поставленной перед ним задачей.

В половине четвертого мы были уже в Кенте. Черные, освещенные полной луной рощи то и дело мелькали мимо нас. Рядом со мной на сиденье машины находился Скейф, один из лучших сотрудников Мак-Галливри.

Глава 10

Все дороги ведут к морю

Утро 15 июня было прелестно. Лазурное море чуть слышно плескалось внизу, утреннее, еще не яркое солнце только-только поднялось над горизонтом. Я сидел на террасе отеля «Гриффин» в Бредгейте и смотрел на плавучий маяк, который издали казался обыкновенным буем. Чуть дальше, справа от него, стоял на якоре эсминец. Мой помощник Скейф уже отправил телеграмму, в которой я просил, чтобы командир эсминца оказал нам содействие в захвате лодки или судна, если на них будет обнаружен шпион.

После завтрака Скейф отправился к агенту, который представлял здесь интересы владельцев вилл и земельных участков. Скейф должен был взять у него ключи от ворот. Затем он собирался промерить лестницы, ведущие на пляж.

Пока Скейф занимался своим делом, я прятался в тени большого утеса: хотя на пляже в эти часы еще никого не было, но, как говорится, осторожность никогда не помешает. Я волновался, как игрок, который с замиранием сердца следит, где остановится шарик рулетки. В самом деле, все рушилось, если бы мы не нашли то, что искали.

Часа через полтора Скейф закончил свою работу. Достав из кармана небольшой блокнот, он начал читать: «Тридцать четыре, тридцать пять, сорок две, двадцать одна, тридцать девять…»

Тут я не выдержал, вскочил и закричал «ура».

Мы тотчас вернулись в город и послали Мак-Галливри телеграмму, в которой просили прислать группу захвата. Все ее участники уже были распределены по близлежащим отелям. Затем Скейф отправился осматривать дом, от которого к пляжу шла дорожка с тридцатью девятью ступеньками.

Дом назывался «Трафальгар-лодж», и в нем проживал некий Апплтон, бывший биржевой маклер, ушедший на пенсию. По словам агента, мистер Апплтон проживал на вилле уже больше месяца и, если отлучался, то ненадолго. Мистер Апплтон регулярно вносил деньги за аренду виллы и даже два раза пожертвовал пять фунтов в помощь нуждающимся. Скейф попытался проникнуть в дом с черного хода, прикинувшись коммивояжером, торгующим швейными машинами. В дом его не впустили, но из разговора с кухаркой выяснилось, что кроме нее есть еще горничная, уборщица и посудомойка. Рядом с домом находилась вилла, сдававшаяся внаем. Двор этой виллы зарос кустарником так, что, спрятавшись в нем, можно было понаблюдать за обитателями Трафальгар-лодж. В общем-то, эти предварительные результаты несколько озадачили меня.

Я взял у Скейфа подзорную трубу и решил провести рекогносцировку лично. На краю поля для игры в гольф нашлось укромное местечко, с которого хорошо был виден весь обрыв с его смотровыми огороженными площадками, декоративными кустарниками и садами. Закрепив трубу, я направил ее на Трафальгар-лодж и теперь видел дом так же отчетливо, как будто находился с ним рядом. Одноэтажный дом из красного кирпича с верандой окнами на море. Справа от дома — теннисная площадка, перед верандой — небольшой садик с маргаритками и геранью. В садике стоял высоченный флагшток, наверху которого чуть колыхалось от легкого бриза огромное полотнище Юнион-Джека[14].

Долгое время я не видел ни одной живой души. Но вот из дома вышел старик в белых брюках, голубой спортивной куртке и соломенной шляпе на голове. В одной руке он держал бинокль, в другой — газету. Он сел в раскладное кресло и развернул газету. Время от времени он прерывал чтение газеты, чтобы посмотреть в бинокль на море. Особенно долго он рассматривал стоящий на рейде эсминец. Затем встал и скрылся в доме. Я посмотрел на часы — да, пора было обедать — и пошел в свой отель.

Идя дорогой, я все время размышлял над тем: что общего у этого старика — таких пенсионеров, живущих в свое удовольствие, не меньше ста тысяч — и лысого любителя древних монет и археологии? Наблюдение не успокоило меня, как я надеялся, а только расстроило.

После обеда, когда я, опять сидя на террасе, любовался открывавшейся панорамой, в бухту вошла и стала на якорь красивая яхта водоизмещением от ста пятидесяти до двухсот тонн. Я сразу повеселел, и мы со Скейфом побежали на пристань и наняли лодочника якобы для рыбной ловли.

Мы славно порыбачили, выудив, наверное, не меньше восьми килограммов рыбы. В основном, это были треска и лещ. Я смотрел иногда на берег, где на краю обрыва стояли красные и белые виллы, и обратил внимание на хорошо заметный даже отсюда развевающийся флаг. Я попросил лодочника подплыть к яхте, и мы обогнули ее. «Ариадна», — прочли мы надпись на борту. Скейф, который, оказывается, в молодости был моряком, сказал, что яхта, очевидно, очень быстроходная.

Мы подплыли к борту и заговорили с работающими на палубе матросами. Шутки, смех — наш лодочник тоже принял в этом участие — ни малейших следов иностранного акцента, обычные английские парни откуда-нибудь из Эссекса. Вдруг наши ребята опустили головы и замолчали — на палубе появился молодой человек. На безупречном английском он приветствовал нас и поздравил с отличным уловом. Но необычно короткая стрижка волос и чересчур уж хорошая выправка заставили меня насторожиться. «Хоть и не очень веский довод, — подумал я, — а все-таки вода на мою мельницу».

Однако, когда мы плыли обратно, сомнения вновь начали одолевать меня. Все мои выводы покоились на записях Скаддера. Но ведь наши противники знали, что книжка осталась в чужих руках. Я говорил на совещании, что немцы не меняют свои планы, но это наверняка глупый довод, если речь идет о жизненно важных результатах. Весь вопрос был в том, как много они знали о Скаддере, и было ли им известно, что он выследил их? Волновало меня и вот еще что: в холле у сэра Уолтера меня видел самозванец. Догадался ли он, что я узнал его?

В отеле меня ожидал командир эсминца, и Скейф представил меня ему. Мы договорились с ним о сигнале, по которому люди с эсминца должны захватить яхту.

Потом я отправился на виллу, стоявшую рядом с Трафальгар-лодж. В щель в заборе мне хорошо был виден теннисный корт. Играли двое: старик и молодой парень, у которого на шее был шарф с цветами не то школы, не то какого-то клуба. Приятно было смотреть на веселых, энергичных людей, вкладывающих в игру всю душу. Каждое выигранное очко встречалось смехом и шуткой.

Если один из них тот же человек, что охотился за мной в болотах Шотландии и, по-видимому, убил Скаддера, а другой проклятый археолог, то уж не по мановению ли волшебной палочки превратились они в двух безобидных представителей английского среднего класса, весело и с пользой для здоровья проводящих время, прежде чем пойти ужинать, а за ужином предаться невинной болтовне о ценах на рынке, о результатах последней игры в крикет и не совсем невинным сплетням об общих знакомых. Что если в расставленные мной сети попадется не ястреб-стервятник, а серенький воробышек?

Но вот на корте появился третий. Он, видимо, только что приехал на велосипеде с поля для игры в гольф — из сумки за плечом торчали клюшки. Старик и молодой радостно приветствовали его и начали вышучивать, наверное потому, что приехавший на велосипеде молодой человек был полноват и сильно вспотел. «Я весь в мыле, — сказал он, обращаясь к молодому с шарфом на шее, — пойду приму ванну. Завтра я задам тебе хорошую взбучку, Боб. Ты не выиграешь у меня ни одного сета». Речь, как и полагается настоящему англичанину, с идиомами и просторечиями. Ну какие это, к черту, шпионы? И если это хорошо разыгранный спектакль, то где зрители? Ведь не могли же они знать, что я наблюдаю за ними?

И все-таки один из этих троих был старик, другой был темноволос и худ, а третий — меньше его ростом и полный. Они жили в доме, отмеченном Скаддером, а в бухте их дожидалась яхта, на которой был молодой человек с выправкой немецкого офицера. Упустить их — значило поставить страну на грань катастрофы. Но что же все-таки делать?

Я решил, что самое лучшее в этой ситуации пойти и прямо объявить им, что они арестованы. Если они на самом деле простые веселые англичане, то пусть я сяду в калошу, пусть надо мной будут смеяться даже куры, но это лучше, чем сидеть и терзаться неразрешимыми сомнениями.

Здесь я опять вспомнил Питера Пиенаара. Вы уже встречались с ним на страницах этой повести, когда я говорил об актерской игре, рассказывая об эпизоде на дороге. Питер, прежде чем стать уважаемым членом общества, бродяжничал и был не в ладу с законом. Однажды у нас с ним зашел спор, как лучше всего скрыться от преследования, какие формы маскировки следует использовать. Помню, что Питер с самого начала высмеял все эти отпечатки пальцев и особые приметы, накладные бороды, парики и крашеные волосы. По его словам, главное это «атмосфера».

Если человек в новом, необычном для него окружении ведет себя так, как будто он в нем родился и никогда не покидал его, то ни один, даже самый умный, детектив не разоблачит его. В подтверждение этой мысли Питер привел такой пример. Однажды он сидел в церкви рядом с человеком, который его разыскивал, и они вместе читали Библию. Детектив видел его до этого в пивной и хотел арестовать, но Питер скрылся, выстрелив из пистолета в лампочку. Теперь он был в хорошем костюме, тщательно причесан и гладко выбрит, и, конечно, детектив считал его добропорядочным, законопослушным гражданином.

Я приободрился, вспомнив о Питере. Весьма возможно, что эти люди в десять раз превосходят его в умении маскироваться. И опять мне пришел на ум один из афоризмов Питера: дурак лезет вон из кожи, чтобы его принимали за кого-то другого, умный человек выглядит тем же самым, но все принимают его за другого человека. «Все знаменитые преступники, — уверял меня Питер, — следовали и неизменно следуют этому правилу».

Было уже восемь часов вечера, когда я вернулся в отель. Мы еще раз проверили со Скейфом, как расставлены наши люди. Затем я снова направился к Трафальгар-лодж. Я не стал ужинать, потому что у меня совершенно пропал аппетит.

Навстречу мне шли люди, вышедшие подышать свежим воздухом или возвращающиеся с теннисных кортов, или с поля для игры в гольф, или с пляжа. Все они были в легких летних платьях, веселые и жизнерадостные. Дорога, белая в вечерних сумерках, бежала по самому краю обрыва. В синем, как сапфир, море качалась готовая улететь белая чайка, яхта «Ариадна». У нее на мачте зажглись уже вечерние огни. На плавучем маяке, поставленном на том месте, где были песчаные мели, загорелся мощный прожектор. На эсминце тоже засверкали огоньки на мачтах.

На дороге мне попалась няня с детской коляской. Рядом с ней на поводке важно вышагивала серая овчарка. Опять мне вспомнился один давно забытый случай. Я охотился однажды на зайцев. Моя собака гнала зайца и вдруг неожиданно потеряла. У меня хорошее зрение, но, как я ни всматривался, зайца нигде не было видно. И я да, наверное, и собака здорово удивились, когда серый камень, ничем не отличающийся от других камней, вдруг ожил и дал стрекача. Заяц был настолько умен, что остался на месте и слился с окружающей природой.

«Вот так же и люди из „Черного камня“, — подумал я, — стали стопроцентными англичанами. И сто раз прав Питер, когда говорит, что это всего лишь искусная маскировка». Было ровно половина десятого, когда я подошел к Трафальгар-лодж.

В доме были открыты окна, но из-за портьер ничего не было видно. Слышался только звон ножей и вилок. Я подошел к калитке в заборе и открыл ее.

Я помотался по белу свету и знаю, что легко схожусь только с людьми из так называемых верхнего и нижнего классов. Они понимают меня, я — их. Мне с ними легко и просто, будь то бродяга или пастух, будь то Уолтер или Руайе. Это необъяснимо, но это факт. Точно так же мне совершенно непонятно, почему я всегда чувствую себя не в своей тарелке с представителями так называемого среднего класса. Причина этого, я думаю, в том, что я ничего не знаю об их привычках, о тех условиях, которые приняты между ними. Я никогда не жил бок о бок в этих дешевых — но с претензией — виллах и загородных дачах. При встрече с ними я пугаюсь, точно увидел ползущую по сучку черную мамбу[15]. Все эти мысли промелькнули у меня в голове, пока я, позвонив, ожидал на крыльце горничную. Когда она открыла мне дверь, я сказал, что желаю видеть мистера Апплтона по очень важному делу. Говоря это, я очень волновался, как будто сдавал свой первый экзамен. Горничная спросила, как обо мне доложить, и я назвал свое настоящее имя.

В холле на вешалке висели пальто и плащи. Сверху, на полке, лежали шляпы. Рядом висели теннисные ракетки, в углу в сумке — клюшки для гольфа. В другом углу стояли большие, дедушкины, часы, рядом с ними висел барометр. Другую стену украшала гравюра, изображающая скачки. «Все как у людей, — с усмешкой подумал я, — или как в англиканской церкви».

Назвав горничной свое настоящее имя, я рассчитывал, что мое внезапное появление как-то отзовется в ком-либо из троих и подтвердит мои подозрения. Но, замешкавшись в холле, я слишком поздно вошел в гостиную.

Увидев меня, все повернули головы и посмотрели на меня. Старик был в строгом вечернем костюме и сидел во главе длинного стола, молодые люди сидели по сторонам. Толстяк был тоже в вечернем костюме, худой брюнет — в голубом летнем костюме и белой рубашке с отложным воротником.

— Мне сказали, что вы хотели видеть меня, мистер Ханней, по очень важному делу, не так ли? — Обычная формула вежливости, произнесенная, правда, слегка взволнованным голосом.

Я отодвинул кресло и сел.

— По-моему, мы уже встречались, — сказал я, — и вы, конечно, догадываетесь, о каком деле идет речь.

В гостиной было темновато, но, кажется, недоумение на лицах моих хозяев было искренним.

— Вполне возможно, — ответил старик, — у меня очень плохая память на лица. Но не лучше ли сообщить мне, в чем суть этого дела, сэр?

— Извольте, — сказал я. — Суть дела в том, что ваша игра проиграна, и у меня в кармане ордер на арест каждого из вас, джентльмены.

— Ордер на арест! — каким-то высоким голосом закричал старик. — Боже! В чем же нас обвиняют?

— Вы обвиняетесь в убийстве Франклина Скаддера, совершенном вами в Лондоне 23 мая нынешнего года.

— Мне это имя совершенно не знакомо, — отрезал старик.

— Это убийство на Портленд-плейс, — сказал худой молодой человек, — Я читал о нем в газетах. А вы, случайно, не из сумасшедшего дома? Откуда вы вообще, черт бы вас побрал?

— Из Скотленд-Ярда.

С минуту все молчали. Старик сгребал рукой со скатерти хлебные крошки. Толстяк, чуть-чуть заикаясь, сказал:

— Не надо волноваться, дядя. Наверное, произошла какая-то ошибка. Такое иногда бывает. Нам нечего бояться, потому что мы всегда можем доказать свою невиновность. Я, например, был 23 мая за границей, Боб лежал в больнице. Вы, дядя, правда, были в Лондоне, но ведь у вас есть свидетели, которые подтвердят, чем вы в тот день занимались.

— Ты прав, Перси! Конечно, мне не трудно это сделать. Сейчас вспомню, что было 23 мая… Вспомнил! Днем раньше была свадьба Агаты. Утром я пошел прогуляться, потом обедал в клубе с Чарли Саймонсом. Вечером я был в гостях у Фишмангеров. Помню, они угощали меня пуншем, и у меня наутро немного болела голова. Да они еще подарили мне коробку сигар, — старик кончил и нервно рассмеялся.

— Неужели вы не видите, сэр, — обратился ко мне худой молодой человек, — что произошла ошибка? Мы, как и все англичане, уважаем закон и не хотим, чтобы Скотленд-Ярд остался в дураках. Не так ли, дядя?

— Безусловно, Боб, — оживился вдруг старик, — Мы все должны оказывать содействие властям в их работе. Но в данном случае, — он развел руками, — не понимаю, как такое могло произойти?

— Помнишь, Нелли однажды сказала, — улыбнулся полный молодой человек, — что ты умрешь от скуки, и вот, пожалуйста, для тебя уже готово развлечение, — и рассмеялся собственной шутке.

— Ты прав, разрази меня гром! — ответил ему старик, — Зато мне будет что рассказать в клубе. Я должен бы был негодовать и сердиться, мистер Ханней, но я чувствую, что в этой ситуации есть что-то юмористическое. Я прощаю вам ваше вторжение в мой дом. У вас было такое мрачное лицо, когда вы вошли, мистер Ханней, что я подумал, уж не вампир ли я, не хожу ли я пить людскую кровь по ночам, — и он рассмеялся, видимо, довольный своим остроумием.

Скажите, кто из вас, дорогие читатели, будь вы на моем месте, не залился бы краской стыда и не выбежал из дома, бормоча ненужные извинения? Но я остался сидеть за столом и, не отрываясь, смотрел на пламя свечей в подсвечнике. Затем встал и шагнул к выключателю — в гостиной загорелся электрический свет.

Они зажмурились от яркого света люстры. Эти трое, возможно, те самые люди, с которыми я встречался в Шотландии, а быть может, и нет. Я не мог понять, почему я, смотревший в глаза этому проклятому археологу, не вижу в старике ни одной черточки, кроме самых тривиальных — он стар, лысоват и т. д., напоминающей того страшного человека. Я видел на дороге худого и полного и опять-таки находил сейчас между теми и этими людьми лишь отдаленное сходство.

Я огляделся. На стенах гостиной висели гравюры, над камином — портрет какой-то симпатичной старушенции. На каминной полке стояла серебряная коробка для сигар. На ней было выгравировано: «Персивалю Апплтону, эсквайру, от друзей в память турнира по гольфу».

— Итак, вы, очевидно, убедились, — сказал старик, — что ваши подозрения напрасны?

Я промолчал.

— Конечно, неприятно попасть в смешное положение, но, я думаю, вы как-нибудь из него выйдете. Я не стану писать на вас жалобу, но имею право потребовать, чтобы вы покинули нас, — закончил старик.

Я покачал головой.

— О Боже! — сказал худой. — Это совершенно невыносимо!

— Вы отведете нас в участок? — спросил полный, — Я бы на вашем месте так и сделал, но, думаю, у вас могут возникнуть неприятности. Между прочим, мы имеем полное право потребовать, чтобы вы предъявили ордера на арест. Мне не хочется злословить по поводу вашей неудачи, но вы сами видите, произошла нелепая ошибка. Почему вы молчите? Что вы собираетесь теперь делать?

Я собирался дать свисток, чтобы мои люди арестовали их, но не решался это сделать, потому что боялся стать всеобщим посмешищем.

— А ведь из нас могла составиться партия в бридж, — сказал вдруг полный молодой человек. — Быть может, побыв с нами еще немного, мистер Ханней признает свою ошибку. Вы играете в бридж, сэр?

Я согласился. Мы прошли в курительную комнату и сели за карточный стол. Рядом на небольшом столике были сигареты в ящичке и напитки. Окно было открыто. Ярко светила луна, вдали виднелось мерцавшее под луной море. Все трое перебрасывались между собой шутками и остротами, и, забудь я о том, где нахожусь, я мог бы считать, что играю с приятелями в клубе. Только мне одному было невесело. Я сидел, нахмурив брови, тупо соображая, с какой карты мне ходить. Я прекрасно играю в бридж, но сегодня я делал одну глупую ошибку за другой, так что мой партнер, полный молодой человек, то и дело поднимал в удивлении брови. Мне было не до карт, я все время думал: «Между теми и этими нет ничего общего. Эти совершенно другие». И едва я это подумал, как опять вспомнил слова Питера Пиенаара, и решил довести свой эксперимент до конца.

Старик взял из ящичка сигарету, закурил и, положив руку на стол, забарабанил по нему пальцами. «Да ведь точно так же он барабанил пальцами по коленке! — вспомнил я, — Я тогда стоял перед ним, а двое молодчиков держали меня под прицелом».

Как часто одна секунда решает все в нашей жизни! Отвернись я, займись своими картами, и я бы не заметил этого ничтожного движения. Начиная с этой секунды, с моих глаз спала пелена, и я начал видеть то, чего не замечал раньше.

В этот момент часы на каминной полке пробили десять.

«Худой, очевидно, убийца», — думал я. В его чертах проскальзывает иногда решительность жестокого и неразборчивого в средствах человека, но он тотчас пытается замаскировать ее остротой или шуткой. Вот такой же, как он, стрелял в Каролидеса.

Лицо полного молодого человека все время менялось, и я подумал, что у него, наверное, тысяча масок. Очевидно, это он выступал вчера в роли первого лорда адмиралтейства. Вспомнил я слова Скадцера о человеке, который все время пришепетывает. Наверное, и это был он.

Но ни тот, ни другой не могли, конечно, тягаться со стариком. Точный, холодный, безжалостный расчет — вот главная черта этого человека. Собственно, слово «человек» к нему совершенно не подходило, потому что он давно уже стал машиной, принимающей безошибочные, приносящие успех решения. Глаза его иногда сверкали, как у хищной, увидевшей добычу птицы.

Прошло всего несколько минут, но я уже забыл о своей робости, о своем желании провалиться сквозь землю — жгучая ненависть и злоба душили меня. Я чувствовал, что приближается момент, когда я встану, опрокинув стол, и дам сигнал.

— Смотри, не опоздай на поезд, Боб, — сказал вдруг старик, — Бобу надо быть в Лондоне, — повернулся он ко мне, и фальшивый тон его голоса был отвратителен.

Я посмотрел на часы — стрелка приближалась к половине одиннадцатого.

— Печально, но ему придется отложить поездку, — сказал я.

— Черт возьми, опять вы за старое, — сказал худой. — Мне в самом деле надо ехать. Я могу вам оставить свой адрес, могу, наконец, дать подписку, что явлюсь, куда вы прикажете.

— Вы никуда не поедете, — отрезал я.

Только теперь они, кажется, поняли, что игра проиграна, что им не удалось меня одурачить.

— Я могу дать деньги, чтобы вы отпустили моего племянника под залог. Это законно, и вы не должны возражать против этого, мистер Ханней, — сказал старик, и его веки закрыли глаза.

Я тотчас дал свисток.

В ту же секунду в комнате погас свет. Кто-то, очень сильный, схватил меня за руки и стал шарить по карманам. Очевидно, искал пистолет.

— Schnell, Franz, — раздался голос старика, — das Boot, das Boot[16].

Я видел, что на освещенной луной лужайке перед домом появились двое моих людей.

Высокий молодой человек выпрыгнул в окно и, свалив с ног детектива, перепрыгнул через забор. Я схватил старика и вывернул ему руки за спину. Вбежавшие в комнату детективы схватили толстяка. В это время Франц, перебежав дорогу, перепрыгнул через барьер и побежал к лестнице. Добежав до нее, он запер на ключ ворота. Мой человек, гнавшийся за ним, опоздал.

Вдруг старик вырвался из моих рук и подскочил к стене. Раздался щелчок — в ту же секунду мы услышали грохот и увидели поднимающиеся над обрывом клубы пыли.

Кто-то щелкнул выключателем.

— Вы его не поймаете, — глаза старика блестели. — Он ушел от вас… и он победил… Der schwarze Stein in der Sieges Krone[17].

Глядя на эти горящие ненавистью и торжеством победы глаза, я вдруг понял, что имею дело не только со шпионом, но еще и с фанатиком Великой Германии. Я повернулся к нему и сказал:

— Его торжество продлится лишь несколько минут. «Ариадна» уже полчаса находится в наших руках.

Через полтора месяца, как вы знаете, началась война. Учтя опыт, полученный мною в англо-бурской войне, мне присвоили звание капитана. Началась моя фронтовая служба, и я лишь изредка вспоминал свои приключения.

Эрик Амблер

Маска Димитриоса

(Перевод Ю. Дубровина)

Неправедный закон забвения властвует над людьми. Не соблаговолив сделать хотя бы запись в книгу вечности, судьба стирает след как достойных, так и недостойных, и даже о Мафусаиле известно только то, что он жил долго.

Сэр Томас Браун. «Гидриотафия»[18].

Глава первая

Наваждение начинается

Французский писатель Шамфор[19], который, к сожалению, известен не так широко, как он того заслуживает, сказал, что провидение обычно выступает под кличкой «случай».

Этот афоризм, противоречивый, равно как и многие другие, предназначен скрыть тот неприятный факт, что случай играет важную, пожалуй, даже главенствующую роль во всех людских делах. Но не будем придираться к писателю. Безусловно, случайное стечение обстоятельств часто выглядит как непонятная, запутанная цепь причин и следствий, которую мы принимаем за вмешательство провидения.

Пусть же рассказ о Димитриосе Макропулосе послужит тому примером.

Тот факт, что человеку вроде Латимера удалось разузнать о таком человеке, как Димитриос, сам по себе комичен и нелеп. В самом деле, разве не верх нелепости, что Латимер, увидев труп Димитриоса, затем в течение нескольких месяцев собирал биографические данные об этой темной личности и вдруг столкнулся с «мертвецом» лицом к лицу, предоставив на усмотрение Димитриоса решение вопроса — жить ему или умереть.

И все-таки, сопоставляя все известные факты, трудно в этом случае удержаться от суеверного страха. Ведь сама нелепость совершившегося, казалось, запрещает видеть во всем «игру случая» или «совпадение». Впрочем, скептик может утешиться: если и существует недоступный пониманию людей промысел, то его исполнение из рук вон плохо — выбрать Латимера в качестве орудия промысла мог только идиот.

Чарльз Латимер, окончив университет, десять лет преподавал политэкономию в одном из непрестижных провинциальных университетов. К тридцати пяти годам он стал автором трех научных книг. Первая была посвящена влиянию Прудона на общественную мысль Италии XIX века, вторая называлась «Готская программа 1875 года», в третьей разоблачалась экономическая подоплека книги Розенберга «Миф XX века». Закончив работу над корректурой последней книги, он начал писать свой первый детективный роман в надежде, что это поможет ему побыстрей рассеять то мрачное впечатление, которое осталось у него после знакомства с философией национал-социализма и с пророком этой философии, доктором Розенбергом.

Тираж «Скверного дела» разошелся мгновенно. Вслед за первой книгой он написал еще две: «И я, — сказал шпион» и «Оружие убийцы». Сочинением детективов занимается пропасть народу, в том числе даже некоторые из его коллег, профессоров университетов, но Латимер отличался от них тем, что книги приносили ему хороший доход. По-видимому, он рано или поздно стал бы профессиональным писателем. Три обстоятельства ускорили этот процесс. Во-первых, расхождение во мнениях с руководством университета, причем себя в этом споре он считал принципиально правым, во-вторых, состояние здоровья и, в-третьих, то немаловажное обстоятельство, что он не был обременен семьей. Сразу после публикации романа «Это вам не семечки» он тяжело заболел, а, когда поправился, не долго думая, написал заявление об уходе из университета и отправился в Грецию, чтобы погреться на солнце и закончить свой пятый детектив.

Спустя неделю после того, как был закончен роман, он решил поехать в Турцию. Латимер прожил в Афинах почти год и давно хотел переменить обстановку. Здоровье его заметно улучшилось, но наступила осень и, вспомнив, как неблагоприятен в это время английский климат, он по совету одного из своих греческих знакомых взял билет на пароход, идущий из Пирея в Стамбул.

Имея на руках рекомендательное письмо, никогда не знаешь, как все обернется. Ведь в большинстве случаев податель письма лишь шапочно знаком с его автором, которого, в свою очередь, адресат знает ничуть не лучше. Вероятность того, что письмо оправдает надежды хотя бы одного из троих, очень мала.

Среди рекомендательных писем, имевшихся у Латимера, было и письмо к некой мадам Шавез, которая, как ему сказали, обитала на вилле, стоящей на берегу Босфора. На четвертый день после приезда в Стамбул он написал ей письмо и получил в ответ приглашение погостить дня три-четыре на вилле. Он обещал быть, хотя почему-то не ждал от этого визита ничего хорошего.

Для мадам Шавез дорога в Буэнос-Айрес и обратно была вымощена золотом. Красавица-турчанка, вышедшая замуж за аргентинского богача, в прошлом биржевого маклера, и затем разведшаяся с ним, вернувшись из Буэнос-Айреса, купила виллу — небольшой дворец, когда-то принадлежавший одному из родственников султана, — потратив на это часть средств, вырученных от брачной сделки с маклером. Вилла была очень красива — от вида на залив, открывавшегося с террасы, просто захватывало дух, — но отдаленность, плохая дорога и перебои с водой из-за высоты создавали довольно большие неудобства. Латимер легко мирился с ними, но ему действовали на нервы другие приглашенные и совершенно выводила из себя привычка хозяйки хлестать по щекам провинившихся служанок.

Гостями хозяйки были: два надоедавшие своей трескотней француза из Марселя, три итальянца, два молодых офицера турецкого флота со своими так называемыми «невестами» и группа бизнесменов из Стамбула с женами. Все они только и делали, что пили голландский джин, запасы которого были, по-видимому, неисчерпаемы, да танцевали под граммофон. Заводил граммофон слуга, который ставил пластинки, не обращая внимания на то, танцевали гости или нет. Под предлогом, что он себя плохо чувствует, Латимер уклонился и от джина, и от танцев, и сразу перестал для гостей существовать.

Четвертый, последний, день его пребывания на вилле клонился к вечеру. Латимер сидел на увитой виноградом террасе, куда почти не долетали звуки граммофона, и смотрел на поднимавшуюся к вилле дорогу. Вдруг на дороге появился быстро мчавшийся автомобиль, который оставлял за собой облако пыли. Когда машина въехала во двор виллы, открылась задняя дверца и из машины выпрыгнул пассажир.

Он был строен и моложав. Слабый загар как-то особенно подчеркивал седину его волос, подстриженных по-русски, в кружок. Узкое с впалыми щеками лицо, походивший на клюв нос и тонкие губы придавали ему хищный вид. Ему, наверное, было уже за пятьдесят, и Латимер, отметив, как великолепно сидит на нем, видимо сшитый на заказ, мундир, подумал: «Не может быть, чтобы он обходился без корсета».

Офицер, вытащив из рукава платок, обмахнул им свои лакированные сапожки, лихо сдвинул набекрень поданную шофером фуражку и исчез из поля зрения Латимера — где-то вдали прозвенел звонок.

Полковник Хаки — так звали офицера — сразу же понравился всем без исключения гостям. Приняв смущенный вид и, по-видимому, пытаясь тем самым внушить гостям, что неожиданное появление полковника безнадежно ее компрометирует, мадам Шавез представила офицера собравшимся минут через пятнадцать после его прибытия. Полковник был сама галантность: улыбаясь и щелкая при каждом знакомстве каблуками, он отдал честь морякам и в ответ на их приветствие, кланялся, целовал руки дамам, нахально их разглядывая при этом. Зрелище это настолько поразило Латимера, что он сначала не поверил своим ушам, когда было названо и его имя. Полковник долго тряс ему руку.

— Чертовки рад встретить тебя здесь, старик, — сказал он.

— Monsieur le Colonel parle bien anglais[20],— пояснила мадам Шавез.

— Quelques mots[21],— уточнил полковник.

— Как поживаете? — спросил Латимер, глядя прямо в светло-серые глаза полковника.

— Ну пока… всех лучше, — ответил полковник, и продолжил обряд целования ручек, который прервал только ради того, чтобы взглянуть с восхищением на стройную девушку в купальном костюме.

Появление полковника внесло в компанию большое оживление. Его шутки, по мнению Латимера первоклассные, его громкий смех, его смешное заигрывание с женами коммерсантов и при этом тайное внимание к молодым, незамужним женщинам были просто поразительны. Впрочем, поймав раза два его взгляд, Латимер прочитал в нем: «Вот валяю дурака ко всеобщему удовольствию, но не думайте, что я в восторге от этого». После ужина, когда, видимо, устав от танцев, гости сели играть в карты, полковник подошел к Латимеру и, взяв его под руку, увел на террасу.

— Вы должны меня простить, месье Латимер, — сказал он по-французски, — все эти дурачества с женщинами — такая чепуха! Поверьте, я приехал сюда только ради того, чтобы поговорить с вами. Закуривайте, — сказал он, доставая портсигар.

— Благодарю.

— Пройдемте в тот конец. Когда мадам сказала, что вы у нее в гостях, я не смог побороть искушение побеседовать с писателем, книги которого я высоко ценю, — и вот я здесь.

Пробормотав, что он очень рад, Латимер никак не мог решить, что же имеет в виду полковник: книги по политэкономии или детективы. Разговаривая однажды с одним милым старичком, преподавателем университета, неожиданно проявившим интерес к его «последней книге», он здорово его удивил и, очевидно, обидел, задав ему встречный вопрос, что ему больше нравится: выстрел из пистолета или удар дубинкой по голове. Задать сейчас прямой вопрос ему почему-то показалось нетактичным. Однако полковник опередил его:

— Я получаю из Парижа все выходящие там полицейские романы. Между прочим, я ничего другого не читаю. У меня уже составилась целая коллекция — рад был бы показать ее вам. Особенно мне нравятся книги англичан и американцев, разумеется, в переводе на французский. Французы переводят все самое лучшее, хотя книги самих французов мне не нравятся. Я думаю, благодаря некоторым качествам французской культуры невозможно создать первоклассный полицейский роман. Недавно моя библиотека пополнилась вашим романом «Une Pelle Ensanglantee»[22]. Это что-то потрясающее! Но я никак не могу понять смысл названия книги.

Латимер не без труда попытался объяснить по-французски игру слов, разгадав которую можно было — при этом, конечно, требовалось некоторое умственное напряжение — узнать имя убийцы. Полковник Хаки слушал его молча, изредка кивая головой, и, не дождавшись, когда выбившийся из сил Латимер закончит свое объяснение, сказал:

— Понял, теперь мне все ясно. Я вот подумал, быть может, вы окажете мне честь отобедать со мной на этой неделе. Мне кажется, — заключил он таинственно, — я мог бы быть вам полезен.

Не очень-то понимая, о какой пользе идет речь, Латимер согласился. Они договорились встретиться в отеле «Пера-палас» спустя три дня.

В четверг вечером, как раз накануне встречи, Латимер сидел в гостиной отеля, в котором он остановился, и болтал с Коллинсоном, управляющим отделения одного английского банка в Стамбуле. Латимер пользовался услугами этого банка. Коллинсон был бы славным малым, не будь он таким занудой: непременной темой его разговоров были слухи и сплетни об англичанах и американцах, проживающих в Стамбуле. «Вы не знаете Фитцвильямсов? — обычно спрашивал он, — Нет? Какая жалость! Ну, значит, на днях…» Латимер, будучи экономистом по образованию, стал было расспрашивать его об экономических реформах Кемаля Ататюрка, но так ничего и не добился.

— Между прочим, — сказал он, выслушав перед этим рассказ о похождениях жены, турчанки по рождению, одного американца, торговавшего в Стамбуле автомобилями, — вы не знаете некоего полковника Хаки?

— Хаки? А почему вам это имя пришло в голову?

— Я с ним завтра обедаю.

Брови у Коллинсона вдруг поползли вверх.

— Ну и дела! — сказал он, почесав подбородок. Видно было, что он волновался, — Я, конечно, слышал о нем. Он одно из тех лиц, чьи имена знакомы многим, но о ком точной информацией никто не располагает. Так сказать, человек из-за кулис. Говорят, что он намного влиятельнее высокопоставленных чиновников в Анкаре. В 1919-м в Анатолии он был членом временного правительства и с ним советовался сам гази. Мне много о нем рассказывали. Говорят, что он настоящий зверь — будто бы сам пытал заключенных. Впрочем, противная сторона тоже хороша. Да, кажется, именно люди султана начали первыми применять пытки. Я слыхал, что он может, не моргнув глазом, выпить бутылку виски и остается трезв как стеклышко. Но я в это не верю. А где это вы с ним познакомились?

Латимеру пришлось рассказывать.

— Я не очень-то понимаю, на что он живет. Он военный? Я видел его в форме.

— Видите ли, — сказал Коллинсон, пожав плечами, — мне из авторитетных источников известно, что он глава тайной полиции. Но я не стану распространяться о том, что у нас говорят о ней в клубе. Ну так вот, на днях…

Все, что ему рассказал Коллинсон, только укрепило Латимера во мнении, составленном при первой встрече: полковник — один из тех мерзавцев, каких на свете пруд пруди. Тем не менее Латимер отправился на встречу с полковником, испытывая к нему гораздо больший интерес, чем раньше.

Полковник опоздал на двадцать минут и, появившись, тотчас рассыпался в извинениях. Жестом руки он предложил Латимеру пройти в ресторан.

— Давайте сразу выпьем виски с содовой, — сказал он, сев за столик, и приказал подать бутылку «Джонни».

Во время обеда он говорил только о прочитанных детективах: о том, что ему в них нравилось, об из героях, наконец, о том, что он предпочитает, когда убийство произведено из пистолета. Виски было допито, на десерт подали земляничное мороженое. Вдруг он, наклонившись к Латимеру, сказал:

— Мне кажется, месье Латимер, я мог бы помочь вам.

Еще до встречи у Латимера мелькнуло дикое предположение: не предложит ли ему полковник сотрудничать с турецкой службой безопасности.

— Ну что же, буду вам очень благодарен, — вот все, что пришло ему сейчас на ум.

— Вы не поверите, — продолжал полковник, — но у меня была мечта написать самому хороший полицейский роман. Я долго обдумывал его, но время… где взять время, вот в чем вся загвоздка.

Он многозначительно замолчал. Латимер подумал, сколько все-таки людей считают, будь у них только время, они бы непременно сочинили детектив.

— Сюжет у меня давно разработан, — сказал полковник, — и я буду рад отдать его вам — это мой подарок. Ваша книга доставила мне столько удовольствия, — отмахнулся он от изъявлений благодарности, которые начал было Латимер, — что я готов отдать вам идею. Времени у меня в обрез, да и, — добавил он великодушно, — вы воспользуетесь ею много лучше, чем я.

Латимер пробормотал в ответ что-то весьма невразумительное.

— Дело происходит в Англии, — начал полковник, пристально глядя своими светло-серыми глазами на Латимера, — в загородном доме одного богача, лорда Робинсона. На уик-энд в доме собрались гости. И вдруг кто-то обнаружил, что лорд Робинсон убит выстрелом из пистолета в висок. Рана, заметьте, контактная. Письменный стол, за которым он сидел, залит кровью. Убийство произошло в тот самый момент, когда лорду оставалось лишь поставить подпись под своим новым завещанием, согласно которому все его имущество должно было после его смерти перейти в руки одного из родственников. Согласно прежней редакции завещания имущество лорда делилось поровну между шестью родственниками. Следовательно, — он поднял руку, в которой была десертная ложка, и ткнул ею в Латимера, — убийство совершено кем-то из пяти. Логично, не правда ли?

Латимер, открыв рот, хотел что-то сказать, но не нашелся и только кивнул головой. На лице полковника сияла торжествующая улыбка.

— Вот тут-то и зарыта собака.

— Где же?

— Дело в том, что никто из подозреваемых к убийству не причастен. Лорда убил его дворецкий, потому что тот совратил его жену! Вам нравится мой сюжет?

— Весьма изобретательный.

Откинувшись на спинку кресла, полковник самодовольно улыбался, разглаживая складку на рукаве кителя.

— Я рад, что вы оценили этот поворот сюжета. Он у меня проработан во всех деталях. Конечно, есть и полицейский, комиссар из Скотленд-Ярда. Он, между прочим, совратил одну из подозреваемых, очень красивую женщину, и ради ее спасения занимается расследованием убийства. Очень художественно получилось. Да я, кстати, изложил все на бумаге.

— Вы так меня заинтересовали, — сказал Латимер вполне искренне, — что я хочу почитать ваши заметки.

— Я ждал, что вы это скажете. Как у вас со временем?

— В общем-то мне спешить некуда.

— Тогда давайте заглянем ко мне в офис, и я покажу вам рукопись. Она, конечно, на французском.

Секунду-другую Латимер раздумывал, принимать или не принимать приглашение. Все-таки увидеть своими глазами кабинет полковника было очень заманчиво. Он сказал:

— Я готов следовать за вами.

Офис полковника помещался на верхнем этаже здания, с виду похожего на дешевую гостиницу, очевидно, переделанную под правительственное учреждение. Пройдя длинный коридор, они оказались в большой комнате.

Офицер, склонившись над письменным столом, — вероятно, секретарь полковника — увидев его, встал по стойке «смирно» и потом что-то сказал полковнику по-турецки. Тот ответил, и офицер вышел из комнаты. Латимер осмотрелся. В комнате кроме письменного стола стояло несколько кресел, в углу небольшой американский холодильник для льда; стены комнаты были голые, пол застлан циновкой из кокосовой пальмы. После поездки в автомобиле по солнцу и жаре было очень приятно оказаться в сумрачной прохладе комнаты — зеленые жалюзи защищали от ярких лучей солнца.

Полковник, показав жестом на кресло и на пачку сигарет, стал рыться в ящиках письменного стола. Наконец, достав оттуда несколько отпечатанных на машинке листов бумаги, он протянул их Латимеру.

— Я назвал эту вещь «Залитое кровью завещание», но, наверное, можно было придумать что-нибудь и получше. Все хорошие названия уже давно использованы, но я еще подумаю и, быть может, найду какое-нибудь другое. Прочтите, пожалуйста, и скажите мне прямо, что вы об этом думаете. Если надо изменить какие-то детали, то я с удовольствием это сделаю.

Латимер стал читать рукопись. Полковник, сидя на краешке письменного стола, качал ногой. Дважды прочитав рукопись, Латимер, хоть это было ужасно бессовестно, с трудом удерживался, чтобы не расхохотаться. Зря только потратил время, что ж, теперь надо поскорей уносить отсюда ноги.

— Сейчас трудно сказать что-нибудь определенное, — начал он, медленно растягивая слова, — надо будет все как следует обдумать. Ведь легко ошибиться. Познакомившись с неплохим, быть может, сюжетом, требуется обдумать такие, например, детали, как ход расследования, который во многом определяется законами, принятыми в Англии…

— Да-да, конечно, — Полковник слез со стола и сел в кресло, — Но ведь вам, наверное, это может пригодиться?

— Не знаю, как и благодарить вас, — сказал Латимер, не найдя лучших слов.

— Какие пустяки! Пришлите мне экземпляр, когда книга выйдет из печати, — Полковник взялся за телефон, — Сейчас я скажу, чтобы вам отпечатали экземпляр.

У Латимера чуть было не вырвался вздох облегчения. Слава Богу, это не займет много времени. Поговорив с кем-то по телефону, полковник сказал:

— Простите, но мне придется заняться делами.

— Не беспокойтесь, я подожду.

Достав толстую папку из манильской бумаги, полковник начал перебирать содержавшиеся в ней документы. Какой-то из них его явно заинтересовал. В дверь постучали, и в комнату вошел секретарь, держа под мышкой тоненькую желтую папку, которую он вручил полковнику. Тот, сказав что-то по-турецки, отдал ему рукопись, и секретарь, щелкнув каблуками, удалился. В комнате воцарилось молчание.

Латимер курил и от нечего делать разглядывал полковника. Тот перелистывал бумаги в желтой папке и так углубился в свои мысли, что Латимер не мог не заметить происшедшую в нем перемену: за столом теперь сидел, что-то тщательно обдумывая, специалист, мастер своего дела. Куда подевались все его шуточки и бравада! Глядя на его длинные желтые пальцы, перелистывавшие бумаги, Латимер вспомнил слова Коллинсона о пытках заключенных. Да, конечно, не занятый своими служебными обязанностями полковник мог валять дурака, но теперь это был совершенно другой человек. Он вдруг чем-то напомнил Латимеру старого кота, наблюдающего за маленькой неопытной мышкой. И в этот момент полковник, оторвавшись от бумаг, взглянул на Латимера. Избегая смотреть прямо в глаза, полковник с какой-то непонятной задумчивостью разглядывал его галстук, но у Латимера было такое чувство, будто полковник читает его мысли.

Наконец, оторвавшись от галстука, полковник посмотрел ему в лицо — у Латимера екнуло сердце, будто его поймали за руку, когда он полез к кому-то в карман, — и сказал:

— Я думаю, месье Латимер, вам будет небезынтересно познакомиться с настоящим убийцей.

Глава вторая

Досье Димитриоса

Латимер почувствовал, что его лицо заливает краска. Несколько минут назад он с усмешкой профессионала разглядывал полковника, но оказалось, что он всего лишь неопытный любитель. Ему хотелось под землю провалиться.

— Да я бы, — начал он медленно, — не прочь.

— Видите ли, месье Латимер, — криво усмехнувшись, сказал полковник, — убийца в полицейском романе, в отличие от настоящего убийцы, никогда не производит отталкивающего впечатления. И труп, и подозреваемые, и всеведущий детектив — в романе все должно выглядеть художественно. Только вот беда, настоящий убийца не имеет ничего общего с художественностью. Это говорю вам я, тоже в какой-то мере полицейский, — Он похлопал ладонью по лежащей перед ним желтой папке, — Это досье настоящего убийцы. Заведено на него двадцать лет назад. Об одном совершенном им убийстве нам известно доподлинно. Что касается других — нет никакого сомнения, что они были, — но о них мы ничего не знаем. И он не исключение, а самый типичный случай. Это трус и подлец, на счету которого убийства, шпионаж, наркотики. Мало того, он дважды участвовал в подготовке покушений на известных лиц.

— Участие в покушениях! Но ведь это требует определенного мужества, не так ли?

Полковник в ответ на это только невесело рассмеялся.

— Вы очень наивны, мой друг, если решили, что Димитриос сам будет стрелять в выбранную жертву. О нет! Такие, как он, никогда не станут рисковать своей шкурой. Это профессионалы, выполняющие в заговоре роль передаточного механизма. Благодаря им деловые люди — речь идет, конечно, о политиках, которые, преследуя определенную цель, несколько стеснены в средствах, — пользуются в своих целях фанатиками и идеалистами, считающими, что они погибают в борьбе за свои убеждения. Когда раскрыто покушение, самое главное — найти не того, кто стрелял, а того, кто платил. А такие крысы, как Димитриос, не держат язык за зубами — спасая свою шкуру, они быстренько рассказывают, с кем они были связаны. Какое уж тут мужество! — И он опять рассмеялся. — Между прочим, Димитриос оказался умнее многих: он сумел оба раза улизнуть, да так, что мы даже не знаем, как он выглядит — в досье нет его фотографии. Хотя нам-то он хорошо известен, да и не только нам: знают его и София, и Белград, и Париж, и Афины. Наш Димитриос был великий путешественник.

— Можно подумать, что с ним покончено.

— Да, он мертв, — Лицо полковника исказила презрительная усмешка, — Его тело вытащили вместе с сетями рыбаки вчера ночью. Вероятно, он был убит ударом ножа и выброшен в Босфор с какого-нибудь судна. Как известно, дерьмо не тонет.

— Итак, насильственная смерть, — сказал Латимер, — Выходит, справедливость все-таки восторжествовала.

— Вот-вот, — ответил полковник, — я вижу, в вас заговорил писатель. А как же иначе, в полицейском романе все должно иметь, так сказать, причесанный, художественный вид.

Он пододвинул к себе желтую папку и, снова открыв ее, обратился к Латимеру:

— Ну, хорошо, слушайте же, месье Латимер. Не забудьте только потом сказать, есть ли тут что-нибудь художественное. Димитриос Макропулос, — начал он, и, поглядев на Латимера, тотчас остановился, — Так и не удалось установить, подлинная эта фамилия или псевдоним. Большей частью он известен как Димитриос.

— Итак, Димитриос Макропулос родился в Лариссе, Греция, в 1889 году. Младенцем был найден на улице. Родители неизвестны; полагают, что мать румынка. Был усыновлен какой-то семьей. По паспорту — грек. Еще в Греции привлекался к уголовной ответственности, но детали, к сожалению, неизвестны, — Полковник опять оторвался от папки и поглядел на Латимера, — Все это произошло до того, как мы обратили на него внимание. Нам он стал известен по делу от убийстве менялы Шолема, еврея, принявшего мусульманство. Это произошло в Измире в 1922 году, когда город был занят нашими войсками. Меняла прятал деньги у себя дома под половицами, но кто-то перерезал ему бритвой горло и, взломав половицы, взял деньги. Грабежи и убийства во время войны не редкость — приходится на это смотреть сквозь пальцы. Но тут кто-то из родственников Шолема указал коменданту города на негра по имени Дхрис Мохаммед, который сорил деньгами в кафе и хвастался, что теперь, мол, долг отдавать не надо. Действительно, все так и было. Негр был арестован, и, поскольку его объяснения были сочтены неудовлетворительными, военно-полевой суд признал его виновным и приговорил к смертной казни через повешение. После приговора он сделал заявление, что, работая на плантации, где собирают инжир, познакомился с неким Димитриосом, который, зная, где Шолем прячет деньги, подговорил его ограбить менялу. Ночью они пришли к нему в дом, и Димитриос зарезал Шолема. В связи с оккупацией Измира турецкими войсками греки пытались бежать на судах, которые стояли в гавани. Очевидно, вместе с ними бежал и Димитриос. — Полковник пожал плечами, — Никто, конечно, этому не поверил. Между Грецией и Турцией шла война, и рассказ негра был воспринят как попытка избавиться от петли. Впрочем, среди работавших на плантации был грек по имени Димитриос. Его, кстати, очень не любили другие рабочие, но его так и не нашли. Да и что тут удивительного, если трупы таких Димитриосов валялись неубранными на улицах или плавали в гавани. Короче говоря, никто этой истории не поверил, и негр был казнен.

Полковник замолчал. Латимер был поражен тем, что тот ни разу не заглянул в бумаги.

— Просто удивительно, вы знаете все факты наизусть, — сказал Латимер.

— Я был председателем военно-полевого суда, — И полковник опять невесело усмехнулся, — Именно благодаря этому мне удалось разобрать почерк Димитриоса и в других делах. Год спустя я был переведен в органы безопасности. В 1924 году нами был раскрыт заговор против гази. Группа религиозных фанатиков покушалась на его жизнь, потому что он незадолго перед этим уничтожил халифат. Разумеется, за этим стояли также «дружественные» нам правительства соседних стран, недовольные политикой гази и любезно согласившиеся, конечно через своих агентов, помогать фанатикам. Я не буду утомлять вас деталями, скажу только, что среди агентов, которым удалось бежать, был и Димитриос.

Полковник опять сделал паузу, и, показав рукой на сигареты, сказал:

— Прошу вас, берите сигареты.

Отрицательно качнув головой, Латимер спросил:

— Неужели это был тот самый Димитриос?

— Без сомнения. А теперь скажите мне прямо, месье Латимер, что вы нашли в моем рассказе художественного? Как вы думаете, можно это использовать в полицейском романе? Может это заинтересовать писателя?

— Все, что связано с уголовным расследованием, меня, естественно, очень интересует. Однако, что все-таки произошло с этим Димитриосом дальше? Каков конец этой истории?

Щелкнув пальцами, полковник сказал:

— Ага! Я ждал, когда вы зададите этот вопрос. И вот мой ответ: у нее нет конца!

— Расскажите же, что было дальше?

— Хорошо. Первым делом надо было установить, что Димитриос из Измира и Димитриос из Эдирне — одно и то же лицо. На основании дела об убийстве менялы Шолема мы получили ордер на арест Димитриоса, грека из Измира, и просили полицию соседних стран оказать нам содействие. Разумеется, удалось узнать не так уж много, но нам и этого было достаточно. Выяснилось, что грек из Измира Димитриос — кстати, это все, что о нем известно софийской полиции — проходил по делу о покушении на премьер-министра Болгарии Стамболийского. Между прочим, вскоре после покушения, в том же 1923 году, разразился путч македонских офицеров. Полиции рассказала о Димитриосе одна женщина, с которой он был связан. После его исчезновения она получила от него открытку, конечно, без обратного адреса, но, поскольку ей очень было нужно знать, где он находится, она обратила внимание на почтовый штемпель — открытка была отправлена из Эдирне. Словесный портрет, полученный софийской полицией, совпадал с описанием Димитриоса, данным Дхрисом Мохаммедом. Греческая полиция сообщила, что в 1922 году Димитриос разыскивался по одному уголовному делу, и передала нам данные о его происхождении. Ордер на арест Димитриоса до сих пор остается в силе, но схватить его так и не удалось.

Спустя два года мы получили запрос югославской полиции о гражданине Турции по имени Димитриос Талат, разыскиваемом полицией по обвинению в грабеже. Однако один из наших агентов в Белграде сообщил, что на самом деле речь идет о документах, похищенных из военно-морского министерства, и что Талат обвиняется в шпионаже в пользу Франции. На основании словесного портрета, сделанного белградской полицией, можно было предположить, что это уже известный нам Димитриос из Измира. Примерно в то же самое время нашему консулу в Швейцарии попался в руки паспорт, срок действия которого требовалось продлить. Паспорт был выдан в Анкаре на имя некого Талата. Это одна из самых распространенных турецких фамилий. Однако в списке паспортов, выданных в то время, паспорта с таким номером не было. Естественно, это была подделка. — Полковник развел руками. — Вам все ясно, месье Латимер? Вот такой сюжет. Совершенно бессвязный и малохудожественный. Детектива из него не получится, потому что нет ни мотивов, ни подозреваемых — одна грязь.

— И тем не менее он представляет интерес, — возразил Латимер, — Что все-таки произошло с этим Талатом дальше?

— Хотите, значит, узнать, чем все кончилось, месье Латимер? Про Талата мы больше ничего не слышали. Видимо, паспорт ему больше не потребовался. Но теперь все это не имеет значения. Теперь Димитриос в наших руках. Жаль, конечно, что только труп, но и это не так уж плохо. И, конечно, жаль, что мы так никогда и не узнаем, кто его прикончил. Но тут уж ничего не поделаешь, полиция тоже бывает бессильной. А досье отправится в архив и будет там пылиться вместе с другими.

— Вы еще говорили что-то о наркотиках.

— Ах да. — Беседа, видимо, начала утомлять полковника, — Димитриос заработал на них кучу денег. Впрочем, и эта история не имеет конца. Спустя три года после событий в Белграде Димитриос опять дал о себе знать: в 1929 году Консультативный комитет при Лиге наций по борьбе с контрабандой наркотиков получил меморандум французского правительства, в котором говорилось о захвате полицией большого количества героина на границе со Швейцарией. Героин был спрятан в матраце спального вагона поезда София — Париж. Арестованный проводник сознался, что должен был передать героин носильщику, работавшему на парижском вокзале. Носильщик также был арестован и под давлением улик сознался, но не мог ничего сказать о том, кому надо было передать героин, кроме того, что его в течение месяца должны были забрать из камеры хранения на вокзале. Полиция устроила засаду и арестовала еще одного человека, который также был только посредником. Когда было арестовано шесть человек, стало ясно, что все они принадлежат к одной организации, занимающейся поставкой наркотиков, во главе которой стоит человек по имени Димитриос. По требованию Консультативного комитета болгарская полиция провела расследование и захватила в Радомире, где находилась тайная лаборатория по изготовлению героина, 230 килограммов героина, уже упакованного и готового к отправке. Как стало известно, получателя звали Димитриос. В течение года французской полиции удалось арестовать еще нескольких контрабандистов и продавцов наркотиков и захватить две большие партии героина, но подступиться к самому Димитриосу им так и не удалось. Судя по количеству захваченного героина, этот человек ворочал миллионами. И вот совершенно неожиданно — было это уже в конце 1931 года — полиция получила анонимное письмо. В нем имелся полный список членов организации, биографические данные о каждом из них, а также приводились улики, благодаря которым их можно было арестовать. Полиция считала, что это письмо написано самим Димитриосом, который, видимо, став наркоманом, решил таким образом со всем этим развязаться. Как бы там ни было, но в декабре 1931 года вся банда была уже за решеткой. Кое-кто из них угрожал расправиться с Димитриосом, как только выйдет из тюрьмы, большинство же дало показания: руководитель этой организации, оказывается, спокойно проживал под фамилией Макропулос в 17-м округе Парижа. Разумеется, ни квартиру, ни самого Димитриоса полиции так и не удалось найти.

В комнату вошел секретарь и остановился возле стола.

— Ага, — сказал полковник, — уже отпечатали. Берите, месье Латимер, она ваша.

Латимер, поблагодарив, взял рукопись и, не удержавшись, спросил:

— Больше о Димитриосе вы уже ничего не слышали?

— Спустя примерно год в Югославии на одного политического лидера было совершено покушение. Покушавшийся был арестован. Он оказался хорватом. В своих показаниях он утверждал, что пистолет, из которого он стрелял, он получил в Риме от человека по имени Димитриос. Как видите, этот грязный тип вернулся к своему старому ремеслу. Жаль, что нельзя всех их, как Димитриоса, утопить в Босфоре.

— Вы говорили, что в досье нет его фотографии. Как вы установили, что это его труп?

— За подкладкой пиджака было зашито удостоверение личности на имя Димитриоса Макропулоса, выданное год назад лионской полицией для выезда за границу, из которого следует, что он человек без определенных занятий. Трудно сказать, что это значит, но, разумеется, там есть его фотография. Французский консул утверждает, что свидетельство подлинное.

Полковник, отложив в сторону желтую папку, встал.

— Завтра должно состояться дознание по этому делу, поэтому мне надо обязательно побывать в морге, где лежит труп. В книжках об этом не пишут, месье Латимер, — ведь это все неинтересные, требуемые законом процедуры. Поскольку этот человек проходит по моему ведомству, я обязан подготовить все необходимое для дознания. Я могу подвезти вас в отель. Вы не возражаете?

— Спасибо, если это вам не трудно.

— Пустяки. Вы не забыли сюжет вашей новой книги? Прекрасно. Тогда идемте.

Полковник всю дорогу, пока они ехали до отеля, расписывал достоинства «Залитого кровью завещания». Латимер заверил его, что непременно напишет ему, как будет подвигаться работа над книгой. Вот и отель. Они обменялись рукопожатиями, и Латимер, открыв дверцу машины, собрался выйти из машины, как вдруг что-то остановило его. Волнуясь, он сел на свое место и сказал:

— Извините, полковник. Вероятно, моя просьба покажется вам странной, но, ради бога, выслушайте.

— К вашим услугам, — сделал широкий жест полковник.

— Конечно, это всего лишь причуда, но мне хочется увидеть своими глазами труп этого человека, Димитриоса. И я прошу вас взять меня с собой. Надеюсь, вы не откажете.

Полковник сначала нахмурился, потом пожал плечами.

— Если уж вам так хочется, то почему бы и нет… Но я не совсем понимаю…

— Дело в том, — соврал Латимер, — что я никогда в жизни не видел убитого и не был в морге. Вот пишу детективы, а ничего этого не видел — я думаю, надо обязательно посмотреть.

— Дорогой мой, — лицо полковника тотчас прояснилось, — разумеется, надо. Кто же пишет о том, чего никогда не видел. — Он что-то сказал шоферу, и они поехали дальше. — Быть может, мы вставим сцену в морге в вашу новую книгу. Надо будет все хорошенько обдумать.

Морг представлял собой небольшое здание из рифленого железа во дворе полицейского участка недалеко от мечети Нури Османа. Их уже дожидался полицейский и, когда они вышли из машины, повел через двор к моргу. Солнце так накалило бетонные плиты двора, что Латимеру вдруг расхотелось глядеть на убитого, лежащего внутри раскаленной железной коробки.

Полицейский отпер дверь, и они вошли внутрь. У Латимера было такое ощущение, будто его сунули в печь.

Ужасно воняло карболкой. Полковник шел впереди. Латимер, сняв шляпу, — за ним следом.

Под низким потолком висела мощная электрическая лампочка, бросавшая вниз ослепительно яркий конус света. Вдоль прохода, справа и слева от него, стояли четыре высоких стола, причем только три из них были накрыты брезентом, под которым что-то лежало. Латимер почувствовал, как по его спине и ногам побежали ручейки пота.

— Ну и жара, — сказал он.

— Им теперь все равно, — сказал полковник, кивнув в сторону столов, прикрытых брезентом.

Полицейский подошел к первому из этих столов и отдернул брезент. Полковник, сделав два шага, наклонился над столом. Ноги плохо слушались, но Латимер заставил себя сделать три шага.

На столе лежал труп невысокого плечистого человека лет пятидесяти. Латимер стоял у него в ногах, и ему трудно было различить черты лица — они сливались в одну желто-серую массу с торчащими над ней черными с проседью волосами. Возле ног лежала кучка белья: рубашка, носки, подштанники, цветастый галстук, костюм из голубой саржи, побывавший в морской воде и потерявший цвет. Рядом стояли узконосые туфли, от воды сильно покоробившиеся.

Латимер сделал еще несколько шагов, чтобы всмотреться в лицо этого человека. Никто не догадался закрыть ему глаза, и было неприятно видеть бессмысленно вытаращенные белки. Нижняя челюсть отвалилась, щеки обвисли, толстые губы оттопырились, и Латимер подумал, что он представлял себе Димитриоса совсем иначе: тот, чей труп лежал на столе, вряд ли был умным человеком, скорей всего рабом своих страстей и привычек. Но ведь лицо умершего сильно меняется, и поэтому, глядя на него, нельзя сказать что-нибудь определенное об уме убитого.

Полицейский что-то сказал полковнику и замолчал.

— По словам доктора, убит ударом ножа в солнечное сплетение, — перевел полковник, — Вероятно, был уже мертв, когда его сбросили в воду.

— Интересно, откуда одежда, которая была на нем?

— Все из Лиона, кроме костюма и туфель. Они куплены в Греции. Все куплено в самых дешевых магазинах.

Полковник обратился к полицейскому, и они о чем-то заговорили по-турецки. Латимер никак не мог отвести взгляд от трупа. Итак, перед ним на столе лежал Димитриос, тот самый Димитриос, который когда-то перерезал глотку меняле Шолему. Затем участвовал в покушениях, занимался шпионажем, контрабандой наркотиков, и, наконец, был убит так же хладнокровно, как он сам готовил убийства других. Лежавший на столе желто-серый труп был своего рода точкой в конце одиссеи: Димитриос вернулся в ту же страну, из которой бежал почти двадцать лет назад.

А Европа за эти годы, пережив лихорадку надежд, снова стояла на пороге ужасов войны. Сколько за эти годы сменилось правительств, сколько было произнесено речей, сделано предложений! Для многих это были годы изнурительного труда, голода, расстрелов и пыток, годы непрестанной борьбы. Отчаяние сменялось надеждой, люди вдыхали ароматный пар ими самими созданных иллюзий, а тем временем токарные станки вытачивали оружие, с помощью которого их убивали. И в это же двадцатилетие припеваючи жил Димитриос, этот страшный человек, труп которого лежал сейчас в морге. В беспощадном свете лампы труп этот почему-то вызывал у Латимера жалость — дело, конечно, было в том, что любая смерть подчеркивает наше одиночество.

Полковник по-прежнему что-то обсуждал с полицейским, делавшим какие-то пометки на официальном бланке. Потом они занялись осмотром белья убитого.

Между прочим, подумал Латимер, у Димитриоса было много денег, очень много. Куда они подевались? «Легко достаются, легко расстаются» — есть поговорка. Но вряд ли Димитриос был из тех, кто легко расстается с награбленным. Да и что в конце концов известно о нем? Жалкие обрывки информации, причем о промежутках в три-четыре года в досье вообще ничего не говорится. Да, досье перечисляет его установленные преступления, но ведь преступлений должно быть больше и наверняка гораздо более тяжких. Сообщалось, что он перерезал глотку Шолему, что он жил в 17-м округе Парижа, но Латимеру очень хотелось, и он никак не мог представить, как Димитриос сидит, как ходит или ест. В Лионе он был год назад, а что было потом? И как он оказался на Босфоре, где его и нашла Немезида?

Конечно, полковник Хаки сказал бы, что все эти вопросы к делу не относятся, поскольку с его точки зрения, как профессионала, дело было закончено. Но ведь остались же, наверное, в живых люди, знавшие Димитриоса: его друзья (есть ли у таких, как он, друзья?), его враги; те, с кем он встречался в Смирне[23], в Софии, в Белграде, в Эдирне, в Париже, в Лионе. Да, вероятно, по всей Европе были рассеяны люди, знавшие его. Если с ними встретиться и расспросить, то ведь составится своеобразная биография.

Сердце у Латимера так и подпрыгнуло. Ну что за дурацкая идея! Придет же такое в голову! А, впрочем, если начинать, то, конечно, сначала надо ехать в Смирну и уже оттуда пройти путь этого человека, пользуясь досье как грубым указателем. Получилось бы самое настоящее расследование. Вероятно, новых фактов собрать бы не удалось, но ведь сам процесс собирания мог быть захватывающе интересен. Гораздо интереснее скуки, преследующей тебя во время сочинения детектива. С другой стороны, только совершенно спятивший человек способен на такой шаг. Но ведь идея сама по себе очень заманчива, и, если говорить честно, то в Стамбуле он изнывал именно от скуки…

В ту же самую минуту Латимер поймал на себе взгляд полковника, который, поморщившись, сказал:

— Жара, да еще этот запах, — просто невыносимо. Ну как, вы удовлетворили свое любопытство?

Латимер утвердительно кивнул. Он обратил внимание, что полковник как-то странно смотрел на труп, точно это была поделка, сделанная им собственноручно, которую придется теперь здесь оставить. Вдруг он протянул руку и, схватив труп за волосы, посмотрел ему прямо в лицо.

— Большой был мерзавец, — сказал он. — Странная все-таки штука — жизнь. Знаю его почти двадцать лет, и вот только сейчас встретились лицом к лицу. А так хотелось бы узнать, что он видел этими, слепыми теперь глазами. Жаль, что от мертвых ничего не добьешься.

Он разжал пальцы, и голова с глухим стуком ударилась о стол. Полковник достал из кармана носовой шелковый платок и тщательно вытер пальцы правой руки.

— Чем скорей его закопают, тем лучше, — сказал он и пошел к выходу.

Глава третья

Год 1922-ой

На рассвете 26 августа 1922 года турецкая национально-освободительная армия под командованием Мустафы Кемаль-паши атаковала позиции греческих войск вблизи Думлу-Пунар в двухстах милях восточнее Смирны. Вечером того же дня стало ясно, что греческая армия полностью разгромлена, и войска начали отступление на запад, к Смирне. В последующие дни отступление превратилось в беспорядочное бегство. Отступая, греки вымещали горечь поражения на турецких мирных жителях: от Алашехра до Смирны дымились развалины, под которыми были погребены старики, женщины и дети. В ряды турецкой армии вливались анатолийские крестьяне, горевшие желанием отомстить грекам за причиненные им страдания. Трупы турецких мирных жителей стали чередоваться с трупами зверски замученных греческих солдат. Но главным частям греческой армии все-таки удалось бежать на кораблях, стоявших в порту Смирны. 9 сентября 1922 года турецкие войска захватили Смирну.

За эти две недели в городе, и так в основном населенном греками и армянами, скопилось огромное число беженцев, которые стекались в Смирну, полагая, что греческие войска будут защищать город. Но Смирна оказалась для них ловушкой — в городе началась резня.

В руки турок попал список членов Армянской лиги обороны Малой Азии, и в ночь на 10 сентября кварталы города, в которых проживали армяне, были заняты вооруженными отрядами. Они должны были найти и уничтожить членов этой организации. Разумеется, было оказано сопротивление, что послужило сигналом к всеобщей резне. В город были введены войска, которые начали, не щадя ни стариков, ни детей, ни женщин, систематически истреблять население нетурецких кварталов города. Людей вытаскивали из домов, из подвалов и чердаков, где они прятались, и убивали прямо на улице. Церкви, в которых многие пытались найти убежище, обливали бензином и поджигали. Тех, кто пытался бежать из огненного кольца, закалывали штыками. Огонь вскоре перекинулся на другие кварталы, и город запылал.

Распространению огня тщетно пытались помешать с помощью взрывов, но ветер вдруг переменился, и та часть города, в которой жили турки, оказалась вне опасности. Все остальное, исключая железнодорожную станцию и несколько домов возле нее, было охвачено пожаром. Несмотря на это, резня продолжалась. Войска, оцепившие город, расстреливали каждого, кто пытался вырваться из этого ада. Говорят, некоторые особенно узкие улочки города были так забиты трупами, что к ним долгое время нельзя было подступиться из-за страшного зловония. Многие пытались спастись вплавь, добравшись до стоящих на рейде кораблей. Стена огня гнала этих несчастных в воду. Говорят, крик стоял такой, что его слышно было на расстоянии двух-трех миль. Утром 15 сентября резня и пожар прекратились. Всего за эти дни погибло сто двадцать тысяч человек. Так гяур Измир — неверная Смирна — расплатилась, по мнению турок, за свои грехи.

Еще в поезде Латимер пришел к неопровержимому выводу, что поступил как последний дурак. Такого рода выводы всегда неприятны, но, как говорится, факты — упрямая вещь. Во-первых, ему следовало обратиться с просьбой к полковнику Хаки, потому что без его помощи доступ к материалам военного суда над Дхрисом Мохаммедом становился весьма и весьма проблематичным. Во-вторых, он знал по-турецки всего несколько простых фраз, и, даже если бы эти материалы каким-то образом попали в его руки, он не смог бы их прочесть. Короче говоря, отправившись на охоту за призраком, что было нелепой затеей уже само по себе, он, так сказать, прибыл на место охоты с голыми руками, что уже свидетельствовало об идиотизме охотника.

Если бы не превосходный отель, в котором он поселился, сойдя с поезда, и не чудесный вид на залив и выгоревшие под солнцем холмы (их цвет, напоминавший цвет солдатской гимнастерки, прекрасно гармонировал с цветом моря), да не предложенная самим хозяином отеля, французом, бутылка сухого мартини, Латимер, недолго думая, вернулся бы обратно в Стамбул. «Так уж и быть, — решил он, — черт с ним, с этим Димитриосом, побуду в Смирне денек-другой» — и стал распаковывать чемоданы.

О Латимере говорили, что он человек упрямый. Но это было не совсем верно: просто у Латимера начисто отсутствовала та счастливая для многих черта характера, когда вместо того, чтобы мучиться над решением задачи, человек просто забывает о ней. Случалось, что решение никак не давалось Латимеру, и он откладывал его на время, но, даже если бы захотел, он не смог бы о нем забыть, потому что через какое-то время задача сама напоминала ему о себе. При этом у него всегда было такое чувство, точно он положил куда-то нужную вещь и никак не может вспомнить, куда. Он вдруг замечал за собой, что, глядя на какой-нибудь предмет, он его не видит. Бесполезно было бы убеждать его в том, что он сам создал себе трудности и теперь мучается над их преодолением или что проблема не стоит выеденного яйца, чтобы мучиться над ней. Он привык сам решать свои проблемы. На другой день, недовольно пожав плечами, он отправился к хозяину отеля и попросил его найти ему хорошего переводчика.

Федор Мышкин, маленький, заносчивый человек с толстой, сильно отвисшей нижней губой, которая у него тряслась, когда он волновался, причмокивавший при разговоре, имел на набережной небольшой офис, который обслуживал капитанов и помощников капитана заходивших в порт Смирны торговых судов. Он переводил для них деловые документы и был у них, если это требовалось, личным переводчиком. Этим он зарабатывал на жизнь после того, как бежал из Одессы от большевиков в 1919 году. Как ядовито заметил хозяин отеля, этот бывший меньшевик повсюду говорил о своей любви к Советам, однако не спешил возвращаться на родину. Ничтожная личность, быть может подумаете вы, тем не менее переводчик он был, безусловно, отличный. Да он и сам, конечно, знал об этом.

Он разговаривал с Латимером тонким писклявым голосом на очень хорошем английском, правда, часто с совершенно не к месту употребляемыми сленговыми выражениями.

— Если вам что-нибудь нужно, — сказал он, почему-то почесываясь при этом, — вы мне только намекните, и обойдется это вам дешевле дерьма.

— Я хочу, — сказал Латимер, — просмотреть архивные записи об одном греке, бежавшем отсюда шестнадцать лет назад, в сентябре 1922 года.

От удивления брови у Мышкина полезли вверх.

— В 1922-м? — Он рассмеялся и провел пальцем по шее. — Да их тогда столько здесь исчезло, что и не сосчитать. Страшное дело, сколько тут турки выпустили греческой крови!

— Этот человек спасся на одном из судов. Звали его Димитриос. Известно, что он подговорил негра Дхриса Мохаммеда убить ростовщика Шолема. Я хочу посмотреть, какие в этом деле имеются улики, посмотреть показания негра и все, что говорилось на суде о Димитриосе.

— О Димитриосе? — вдруг вытаращил глаза Мышкин.

— Ну да.

— В 1922-м?

— Да-да. — Сердце у Латимера вдруг замерло. — Почему вы так спрашиваете? Вы что-нибудь знаете о нем?

Мышкин, кажется, что-то хотел сказать, но, передумав, отрицательно качнул головой.

— Нет. Я просто подумал, что это очень распространенное имя. Разрешение на просмотр архивов у вас имеется?

— Нет, но я надеялся, что благодаря вашим советам и помощи я смогу его получить. Мне известно, что вы занимаетесь переводами. Я готов хорошо вас отблагодарить за ту помощь, которую вы мне в этом деле окажете.

— Вероятно, вам надо будет переговорить с британским вице-консулом, — захватив двумя пальцами нижнюю губу, сказал задумчиво Мышкин, — и просить, чтобы он получил для вас разрешение…

Помолчав, он вдруг сказал:

— Простите, но почему вас интересуют эти записки? Я спрашиваю не потому, что мне это любопытно — какое мне, черт побери, до этого дело, — а потому, что именно этот вопрос задаст полиция. Впрочем, если это делается в рамках законности и тут нет какой-нибудь проделки, то есть у меня приятель в полиции, который мог бы все устроить, и притом совсем недорого.

— Безусловно, — Латимер старался говорить как можно естественнее, однако почувствовал, что краснеет, — это в рамках законности, и я, разумеется, мог бы обратиться к консулу, но, чтобы не утруждать ни его, ни себя, я буду очень рад, если вы поможете мне сделать это дело.

— С удовольствием. Я сегодня же поговорю с приятелем. Напрямую говорить с полицией стоило бы кучу денег: эта полиция — страшное дело. Кстати, я очень люблю помогать своим клиентам.

— Вы очень хороший, добрый человек.

— Ну, какие пустяки. — Лицо его вдруг приняло какое-то отсутствующее выражение, — Просто мне нравятся англичане. Они умеют вести дела. Они не базарят, как эти чертовы греки, и всегда платят столько, сколько с них просят. Если нужен задаток, — о’кей, дают задаток. Честная игра — вот их принцип, а это всегда приводит к взаимному удовольствию. Для таких людей стараешься все сделать в самом лучшем виде…

— Сколько? — перебил его Латимер.

— Пятьсот пиастров.

Он старался изобразить детскую неопытность в такого рода делах. На лице его появилось грустное выражение художника, который явно просит меньше, чем на самом деле стоит его работа.

Латимер подумал о том, что пятьсот пиастров, если перевести на английские деньги, не составят и фунта стерлингов, но, заметив, как блеснули глаза его собеседника, когда он назвал эту сумму, непреклонным тоном сказал:

— Двести пятьдесят.

Мышкин воздел руки к небу: надо ведь заплатить приятелю, он человек влиятельный — значит, мало не возьмет, а тогда ему ничего не останется — как же жить?

В конце концов, сошлись на трехстах пиастрах, из них пятьдесят — приятелю. Отдав Мышкину задаток в сто пятьдесят пиастров, Латимер ушел. Выйдя на набережную, он похвалил себя за проделанную работу: уже завтра утром ему будет известен результат переговоров. Конечно, было бы лучше, если бы он мог просмотреть архивные документы своими глазами, а затем лично убедиться в адекватности перевода, но обстоятельства были сильнее проснувшейся в нем страсти к сыскной деятельности, так что приходилось ограничиться ролью любопытного туриста. Оставалась еще вероятность, что Мышкин просто прикарманит эти деньги, но те немногие встречи с русскими, которые были у Латимера, произвели на него большое впечатление — в их честности и порядочности нельзя было сомневаться. Что ему подсунут вместо подлинных документов какую-нибудь липу, тоже исключалось: ведь полковник Хаки познакомил его в общих чертах с этим делом. Все могло сорваться, правда, в том случае, если внимательный человек, приятель Мышкина, сочтет, что пятьдесят пиастров — слишком незначительная сумма за его труды.

На другой день утром Латимер нашел на дверях офиса замок. Прождав Мышкина на грязном крыльце около часа, он так и ушел ни с чем. Еще одно посещение во второй половине дня также оказалось безрезультатным. Пожав плечами, он решил, что потеря пяти шиллингов его не разорит, но уверенности в нем заметно поубавилось.

Его самочувствие улучшилось, когда портье вручил ему написанную скверным почерком записку, в которой Мышкин проклинал себя за то, что заставил Латимера волноваться, и объяснял задержку тем, что в порту при разгрузке румынского парохода погиб грузчик, и поэтому при переговорах помощника капитана с портовой полицией срочно требовались его услуги, но что — самое главное — влиятельный человек все устроил и материал будет представлен завтра вечером.

Латимер спустился в ресторан, чтобы поужинать, и сидел, потягивая аперитив, когда к нему провели запыхавшегося Мышкина. С него градом лил пот; отдуваясь, он повалился в кресло.

— Ну и денек! Ну и жара! — выпалил он.

— Принесли?

Мышкин, кивнув, устало закрыл глаза. С какой-то болезненной гримасой на лице он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал оттуда сложенные пополам листы бумаги, соединенные скрепкой. Насмешливый Латимер подумал, что Мышкин похож на дипкурьера, который умер сразу после вручения депеши.

— Что будете пить? — спросил он.

Слова эти произвели на Мышкина действие живой воды: он встрепенулся и сказал:

— Полагаюсь на ваш вкус, но я бы предпочел абсент. Avec de la glace.

Подозвав официанта, Латимер сделал заказ и стал просматривать бумаги. Всего здесь было двенадцать написанных рукой Мышкина листов, содержание которых не оставляло никакого сомнения в их подлинности. Латимер, не откладывая, приступил к чтению.

Турецкое правительство национального освобождения

ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ

Настоящий трибунал создан решением военного коменданта города Измира на основании закона, принятого в Анкаре в 18-й день шестого месяца 1922 года по новому календарю.

Показания свидетелей заслушаны в присутствии заместителя председателя военного трибунала, бригадного майора Зия Хаки в шестой день десятого месяца 1922 года по новому календарю.

«В трибунал поступило заявление от некого Закари, еврея, в котором говорится, что убийство его двоюродного брата Шолема — дело рук Дхриса Мохаммеда, негра, работающего на плантации инжира в Буйя.

На прошлой неделе патруль шестого полка обнаружил в доме возле старой мечети труп проживающего в этом доме ростовщика Шолема, еврея, перешедшего в мусульманство. Неизвестные убили Шолема, перерезали ему горло. Хотя вышеупомянутый Шолем по своему происхождению не принадлежит к числу правоверных и пользуется дурной репутацией, наша бдительная полиция, проведя соответствующее расследование, установила, что убийство было совершено с целью ограбления.

В заявлении Закари говорится, что он встретил в одном из кафе негра Дхриса Мохаммеда и обратил внимание на пачку греческих банкнот, имевшихся у него. Он узнал, что негр был очень беден, и поэтому удивился, откуда у него эти деньги. Он случайно слышал, как негр хвастался, будто еврей Шолем дал ему эти деньги, не требуя возврата. В тот момент он еще не знал о смерти Шолема, но, когда узнал об этом от родственников, он вспомнил слышанный им разговор и решил обратиться в трибунал.

Абдул-Хакк, владелец кафе-бара „Кристалл“, показал, что видел в руках упомянутого выше Дхриса Мохаммеда пачку денег, — вероятно, несколько сот драхм — и слышал, как негр хвастался, будто он получил деньги от Шолема и отдавать их ему не надо. И, услышав это, он очень удивился, так как знал, что на Шолема это совершенно не похоже.

Некий Измаил, работающий в доках, подтвердил, что слышал от Дхриса Мохаммеда то же самое.

Арестованный Дхрис Мохаммед на вопрос о том, откуда у него эти деньги, полностью отрицал вышеупомянутый факт и заявил, что еврей Закари оболгал его, так как ненавидит правоверных. Он заявил также, что показания Абдул-Хакка и Измаила — ложь.

После того как Дхрис Мохаммед был допрошен заместителем председателя трибунала, он признался, что у него были эти деньги и что он получил их от Шолема за оказанную услугу. Однако он не смог объяснить, в чем состояла услуга, и, придя в сильное волнение, стал ругаться и призывать в свидетели Аллаха, что на нем нет никакой вины.

Заместитель председателя трибунала признал Дхриса Мохаммеда виновным в смерти Шолема и внес в трибунал предложение казнить его через повешение, с чем остальные члены трибунала были полностью согласны».

В этом месте Латимер остановился и взглянул на Мышкина. Тот, допив абсент, разглядывал рюмку. Заметив на себе взгляд Латимера, он сказал:

— Абсент уже тем хорош, что дает ощущение прохлады.

— Может быть, выпьете еще?

— Если вы не против, — сказал он и, показав пальцем на бумаги, спросил: — Ну как? У вас есть сомнение в их подлинности?

— Ни малейшего. Однако есть некоторые сомнения по поводу дат происходивших событий. Кроме того, нет свидетельства врача о том, в какое время было совершено убийство. Что касается показаний свидетелей, то они кажутся мне весьма шаткими, так как ни одно из них не доказано.

— А что тут доказывать? — удивился Мышкин, — Совершенно очевидно, что негр виновен и что его следовало повесить.

— Пожалуй. Если вы не возражаете, я продолжу чтение.

Мышкин пожал плечами и, махнув рукой, подозвал официанта. На лице его сияла блаженная улыбка.

Заявление, сделанное Дхрисом Мохаммедом в присутствии начальника охраны и его помощников

«В Коране говорится, что ложь никому не приносит пользы. Вот почему я хочу засвидетельствовать свою невиновность, хочу рассказать всю правду, как она есть, ибо я правоверный. Нет Бога, кроме Аллаха.

Не я убил Шолема, повторяю, — не я. Сейчас я не буду больше лгать и все объясню. Его убил не я, его убил Димитриос.

Когда я расскажу вам о Димитриосе, вы мне поверите. Димитриос по национальности грек. Но он говорит, что он правоверный, потому что записан в паспорте как грек по национальности его приемных родителей, а на самом деле он правоверный. Димитриос работал вместе с нами — мы собирали инжир, — все его ненавидели за его злой язык и постоянную готовность взяться за нож. Я люблю всех людей, как братьев, и потому я иногда разговаривал с Димитриосом во время работы, в том числе и о делах веры, и он меня слушал.

И вот, когда к городу подошла победоносная армия правоверных и греки стали спасаться бегством, ко мне домой пришел Димитриос и попросил спрятать его. Я спрятал его у себя в доме, потому что верил, что он правоверный. Он прятался у меня и тогда, когда наша армия заняла город, и, если он выходил на улицу, то одевался как турок. И вот однажды, вернувшись, он рассказал мне, что есть еврей Шолем, у которого много денег и золота, и что он прячет их у себя дома. Пришло время, сказал он, рассчитаться с теми, кто оскорблял Аллаха и Магомета, пророка его. Эта еврейская свинья, сказал он, прячет под полом деньги, которые она награбила у правоверных. И он предложил мне пойти вместе с ним и, связав Шолема, взять его деньги.

Я сначала испугался, но он убедил меня, сказав, что в Коране говорится: кто борется за дело Аллаха, непременно получит награду, независимо от того, победит он или потерпит поражение. Вот я и получил свою награду — меня скоро повесят, как собаку.

Послушайте, что было дальше. Ночью, после комендантского часа, мы пришли к дому, где жил Шолем, и поднялись на крыльцо. Дверь была заперта. Тогда Димитриос стал стучать в нее ногами и кричать, чтобы Шолем открывал скорее дверь, потому что мы патруль, который ищет беглеца. Когда Шолем, открыв дверь, увидел нас, он воскликнул „Аллах!“ и попытался закрыть дверь, но Димитриос ворвался в дом и, схватив Шолема за руки, приказал мне искать половицу, под которой лежат деньги. Сам же он, вывернув старику назад руки, оттащил его на кровать и придавил коленом.

Я быстро нашел выдвигающуюся половицу и пошел сказать об этом Димитриосу. Он стоял спиной ко мне, упершись коленом в спину Шолема, которому обмотал голову одеялом, чтобы заглушить его крики о помощи.

Димитриос говорил мне, что он свяжет его, и взял для этого веревку. Когда он достал нож, я подумал, что он хочет отрезать кусок веревки, но он вместо этого полоснул Шолема ножом по шее.

Фонтан крови брызнул из раны, и Шолем перевернулся вверх лицом. Димитриос, чуть отойдя от кровати, смотрел на него, потом обернулся ко мне. Я спросил, зачем он это сделал, и он сказал, что так было надо, потому что Шолем все равно пошел бы в полицию и нас выдал. Я слышал, как кровь булькает из раны, и видел его последние судороги, но Димитриос сказал, что он уже мертв. Потом мы разделили деньги между собой.

Димитриос сказал, что нам лучше всего выйти из дома порознь. Я очень боялся, что он убьет меня, — ведь у него был нож, а у меня ножа не было. Я так и не понял, зачем я ему вообще понадобился. Он сказал мне, что ему нужен помощник, который будет искать деньги, пока он станет вязать Шолема. Но он, наверное, с самого начала задумал убить ростовщика и, значит, мог бы взять все деньги один. Однако деньги мы разделили поровну. Он ушел первым. На прощание он мне улыбнулся. Наверное, он бежал, договорившись заранее с капитаном на одном из греческих судов, которые подбирали беженцев, — он говорил мне об этом дня за два до убийства Шолема.

Теперь-то я понимаю, почему он улыбался, когда уходил. Он знал, что такие глупцы, как я, имея туго набитый кошелек, делаются безмозглыми дураками. Он знал — да покарает его Аллах, — что, предаваясь греху пьянства, я забудусь и мой язык выдаст меня. Верьте мне, я не убивал Шолема. (Далее следовал поток ругательств.) Именем Аллаха и Магомета, пророка его, клянусь, что говорю правду. Аллах милосердный, прости меня».

Далее было написано, что в связи с неграмотностью осужденного под заявлением стоит отпечаток большого пальца его правой руки. Затем следовали ответы осужденного на вопросы.

«Когда его попросили рассказать, как выглядит Димитриос, негр сказал, что он похож на грека, но ему кажется, что он не грек, потому что Димитриос ненавидит своих соотечественников. Ростом он поменьше его, Дхриса Мохаммеда. Волосы у него длинные и прямые.

Лицо спокойное, он почти всегда молчит. Глаза у него карие, с опущенными веками, так что он выглядит усталым. Его очень многие боятся, но он, Дхрис Мохаммед, не понимает, почему это происходит, потому что Димитриос совсем не силач, и что он мог бы с ним легко справиться один. Здесь следовало примечание, что рост Дхриса Мохаммеда 185 см.

О Димитриосе были сделаны расспросы на плантации, где он работал. Там его хорошо знали и, действительно, не любили. Считали, что, после того как он исчез несколько недель тому назад, он погиб во время пожара города.

Осужденный Дхрис Мохаммед был казнен 9-го числа десятого месяца 1922 года по новому календарю».

Латимер еще раз внимательно просмотрел показания Дхриса Мохаммеда. Безусловно, они были подлинными. Обстановка и все детали подтверждали это. Взять хоть этого негра — едва ли сыщешь человека глупее его. Да разве мог такой глупец, как он, придумать обстоятельства убийства Шолема? Настоящий убийца, конечно, придумал бы что-нибудь поумнее. О многом говорит и такая деталь, как страх негра, что Димитриос убьет его. Нет, если бы он был убийцей, он бы до этого никогда не додумался. Полковник Хаки сказал, что такую историю легко придумать, когда у тебя петля на шее, что, мол, страх действует возбуждающе. Быть может, он и прав, но только не в данном случае. Очевидно, трибунал и не стремился выяснить истинность показаний осужденного, и, хотя расследование было проведено кое-как, даже оно подтверждало показания негра. Предположение о том, что Димитриос погиб во время пожара города, не было подкреплено какими-либо фактами. Разумеется, в неразберихе, царившей в городе в октябре 1922 года, самое простое решение было казнить осужденного, а не заниматься поисками некого Димитриоса. И, по-видимому, Димитриос это тоже принял во внимание. Ну а полковник, перейдя на работу в органы безопасности, на какое-то время забыл о Димитриосе.

Латимеру довелось однажды быть свидетелем работы своего друга, зоолога, специалиста по вымершим животным, который по нескольким окаменелым остаткам скелета восстановил полностью скелет животного. Работа продолжалась два года, и Латимера, преподававшего тогда в университете политэкономию, поразило несгибаемое упорство друга. Сейчас его энтузиазм стал Латимеру более понятен, потому что перед ним стояла похожая задача: используя то немногое, что имелось в показаниях, создать, по возможности, полный портрет Димитриоса. Все, что удалось о Димитриосе узнать из показаний Дхриса, было не очень значительно, но все-таки говорило о многом. Несчастный негр, попав в его руки, уже не мог из этого капкана вырваться. Димитриос воспользовался его ограниченностью, его религиозным фанатизмом, его, наконец, жадностью к деньгам. «Мы разделили деньги поровну. Уходя, он улыбнулся. Он не пытался убить меня». Этот негр, который мог легко справиться с Димитриосом, не догадывался, почему тот улыбается, а когда, наконец, догадался, было уже поздно. Да, карие с опущенными веками глаза Димитриоса видели Дхриса Мохаммеда насквозь.

Латимер сложил бумаги и, сунув их во внутренний карман пиджака, посмотрел на Мышкина.

— Я вам должен еще сто пятьдесят пиастров.

— Правильно, — сказал Мышкин, допил третью рюмку абсента и, поставив ее на стол, взял у Латимера деньги, — Вы мне очень нравитесь, — сказал он с самым серьезным видом, — в вас нет даже следов снобизма. Давайте с вами еще выпьем, но теперь заказывать буду уже я. Идет?

Латимер — ему очень хотелось есть, — посмотрев на часы, сказал:

— Мне будет очень приятно, но давайте сначала поужинаем.

— Прекрасно! — Мышкин почему-то поднялся с кресла, причем далось это ему с трудом, и, сверкнув глазами, повторил: — Прекрасно!

Мышкин уговорил Латимера пойти в другой ресторан, где подавались блюда только французской кухни. В ресторане было полно народа и очень сильно накурено. Публика состояла из трех морских, по меньшей мере двух десятков армейских офицеров, каких-то очень неприятных на вид гражданских лиц и всего двух дам. В углу оркестр из трех музыкантов играл фокстрот.

Официант, видимо, чем-то сильно рассерженный, провел их к свободному столику. Они уселись в красные плюшевые кресла, от которых, как показалось Латимеру, нехорошо пахло.

Мышкин, оглядевшись, взял в руки меню и после недолгого раздумья выбрал самые дорогие блюда.

Вино, которое подал вместе с едой официант, было сладким, как сироп, и почему-то слегка отдавало резиной. Мышкин стал рассказывать Латимеру свою жизнь. 1918 год, Одесса, 1919 год, Стамбул. 1921 год, Смирна. Большевики. Армия Врангеля. Киев. Женщина, которую они звали «мясник». Бойни использовались как тюрьма, потому что тюрьма стала бойней. Ужасная, неслыханная жестокость. Оккупация союзными войсками. Англичане играют в футбол. Американская помощь. Клопы. Тиф. Пулемет Виккерса. Греки, о Боже правый, эти греки! Обыски — ищут, нет ли где спрятанных золота и драгоценностей. Кемалисты.

Клубился сигаретный дым. Мягкий свет падал на красный плюш, отражаясь в пыльных зеркалах с тусклой позолотой. Аметистовые сумерки давно уже сменила черная ночь. Официант подал вторую бутылку вина. Латимер начал клевать носом.

— И вот теперь, после всего этого безумия, куда мы пришли? — вдруг выкрикнул Мышкин.

Его английский постепенно становился все менее и менее понятен. Нижняя губа отвисла и дрожала от избытка чувств. В таком состоянии, подумал Латимер, пьяницы всегда начинают философствовать.

— Где мы теперь? — выкрикнул Мышкин и стукнул кулаком по столу.

— В Смирне, — ответил Латимер и вдруг почувствовал, что и сам уже достаточно нагрузился.

Мышкин возмущенно замотал головой.

— Да нет. Мы постепенно спускаемся в чертов ад, — заявил он, — Вы не марксист?

— Нет.

— И я нет, — наклонившись вперед, сказал Мышкин шепотом, точно это был большой секрет. Он схватил Латимера за рукав, — Я — жулик.

— Неужели?

— Да, — и слезы потекли у него по щекам. — Я ведь, черт меня возьми, надул вас.

— Как вам это удалось?

Мышкин начал рыться в карманах.

— Мне нравится, что вы не сноб. Возьмите обратно ваши пятьдесят пиастров.

— Но почему?

— Да возьмите же!

Слезы текли по его лицу и, смешиваясь с капельками пота, падали на стол.

— Я надул вас, мистер. Не было никакого влиятельного лица, и разрешения тоже не требовалось.

— Выходит, вы эти бумаги просто подделали?

— Je ne suis pas un faussaive[24],— сказал Мышкин и, сев в кресле прямо, погрозил Латимеру пальцем. — Этот тип появился здесь три месяца назад. Дав огромную взятку, — тут Мышкин опять погрозил кому-то пальцем, — да-да, огромную взятку, он получил право посмотреть в полицейских архивах все, что касается убийства Шолема. Так как материалы дела были написаны по-арабски, он их сфотографировал и затем отдал мне, чтобы я их перевел. Конечно, он взял обратно фотокопии, но я зато оставил у себя экземпляр перевода. Теперь вы понимаете, как я надул вас? Я взял с вас лишних пятьдесят пиастров. Тьфу! А ведь мог бы запросить и пятьсот, и вы бы все равно заплатили. Вот какой я добрый.

— Зачем это ему было нужно?

— Не люблю совать свой нос в такие дела. Не мое собачье дело, — сказал Мышкин мрачно.

— А как он выглядел?

— Как обыкновенный француз.

— Что он был за человек?

Голова Мышкина свесилась на грудь — он уже не слышал вопроса Латимера. Минуты через две он поднял голову и, как баран, уставился на Латимера. Лицо Мышкина приобрело синюшный оттенок, и Латимер подумал, что его сейчас вырвет.

— Je ne suis pas un faussaive, — пробормотал он, — триста пиастров дешевле дерьма! — Пошатываясь, он встал из-за стола, — Excusez moi[25],— сказал он и чуть не бегом поспешил в туалет.

Подождав немного, Латимер уплатил по счету и пошел посмотреть, где Мышкин. Оказалось, что к туалету можно пройти и другим путем. Латимер вернулся к себе в отель.

С балкона его номера открывался вид на залив и холмы. Взошла луна, и в ее свете хорошо были видны стрелы подъемных кранов, которые разгружали стоявшие в гавани суда. Лучи прожекторов бросившего якорь на внешнем рейде турецкого крейсера, точно длинные тонкие пальцы, время от времени обшаривали море и холмы. В гавани и на склонах холмов мерцали немногочисленные огоньки. С моря дул приятный ветерок, который ласково трепал листву росшего внизу, под балконом, дерева. Откуда-то донесся женский смех, потом звуки танго, ритм которого был смешно искажен за счет замедленной скорости проигрывателя.

Латимер курил свою последнюю сигарету и, наверное, в сотый раз спрашивал себя: кто был этот француз и зачем ему понадобилось дело об убийстве Шолема? Пожав плечами, он бросил сигарету. В конце концов не пора ли оставить эту глупую затею с биографией Димитриоса?

Глава четвертая

Мистер Питерс

Через два дня Латимер уехал из Смирны. С Мышкиным он больше не встречался.

Есть что-то потрясающее в том, как человек, бездумно отдавшись игре своего воображения, полагает, будто его судьба в его руках, не ведая о том, что он давно стал игрушкой обстоятельств. Начиная с «Царя Эдипа» Софокла, драматурги научились использовать этот эффект. Правда, если подобное случится с кем-нибудь из нас и мы потом станем рассматривать события в ретроспективе, то мы не почувствуем ничего потрясающего, скорей всего нас охватит мрачная тоска. Замечательно, что Лaтимер, вспоминая потом о днях, проведенных в Смирне, отметил у себя прекрасное расположение духа и чувство уверенности, которые, кажется, никак не соответствовали его полной некомпетентности. Что его впоследствии особенно ужасало, так это ощущение, будто ему все известно и от его глаз не скрылась никакая мелочь, тогда как на самом деле он бродил в темноте с завязанными глазами. Это было во многом обусловлено и тем, что вместо привычной для него в прошлом роли стоящего над схваткой, умудренного знатока фактов он вдруг сам стал активным участником мелодрамы.

Разумеется, ничего подобного не могло прийти в голову Латимеру, когда он на другой день после встречи с Мышкиным в ресторане сел за стол и, взяв карандаш, попытался наметить в своей записной книжке этапы предполагаемого расследования. Вот какая таблица у него получилась:

Теперь становилось ясно, с чего надо начинать. За шесть месяцев, которые прошли со времени убийства Шолема, Димитриос каким-то образом попал в Софию и оказался одним из участников заговора против премьер-министра Болгарии. У Латимера были определенные сомнения относительно времени, в течение которого может составиться заговор. Одно было очевидно: в Софию Димитриос приехал вскоре после бегства из Смирны. Если он бежал на греческом пароходе, то прибыл либо в Пирей, либо в Афины. Из Афин он мог попасть в Софию либо по железной дороге через Салоники, либо морем приплыть в Бургас или Варну, а уже оттуда — в Софию. При этом нельзя, конечно, было миновать Стамбул. Но поскольку Стамбул был оккупирован войсками Антанты, ему здесь ничто не угрожало. Оставался один очень важный вопрос: что привело его в Софию?

Итак, логика расследования подсказывала, что надо ехать в Афины и попытаться отыскать там следы Димитриоса. Латимер отдавал себе отчет в том, как будет трудно обнаружить следы Димитриоса среди десятков тысяч беженцев. Прошло почти двадцать лет, и, вероятно, многие записи не уцелели, да, быть может, их и вообще не существовало. Но есть ли смысл заранее считать свои попытки обреченными на неудачу? Если только записи о прибывших беженцах существовали, то, воспользовавшись помощью своих влиятельных друзей в Афинах, он, конечно, получил бы к ним доступ. Он захлопнул записную книжку.

Из Смирны в Пирей раз в неделю отправлялся пароход. На другой день Латимер отплыл в Грецию.

В течение сентября и октября 1922 года в Грецию бежало восемьсот тысяч человек. Палубы и трюмы были битком набиты несчастными людьми, оборванными и не евшими уже много дней. У некоторых из них были на руках мертвые дети. Возникли эпидемии тифа и оспы.

Истощенная войной страна испытывала недостаток продовольствия и медикаментов и мало чем могла помочь беженцам. Для них были организованы специальные лагеря, смертность в которых была просто ужасающей. А тут наступила зима, и люди теперь гибли еще и от холода. Четвертая ассамблея Лиги Наций на своей сессии в Женеве проголосовала за то, чтобы выделить Организации спасения, возглавляемой Нансеном, пятьсот тысяч золотых франков для немедленной помощи греческим беженцам. Были организованы поселки, в которых беженцев снабжали продовольствием, медикаментами и одеждой. Эпидемии прекратились. Те, кому посчастливилось уцелеть, становились полезными членами общества. Впервые за всю историю человечества разум и добрая воля помогли остановить страшное бедствие. Казалось, что животное вида homo sapiens наконец-то задумалось над тем, что такое совесть, и хоть в какой-то мере приблизилось к идеалам гуманизма.

Все это и еще многое другое рассказал Латимеру его приятель Сиантос, когда тот приехал в Афины. Правда, услышав, что Латимер интересуется беженцами, Сиантос сморщил губы.

— Список тех, кто прибыл сюда из Смирны? Довольно трудная задачка. Если б вы видели, что тут тогда делалось… Их было так много, и все в таком ужасном виде… — Разумеется, далее последовал неизбежный вопрос: — А зачем вам это нужно?

Латимер подумал, что, видимо, этот вопрос будет постоянно преследовать его. Он, конечно, думал над тем, как объяснить свой интерес. Однако говорить, что его заинтересовала судьба убитого преступника, ему, откровенно говоря, очень не хотелось. Несомненно, последовали бы сомнения в выполнимости поставленной задачи — у него самого их было в избытке. Ведь простая мысль, появившаяся у него в стамбульском морге, иногда казалась ему ужасно абсурдной. И потому он избрал тактику уверток от существа дела при разговорах о нем.

— Мне это нужно в связи с моей новой книгой. Вы ведь знаете, как важны подробности. Я хочу проверить, можно ли отыскать следы человека через такой большой промежуток времени.

Сиантос сказал, что теперь ему все стало ясно, а Латимер с грустью подумал: писателям прощают разного рода экстравагантности и это вряд ли характеризует их как разумных людей.

Латимер очень надеялся на помощь Сиантоса, занимавшего довольно высокий пост в правительстве. Однако тут его чуть было не постигло разочарование. Прошла неделя, а Сиантос смог ему сообщить только то, что список беженцев действительно существует, но доступ к нему является прерогативой местных властей. Прошла еще одна неделя бесцельного ожидания, проведенная Латимером в кофейнях, и лишь в конце этой второй недели он был представлен одному небескорыстному джентльмену, в ведении которого находились муниципальные учреждения. Разумеется, разрешение было, наконец, получено, и на другой день Латимер отправился по указанному адресу.

Справочное бюро размещалось в голой комнате с перегородкой, за которой сидел чиновник. Он только пожал плечами, узнав, что Латимеру надо навести справки о неком Димитриосе, упаковщике инжира, который прибыл в Афины в октябре 1922 года.

— Это вообще невозможно сделать. Ведь известно только имя, нужно знать еще и фамилию, — сказал чиновник.

Сердце у Латимера сжалось — все его старания оказались напрасными. Он поблагодарил и, повернувшись, пошел к выходу, как вдруг у него мелькнула мысль: а что, если…

— Фамилия, — сказал он, — кажется, Макропулос.

Странно, но ему вдруг показалось, что кто-то заглянул в дверь, когда он обратился к чиновнику.

— Димитриос Макропулос? — повторил чиновник. — Это уже лучше. Если этот человек у нас зарегистрирован, то мы его, конечно, найдем. Благодаря организации и терпению можно решить любой вопрос. Прошу вас, пройдите сюда.

Открыв дверцу в перегородке, он впустил Латимера внутрь. Латимер обратил внимание, что чиновник смотрит куда-то позади него.

— Ну вот, уже ушел! — воскликнул он. — Ведь говорил, что не могу тащить этот воз один, что мне нужен помощник. А у людей нет ни капельки терпения, — Он пожал плечами, — Ну, это его дело. Я свои обязанности выполняю исправно. Пожалуйста, пройдемте со мной.

Выйдя из комнаты, они спустились по каменной лестнице в просторное подвальное помещение, где было множество стоящих друг на друге стальных ящичков.

— Организация, — пояснил чиновник, — в этом весь секрет могущества современного государства. Только благодаря ей мы сможем создать Великую Грецию. Но, конечно, сначала надо запастись терпением.

Он прошел в угол помещения и, вытащив из ящичка картотеку, стал перебирать ее. На одной из карточек он ненадолго задержался.

— Макропулос. Если этот человек у нас зарегистрирован, то мы найдем сведения о нем в ящике номер 16. Вот в чем польза организации.

Но в ящике номер 16 ничего не оказалось. Чиновник в недоумении развел руками и еще раз просмотрел картотеку. Никаких сведений о Макропулосе не было. И тут Латимера посетило вдохновение:

— А что, если посмотреть на фамилию Талат?

— Но ведь это турецкая фамилия.

— Да, я знаю, но все-таки давайте посмотрим.

Пожав плечами, чиновник опять прошел в угол.

— Ящик номер 27,— не слишком стараясь скрыть свое раздражение, объявил чиновник. — А вы уверены, что этот человек прибыл в Афины? Быть может, он оказался в Салониках?

Латимер промолчал, потому что этот вопрос мучил его самого. С замиранием сердца следил он, как пальцы чиновника перебирают карточки. Внезапно тот остановился.

— Ну что, нашли? — выпалил Латимер.

— Да, вот, — сказал чиновник, держа в руке карточку, — Действительно, он упаковщик инжира. Только зовут его Димитриос Таладис.

— Позвольте взглянуть, — протянул Латимер руку.

На карточке черным по белому было написано: Димитриос Таладис. Он, Латимер, знал теперь немного больше, чем сам полковник Хаки. Итак, Димитриос воспользовался фамилией Талат на четыре года раньше, чем об этом говорилось в досье. Он просто присоединил к ней греческий суффикс. Имелись тут и другие сведения, о которых не знал полковник. Взглянув на чиновника, Латимер увидел, что тот самодовольно улыбается.

— Можно я сниму копию? — спросил Латимер.

— Конечно. Только вы должны это сделать у меня на глазах. Таковы правила.

Под бдительным оком апостола организации и терпения Латимер переписал сведения о Димитриосе в свою записную книжку. Естественно, это был перевод на английский. Вот этот текст:

«№ Т 53462

Национальная организация спасения

ОТДЕЛ ПОМОЩИ БЕЖЕНЦАМ. АФИНЫ

Пол: мужской.

Имя: Димитриос Таладис.

Год и место рождения: 1889, Салоники.

Род занятий: упаковщик инжира.

Родители: вероятно, умерли.

Паспорт или личная карточка: карточка, выданная в Смирне, утеряна.

Национальность: грек.

Время прибытия: 1922, 1 октября.

Откуда: из Смирны.

Дополнительные сведения: здоров и трудоспособен. Денег не имеет. Приписан к лагерю в Табурии. Выдана временная личная карточка.

Примечание: исчез из лагеря 29 ноября 1922 года. Разыскивается полицией по обвинению в ограблении и покушении на убийство. Ордер на арест подписан 30 ноября 1922 года. По-видимому, бежал на одном из судов.»

Ну, конечно, это тот самый Димитриос. Во всяком случае, год рождения совпадает с тем, который был указан в сведениях о нем, полученных полковником от греческой полиции. Правда, место рождения другое. В досье говорилось, что он родился в Лариссе. Записался он под вымышленной фамилией, так что вероятность разоблачения при наведении о нем справок что в Лариссе, что в Салониках была одинаковой.

Так почему же все-таки Салоники? Ну, конечно же, осенило вдруг Латимера. Город Салоники входил в 1889 году в состав Османской империи, и поэтому греческие власти скорей всего не располагали данными за этот период. Да, этот Димитриос был малый не промах. Почему он выбрал себе такую странную фамилию? Ведь вполне мог взять какую-нибудь греческую? Очевидно, турецкая фамилия Талат чем-то ему понравилась. Что же касается карточки, выданной в Смирне, то она, разумеется, была «утеряна», потому что была выдана Димитриосу Макропулосу, которого греческая полиция могла разыскивать по просьбе турецкой.

Дата прибытия в Афины напомнила Латимеру, что через четыре дня в Смирне начался суд военного трибунала. Благодаря деньгам Шолема Димитриос совершил свое морское путешествие не в трюме, как многие другие, а в сравнительно комфортабельных условиях и потому был «здоров и трудоспособен». Способный делать одни только мерзости, он очень заботился о своем здоровье. Очевидно, в момент прибытия у него еще оставалась большая часть награбленных денег. Однако он сказал властям, что у него нет денег, и, с его точки зрения, поступил очень разумно — с какой стати он должен платить за пищу и одежду, когда может получить их даром. Он не такой дурак, как все эти беженцы, да и, кроме того, здорово поиздержался. Действительно, для возмещения убытков потребовался еще один Шолем. Вероятно, он пожалел о том, что разделил награбленное поровну.

«По-видимому, бежал на одном из судов». После второго ограбления у него было достаточно денег, чтобы оплатить билет до Бургаса. Вероятно, он побоялся ехать в Болгарию по железной дороге, так как для пограничников его временное удостоверение личности не могло служить официальным документом для того, чтобы пересечь границу. Ну а в Бургасе, где были представители международной комиссии по беженцам, та же бумажка помогла ему сойти на берег.

Вручив карточку чиновнику, хваленое терпение которого явно истощилось, и соответствующим образом отблагодарив его, Латимер вернулся в отель и погрузился в размышления.

В целом он остался доволен собой. Он провел свое рутинное расследование терпеливо и настойчиво, как говорится, в лучших традициях Скотленд-Ярда, и, между прочим, благодаря своей догадке — что Димитриос взял фамилию Талат — получил новую информацию. Ему очень хотелось послать отчет о своем расследовании полковнику Хаки, но он постеснялся это сделать. Вряд ли полковник оценил бы его усердие — ведь труп Димитриоса был уже зарыт, а досье погребено в архивах службы безопасности. Ну что ж, теперь на очереди была София.

Латимер попытался вспомнить все, что знал о послевоенной политике Болгарии, и вскоре пришел к выводу, что эти знания весьма незначительны. Он знал, например, что Александр Стамболийский, возглавляя правительство, проводил либеральную политику, но в чем это конкретно выражалось, он не имел ни малейшего понятия. На Стамболийского было совершено покушение, а затем против него возник военный заговор, организованный Македонской революционной организацией. Стамболийскому удалось бежать из Софии. Пытаясь ликвидировать заговорщиков, он был убит. Но это была всего лишь канва событий, а то, какие политические силы стояли за всем этим, каковы подробности, очень важные в таких случаях, — все было покрыто мраком. Но ведь это можно поправить, если поехать в Софию и выяснить все на месте.

В тот вечер Латимер пригласил на ужин Сиантоса. Это был добрый, хотя и тщеславный, человек, который принимал близко к сердцу неприятности, постигшие его друзей, и всегда был готов, пользуясь своим служебным положением, — естественно, в разумных пределах — помочь им. Латимер поблагодарил его за содействие и решил прощупать почву насчет Софии.

— Вы так добры, дорогой Сиантос, что, надеюсь, не откажете мне еще в одной просьбе.

— Я всегда к вашим услугам.

— У вас есть знакомые в Софии? Я бы очень хотел заручиться рекомендательным письмом к какому-нибудь толковому журналисту, которому хорошо известна закулисная сторона политических событий, происходивших в Болгарии в 1923 году.

Пригладив свои вьющиеся седые волосы, Сиантос понимающе улыбнулся.

— Никогда не угадаешь, что может потребоваться писателю. Разумеется, я могу это сделать. Какой адресат вам больше подойдет — грек или болгарин?

— Грек, конечно, лучше. Ведь я не говорю по-болгарски.

Сиантос на секунду задумался.

— Это некий Марукакис. Он корреспондент французского агентства новостей в Софии. Я с ним лично не знаком, но его знает один мой приятель. Я попрошу его написать Марукакису.

Ужин происходил в одном из ресторанов, и было странно видеть, как, воровато оглянувшись по сторонам, Сиантос вдруг сильно понизил голос.

— Есть, правда, одно обстоятельство. Не знаю, как вы на это посмотрите. Дело в том, что этот человек… — он перешел на шепот, и Латимер услышал, что журналист… сочувствует коммунистам.

Брови у Латимера поползли вверх.

— Лично я не считаю это недостатком. Все коммунисты, с которыми мне приходилось встречаться, были очень умные люди.

От этих слов Сиантоса передернуло.

— Вот как? Вы говорите опасные речи, мой друг. Известно ли вам, что марксизм находится в Греции под запретом?

— Простите, но, может быть, сначала решим дело с письмом?

— Вы действительно непредсказуемы! — вздохнув, воскликнул Сиантос. — Я передам вам письмо завтра. Имея дело с писателями…

Латимер получил-таки рекомендательное письмо спустя неделю. Оформив выездную визу из Греции и въездную в Болгарию, он взял билет на ночной поезд Афины — София.

Пассажиров было не очень много, и он надеялся, что будет в купе один. Однако минут за пять до отхода поезда носильщик втащил в купе багаж, а через минуту появился и пассажир.

— Приношу мои глубочайшие извинения, но я вынужден нарушить ваше одиночество, — обратился он к Латимеру по-английски.

Это был полный, нездорового вида человек лет пятидесяти пяти. Он повернулся, чтобы расплатиться с носильщиком, и Латимеру сразу бросилось в глаза, как смешно сидят на нем брюки — сзади он удивительным образом напоминал слона. Когда же он сел и Латимер смог разглядеть его как следует, то он забыл об этой смешной черте. У человека было сильно опухшее — не то от обжорства, не то от пьянства — лицо с маленькими, слезящимися, покрытыми большой сетью капилляров голубенькими глазками, под которыми набухли мешки. Нос был большой, какой-то неопределенной формы, точно сделанный из резины. Наибольшее впечатление, конечно, производила нижняя часть лица. Бледные распухшие губы кривились в какой-то вымученной улыбке, приоткрывая ослепительно белые вставные зубы. И слезящиеся глаза, и сахариновая улыбка придавали лицу такое выражение, будто вы имели дело с невинным страдальцем, безропотно сносящим все выпавшие на его долю мучения. Выражение лица этого человека несомненно стремилось сообщить всем и каждому, что мстительная судьба, обращаясь с ним несправедливо и жестоко, все-таки не уничтожила в нем веру в доброту человеческую — короче, так мог улыбаться со слезами на глазах только возведенный на костер мученик. Этот человек чем-то походил на одного знакомого священника, который был лишен сана за растрату церковных денег.

— Раз место свободно, — сказал Латимер авторитетно, — ни о каком нарушении не может быть и речи.

Слушая, как трудно и часто дышит этот человек, Латимер подумал, что он наверняка страдает одышкой и, значит, будет во сне храпеть.

— Как вы хорошо сказали! — воскликнул незнакомец, — В наши дни столько недобрых людей, которые совсем не думают о других! Осмелюсь спросить, далеко едете?

— В Софию.

— Чудесный город, чудесный. А я до Бухареста. Надеюсь, друг другу не помешаем.

Латимер ответил, что тоже надеется на это. Он никак не мог определить, кто этот толстяк. По-английски он вроде бы говорил правильно, но с каким-то ужасным, вульгарным акцентом, произнося слова, точно у него рот был набит кашей. Кроме того, начав фразу, он, казалось, собирался кончить ее на более привычном для него французском или немецком. Видно было, что он учился языку по книгам.

Достав из небольшого чемодана, какой обычно берут с собой в дорогу атташе, брюки, пижаму, толстые шерстяные носки и потрепанную книжку в бумажной обложке, толстяк положил их на верхнюю полку. Латимер заметил, что книжка была на французском и называлась «Жемчужины мудрости на каждый день». Затем толстяк вытащил из кармана пачку тоненьких греческих сигарок.

— Вы не возражаете, если я покурю? — сказал он, протягивая пачку.

— Сделайте одолжение. Благодарю вас, но мне сейчас курить не хочется.

Поезд набирал скорость. В купе вошел проводник и стал застилать верхние полки. Когда он вышел, Латимер снял пиджак и лег поверх одеяла. Толстяк, взявшийся было за книгу, вдруг отложил ее и обратился к Латимеру:

— Когда проводник сказал мне, что я еду вместе с англичанином, я подумал, как это чудесно — ехать вместе с вами.

— Вы очень добры.

— Поверьте, я говорю от всей души.

Дым ел ему глаза, и он промокал навертывавшиеся слезы шерстяным носком.

— Очень глупо делаю, что курю, — сказал он, точно жалуясь кому-то, — да и глаза у меня очень слабы. Но, видно, Всемогущий так решил, а Он всегда знает, что делает. Быть может, чтобы я лучше воспринимал красоту Его творения, Матери-Природы, чтобы я обратил внимание на великолепие ее одежды — на деревья, цветы, облака, голубизну неба, на покрытые снегом вершины, чудесные виды, на золото заката.

— Вам просто надо носить очки.

— Если бы мне нужны были очки, — покачал толстяк головой, — Всемогущий дал бы мне знак. — Он пристально посмотрел на Латимера, — Неужели вы не чувствуете, мой друг, что где-то над нами, рядом с нами, внутри нас есть некая Власть, некая роковая Сила, которая заставляет нас делать те вещи, которые мы делаем?

— Ну, это большой вопрос.

— Мы не понимаем этого только потому, что недостаточно просты и скромны. Чтобы стать философом не нужно никакого особого образования. Достаточно быть простым и скромным, — Он смотрел на Латимера, и взгляд его излучал простоту и скромность. — Живи и давай жить другим — вот в чем секрет счастья. И оставим Всемогущему право отвечать на те вопросы, которые вне нашего немощного разумения. Мы не в силах бороться против Судьбы. Если Всемогущему угодно, чтобы мы поступали нехорошо, то, значит, Он видит в этом какую-то цель, которая нам не всегда ясна. Если Всемогущий хочет, чтобы кто-то разбогател, а большинство как были, так и остались бедными, значит, надо безропотно принять Его волю.

В этом месте отрыжка прервала его разглагольствования. Подняв глаза вверх, он посмотрел на полку, где стояли чемоданы Латимера. На его лице засияла улыбка.

— Я часто думаю, — заявил он, — сколько пищи для размышлений, когда едешь в поезде! Согласитесь? Взять хоть чемодан. Какое сходство с человеком! Ведь мы тоже на жизненном пути приобретаем множество наклеек. Наклейки — это то, какими мы хотим казаться, но ведь главное — это то, какие мы внутри. И как часто, — тут он в отчаянии замотал головой, — как часто чемодан не содержит ничего чудесного. Вы ведь не будете спорить со мной?

Латимера давно тошнило от его речей. Он выдавил из себя:

— А вы очень хорошо говорите по-английски.

— Английский — чудесный язык, так мне кажется. Шекспир, Герберт Уэллс — у вас есть великие писатели. Но я не могу выразить полностью все мои мысли по-английски. Вы, должно быть, заметили, что мне гораздо ближе французский.

— Но ваш родной язык?..

Толстяк развел руками, на правой руке его блеснуло кольцо с алмазом.

— Я гражданин Мира, — ответил он, — для меня все страны, все языки прекрасны. Если бы только люди могли жить как братья, без ненависти и с верой в чудесное! Но нет! Всегда найдутся коммунисты и так далее. Очевидно, такова уж воля Всемогущего.

— Кажется, ко мне пришел сон, — сказал Латимер.

— Сон! — подхватил толстяк, — Это великая милость, дарованная нам, людям. Меня зовут, — сказал он без всякой связи с предыдущим, — мистер Питерс.

— Мне было очень приятно познакомиться с вами, мистер Питерс, — ответил ему Латимер довольно сухо. — Мы прибываем в Софию очень рано, поэтому я не буду раздеваться.

Он выключил верхний свет в купе, оставив гореть лишь синюю лампочку над входом да два ночника, и залез под одеяло.

Мистер Питерс следил за его действиями с какой-то непонятной грустью, потом начал раздеваться. Балансируя на одной ноге, надел пижаму и забрался на свою полку. Минуты две он лежал неподвижно, тихо посапывая, потом повернулся на бок и, достав книжку, стал читать. Латимер выключил свой ночник и закрыл глаза. Через минуту он уже крепко спал.

Поезд прибыл на границу еще до рассвета. Латимера разбудил проводник. Мистер Питерс продолжал читать. Очевидно, его бумаги пограничники просмотрели в коридоре, и Латимер пожалел о том, что так и не узнал, к какой национальности принадлежит сей гражданин Мира. Болгарский таможенник заглянул в купе, нахмурился, увидев чемоданы, и исчез, так ничего и не сказав. Сон был сломан, и Латимер, подремав еще немного, открыл глаза. За окном был слабый серый свет утра. Поезд прибывал в Софию в семь. Латимер спустился вниз и начал собирать вещи. Мистер Питерс погасил ночник и закрыл глаза. Когда поезд начал погромыхивать на стыках, Латимер тихо открыл дверь купе. Мистер Питерс вдруг повернулся на другой бок и посмотрел на него.

— Простите, — сказал Латимер, — что разбудил вас.

В серой полутьме купе улыбка на лице толстяка показалась Латимеру клоунской маской.

— Напрасно тревожитесь, — ответил мистер Питерс, — я все равно не спал. Я только хотел вам сказать, что лучше всего остановиться в отеле «Славянская беседа».

— Благодарю за совет, но я уже заказал номер по телефону из Афин в отеле «Гран-палас». Мои друзья рекомендовали мне именно этот отель. Вы его знаете?

— Конечно. Это очень хороший отель, — Поезд начал тормозить, — До свидания, мистер Латимер.

— До свидания.

Как и любому пассажиру, Латимеру очень хотелось добраться поскорей до отеля, принять ванну, позавтракать, и только потом, случайно вспомнив слова мистера Питерса, он задумался над тем, каким образом тому стала известна его фамилия.

Глава пятая

Год 1923-й

Латимер много думал над тем, какие задачи придется решать ему в Софии. В Смирне и в Афинах все сводилось к тому, чтобы получить доступ к документам. С этой работой легко мог справиться любой достаточно компетентный работник сыскного агентства. Здесь дело было совсем в другом. Очевидно, софийская полиция знала о Димитриосе, но, как верно заметил полковник Хаки, это знание было весьма незначительным. Это подтверждал тот факт, что только после того, как поступил запрос полковника, полиции удалось разыскать женщину, знавшую Димитриоса, и получить от нее сведения о нем. Познакомиться с документами из архива полиции было интересно главным образом для того, чтобы выяснить, чего не знала полиция. Латимер вспомнил слова полковника, что при расследовании покушений важно найти не того, кто стрелял, а того, кто субсидировал покушение. Латимер очень сомневался, чтобы полиция додумалась до этого.

Значит, первое, что предстояло ему выяснить: кому было выгодно убийство премьер-министра Александра Стамболийского. Только получив хоть какую-то информацию об этом, можно было строить предположения о роли Димитриоса в покушении. Разумеется, Латимер не исключал возможности того, что этой информации не хватит даже на небольшую коммунистическую брошюрку. Но ему очень не хотелось, чтобы все так обернулось. Он начинал входить во вкус задуманного эксперимента и ни за что бы с ним не расстался. Во всяком случае, отказ от него вряд ли прошел бы безболезненно.

Во второй половине дня он отправился к Марукакису. Тот оказался смуглым поджарым брюнетом с умными, слегка выпученными глазами. Каждая его фраза завершалась иронической усмешкой, точно Марукакис сожалел о своей излишней откровенности. Он беседовал с Латимером тем вежливым тоном, каким обычно ведутся переговоры о вооруженном перемирии. Разговор шел на французском.

— Какая информация вас интересует, мсье?

— Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне о событиях, происходивших в 1923 году и связанных с покушением на Стамболийского.

— Вот как? — удивился Марукакис. — Это было так давно, что мне придется напрячь память. Мне это нетрудно, и я буду рад помочь вам. Но вам придется немного подождать, ну, скажем, часок-другой.

— Если бы вы согласились поужинать со мной сегодня вечером в отеле, где я остановился, я был бы просто счастлив.

— А где вы остановились?

— Отель «Гранд-палас».

— Я знаю место, где готовят лучше и ужин обойдется намного дешевле. Если хотите, я зайду за вами в восемь часов вечера. Вы не возражаете?

— Разумеется, нет.

— Очень хорошо. Тогда встретимся в отеле. До свидания.

Он появился в вестибюле отеля минута в минуту, и они, выйдя из отеля, прошли по бульвару Марии-Луизы, потом вверх по Алабинской и затем свернули в узкую боковую улочку. Не дойдя шагов десять до лавки зеленщика, Марукакис вдруг остановился и, немного смутившись, обратился к Латимеру:

— Несмотря на неказистый вид, кормят здесь очень хорошо. Но, может быть, вам хочется пойти в другое место?

— Нет-нет, я целиком полагаюсь на вас.

Марукакис с облегчением вздохнул.

— Ну, что ж, с вашего позволения, — сказал он и толкнул дверь лавки — где-то внутри нее мелодично прозвенел колокольчик.

В лавке было тесно, словно в телефонной будке. Вдоль стен шли чисто выскобленные сосновые полки, до отказа забитые бутылками, колбасами и какими-то пахучими травами. С потолка свисали колбасы самой разнообразной формы. Посреди лавки, прислонившись к груде мешков, стояла позади весов женщина и кормила ребенка грудью. Увидев их, она улыбнулась и что-то сказала. Марукакис ответил ей и, жестом пригласив Латимера следовать за собой, шагнул к двери, возле которой стояла бочка с солеными огурцами.

Пройдя по коридору, они вошли в небольшой зал, в котором стояло всего пять столиков. Два из них были заняты — несколько мужчин и женщин, громко чавкая, если суп. Когда они сели за один из свободных столиков, к ним подошел одетый в белую рубаху с зеленым передником усатый официант и что-то долго говорил по-болгарски.

— Заказ придется делать вам, — сказал Латимер Марукакису.

Выслушав заказ, официант подкрутил усы и, подойдя к проему в стене, что-то крикнул. Слышно было, как кто-то там, за стеной, повторил заказ. Официант вернулся и поставил на стол бутылку и три рюмки.

— Я заказал водку, — сказал Марукакис. — Думаю, вам понравится.

— Очень.

— Прекрасно.

Официант наполнил рюмки и, взяв одну из них, поклонился Латимеру. Потом, запрокинув голову, одним глотком осушил ее и отошел от столика.

— Ваше здоровье, — Марукакис поднял рюмку, — Ну а теперь, — произнес он, ставя рюмку, — когда мы стали товарищами, я хочу быть с вами откровенным, — Он поджал губы, нахмурился, — Терпеть не могу, — вспылил он, — когда хитрят и что-то пытаются скрыть. Я ведь грек, а греки сразу чуют, где ложь. Недаром они такие удачливые бизнесмены, особенно в Англии и во Франции. А от письма, которое вы мне вручили, так и несет ложью. Но это еще полбеды, а вот предположение, что вам это нужно для полицейского романа, просто оскорбительно для умного человека.

— Прошу меня простить, — сказал Латимер, смутившись, — но я не решился сообщить подлинные причины, которыми обусловлен мой интерес к этой информации.

— Последний человек, с которым я поделился информацией по этому вопросу, — Марукакис помрачнел, — писал что-то вроде справочника по европейской политике для американцев. Когда я прочитал то, что он написал, я чувствовал себя больным целую неделю. Вы, конечно, понимаете, что речь идет о моем духовном здоровье. Книга самым гнусным образом извращала факты, перед которыми я преклоняюсь.

— Я не собираюсь писать книгу.

Марукакис расхохотался.

— Вы, англичане, такой стеснительный народ. Послушайте! Давайте договоримся: вы получите нужную информацию, а я узнаю подлинные причины. Идет?

— Идет.

— Очень хорошо.

Официант принес суп. Суп был густой, пряный, щедро забеленный сметаной. Латимер ел суп и слушал рассказ Марукакиса.

В тяжелобольном обществе престижные посты достаются не тем, кто, подобно проницательному врачу, поставил правильный диагноз, а тем, кто ведет себя у постели умирающего самым тактичным образом. В таком обществе невежественное большинство обычно наделяет властью какую-нибудь посредственность. Впрочем, политическим влиянием может обладать также либерально мыслящий лидер партии, вступивший в конфликт с доктринерами и экстремистами. В таком конфликте есть немного патетики: независимо от того, победят доктринеры или экстремисты, он обречен быть либо символом ненависти для тех и других, либо умереть мученической смертью.

Именно такая судьба выпала Александру Стамболийскому, лидеру аграрной партии, занимавшему посты премьер-министра и министра иностранных дел. Аграрная партия, столкнувшись с организованной реакцией, не смогла дать ей отпор, потому что внутрипартийные разногласия делали ее совершенно бессильной. Партия исчезла с политической арены, так сказать, не произведя ни единого выстрела по своим противникам.

Все началось, когда Стамболийский вернулся в Софию в начале января из Лозанны, где проходила международная конференция. 23 января 1923 года правительство Югославии (тогда еще Сербии) обратилось к болгарскому правительству с нотой протеста, в которой указывало на неоднократные нарушения югославской границы вооруженными отрядами так называемых комитаджи. Не прошло и двух недель, и 5 февраля в Софии на торжестве, посвященном открытию Национального театра, на котором присутствовал царь с дочерью, в одной из театральных лож, где сидели члены правительства, взорвалась бомба. Несколько человек были тяжело ранены.

В области внешней политики правительство Александра Стамболийского с самого начала намеревалось установить и поддерживать с Югославией мирные, дружественные отношения. Югославская сторона с пониманием отнеслась к этому — отношения между двумя странами улучшались с каждым днем. Однако такое положение дел не устраивало македонских националистов, добивавшихся автономии. Во главе их стоял так называемый Македонский революционный комитет, хорошо известный как в Болгарии, так и в Югославии. Националисты понимали: улучшение отношений между двумя странами может привести к тому, что правительства обеих стран предпримут совместные действия против них. Они старались любыми средствами отравить эти отношения и уничтожить своего главного врага — Стамболийского. Нарушения границы и взрыв бомбы в театре были сигналом к началу вооруженной борьбы.

8 марта правительство объявило о роспуске Народного собрания и о своем намерении провести общенациональные выборы в апреле. Это был смелый шаг, направленный на ослабление всех реакционных партий. Крестьяне единодушно поддерживали правительство аграриев, и выборы должны были еще больше укрепить влияние аграрной партии в Народном собрании. Именно в этот момент Македонский революционный комитет получил значительную сумму в свою партийную кассу.

И тотчас же в Гаскове, во Фракии, была предпринята попытка убить Стамболийского и находившегося вместе с ним министра железных дорог Атанасова. Полиции удалось схватить террористов в самый последний момент. Префект полиции Петрич, другие полицейские, занимавшиеся борьбой с комитаджи, получили по почте письма, в которых говорилось, что они приговорены к смерти. В этой обстановке было решено отложить проведение выборов.

4 июня софийская полиция раскрыла заговор. Террористы намеревались убить не только Стамболийского, но и военного министра Муравьева и министра внутренних дел Стоянова. В перестрелке был убит молодой офицер, которому, как стало потом известно, было поручено убить Стамболийского. Группу заговорщиков составляли молодые офицеры, члены Македонского комитета. Однако полиции не удалось их арестовать.

Положение становилось угрожающим.

Руководство аграрной партии могло бы легко контролировать события, если бы раздало оружие поддерживающим его крестьянам. Но оно не решилось на такой шаг. Оно занималось перестановкой постов, полагая, что Македонский комитет — эта маленькая банда террористов — не в состоянии свергнуть правительство, поддерживаемое миллионами крестьян. Политикам в руководстве аграрной партии почему-то не приходило в голову, что террористическая деятельность националистов — всего лишь дымовая завеса, цель которой — скрыть подготовку реакционного переворота. Конечно, эта близорукость дорого обошлась аграриям.

Несколько дней все было тихо. Однако в ночь на 9 июня все члены правительства Стамболийского, кроме него самого, были арестованы, и страна была объявлена на военном положении. Произошел переворот, которым руководили реакционеры Занков и Русев, между прочим, никак не связанные с македонскими националистами.

Стамболийский пытался организовать силами крестьян вооруженное сопротивление, но было уже поздно. Спустя две недели после переворота он был арестован вместе с группой своих сторонников и затем погиб при весьма загадочных обстоятельствах.

Латимер старался отобрать из рассказа Марукакиса самое существенное, потому что тот часто отклонялся, чтобы сделать разъяснения с точки зрения революционной теории. Когда он, наконец, закончил свой рассказ, Латимер допивал третью чашку чая.

Минуты две они молчали.

— Вам известно, кто внес деньги в фонд Македонского комитета? — спросил Латимер.

— Разные ходили слухи, — усмехнулся Марукакис, — и было много всяких предположений. Но мне кажется, что самое разумное из них — деньги были перечислены тем самым банком, на счету которого находились партийные фонды. Это так называемый Евразийский кредитный трест.

— Как вы думаете, не мог банк перечислить эти деньги, взяв их со счета какой-либо другой партии?

— Нет, я так не считаю. Перечисленная сумма была взята из фондов самого банка. Мне удалось установить: банк сильно пострадал в результате повышения курса лева, вызванного экономической политикой правительства Стамболийского. Я помню, что в течение первых двух месяцев 1923 года курс лева по отношению к фунту стерлингов вырос вдвое: с восьмисот левов за фунт до четырехсот. Если хотите, могу привести точные цифры. Поэтому банки терпели значительные убытки на краткосрочных ссудах. Евразийский кредитный трест, конечно, не мог с этим примириться.

— Что собой представляет этот банк?

— Зарегистрирован в Монако, что позволяет ему не платить налоги в тех странах, где имеются его филиалы, и не сообщать данные о текущих счетах. Такие банки далеко не единичное явление, в Европе их довольно много. Между прочим, правление банка находится в Париже, а большинство своих финансовых операций банк проводит на Балканах. Интересно, что банк финансирует подпольный бизнес — производство и транспортировку героина из Болгарии.

— Мог банк финансировать заговор Занкова?

— Вполне возможно. Во всяком случае, банк способствовал созданию обстановки, в которой стал возможен заговор. Ни для кого не секрет, что покушение на Стамболийского и Атанасова в Гаскове было совершено иностранными гангстерами, которым хорошо заплатили. Поговаривали, что только благодаря тому, что нити тянулись за границу, не удалось до конца раскрыть это преступление.

Это было как раз то, что Латимер хотел услышать.

— Есть хоть какая-нибудь возможность ознакомиться с материалами дела о покушении?

— Прошло уже более пятнадцати лет, — сказал Марукакис, пожав плечами, — и хотя полиции, быть может, кое-что известно, но я сомневаюсь, что она поделится с вами информацией. Если б я знал, зачем вам это нужно…

Латимер наконец решился:

— Так и быть, я расскажу вам, зачем мне нужна эта информация, как мы и договорились. Месяц тому назад я побывал в Стамбуле и случайно познакомился с главой турецкой службы безопасности. Он читал мои книги и даже предложил мне придуманный им сюжет. Между нами возникла дискуссия о реальном преступлении и о преступлении, описанном в детективном романе. Чтобы подкрепить свою точку зрения, он познакомил меня с досье некоего Димитриоса Макропулоса, или — другое имя — Димитриоса Талата. Это негодяй и убийца, каких мало. В Смирне он зарезал человека и устроил все так, что был повешен его сообщник. Он участник нескольких покушений, в том числе и на Стамболийского. Занимался также шпионажем, потом организовал продажу наркотиков в Париже. Как раз накануне разговора с главой службы безопасности тело Димитриоса было обнаружено в водах Босфора. Он был убит ударом ножа в живот. Мне почему-то показалось любопытным посмотреть на труп преступника, и я поехал в морг.

Увидев труп Димитриоса на столе, я возгорел нелепым желанием — быть может, выпил за завтраком лишнее — узнать как можно больше о Димитриосе. «Чем писать о том, как расследуют преступления другие, проведу-ка я расследование сам», — подумал я. Мне казалось, что я смогу дополнить скудный материал досье. Но теперь я могу признаться, что дело было не столько в самом расследовании, сколько в чисто человеческом интересе к этому Димитриосу, мне хочется понять, хочется объяснить его поступки, разобраться в его душе. Ведь наклеить ярлычок далеко не достаточно. Глядя на труп Димитриоса, я подумал, что его биография является хорошей иллюстрацией к процессам распада, происходящим в нашей общественной системе.

Латимер остановился и помолчал.

— Итак, вот мое объяснение, Марукакис! Оно выглядит совершенно неправдоподобно, даже фантастично, но, поверьте, я сказал чистую правду.

Он замолчал и посмотрел на Марукакиса, который что-то разглядывал в чашке с чаем. «Как все глупо, — подумал Латимер, — и насколько правдоподобнее выглядела бы хорошо придуманная ложь».

Марукакис оторвал взгляд от чашки и посмотрел на него.

— Это все, что вы хотели мне сказать? Этим вы объясняете свой интерес к Димитриосу?

— Да, все.

— Ну что ж. Но мне кажется, написав рассказ о том, откуда берутся такие, как Димитриос, вы тем самым сможете объяснить и процессы, совершающиеся в обществе, как вы сами об этом только что упомянули.

— Хоть это предположение и очень лестно, но оно слишком упрощает дело. Простите, но я не могу его принять.

— Мне так показалось, — сказал Марукакис, пожимая плечами.

— Все-таки мне приятно, что вы доверяете мне.

— А почему я должен не доверять вам? Мне кажется, это было бы очень глупо. Что вам известно о пребывании Димитриоса в Болгарии?

— Очень мало. Как я уже говорил, он участник покушения на Стамболийского, но, очевидно, лишь связной, а не тот, кто стрелял. Мне удалось установить, что он разыскивался афинской полицией в ноябре 1922 года по обвинению в грабеже и попытке убийства, но ему удалось скрыться. Он прибыл в Болгарию морем. Софийской полиции известно о его существовании, потому что по запросу турецкой службы безопасности полицейские допрашивали одну женщину, которая знала Димитриоса.

— Если она жива и никуда не уехала, с ней надо будет обязательно побеседовать.

— Да, хорошо бы. Дело в том, что ни в Смирне, ни в Афинах мне не удалось встретиться с теми, кто бы мог видеть Димитриоса живым. Но, к сожалению, я не знаю, как зовут эту женщину.

— Полиция наверняка знает. Если хотите, я наведу справки.

— Мне не хочется быть для вас обузой. Уж если у меня появилось сильное желание ознакомиться с полицейскими протоколами, то зачем я буду ввязывать вас в это дело и отнимать у вас дорогое время.

— Но свое время вы на это все равно потратить не сможете. Во-первых, потому, что не читаете по-болгарски, а во-вторых, потому, что архив полиции для вас практически недоступен. Я — совсем другое дело. Я ведь аккредитованный журналист и имею вполне определенные привилегии, — Марукакис усмехнулся, — Кроме того, — пусть это глупо выглядит, но ваше расследование заинтриговало меня. Вам не кажется, что все гротескное, так сказать, барочное в людских делах почему-то к себе притягивает?

Они остались в ресторане одни. Только официант подремывал, сидя на стуле и положив ноги на стол.

— Ну, пора уходить, — сказал, вздохнув, Марукакис. — Надо разбудить его да заплатить за ужин.

Латимер очень приятно проводил время: побывал в картинной галерее, осмотрел памятник Александру II, пил кофе, гулял и даже взобрался на Витошу, гору, у подножия которой расположена София. В первый вечер был в опере, во второй — в кино, где смотрел немецкий фильм с болгарскими субтитрами. Все это время он старался не вспоминать о Димитриосе, обдумывал свой новый роман, но заметив, что это плохо ему удается, не очень-то расстроился. Письмо Марукакиса полностью вытеснило из его головы мысли о романе. Вот что тот писал (письмо было написано по-французски):

«Дорогой Латимер!

Как я и обещал, прилагаю к письму текст сведений о Димитриосе Макропулосе, который мне удалось получить в полиции. Как вы можете убедиться, они далеки от полноты. Это очень интересно! Не могу сказать наверное, смогу я разыскать ту женщину или нет, — это будет зависеть от кое-кого из моих друзей-полицейских. Думаю, увидимся завтра вечером.

С глубоким уважением

Н. Марукакис.»

«Архив полиции. София. 1922–1924 годы.

Димитриос Макропулос.

Национальность: грек. Место рождения: Салоники. Год рождения: 1889. Род занятий: упаковщик инжира. Прибытие: Варна, 22 декабря 1922 года, на итальянском пароходе „Изола Белла“. Паспорт или личная карточка: удостоверение личности, выданное комиссией помощи беженцам, № Т 53462.

Во время проверки документов в кафе „Спетци“ по улице Перотской 6 июня 1923 года находился в компании с некой Ираной Превеза, гречанкой по национальности. Полиции известно о связях Д. М. с иностранными преступниками. Согласно приказу от 7 июня 1923 года подлежал депортации. Освобожден из-под стражи в связи с просьбой и поручительством А. Вазова 7 июня 1923 года.

В сентябре 1924 года турецкое правительство обратилось с просьбой сообщить ему все, что известно болгарской полиции об упаковщике инжира Димитриосе, разыскиваемом по обвинению в убийстве. Только через месяц удалось установить, что речь идет о Д. М., данные о котором приведены выше. Ирана Превеза сообщила на допросе, что получила от Д. М. открытку из Адрианополя (Эдирне). Вот его описание, полученное с ее слов:

Рост: 182 см. Глаза: карие. Лицо: смуглое. Волосы: черные прямые. Приметы: отсутствуют.»

Далее рукой Марукакиса было написано:

«N. В. Обычные для полиции данные. Есть сведения, что существует второе, секретное дело, доступ к которому невозможен.»

Латимер вздохнул. Вероятно, в этом секретном досье о событиях 1923 года и об участии в них Димитриоса говорилось более подробно. По-видимому, о Димитриосе власти знали гораздо больше, чем было сообщено турецкой полиции. Нет ничего огорчительнее, чем знать, что информация, которая вам так необходима, существует, но к ней нет доступа.

Впрочем, в том, что стало теперь известно, появились новые, очень интересные детали. Взять хоть личную карточку — ведь она была выдана Димитриосу Таладису. Теперь она принадлежала Димитриосу Макропулосу. Очевидно, это превращение произошло на борту парохода «Изола Белла». Интересно, сам Димитриос занялся трудным ремеслом подделывания документов или воспользовался услугами специалиста?

Или взять хоть эту женщину, Ирану Превеза! Ее надо обязательно найти, потому что она является своеобразным ключом ко всему дальнейшему. Придется просить Марукакиса, чтобы он взял на себя эту задачу. Вероятно, Димитриосу она была нужна как переводчица, потому что он не знал болгарского.

«Известно о связях с иностранными преступниками» — звучит весьма туманно. О каком преступлении идет речь? Какой они национальности? И что имеется в виду под связями? А разве не интересна такая деталь: предполагалось депортировать Димитриоса буквально за два дня до заговора Занкова? Что если полиция считала Димитриоса одним из возможных участников покушения в эти критические дни? Помнится, полковник Хаки считал, что такие, как он, никогда не станут рисковать своей шкурой. Но ведь полковник знал о Димитриосе не так уж много. А кто этот А. Вазов, столь любезно пришедший Димитриосу на помощь? Как тут не огорчиться, если ответы на эти вопросы, вероятно, имеются в секретном досье!

Что касается описания внешности, то оно, как все полицейские описания, с успехом подходило к любому из ста тысяч. Впрочем, если вдуматься, как мы воспринимаем своих близких? Мы воспринимаем их по каким-то незначительным черточкам, создающим скорее карикатуру, чем реалистический образ, причем подчеркивается только то, что нам кажется характерным. Например, человек маленького роста, тяжело переживающий этот недостаток, может сказать про имеющего средний рост человека, что он высокий. Проходя свой путь от колыбели до могилы в вечной лихорадке то ненависти, то любви, что мы еще можем создать, кроме карикатуры? Но Латимеру не нужна была карикатура: ему хотелось получить созданный рукой художника портрет, оживший благодаря его вдохновению.

И если нельзя было мечтать о таком потрете, то он, Латимер, попытается из жалких полицейских заметок создать свой портрет Димитриоса. Кстати, чувствовавший на своей шее петлю негр создал образ человека вполне реального. Этого как раз не скажешь, читая описание женщины. Вероятнее, это связано с тем, что она давала показания какому-нибудь полицейскому, который орал на нее: «Попробуй только соврать! Говори, какой он из себя? Рост? Цвет глаз? Какие у него волосы? Ты ведь была близка с ним — это всем ясно. Выкладывай все, что о нем знаешь…»

Допустив даже существование секретного досье, трудно было поверить в то, что у полиции не было ни своего описания внешности Димитриоса, ни его биографии. А ведь Димитриос наверняка провел под стражей несколько часов, прежде чем был отпущен на поруки благодаря вмешательству А. Вазова.

Странным было также и то, что женщина назвала рост с точностью до сантиметра. Как такое могло быть? Ведь хорошо известно, что мы не знаем точный рост большинства своих друзей, а иногда даже и свой собственный.

И вот еще что. Вероятно, полковнику Хаки не удалось ввести болгарские власти в заблуждение — ведь ему хотелось, чтобы они ничего не знали об участии Димитриоса в заговоре против Кемаля Ататюрка.

Существование секретного досье говорило о том, что они, возможно, знали и об этом, но сохранили эти знания при себе, ничего не сообщив полковнику.

Да, собственно, почему они должны были ему все сообщать? Хорошо было уже то, что они сообщили о Димитриосе некоторые данные, а ведь могли ответить, что им о нем ничего не известно. Латимер вдруг вспомнил сказанную полковником фразу о людях «в правительствах соседних стран», которым не нравился Кемаль Ататюрк. Если это так, то почему они должны были помогать расследованию покушения? А что, если эти люди: А. Вазов и кто-то еще — из Евразийского кредитного банка? Ведь если они хотели убить Стамболийского, то они могли попытаться убить и гази на том же основании. Быть может, Димитриос…

Но тут Латимер вынужден был прервать свои размышления. В них не было никакого смысла до тех пор, пока они не будут подтверждены секретными документами. Поскольку об этом нечего было и мечтать, он вернулся к своей новой книге.

Вечером ему позвонил Марукакис, и они договорились встретиться завтра вечером.

— Вам удалось выяснить что-нибудь в полиции? — спросил Латимер.

— Да. Я расскажу вам завтра вечером. До свидания.

Чем ближе стрелка часов подходила к шести часам вечера, тем беспокойнее было на душе у Латимера. У него было такое чувство, будто он снова юноша и ждет результатов вступительных экзаменов: они давно сданы, но результаты будут объявлены только сегодня, и это и пугает, и раздражает, и в то же время создает какие-то иллюзии. Увидев Марукасиса, он попытался изобразить улыбку.

— Спасибо вам за все те хлопоты, которые я вам доставил.

Марукакис только махнул рукой.

— Не стоит благодарности, мой друг. Я ведь говорил вам, что вы меня заинтриговали. Может быть, пойдем опять на старое место? Там нам никто не помешает.

В продолжении всего ужина Марукакис рассуждал о позиции Скандинавских стран в случае большой войны в Европе. Когда подали чай, Латимер посмотрел на него такими глазами, какими, наверное, смотрел на свою жертву убийца в одном из его романов.

— Ну а что касается вашего Димитриоса, — наконец-то обрадовал он Латимера, — я имею сообщить, что нам предстоит небольшое путешествие.

— Не понимаю, о чем вы?

— Я ведь вам говорил, что мне надо повидать кое-кого из своих друзей-полицейских. Я так и сделал. И вот теперь я знаю, где можно найти Ирану Превеза. Кстати, это оказалось совсем нетрудно. Полиции она хорошо известна.

У Латимера учащенно забилось сердце.

— Где? — выдохнул он.

— Всего в пяти минутах ходьбы отсюда. Ей принадлежит заведение под названием «La Vierge St. Marie», обычный Nachtlokal.

— Nachtlokal? — переспросил Латимер, не понимая.

— Если хотите, — усмехнулся Марукакис, — можно назвать это ночным клубом.

— Понятно.

— Владелицей этого заведения она стала сравнительно недавно. До этого служила в других домах, работала в одиночку. И вот, состарившись, — ей сейчас уже пятьдесят, но выглядит она гораздо моложе, — она открыла на те сбережения, которые у нее имелись, свое собственное дело. Кстати, полиция от нее просто без ума. Она пробуждается от сна только в десять часов вечера, поэтому нам придется немного подождать, и тогда она, быть может, соблаговолит побеседовать с нами. Вы обратили внимание на ее описание внешности Димитриоса? Внешние приметы — отсутствуют. Это меня насмешило до слез.

— А вы не заметили, что она указала его точный рост — 182 сантиметра.

— Ну и что? — нахмурившись, спросил Марукакис.

— Да то, что мы сами часто не знаем, какой у нас рост.

— И что вы на этот счет думаете?

— Я думаю, что описание взято из старого досье, а не со слов этой женщины.

— А если и так?

— Минуточку. Вам известно, кто такой этот А. Вазов?

— Я как раз собирался вам сказать. Я навел о нем справки. Он был адвокат.

— Был?

— Он умер три года назад. Оставил после себя кучу денег. Все досталось его племяннику из Бухареста. Здесь у него родственников не оказалось. Каким образом он вписывается в эту картину?

Латимер, немного смущаясь, изложил свои предположения.

— Возможно, вы и правы, — начал Марукакис, который, нахмурясь, молча выслушал его, — Сказать что-либо трудно, потому что, как вы верно заметили, доказательства отсутствуют. Известно только, что Кемаль Ататюрк был против банкиров, особенно иностранных, совершенно не доверяя им. Он ни разу не обратился к ним за помощью, а для них это все равно, что пощечина. И напрасно вы смущались, друг мой. Ваше предположение может оказаться верным. Международный большой бизнес помогал многим переворотам, если этого требовали его интересы. Взять хоть Неккера, который пользовался в своих интересах лозунгами Свободы, Равенства и Братства. Теперь воротилы бизнеса, ссорясь с социализмом, обычно говорят о законности, порядке и укреплении финансов. Покушение? А почему бы и нет, если это выгодно бизнесу? Конечно, не в Париже, не в Лондоне и не в Нью-Йорке. О нет! И, разумеется, убийца не присутствует на заседании совета директоров. Делается это примерно так. Кто-нибудь из присутствующих говорит: «Хорошо бы, если бы этот негодяй, который мешает мирному развитию и процветанию экономики, вдруг исчез». Только и всего — ни к чему не обязывающее пожелание. Однако оно высказано для того, чтобы специальный человек, который занимается исполнением такого рода пожеланий, наметил определенную цель, не говоря уже о средствах, разработал соответствующие планы и инструкции. Бизнесу необходима удача, и, если фортуна оказалась забывчивой, надо подтолкнуть ее, чтобы она не забывала о своих обязанностях.

— Так вот какова роль Димитриоса!

— О нет! Я так не считаю! Тот, кто подталкивает фортуну, большой человек и знаком видным людям. Он очень вежливый человек, у него дети, дом, красавица-жена, солидный капитал в самых надежных банках. Правда, ему приходится иногда отлучаться в командировки, о которых друзья предпочитают не расспрашивать. На дипломатических приемах он появляется во фраке с какими-либо иностранными орденами. Начиная с этого момента, в голосе Марукакиса появились грозные нотки. Но этот человек знаком также и с такими людьми, как Димитриос, готовыми пойти на уголовное преступление, со всякого рода политическими недоносками, ведущими свои подпольные дела, со всякими отбросами общества, этой разлагающейся, смердящей массой, которая возникает в самых низших слоях общества. Этот респектабельный человек утверждает, что он вне политики, и это так, потому что интересы чистогана — вот его политика. Он убежден, что выживает всегда сильнейший, а слабый должен умереть, так и не став сильным, что закон джунглей — у кого когти и клыки сильнее, тот и прав — управляет отношениями людей в обществе — вот его евангельские заповеди. Таких людей пруд пруди, они есть в каждом городе, потому что без них большой бизнес не может существовать. И хотя большой бизнес пользуется чернилами для своих операций, вся его история написана кровью, кровью людей!

Последние слова он произнес, ударив кулаком по столу. Латимер, как и все почти англичане, очень не любил риторику и резкие жесты и от смущения не знал, куда деться. Ему показалось, что некоторые фразы были заимствованы от «Коммунистического манифеста», но он не решался сказать это Марукакису, боясь его обидеть, — все-таки человек он был полезный.

— Вы говорили удивительно красноречиво, — заметил он, — Вам не кажется, что вы немного преувеличиваете?

Марукакис удивленно посмотрел на него, потом улыбнулся.

— Конечно, преувеличиваю. Но приятно иногда поговорить в таком обличительном тоне, если всю жизнь говоришь обиняками. Кстати, я не так уж сильно преувеличиваю. Можете мне поверить, такие люди и здесь имеются.

— Неужели?

— Один из них был членом совета директоров Евразийского кредитного треста. Звали его Антон Вазов.

— Вазов?!

Грек рассмеялся, довольный.

— Хотел сделать вам сюрприз, но так и быть — пользуйтесь моей добротой. Я просмотрел старые отчеты и узнал, что Евразийский кредитный трест был зарегистрирован в Монако лишь в 1926 году. А до этого момента он выпускал отчеты о своей финансовой деятельности. Моя задача состояла в том, чтобы найти их.

— Но ведь это, — выпалил Латимер, — страшно важно. Неужели вы не понимаете…

Марукакис перебил его, подозвав официанта, чтобы рассчитаться за ужин. Посмотрев с лукавой усмешкой на Латимера, он сказал:

— Как известно, вы, англичане, необычайно высокого мнения о своих умственных способностях. Вы ведь считаете себя единственным народом в мире, который монопольно обладает обыкновенным здравым смыслом.

Глава шестая

Почтовая открытка

«La Vierge St. Marie» находился на улице, идущей от церкви Света неделя. Литимер, конечно, не мог не подивиться такому странному соседству. Улица была узкой, довольно крутой и практически неосвещенной. Ему сначала показалось, что улица спит, но тишину изредка нарушали то звуки музыки, то смех, когда кто-нибудь выходил из дома на улицу. Они встретили двух мужчин, вышедших на улицу и закуривших сигареты. Кто-то шел за ними следом, потом хлопнула дверь, и шаги затихли.

— Посетителей пока мало, — заметил Марукакис, — рано еще.

Большинство дверей были стеклянными. Из-за них на улицу падал слабый свет. На стекле крупными цифрами был выведен номер дома, но гораздо чаще было что-нибудь написано: «Вундербар», «О’кэй», «Джимми-бар», «Стамбул», «Торквемада», «Витоша», «Le Viol de Lucrece» и, наконец, на вершине холма «La Vierge St. Marie».

Они на секунду задержались у двери. Дверь была обшарпанная, и Латимер почему-то проверил, где у него бумажник. Марукакис толкнул дверь, и они вошли.

Узкий коридор, стены выкрашены красной темперой, пол застлан ковром. Где-то вдали оркестр с солирующим аккордеоном играл пассадобль. В конце коридора — небольшая раздевалка. В ней никого не было. На вешалках висело всего несколько плащей и шляп. Видимо, услышав шаги вошедших, за барьером появился очень бледный человек в белой куртке, который приветствовал их: «Добрый вечер, мсье». Взяв у них плащи и шляпы, он широким жестом указал направо, откуда доносилась музыка. Над спускающейся вниз лестницей сияла надпись: БАР — ДАНСИНГ — КАБАРЕ.

Они оказались в довольно большой комнате с низким потолком. Справа был бар, слева на невысокой платформе сидел оркестр — четыре негра в белых так называемых «аргентинских» блузах. Рядом с платформой в стене был проем, который закрывал занавес из голубого плюша. По другую сторону платформы, вдоль стены, в маленьких кабинках, стояли столики. За ними сидели несколько человек. Несколько свободных столиков было в центре зала. На другой стороне зала через правильные интервалы висели овальной формы зеркала, каждое из которых как бы поддерживали херувимы из папье-маше. В простенках между зеркалами были изображены полуголые мужчины с моноклями, каждый с дамой в строгом костюме и клетчатых чулках.

Две девушки, вероятно, танцовщицы из кабаре, кружились под музыку.

— Еще рано, — опять сказал Марукасис, словно это его не устраивало, — но скоро здесь будет веселее.

К ним подошел официант и провел их к одной из кабинок. Он вернулся через минуту и поставил на стол бутылку шампанского.

— Вам денег не жалко? — спросил Марукакис. — Между прочим, это пойло стоит двести левов.

Латимер не возражал: в конце концов, двести левов составляли только полфунта. Оркестр вдруг замолчал, и девушки остановились. Они подошли к кабинке, где сидели Латимер и Марукакис. Одна из них пристально смотрела на Латимера. Тогда Марукакис что-то сказал им, и они, пожав плечами и улыбаясь, ушли. Марукакис, точно чего-то не понимая, посмотрел на Латимера.

— Я сказал, что нам надо обсудить кое-какие дела и, если мы захотим развлечься, то пригласим их позже. Конечно, если вы не хотите с ними связываться…

— Нет, не хочу, — сказал Латимер твердо и, отхлебнув шампанского, вдруг почувствовал, что он ни за что на свете не станет пить эту гадость.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Марукакис, — пей не пей, а платить придется.

— А где госпожа Превеза?

— Думаю, появится с минуты на минуту.

Он посмотрел куда-то вверх, на потолок.

— Конечно, мы могли бы и сами к ней подняться. Хочу обратить ваше внимание, как тут все хорошо устроено: нет ничего скандального или вызывающего.

— Раз она должна вот-вот спуститься, мы можем и здесь подождать, — сказал Латимер, чувствуя, что говорит банальность, как школьный учитель. Ему вдруг очень захотелось выпить настоящего шампанского.

— Совершенно верно, — буркнул Марукакис.

Однако прошло целых полтора часа, прежде чем хозяйка «La Vierge St. Marie» появилась в зале. За это время зал действительно оживился. Пришло еще несколько человек — в основном это были мужчины, но были среди них и две-три очень странно выглядевшие женщины. Появился явный сутенер. Трезвый, как стеклышко, он привел с собой двух не вяжущих лыка немцев — вероятно, каких-нибудь пустившихся в загул коммерсантов. Появились два почему-то вызывавшие ужасную неприязнь молодых человека, которые заказали бутылку минеральной воды. Голубой занавес находился в непрестанном движении. Все до одной кабинки были заняты, заняты были и стоявшие в зале столики, за которыми сгрудились обливающиеся потом, тесно прижавшиеся друг к другу пары.

Но вот в зале появились танцовщицы из кабаре с искусственными цветами в волосах и сильно накрашенные. Танцующие пары расступились, дав им место. Следом за девицами в круге появился юноша, одетый как женщина, и спел песенку на немецком языке. Девицы исчезли вместе с ним, потом появились вновь, переменив наряд и без цветов в волосах. В зале стало душно и жарко, как перед грозой.

Было так накурено, что у Латимера защипало глаза. Несмотря на это, он ясно видел, как один из этих ужасных юношей давал понюхать другому щепотку какого-то порошка. От жары и духоты его начала мучить жажда, и он уже всерьез подумывал, не выпить ли «шампанского», как вдруг Марукакис дернул его за рукав.

— Должно быть, она, — сказал он.

Латимер посмотрел на голубой занавес, но танцевавшая парочка мешала ему, и лишь когда они переместились в сторону, он увидел ее.

Это была полная, но все еще стройная, сохранившая неплохую осанку женщина с красным лицом, которая, несмотря на дорогое платье, видимо, совсем недавно завитые парикмахером черные густые волосы, помаду и румяна, производила — так, во всяком случае, показалось Латимеру — впечатление неряхи. Он, например, так и видел ее с растрепанной прической, съехавшим на сторону платьем, обнажившим плечо и розовую бретельку, которую она стаскивает с плеча рукой с большим алмазным кольцом. Правда, рисунок губ был хорош, и улыбка была доброй и симпатичной, но во взгляде больших черных глаз было что-то сонное и завораживающее. И Латимер опять представил себе комнату в отеле, неуклюжие позолоченные кресла с разбросанной на них одеждой, серый свет утра сквозь опущенные жалюзи, тяжелый запах розового масла, ровное дыхание спящей женщины и мерное тиканье будильника. Но, видя, как она идет к бару, приветливо улыбаясь и кивая знакомым, в то же время внимательно и строго наблюдая за всем происходящим, Латимер сделал себе выговор за игру писательского воображения.

Марукакис подозвал официанта и что-то сказал ему. Выслушав, тот секунду колебался, потом кивнул головой. Лавируя между танцующими, он подошел к мадам, разговаривавшей с толстяком, вцепившимся в одну из танцовщиц. Официант стал шептать ей что-то на ухо. Мадам прервала разговор и посмотрела на официанта. Тот глазами показал на Латимера и Марукакиса. Мадам, повернувшись, посмотрела в их сторону, и, что-то сказав официанту, продолжила разговор.

— Она обещала прийти, — сказал Марукакис, выслушав официанта.

Оставив толстяка, она обошла весь зал, снисходительно улыбаясь и иногда кивая головой. Наконец она приблизилась и к их столику. Неожиданно для самого себя, Латимер вдруг встал. Мадам пристально смотрела ему в лицо.

— Вы желали говорить со мной, мсье? — Голос у нее был грубый и немного сиплый с очень ярко выраженным акцентом.

— Мы были б счастливы, если бы вы оказали нам честь и посидели с нами, — сказал Марукасис.

— Хорошо, — ответила она и села рядом с ним. Тотчас к столику подлетел официант, но она взмахом руки прогнала его и повернулась к Латимеру — Я вас раньше не видела, мсье. Вашего друга я уже видела, но не в моем заведении. — Она бросила косой взгляд на Марукакиса. — А вы, мсье, собираетесь писать обо мне в парижской газете? Тогда вам вместе с другом надо будет обязательно посмотреть представление до конца.

— Нет, мадам, — улыбнулся Марукакис. — Мы воспользовались вашим гостеприимством, чтобы получить кое-какую информацию.

— Информацию? — она, кажется, немного смутилась, — Я не знаю ничего такого, что может вас заинтересовать.

— Всем хорошо известна ваша осторожность, мадам. Но речь идет о человеке, который давно уже в могиле. Вы были с ним знакомы лет пятнадцать назад.

Она захохотала, остановилась и вдруг захохотала громко, вызывающе, сотрясаясь всем телом. Вместе с этими хриплыми звуками исчезло и то самодовольство, которое она напускала на себя, и, когда она под конец закашлялась, то сразу постарела лет на десять.

— Не ожидала я от вас такого комплимента, мсье, — вздохнув, сказала она. — Подумать только, пятнадцать лет! И вы надеетесь, что я его вспомню через столько лет? Святая дева Мария, придется вам поставить мне выпивку, а то я не вспомню.

Латимер подозвал официанта.

— Что будете пить, мадам?

— Шампанское. Только не эту дрянь. Официант знает. Подумать только, пятнадцать лет! — Она все еще не могла успокоиться.

— Мы, разумеется, не очень надеялись на вашу память, — невозмутимо сказал Марукакис, — но, может быть, имя этого человека что-нибудь значит для вас. Его звали Димитриос… Димитриос Макропулос.

Она сунула в рот сигарету, чиркнула спичкой, но так и не смогла закурить. Глядя на кончик сигареты, она о чем-то сосредоточенно размышляла. Спичка продолжала гореть, едва не обжигая ей пальцы. Латимеру показалось, что вокруг них образовалась зона молчания. Ему вдруг заложило уши. Мадам разжала пальцы и уронила спичку на стоявшую перед ней тарелку. Все так же смотря на кончик сигареты, она тихо сказала:

— Вам здесь не место. Уходите отсюда… оба!

— Но…

— Уходите! — она говорила все тем же тихим голосом, даже не повернув головы.

Марукакис посмотрел на Латимера и, пожав плечами, встал из-за стола. Следом за ним встал и Латимер. Она подняла на них глаза, сказала как отрезала:

— Сядьте. Мне не нужны здесь сцены.

Они сели.

— Надеюсь, вы объясните мне, мадам, — сказал Марукакис с издевкой, — как мы можем уйти, не вставая с места, — я был бы вам очень признателен.

Она с такой быстротой схватила стоявший на столе бокал, что Латимер подумал: «Сейчас она бросит его в лицо Марукакису». Но ее пальцы тотчас разжались, и она что-то быстро сказала по-гречески, чего Латимер не разобрал.

— Нет, — сказал Марукакис, отрицательно качнув головой, — он не из полиции. Он писатель, пишет книги, и ему нужна информация.

— Зачем?

— Простое любопытство. Два месяца назад он видел труп Димитриоса в Стамбуле и вот решил разузнать о нем.

Она вдруг повернулась лицом к Латимеру и, протянув руку, вцепилась ему в рукав.

— Это правда, что он мертв? Вы точно знаете? Вы видели его труп?

Он молча кивнул. У него было ощущение, точно он доктор, только что закрывший человеку глаза.

— Его убили ударом ножа в живот, а потом бросили в море. — Ему очень хотелось добавить что-нибудь теплое: жизнь есть жизнь, а вдруг она его любила, сейчас, наверное, слезы польются.

Но слез не было.

— Деньги при нем были? — только и спросила она.

Латимер медленно повел головой.

— Merde! — сказала она злобно, — Этот верблюжий выкидыш задолжал мне тысячу франков. И теперь я их уже никогда не увижу. Salop! Убирайтесь вон, а не то я прикажу вас вышвырнуть отсюда!

Лишь в половине четвертого ночи Латимер и Марукакис покинули «La Vierge St. Marie».

Целых два часа провели они в гостиной мадам Превеза. В этой большой комнате было много цветов и дорогой мебели: рояль из орехового дерева, покрытый белой широкой скатертью с вышитыми птицами, столики с разными безделушками, несколько кресел, шезлонг, большое бюро с откидывающимся верхом из красного дуба. В углу стояла пожелтевшая пальма в кадке из бамбука. Они достигли этого святилища, пройдя вместе с мадам сквозь занавес, потом по плохо освещенному коридору, по обеим сторонам которого шли двери, каждая под своим номером, где стоял запах, как будто вы попали в роддом (так показалось Латимеру), и затем поднялись вверх по лестнице.

Латимер никак не ожидал, что их пригласят сюда после всего, что произошло. Однако сразу же после «убирайтесь вон» в глазах мадам заблестели слезы, в голосе появились жалобные, извиняющиеся нотки: она просила их понять ее — все-таки тысяча франков это сумма. Латимер подумал, что она, наверное, не надеялась когда-либо получить эти деньги, и лишь втайне ждала, что Димитриос появится и осыплет ее деньгами. И вот вместо этого появляется Латимер и грубо растаптывает сказочную мечту. Но как тут не выйти из себя: всем, кто приносит дурные вести, следовало бы знать это. Потом, когда утихли бурные эмоции, ей захотелось рассказать им историю бедной проститутки, так гнусно обманутой. Словно соль на рану, было и ее заявление официанту, что вино за счет заведения.

Расположившись бок о бок в шезлонге, Латимер и Марукакис смотрели, как она рылась в бюро, то и дело вытаскивая и задвигая обратно многочисленные ящички. Наконец она достала маленькую потрепанную записную книжку и стала листать ее. Потом с силой захлопнув ее, она подняла вверх глаза, точно призывая небо в свидетели, и начала свой рассказ:

— 15 февраля 1923 года я должна была получить деньги — тысячу франков, но деньги попали к нему, и я — поскольку я не люблю сцен и скандалов — сказала, что даю ему эти деньги взаймы. Он сказал, что отдаст сразу, как только получит деньги, которые ему были должны — много денег, что мне придется подождать всего две-три недели. Я знаю, он получил деньги, но мне долг так и не отдал. И это после всего, что я для него сделала!

Я вытащила этого человека, можно сказать, из канавы, мсье. Было это в декабре, когда здесь стоят такие холода, что люди, живущие на улице, падают, точно срезанные пулеметом, а я видела, как людей расстреливают из пулемета. Конечно, у меня тогда не было такой обстановки. Я тогда зарабатывала тем, что позировала фотографам. Мне очень нравился один, который сфотографировал меня на почтовую карточку. На ней вверху было написано по-французски «для влюбленных», а внизу были две строки стихов. Я стояла в белом платье из шифона с поясом, на голове у меня был венок из белых цветов, правой рукой я опиралась на красивую белую колонну, а в левой руке держала красную розу. — Она замолчала, и вдруг, закрыв глаза, прочитала:

Je veux que mon coeur vous serve d’oreiller

Et a votre bonheur je saurei veiller[26].

Ведь правда, очень красиво? Несколько лет тому назад я сожгла все свои фотографии. Иногда я жалею об этом, но, думаю, я правильно сделала. В воспоминаниях о прошлом нет ничего хорошего. Вы должны меня простить за грубость, мсье, ведь Димитриос тоже из прошлого. Надо думать о настоящем и будущем.

Но Димитриос из тех, кого нельзя забыть. Я знала многих мужчин, но боялась только двоих. Первый был мой муж, второй — Димитриос. Вы знаете, многие меня обманывают, думая, что их не понимают. Но на самом деле им не нужно полное понимание, их вполне устраивает полупонимание.

Когда кто-нибудь понимает нас полностью, вы начинаете бояться его. Мой муж любил меня и поэтому понимал меня. Вот почему я боялась его. Когда же его любовь прошла, я перестала его бояться и могла уже насмехаться над ним. Димитриос — совсем другое дело. Димитриос понимал меня лучше, чем я сама себя. Он не любил меня. Наверное, он вообще не способен любить. Мне казалось, что настанет день, и я посмеюсь над ним. Я ошиблась. Думаю, это вообще невозможно. Когда он исчез, я возненавидела его — ведь он украл у меня тысячу франков. Я даже записала это в свою записную книжку. Хотя деньги он брал у меня и раньше. Он всегда обманывал меня. Нет, я возненавидела его не поэтому, а потому, что он понимал меня, а я его совершенно не понимала. Я всегда боялась и ненавидела этого человека.

Расскажу, как я с ним познакомилась. Я жила тогда в грязном отеле, в котором жил всякий сброд. Хозяин был подонок, но дружил с полицией, поэтому в отеле можно было жить и с липовыми документами, если вовремя вносить плату.

Однажды, когда я отдыхала после обеда, меня разбудил голос хозяина — стены в отеле были тонкие, — который орал на кого-то в соседней комнате. Я сначала не обратила на это внимания, потому что хозяин вечно орал по любому поводу, но стала прислушиваться, потому что он говорил по-гречески. Хозяин требовал, чтобы жилец немедленно заплатил ему, иначе он обратится в полицию. Я не слышала, что говорил жилец, потому что он говорил очень тихо. Потом слышно было, как хлопнула дверь, и все стихло. Я хотела еще немного подремать, как вдруг услышала, что кто-то дергает дверную ручку, — я дверь всегда запирала на задвижку. Потом раздался стук в дверь.

Я спросила, кто там, — мне не ответили. Тогда я подумала, может быть, это кто-нибудь из моих друзей, и пошла посмотреть. Когда я открыла дверь, на пороге стоял Димитриос.

Он спросил меня по-гречески, можно ли ему войти. Я спросила, что ему нужно, и он сказал, что ему нужно со мной поговорить. Я догадалась, что это тот самый жилец, и вспомнила, что встречалась с ним раза два или три на лестнице. Он был всегда такой вежливый и очень суетился, уступая мне дорогу. На этот раз он был очень спокойный. Я сказала, что сейчас отдыхаю и пусть он зайдет попозже, но он, улыбнувшись, оттолкнул меня и вошел в комнату.

Я велела ему выйти, сказала, что позову хозяина, но он только улыбался. Он спросил, слышала ли я его разговор с хозяином, и я сказала, что нет. У меня в ящике стола был револьвер, и я пошла к столу, но он, точно читая мои мысли, пошел за мной и сел на стол, как будто он был у себя дома. Потом он спросил, не могу ли я дать ему взаймы.

Я не дура и знаю, что надо делать. У меня в сумочке была только мелочь, а все свои деньги — тысячу левов — я зашила в оконную портьеру на самом верху под потолком. Я сказала, что у меня нет денег. Он, казалось, не обратил на мои слова внимания и стал говорить, что сидит без денег, что второй день ничего не ел и что, наверное, заболеет. И, пока он это говорил, его глаза непрерывно обшаривали комнату. Он и сейчас как живой стоит у меня перед глазами — лицо овальное, бледное, но гладкое, глаза темно-карие, какие-то беспокойные. Почему-то его глаза напоминали мне глаза доктора, когда он делает операцию. Мне было все время страшно, пока я с ним разговаривала. Наконец я сказала, что денег у меня нет, но зато я могу дать ему хлеба. Он сказал: «Дайте».

Я достала ломоть хлеба из шкафчика и дала ему. Все так же сидя на краю стола, он начал медленно жевать. Кончив, он попросил сигарету. Закурив, он сказал, что мне нужен защитник. Я сразу поняла, куда он клонит, и сказала, что со своими делами я как-нибудь сама управлюсь. Тогда он сказал, что я дура, что я могла бы получить две тысячи левов. Я спросила, что я должна делать. Тогда он велел мне написать записку под его диктовку. В записке, адресованной человеку, мне совершенно неизвестному, говорилось, что я прошу у него пять тысяч левов. Я подумала, что он, наверное, спятил и, чтобы избавиться от него, написала такую записку и подписалась под ней: «Ирана». Он ушел, сказав, что встретимся вечером в кафе.

Я, конечно, и не подумала с ним встречаться. На следующее утро он сам пришел ко мне. Я в этот раз была умнее и не открыла ему. Он очень разозлился и сказал, что ему надо отдать мне две с половиной тысячи левов. Я не поверила и дверь не открыла. Тогда он подсунул под дверь тысячную бумажку и сказал, что я получу остальное, когда открою дверь. Я впустила его. Получив еще полторы тысячи, я спросила, где он взял эти деньги. Тогда он сказал, что вручил мою записку тому человеку и тот немедленно дал ему денег.

Я вела себя очень осторожно и обычно, сходясь, не интересовалась ни фамилией, ни положением своего друга. Димитриос выследил нас, узнал его настоящую фамилию, выяснил, что он важная шишка, и угрожал все сообщить жене и дочерям, если он ему не заплатит.

Я очень рассердилась. Дело было в том, что я потеряла одного из своих друзей, но Димитриос сказал, что он поможет мне завести новых, более богатых, и деньги дал мне потому, что хотел доказать серьезность своих намерений — ведь такое письмо он мог написать и сам, не обращаясь ко мне.

Конечно, он был прав. Ведь он мог так поступить и с другими моими друзьями, и я согласилась. Димитриос стал моим защитником, и действительно, у меня появились новые, богатые друзья. Димитриос же сильно изменился: купил себе дорогую одежду и проводил время в самых шикарных кафе.

Вскоре кто-то сказал мне, что он стал заниматься политикой и посещает кафе, которые находятся под наблюдением полиции. Я сказала ему, что он ведет себя как дурак, но он, махнув рукой, сказал: «Скоро у меня будет куча денег». Вдруг он очень рассердился и стал кричать, что ему надоело жить внизу и быть бедным. Когда я напомнила ему, что только благодаря мне он не голодает, Димитриос пришел в ярость.

«Ты думаешь, что я живу на твои деньги? — кричал он, — Да таких, как ты, тысячи! Это ты должна сказать мне спасибо, что я выбрал тебя! Ты мне понравилась потому, что нежна и сентиментальна, но на самом деле ты расчетлива и никогда не теряешь головы. Ты думаешь, когда я первый раз пришел к тебе, я не догадывался, где ты прячешь деньги? Да такие, как ты, всегда прячут деньги в занавесках. Но ты туда ни разу не посмотрела, а смотрела только на сумочку, и я сразу понял, что ты женщина разумная. Но ведь ты же начисто лишена воображения и потому тебе никогда не разбогатеть. Все, на что ты способна, — это расфуфыриться, чтобы на тебя пялились в ресторане. Бедняки так и останутся бедняками, потому что у них нет воображения. Богачи же никогда не задумываются над своими поступками. Ведь благодаря деньгам у них власть. Если у тебя нет власти, никто не станет считать тебя важной персоной».

Он стал рассказывать мне, как живут богачи в Смирне, какие у них дома за городом, пароходы, плантации инжира. Когда люди начинают рассказывать, о чем они мечтают, они становятся сентиментальными. В тот момент презрение к нему пересилило страх, и, глядя на его дорогой костюм, я расхохоталась прямо ему в лицо. Вдруг вся кровь отхлынула у него от лица. Лицо его, и так довольно бледное, тут стало как бумага. У меня душа ушла в пятки, я думала, он меня убьет. Он разбил стакан, который держал в руке, о край стола и пошел на меня. Я, конечно, завизжала от страха. Он остановился и бросил стакан наземь. «Глупо, — сказал он, — сердиться на такую, как ты». Наверное, он подумал, что, порезав мне лицо, он лишится заработка.

После этого мы с ним редко виделись. Он часто куда-то пропадал, но мне ничего не рассказывал, а я не спрашивала. Знаю только, что у него появились влиятельные друзья. Полиция начала тогда интересоваться иностранцами, проживающими без документов, и, когда я сказала, что у него, наверно, будут неприятности, он только рассмеялся и ответил, что его не посмеют тронуть.

Но однажды утром он пришел ко мне в сильном волнении. Он, видимо, не спал всю ночь, лицо его заросло щетиной. Впервые я видела его в таком состоянии — он был явно напуган. Взяв меня за руки и глядя мне в глаза, он попросил разрешения остаться у меня и, если кто-нибудь о нем спросит, говорить, что он был со мной все последние три дня. Что мне было делать? Я, конечно, согласилась. Поспав часа два, он исчез, и я о нем долго ничего не слышала.

Меня о нем никто не спрашивал, но в тот же день я прочитала в вечерней газете, что в Гаскове на Стамболийского было совершено покушение, и догадалась, где был Димитриос. Я так перепугалась, что пошла к одному моему старому другу (я познакомилась с ним еще до Димитриоса) и попросила устроить меня в отдельной квартире, как он мне когда-то обещал.

Мне казалось, Димитриос будет мстить мне за то, что я его бросила в беде. Но, когда я с ним через какое-то время встретилась, он отнесся ко мне очень спокойно и сказал, что я поступила правильно. Правда, никогда нельзя было узнать, что он на самом деле думает. Я уже говорила, что у него вид был как у доктора. Набравшись храбрости, я напомнила ему, что за ним есть должок. Он сказал, чтобы я подождала дня два-три, и тогда он полностью рассчитается со мной.

Мадам Превеза замолчала и посмотрела на Латимера и Марукакиса. На губах ее появилась вымученная улыбка. Чуть пожав плечами, она продолжила свой рассказ:

— Вы, наверное, удивляетесь, как я могла доверять такому человеку. Но, если вдумаетесь, поймете, что мне ничего другого и не оставалось: уж лучше доверять, чем терзать себя сомнениями, ведь страх от этого только усиливается. Каждый мужчина бывает опасным. Ну как, например, животное в зоопарке: оно ведь может быть тихим и спокойным, но стоит вам только чем-нибудь вывести его из себя, как оно становится опасным. С Димитриосом все было иначе. Глядя на него, вы бы ни за что не сказали, что он опасен — такой он был тихий и скромный. И только заглянув ему в глаза, вы понимали, как чужды этому существу нежные человеческие чувства. Димитриос был постоянно опасен. Так что мое доверие было не очень-то искреннее и во многом походило на скрытую ненависть.

Три дня прождала я его в кафе, но он так и не пришел. Спустя почти месяц я случайно встретила его на улице, и он сказал мне, что уезжал по делам из города, что все помнит, и просил меня прийти завтра вечером в кафе на улице Перотской. Я очень не любила это место — там собирались одни подонки.

На этот раз он пришел, как обещал, но денег не принес: сказал, что сейчас у него трудности с деньгами, но через две-три недели он получит очень большую сумму и уж тогда непременно отдаст мне долг.

Я спросила, почему он не сказал мне об этом вчера. Оказалось, ему нужно, чтобы я получала на свой адрес письма некого Талата, его турецкого друга, которые потом, когда вернется и отдаст деньги, у меня заберет.

Мне ничего не оставалось делать, как согласиться. Ведь получалось, что он отдаст мне долг только при условии, что я согласна получать эти письма. Но у меня не было уверенности, что и тогда я получу свои деньги, — он мог забрать письма и не заплатить мне ни су.

Мы сидели с ним в кафе и пили кофе — надо вам сказать, Димитриос был очень скуп, — когда в кафе появились полицейские и начали проверку документов. Время было тревожное, и ничего особенного в этом не было, но, поскольку кафе пользовалось дурной репутацией, могли быть неприятности, раз уж вас застала там полиция. Документы у него были в полном порядке, но ввиду того, что он иностранец, полиция записала его адрес, а поскольку я была вместе с ним, и мой. Когда они наконец ушли, Димитриос очень расстроился: наверное, не столько потому, что они записали его адрес, сколько потому, что они записали мой. Когда мы прощались, он вдруг сказал, что не хочет обременять меня и попросит кого-нибудь другого получать эти письма. Больше я его уже не видела.

Закончив свой рассказ, мадам Превеза наполнила рюмку вином и одним духом выпила ее, как будто умирала от жажды.

— Когда вы последний раз слышали о нем? — откашлявшись, спросил Латимер.

Она, видимо, что-то заподозрила, потому что не ответила на вопрос.

— Поймите, мадам, — сказал Латимер, — Димитриоса уже нет, и спустя пятнадцать лет в Софии многое изменилось.

Она робко и боязливо улыбнулась, точно не веря в истину его слов.

— Как странно это слышать. Мне трудно поверить в то, что он мертв. Как он выглядел?

— Он сильно поседел. Одежда была куплена во Франции и в Греции. Все самое дешевое.

Латимер подумал, что он повторяет слова полковника Хаки.

— Значит, так и не удалось ему стать богатым?

— Нет, одно время, когда жил в Париже, он был очень богат, но потом разорился.

Она расхохоталась.

— Ему, наверное, было очень обидно. И опять подозрение зазвучало в ее голосе, — Вы столько о нем знаете, мсье. Но, если он мертв… Я не совсем понимаю…

— Мой друг — писатель, — вмешался в разговор Марукакис, — естественно, он интересуется людьми и их отношениями.

— Что вы пишите?

— Детективные романы.

— Для детективов это совсем не обязательно, — сказала она, пожав плечами. — Это нужно только для историй о любви. По-моему, полицейский роман отвратителен. Мне, например, очень нравится Folle Farine. А вам?

— Да, очень.

— Я прочитала роман семнадцать раз. Это одна из лучших книг Уида[27]. Я все прочитала, что она написала. Когда-нибудь и я напишу свои мемуары. Ведь я видела столько людей, что и не сосчитать, — сказала она, немного посмеиваясь над собой, и, вздохнув, принялась поправлять алмазную брошь на платье.

— Итак, вы хотели бы узнать побольше о Димитриосе. Вот что было дальше. Больше года я ничего о нем не слышала. И вдруг я получаю от него письмо из Адрианополя, обратный адрес — до востребования. В письме он спрашивал, получала ли я письма от Талата. Если получала, то должна была ему ответить и сохранять у себя эти письма. Он просил никому не говорить о том, что мне известно, где он находится. Он опять обещал вернуть мне долг. Писем я не получала и в ответном письме просила как можно скорее вернуть мне деньги, потому что после его отъезда я осталась совсем без друзей и сижу сейчас без денег. Это, конечно, была неправда, но мне казалось, что так я подействую на самолюбие Димитриоса и получу деньги. Я плохо его знала: на мое письмо он даже не ответил.

И вот недели через две после этого мне сказали, что меня хочет видеть один человек. Он был похож на чиновника, такой деловой и строгий. Одет он был во все самое дорогое. Он сказал, что меня, по-видимому, скоро вызовут в полицию и будут расспрашивать о Димитриосе.

Я перепугалась, но он успокоил меня, сказав, что мне нечего бояться, надо только хорошенько обдумать то, что я буду говорить. Он научил меня, что я должна рассказать о Димитриосе, чтобы полиция была довольна. Я показала ему письмо из Адрианополя, и он очень ему обрадовался. Он посоветовал мне рассказать полиции об этом письме, но ничего не говорить о человеке по имени Талат. Сказав, что сохранять письмо очень опасно, он сжег его. Я начала возмущаться, но он достал из бумажника тысячу левов и отдал мне. Потом он спросил, раз уж я встречалась с Димитриосом, нравится ли он мне. Я сказала, что всегда ненавидела его. Расставаясь, он еще раз напомнил, что я должна говорить в полиции, и пообещал дать мне за это пять тысяч левов.

Да-да, мсье, пять тысяч левов — это не шутка! Когда меня вызвали в полицию, я сделала все, как он мне советовал, и, представьте, на следующий же день получила по почте конверт, в котором было пять тысяч левов и больше ничего. Очень хорошо. И вот проходит два года, и я встречаю этого человека на улице. Этот salop сделал вид, что он меня видит первый раз, и сказал, что обратится в полицию, если я не оставлю его в покое.

Она положила записную книжку в ящичек.

— Я прошу у вас прощения, мсье, но я должна вернуться к своим гостям. Мне кажется, я немного заболталась. Как видите, я не так уж много знаю о Димитриосе.

— Мы слушали вас, мадам, с большим интересом.

— Если вы не очень торопитесь, мсье, — сказала она, улыбаясь, — я хочу показать вам гораздо более интересные вещи, чем этот негодяй Димитриос. Есть две очаровательные девушки, которые…

— Как-нибудь в другой раз, мадам, мы очень торопимся. Быть может, вы позволите заплатить хотя бы за вино?

— Если уж вам так хочется, мсье, — улыбнулась она, — Мне было так приятно побеседовать с вами. Нет-нет, только не здесь! Я немного суеверна и не веду никаких расчетов в своей гостиной. Расплатитесь сами с официантом. С вашего позволения, я не буду провожать вас — у меня есть еще кой-какие дела. До свидания, мсье. До свидания, мсье. Всего хорошего.

В черных глазах, как показалось Латимеру, блеснула слеза, и, хоть это было глупо, он расчувствовался по поводу расставания.

Их счетом занялся старший официант. Он сказал, нагловато улыбаясь:

— Тысяча сто левов, мсье.

— Что?!

— Этот вопрос согласован с мадам, мсье.

— Мне кажется, — сказал Марукакис (они дожидались, когда принесут сдачу), — нельзя быть чересчур строгим к Димитриосу. У него были кое-какие основания.

— Итак, Вазов по поручению Евразийского кредитного треста договорился с Димитриосом о том, что он разработает и проведет операцию по уничтожению Стамболийского. Было бы интересно знать, как им удалось завербовать его, но, конечно, нам этого никогда не узнать. Замечательно, что он им понравился, и они поручили ему проделать соответствующую работу и в Адрианополе. Вероятно, он действовал там под фамилией Талат.

— Турецкая полиция об этом не знала, — сказал Латимер. — Он у них проходит в деле как «Димитриос». Никак не могу понять, почему Вазов — совершенно очевидно, это именно он посетил мадам в 1924 году — посоветовал ей сказать, что письмо получено из Адрианополя.

— По той простой причине, конечно, — зевнул Марукакис, — что Димитриоса уже не было в Адрианополе. Ну и вечерок провели мы с вами!

Марукакис проводил Латимера до отеля. Они немного задержались у дверей. Ночь была очень холодная.

— Ну, я, пожалуй, пойду, — сказал Латимер.

— Завтра уже уезжаете?

— Да. Еду в Белград.

— Значит, вам все еще не надоел Димитриос.

— О нет, — Латимер заволновался, ему очень хотелось сказать Марукакису какие-нибудь теплые слова. — Не могу выразить, как я вам благодарен. Боюсь, что отнял у вас много драгоценного времени.

Марукакис рассмеялся и, недоуменно пожав плечами, ответил:

— Я вот смеюсь, а сам завидую вам. Если вам удастся разузнать что-нибудь в Белграде, напишите мне. Хорошо?

— Конечно, напишу.

Еще раз поблагодарив Марукакиса, Латимер тепло пожал ему руку и вошел в отель. Его номер находился на втором этаже. Взяв у портье ключ, он поднялся по лестнице. В коридоре лежал толстый ковер, так что шагов было почти не слышно. Он вставил ключ в замочную скважину и, повернув его, открыл дверь.

Его немного смутило то, что в номере горел свет, и он решил, что попал в чужой номер. И тотчас понял: нет, это его номер, но в нем почему-то царил полнейший хаос.

Содержимое чемоданов было вытряхнуто прямо на пол. Простыни и пододеяльник валялись на кресле. На матраце лежали привезенные из Афин книги, с которых были сорваны переплеты. Казалось, в комнате хозяйничали вырвавшиеся из клетки шимпанзе.

Обалдевший, совершенно не понимающий, что здесь произошло, Латимер сделал два робких шага в комнату. Какой-то слабый звук заставил его повернуть голову направо. И тотчас сердце у него замерло: открылась дверь в ванную. На пороге стоял, держа в одной руке выжатый тюбик зубной пасты, а в другой массивный люгер, и улыбался своей улыбкой мученика мистер Питерс.

Глава седьмая

Полмиллиона франков

Только в одной из своих книг, в романе «Оружие убийцы», Латимер описал ситуацию, когда герой оказывается лицом к лицу с вооруженным убийцей. Написать эти несколько страниц оказалось нелегко и, если бы не необходимость (он считал, что в последних главах вполне допустим некоторый мелодраматизм) эффектно завершить книгу, он охотно избег бы этого. Он постарался представить это событие, как ему казалось, наиболее реалистически. Что бы он чувствовал, окажись в такой ситуации? И он решил, что скорей всего от страха лишился бы дара речи.

Как ни странно, сейчас у него не было тех ощущений, которые охватили его героя. Латимер объяснил это обстановкой. Во-первых, у мистера Питерса — он держал в руке большой, тяжелый револьвер, точно рыбу из садка, — не было того угрожающего вида, какой подобает убийце. Во-вторых, Латимер имел счастье познакомиться с мистером Питерсом, которого он считал невыносимым занудой, совершенно не способным на такой отчаянный шаг, как убийство. Но факт был налицо, хотя и противоречил всякой логике.

Хотя душа и не ушла у него в пятки, Латимер был очень сильно потрясен. Именно поэтому он не догадался сказать ни равнодушное «Добрый вечер», ни юмористическое и гораздо более подходящее к ситуации «Какой неожиданный сюрприз!». Вместо этого у него вырвалось нечто похожее на «о-о», и затем, видимо, подсознательно желая разрядить обстановку, он промямлил:

— Кажется, что-то произошло.

Мистеру Питерсу именно в этот момент удалось справиться с пистолетом, который теперь был направлен, вне всякого сомнения, на Латимера.

— Не могли бы вы оказать любезность, — сказал мистер Питерс тихо, — закрыть за собой дверь? Вам для этого надо только протянуть руку. И, будьте любезны, оставайтесь на том же месте.

Латимер подчинился. В то же мгновение он почувствовал, что им завладел страх, ни в какой мере не похожий на то чувство, которое он описал в романе. Больше всего он боялся боли, представив себе, как доктор будет извлекать пулю — хорошо бы, если бы он это делал под наркозом. Еще он очень боялся, что мистер Питерс из-за своей неопытности может случайно нажать на курок или выстрелить, когда Латимер сделает какое-нибудь непроизвольное движение. Его била мелкая дрожь, и он никак не мог понять: трясет ли его от нервного напряжения или от дикого страха или злобы.

— За каким чертом вы все это затеяли? — выпалил он, сам не ожидая от себя такой прыти, и вдруг выругался. На самом деле ему хотелось сказать что-то совсем другое и он не хотел ругаться — он почти никогда не делал этого. «Видимо, меня трясет все-таки от злобы на свое бессилие», — решил он, стараясь испепелить взглядом мистера Питерса.

Толстяк, опустив пистолет, прошел и сел на кровать.

— Самое ужасное, — сказал он с видом человека, все надежды которого оказались разбиты, — что я не ожидал вас так рано. И потом меня подвела ваша горничная. Но чего ждать от этой армянской девицы — они сначала готовы все сделать в лучшем виде, а потом все портят, как идиотки. Как часто я думаю над тем, что этот большой мир, дарованный нам, мог бы быть замечательным местом, если бы… — Он прервал свою любимую мысль. — Но мы поговорим об этом как-нибудь после. — Он положил выжатый тюбик зубной пасты на столик возле кровати. — Мне хотелось привести все в порядок, прежде чем я уйду.

— Интересно, что бы вы стали делать с книгами? — не замедлил съязвить Латимер.

— Ах да, книги! — Мистер Питерс сокрушенно закачал головой, — Печальный акт вандализма. А ведь книга — это чудесный сад из прекрасных цветов, ковер-самолет, который уносит нас в далекие, неизвестные страны. Я глубоко сожалею об этом. Но это было необходимо.

— Необходимо? Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

Мистер Питерс и на этот раз улыбнулся покорно и печально, как безвинный страдалец.

— Будьте хоть чуточку искреннее, мистер Латимер, я прошу вас, пожалуйста. Причина, по которой в вашей комнате произведен обыск, очевидна и для вас, и для меня. Разумеется, я понимаю, что вы находитесь в затруднительном положении, пытаясь определить, какова моя позиция. Если это может послужить хоть каким-то утешением, я могу сообщить, что мне точно так же необходимо выяснить, какова ваша позиция.

Это фантастическое лицемерие вывело Латимера из себя — он забыл про свой страх.

— Да послушайте же, наконец, мистер Питерс, или как вас там еще! Я пришел к себе в отель, я очень устал и хочу лечь спать. Надеюсь, вы помните, мы выехали вместе с вами из Афин несколько дней тому назад и ехали в одном купе. Вы, помнится, ехали в Бухарест, я сошел здесь, в Софии. Я провел вечер со своим другом, и вот, вернувшись к себе в отель, нахожу в номере полнейший хаос. Мои книги варварски изорваны, а незваный гость тычет мне в лицо пистолетом. Мне на ум приходят только две вещи: либо вы грабитель, либо вы напились до чертиков. Между прочим, угроза пистолетом вынуждает меня нажать на кнопку и позвать на помощь. Гипотезу о том, что вы проникли сюда с целью ограбления, я все-таки отвергаю, так как грабители не ездят в вагонах первого класса и не срывают с книг переплеты. Поскольку вы трезвы, остается предположить, что вы сошли с ума. Если это действительно так, выражаю вам свое соболезнование и надеюсь на всемогущество медицины. Но если вы более или менее здоровы, то я требую, чтобы вы объяснили свое поведение. Итак, повторяю, мистер Питерс, на кой черт вам все это нужно?

— Изумительно, — сказал мистер Питерс, от удовольствия закрывая глаза, — просто изумительно! Нет-нет, мистер Латимер, я прошу вас не приближаться к звонку, будьте добры. Ну вот, так-то лучше. Вы знаете, на какое-то мгновение я почти поверил в вашу искренность. Почти, но не совсем. Имейте в виду, что таким, как вы, никогда не провести меня. Так что не будем попусту тратить время.

— Да послушайте же, наконец… — Латимер непроизвольно шагнул вперед.

Люгер был тотчас нацелен прямо ему в грудь. Улыбка исчезла с пухлых губ мистера Питерса; глаза у него слезились, точно при сильном насморке. Латимер сделал шаг назад — улыбка медленно вернулась.

— Давайте, мистер Латимер, будем хоть чуточку искреннее, пожалуйста. Поверьте, я не имел против вас ничего дурного. Я даже не стремился побеседовать с вами. Но раз уж вы застали меня здесь и мы теперь не имеем возможности разговаривать — я осмелюсь это сказать — с позиции бескорыстной дружбы, то давайте говорить хотя бы искренне. Он слегка наклонился вперед. — Почему вас так интересует Димитриос?

— Димитриос?

— Да, дорогой мистер Латимер, Димитриос. Вы ведь прибыли сюда из Малой Азии. Димитриос — тоже. В Афинах вы с немалым усердием занялись исследованием архивов комиссии по беженцам. В Софии вы тоже наняли агента, чтобы ознакомиться с архивом полиции. Зачем? Подождите, пока не отвечайте. Я, между прочим, ничего против вас не злоумышляю. Да будет это вам раз и навсегда известно. Но так уж получилось, что Димитриос интересует и меня. Поэтому скажите мне откровенно, мистер Латимер, какова ваша позиция? Или, если позволите, я скажу иначе: какую игру вы ведете?

Латимер на какое-то мгновение задумался. Ему очень хотелось дать быстрый ответ, но ничего не получалось, и он несколько смутился. Для него Димитриос стал уже своего рода собственностью, такой же академической задачей, как, скажем, проблема авторства какого-нибудь стихотворения XVI века. И вот, пожалуйста, является этот одиозный мистер Питерс со своей улыбочкой, со своими затасканными фразами о Всемогущем, со своим люгером, и получается, что он, Латимер, занимается контрабандой. Впрочем, тут нет ничего удивительного — Димитриоса могли знать многие. Странно, но ему казалось, что они умерли вместе с ним. Безусловно, нет ничего глупее…

— Ну так как же, мистер Латимер? — Толстяк все так же вымученно-сладко улыбался, но в его сипловатом голосе Латимер заметил садистские нотки: он теперь напоминал мальчишку, отрывавшего пойманной мухе одну за другой ноги и крылья.

— Мне кажется, — медленно начал Латимер, — прежде чем я отвечу на ваши вопросы, вам следует ответить на мои. Другими словами, мистер Питерс, если вы расскажете мне, какую игру ведете вы, я расскажу о своей. Я не собираюсь ничего скрывать, единственно, к чему я стремлюсь, это удовлетворить свое любопытство. И не надо так страшно размахивать пистолетом. В конце концов пистолет не такой уж сильный аргумент. Кстати, ваш пистолет большого калибра и будет много шума, если, не дай Бог, он выстрелит. Кроме того, какая вам польза, если вы меня убьете? И поскольку на вас никто не собирается нападать, я бы на вашем месте давно убрал пистолет в карман.

Мистер Питерс продолжал излучать свою радостно-горестную улыбку.

— Вы изложили свою точку зрения с удивительной краткостью и изумительным красноречием, мистер Латимер. И все-таки мне пока не хочется убирать пистолет.

— Как вам будет угодно. Вас не затруднит объяснить мне, что вы искали в переплетах книг и в зубной пасте?

— Ответ на свой вопрос, мистер Латимер. И вот что я нашел.

Он достал из кармана листок бумаги. Это была таблица, которую Латимер составил в Смирне. Кажется, она лежала в одной из книг.

— Что поделаешь, мистер Латимер! Если что-то прячут между страницами, то, быть может, есть кое-что интересное и под переплетом.

— Я не собирался ничего прятать.

Мистер Питерс не обратил на это внимания. Держа в левой руке листок, он очень походил на школьного учителя, который отдавал ученику его работу. Тряхнув головой, он спросил:

— И это все, что вам известно о Димитриосе, мистер Латимер?

— Нет.

— Ах вот что! — Он с каким-то печальным недоумением стал рассматривать латимеровский галстук, — Интересно, кто такой этот полковник Хаки? Кажется, он неплохо информирован, но почему он так неосторожен? Фамилия у него турецкая. И бедняга Димитриос покинул вас в Стамбуле, не так ли? Вы ведь тоже прибыли из Стамбула, верно?

Совершенно непроизвольно Латимер кивнул и тотчас же набросился на себя за эту глупость. Улыбка на лице мистера Питерса засияла еще ярче.

— Благодарю вас, мистер Латимер. Мне начинает казаться, что вы готовы помочь мне. Давайте разберемся. Итак, вы были в Стамбуле, где одновременно оказались и Димитриос, и полковник Хаки. Здесь есть еще заметка о паспорте на имя Талата. Опять какая-то турецкая фамилия. Потом упоминается Адрианополь и написано «попытка покушения». Ну да, я понял: так вы перевели французское слово «la tentative». Вы ничего не хотите мне сказать? Ну хорошо, хорошо, пусть будет по-вашему. У меня создалось впечатление, что вы, по-видимому, читали какое-то досье. Ну что, разве я не прав?

Латимеру было неприятно, что он попал в такое дурацкое положение. Подумав, он сказал:

— Мне кажется, так вы недалеко уйдете. На каждый ваш вопрос у меня есть свой вопрос. Например, я вам буду очень признателен, если вы мне скажете, встречались ли вы с Димитриосом.

Мистер Питерс молча поглядел на него.

— Думаю, вы не очень-то уверены в себе, мистер Латимер, — медленно проговорил он, — Очевидно, я бы мог рассказать вам гораздо больше, чем вы мне. — Он сунул пистолет в карман пальто и встал. — Мне пора уходить.

Латимер не ожидал, что это произойдет так скоро, однако, стараясь быть равнодушным, сказал:

— Спокойной ночи.

Толстяк подошел к двери и вдруг остановился.

— Стамбул. Смирна, 1922 год. Афины, тот же год. София, 1923 год. Адрианополь. Нет, ведь он приехал из Турции… — Он обернулся и посмотрел на Латимера. — А что, если… — Он замолчал, потом, подумав, продолжил. — Быть может, это и глупая мысль, но, мне кажется, вы собираетесь посетить Белград в самое ближайшее время. Ведь я угадал, мистер Латимер?

Как ни старался Латимер скрыть свое удивление проницательностью мистера Питерса, ему это не удалось, что и подтвердило расплывшееся в торжествующей улыбке лицо мистера Питерса.

— Белград вам понравится, — сказал мистер Питерс самодовольно, — это чудесный город. А какие с окрестных гор открываются виды! Как бы мне хотелось поехать вместе с вами! А какие там девушки, круглолицые красавицы, какие у них фигурки! Вы человек еще молодой, и вам будет легко с ними договориться. Ну а меня эти вещи уже не интересуют. Я стал уже стар, и мне остались одни только воспоминания. Но я не осуждаю молодых. Ни в коем случае. Каждому молодость дается только раз. Всемогущий несомненно хотел, чтобы мы почувствовали себя счастливыми. Ведь жизнь должна продолжаться, не так ли?

Латимер стащил с кресла пододеяльник и сел. Он был очень зол, и, быть может, поэтому его мозг начал лучше работать.

— Мистер Питерс, в Смирне мне удалось ознакомиться с материалами пятнадцатилетней давности. Я обнаружил, что за три месяца до этого те же самые материалы интересовали кого-то еще. У вас нет желания сообщить мне, что этим неизвестным были вы?

Слезящиеся глаза толстяка, кажется, были устремлены куда-то в вечность. Он нахмурился, точно не понимая смысла слов и пытаясь уловить хотя бы интонацию.

— Вы не могли бы повторить ваш вопрос?

После того как Латимер повторил вопрос, мистер Питерс, подумав несколько секунд, тряхнул головой и сказал:

— Нет, мистер Латимер, это был не я.

— Но ведь вы занимались расследованием по поводу пребывания Димитриоса в Афинах, не так ли? Ведь это были вы, когда я расспрашивал о нем в бюро? Вы, помнится, очень быстро удалились, так что я вас, к сожалению, не заметил, но чиновник видел, что вы заходили в бюро. И, очевидно, это далеко не случайное совпадение, что мы ехали с вами в одном купе до Софии, не правда ли? Вы при этом проявили смекалку и узнали, в каком отеле я остановлюсь. Неужели вам не хочется сказать правду?

— Да, мистер Латимер, — кивнул мистер Питерс, счастливо улыбаясь, — все так и было. Мне известен каждый ваш шаг после того, как вы покинули бюро в Афинах. Я ведь уже, кажется, говорил вам, что я интересуюсь каждым, кто собирает сведения о Димитриосе. Вы, конечно, разузнали, кто был тот человек в Смирне?

Обратив внимание на то, что последняя фраза была произнесена самым невинным тоном, Латимер сказал:

— Нет, я этим не занимался.

— Но вы, конечно, хотели бы это знать?

— Не очень.

Толстяк шумно вздохнул.

— Вы, по-прежнему, не хотите быть искренним со мной. Как было бы хорошо, если бы…

— Да поймите же вы, наконец, — грубо оборвал его Латимер, — именно я веду себя искренне. Вы же все время пытаетесь выкачать из меня информацию. Но это вам не удастся, постарайтесь уяснить себе это. Я еще раз повторяю свое предложение: вы отвечаете на мои вопросы, а я — на ваши. Вы ничего пока не сделали кроме того, что ответили на вопросы, которые я и сам почти что разрешил. Итак, я желаю знать, почему вас интересует человек по имени Димитриос. Вы изволили выразиться, что вам известно гораздо больше, нежели мне. Быть может, это и так. Но мне сдается, мистер Питерс, что мои ответы вас интересуют гораздо больше, чем ваши ответы могли бы заинтересовать меня. Ворваться в чужой номер и произвести весь этот кавардак — как это далеко от простой заинтересованности. Честно вам признаюсь, что ваш жгучий интерес к Димитриосу мне пока непонятен. Единственное, что мне приходит в голову: быть может, Димитриос припрятал где-то деньги, заработанные им в Париже… Полагаю, хоть это-то вы не будете отрицать? — И, дождавшись едва заметного кивка, Латимер продолжал: — Очень хорошо, а то уж я думал, вы опять станете играть в прятки. Итак, вас интересуют сокровища, которые вам, естественно, хочется найти. К сожалению, информация, которой я располагаю, по-видимому, исключает такую возможность. Я мог своими глазами убедиться: на столе в морге лежала кучка дешевого тряпья и немного мелочи. Так что…

Мистер Питерс вдруг сделал два шага от двери, и Латимер, так и не докончив начатую фразу, был несказанно удивлен, каким неподдельным интересом вдруг загорелись глаза мистера Питерса.

— В чем, собственно, дело? — спросил Латимер.

— Если я вас правильно понял, — выговаривая чуть не по буквам каждое слово, начал толстяк, — то вы видели в морге своими глазами труп Димитриоса?

— Да, видел. Что из этого следует? Опять я подбросил вам информацию для размышления, не так ли?

Мистер Питерс молча вытащил из пачки одну из своих сигарок и долго ее раскуривал. Выпустив клуб дыма, он начал ходить взад-вперед по комнате, все время вращая глазами, точно старался преодолеть сильную боль. Вдруг он заговорил:

— Мы должны, мистер Латимер, достичь взаимопонимания. Нам нельзя ссориться, — Он остановился и поглядел сверху вниз на Латимера, — Но абсолютно необходимо, чтобы я знал, зачем все это вам понадобилось. Нет-нет, пожалуйста, не перебивайте меня. Я готов признать, что для меня ваши ответы гораздо важнее, чем мои для вас. И все-таки сейчас я не могу их вам дать. Да-да, я слышал, что вы поставили такое условие. Но я, серьезно, не могу. Поймите меня, пожалуйста.

Итак, вас интересуют факты из жизни Димитриоса, и вы собираетесь поехать в Белград, чтобы побольше разузнать о нем. Я вижу, вы этого не отрицаете. И вам, и мне известно, что Димитриос жил в Белграде в 1926 году. Могу к этому добавить, что он там больше не появлялся. Вы не хотите сказать, зачем вам это нужно? Очень хорошо. Я вам скажу другое: если вы попадете в Белград, то не обнаружите ни малейших следов Димитриоса. Более того, если вы попытаетесь провести расследование, то у вас наверняка будут трудности с полицией. Есть только один человек, который мог бы, если бы он, конечно, захотел, рассказать вам о том, что вас интересует. Это один поляк, который живет теперь недалеко от Женевы.

Значит, так. Я дам вам его адрес и письмо к нему. Делая это для вас, я все-таки хочу понять, зачем вам нужна эта информация. Мне вначале показалось, что вы, быть может, работаете на турецкую полицию — сейчас на Ближнем Востоке многие англичане работают в полиции, — но я отказался от этой мысли. В вашем паспорте написано, что вы писатель, но ведь это весьма растяжимое понятие. Кто же вы такой, мистер Латимер, и в чем состоит ваша игра?

Мистер Питерс выжидающе замолчал. Латимер, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица, — он думал, что ему это удалось, — смотрел мистеру Питерсу прямо в глаза. Не смущаясь этим, тот продолжал:

— Естественно, когда я говорю «игра», я понимаю это слово в некотором особом смысле. Ваша игра состоит, конечно, в том, чтобы получить деньги. Но не такого ответа я жду от вас. Вы богаты, мистер Латимер? Нет? Тогда я скажу то, что, быть может, упростит дело. Я предлагаю, мистер Латимер, заключить соглашение, так сказать, объединить наши ресурсы. Мне, например, известны такие факты, которые я не могу сообщить вам в настоящий момент. Вам, с другой стороны, также известно что-то весьма важное. Кстати, вы сами можете этому и не придавать значения, тем не менее это действительно важно. Сами по себе те факты, которые я знаю, быть может, не имеют никакой ценности. Но и то, что вам известно, — пустой звук вне связи с другими фактами. Если же и то, и другое рассматривать вместе, то ценность такого объединения может составить — при этих словах он сильно выдвинул вперед нижнюю челюсть — по крайней мере, пять тысяч английских фунтов, или миллион франков, — Он был на седьмом небе от радости. — Ну, что вы на это скажете?

— Прошу прощения, — сказал Латимер, почти не скрывая своей враждебности, — но я скажу, что совершенно не понимаю, о чем вы говорите. И мне глубоко безразлично, как вы это воспримете. Я устал, мистер Питерс, я очень устал. Я буквально валюсь с ног, — Он встал и, взяв простыню, принялся застилать постель. — Полагаю, мне незачем скрывать от вас, почему я интересуюсь Димитриосом. Деньги тут как раз совершенно ни при чем. Я зарабатываю на жизнь тем, что сочиняю детективные романы. Когда я был в Стамбуле, полковник Хаки, человек в определенном смысле связанный с тамошней полицией, рассказал мне об одном преступнике по имени Димитриос, труп которого был найден в водах Босфора. Отчасти ради любопытства — мне хотелось разгадать своего рода кроссворд, — отчасти желая попробовать свои силы в самостоятельном расследовании, я начал идти по следам этого человека. Вот и все. Я не думаю, что вы мне поверите. Вероятно, вы сейчас задаете себе вопрос, почему я не придумал какую-нибудь более убедительную историю. Мне очень жаль, но убеждать вас в том, что это правда, я не могу, да и не хочу.

Мистер Питерс подошел к окну и, достав еще одну сигарку, стал смотреть, как Латимер застилает кровать.

— Детективные романы! Это удивительно интересно, мистер Латимер. Я их очень люблю. Назовите, пожалуйста, книги, которые вы написали.

Латимер назвал.

— А кто ваши издатели?

— Кто вас больше интересует — англичане, французы, шведы, норвежцы, немцы или венгры?

— Венгры.

Услышав ответ, мистер Питерс одобрительно кивнул головой.

— Да, я знаю, это хорошая фирма, — Видно было, что он принял какое-то решение, — Мистер Латимер, у вас найдутся перо и бумага?

Латимер показал на письменный стол, и толстяк уселся за него. И, пока Латимер готовил себе постель и подбирал с пола разные принадлежности, слышно было, как по бумаге скрипело перо. Мистер Питерс решил сдержать слово.

Когда Латимер кончил собирать разбросанные по полу вещи, послышался звук отодвигаемого кресла, и мистер Питерс с сияющей улыбкой на лице заявил:

— Я оставляю вам, мистер Латимер, три листа бумаги. На первом я написал адрес человека, о котором я вам говорил. Его зовут Гродек, Владислав Гродек. Он живет недалеко от Женевы. На втором листе — мое письмо к нему. Если он получит это письмо, он будет знать, что вы мой друг и что он может быть с вами откровенным. Он сейчас уже ушел от дел, так что я могу, ничего не скрывая, сказать, что в свое время это был один из самых выдающихся разведчиков в Европе. Через его руки прошло столько секретной информации, что этому позавидовала бы любая разведка. Но самое замечательное — это то, что полученные им сведения всегда были достоверны. Он работал на несколько стран. Его резиденция находилась в Брюсселе. Для писателя такой человек просто находка. Я думаю, он вам понравится.

Он, между прочим, очень любит животных. Короче, это чудесный человек, с тонкими и нежными чувствами. Между прочим, именно на него работал Димитриос в 1926 году.

— Понятно. Весьма вам признателен. А что вы написали на третьем листе?

Мистер Питерс очень смутился, хотя его улыбка была теперь почти экстатической.

— Вы, кажется, сказали, что вы небогаты.

— Да, это так.

— Значит, полмиллиона франков, или две с половиной тысячи фунтов вам бы наверняка пригодились.

— Безусловно.

— В таком случае, когда вам наскучит Женева, вы, быть может, захотите — как это у вас говорят? — убить сразу двух зайцев, — Он вытащил из кармана таблицу, составленную Латимером. — Здесь помечены другие даты из жизни Димитриоса, которые вы хотели бы проверить. Между прочим, место действия перемещается в Париж. Это во-первых. Ну а во-вторых, мы ведь в Париже обязательно встретимся, и вы, быть может, наконец решитесь объединить наши ресурсы, то есть мы придем к соглашению, о котором я уже говорил. В этом случае я даю безусловную гарантию, что буквально через несколько дней на ваш счет будет перечислено полмиллиона франков, или две с половиной тысячи фунтов стерлингов.

— Мне бы очень хотелось, — возразил раздраженный Латимер, — чтобы вы внесли в это дело хоть какую-то ясность. Что мне надо делать для этого? Кто, наконец, заплатит мне эти деньги? Как говорится, все покрыто мраком неизвестности, мистер Питерс, и потому я не могу верить ни одному вашему слову.

Улыбка на устах мистера Питерса несколько поблекла, но разве могут оскорбления вывести из себя христианина, который давно подготовил себя к арене со львами!

— Я знаю, мистер Латимер, — сказал он тихо, — что вы не доверяете мне. Я потому и написал письмо Гродеку и дал вам его адрес, что мне хотелось на конкретном примере показать мою добрую волю, убедить вас в том, что моему слову можно верить. В то же время я тем самым хотел показать, что я тоже верю всему, что вы мне сказали. Сейчас мне вам больше нечего сказать. Но если вы поверите мне и приедете в Париж, то я сообщаю вам — на третьем листе бумаги — свой адрес. Когда уже будете в Париже, пошлите мне pneumatique. Заходить по этому адресу не надо, потому что это адрес одного моего знакомого. Послав мне pneumatique, вы сообщите мне свой адрес, и я, заглянув к вам, все вам объясню. Все изумительно просто.

Латимер решил, что ему пора выпроводить мистера Питерса.

— Не будем ничего загадывать, — сказал он, — Вы, мне кажется, сделали далеко идущие выводы. Что касается Белграда, то я действительно туда не поеду. Насчет Женевы я еще не решил, стоит ли мне туда ехать. Поездку в Париж я вообще не могу сейчас предпринять, потому что у меня накопилось много работы и, конечно…

— Разумеется, — сказал мистер Питерс, застегивая пальто на все пуговицы. Все дальнейшее было произнесено им тоном убедительнейшей просьбы, — Но, если вы все-таки окажетесь в Париже, будьте добры, пошлите мне pneumatique. Я причинил вам столько хлопот, что мне очень хочется как-то загладить свою вину. Думаю, полмиллиона франков не шутка, и тут есть над чем подумать, не так ли? Причем я даю полную гарантию. Единственное, что нам необходимо, — это доверять друг другу. На свете нет ничего важнее доверия. — Он опять в отчаянии стал раскачивать головой, — Каждый из нас, идя жизненным путем, подобно цветку, который обратил свое лицо к солнцу, надеется, ждет, ищет доверия со стороны других, но боится, что его обманут. Как было бы хорошо, если бы мы доверяли друг другу, если бы мы видели в других одно только хорошее! Как было бы хорошо, если бы мы были искренними и откровенными, если бы мы сбросили с себя на этом пути лохмотья лжи и лицемерия! Да-да, мистер Латимер, лицемерия и лжи. Но все мы грешники. И я грешен также, как и многие другие. Отсюда все наши горести и неприятности, а неприятности всегда создают помехи для бизнеса. А разве можно забыть, что наша жизнь длится лишь один миг. Недолго живем мы на этом шаре, пока Всемогущий не призовет нас. — Он шумно вздохнул.— Но ведь вы писатель, мистер Латимер, и сами хорошо разбираетесь в этих вещах. Вы могли бы это выразить куда лучше, чем я. Спокойной ночи, мистер Латимер, — сказал он, протягивая руку, — я не хочу с вами прощаться.

Латимер пожал протянутую руку. Она была сухая и мягкая, точно без костей.

— Спокойной ночи, — сказал Латимер.

У двери мистер Питерс обернулся.

— На полмиллиона франков можно купить массу хороших вещей, мистер Латимер. Мне хочется верить, что мы встретимся в Париже. Еще раз желаю вам спокойной ночи.

— Мне тоже. Спокойной ночи.

Дверь закрылась, но улыбка великомученика все стояла перед глазами Латимера, напоминая ему улыбку чеширского кота, которая, как известно, парила в воздухе.

В изнеможении он прислонился к двери и тут заметил на полу пустые раскрытые чемоданы. Начинало светать.

Он взглянул на часы. Было пять часов утра. «Ладно, — решил он, — соберу вещи завтра». Он разделся и лег в постель.

Он попытался немного упорядочить поток мыслей, сделать какие-то поправки, прийти к какому-то мнению.

Но мозг не подчинялся его воле. «Наверное, — подумал Латимер, — именно так чувствует себя человек, принявший наркотик. А быть может, это походит на то, что чувствуешь после хорошего спектакля, выйдя из театра на  темную улицу, когда сознание полно образами и страстями, которыми жили герои пьесы. Мистер Питерс — весьма отвратительная личность, хотя, наверное, и менее отвратительная, чем сумевший избежать карающей руки правосудия сутенер Димитриос. „Глаза его напоминали и глаза доктора, когда он делает операцию“. Как все-таки страшен мир, в котором процветает бизнес мадам Превеза! Ну а мистер Питерс, какова его игра? Вот в чем действительно надо разобраться. Да, многое еще надо будет обдумать самым тщательным образом. Полмиллиона франков…»

И тут сон навалился на него, и его размышления прекратились.

Глава восьмая

Гродек

Когда Латимер проснулся, было уже одиннадцать часов. На столике возле кровати лежали три листа бумаги, оставленные мистером Питерсом. Они напомнили Латимеру, что надо многое хорошенько обдумать и принять какое-то решение, и это было неприятно ему. С раскиданными по полу вещами комната смахивала на лавку старьевщика, и хотя ему очень хотелось выбросить из головы мистера Питерса с его тайнами и миллионами, забыть его посещение, как забывают дурной сон, — это, конечно, было невозможно.

Латимер сел на кровати и взял в руки эти три листа бумаги. На первом, как и говорил мистер Питерс, был написан женевский адрес:

Владислав Гродек Вилла «Акации»

Шамбеси (в 7 км от Женевы)

Латимер с трудом разобрал записку, написанную корявыми, прыгающими буквами. Он обратил внимание, что цифра семь перечеркнута, как это обычно принято у французов.

Он взял второй лист. В письме было всего шесть строчек, но Латимер не смог его прочитать, потому что оно было на каком-то незнакомом языке, вероятно, на польском. Оно не начиналось с общепринятого обращения «Дорогой Гродек»; подпись, стоявшую под письмом, ему так и не удалось расшифровать. Во второй строчке он нашел свою фамилию, почему-то написанную с ошибкой. Вздохнув, он отложил письмо в сторону. Разумеется, можно было отнести письмо в бюро переводов, но ведь подобная мысль могла, наверное, прийти и мистеру Питерсу, значит, таким путем едва ли можно было получить ответы на мучившие Латимера вопросы: что за человек этот мистер Питерс и чем он занимается.

Латимер подумал, что дружеские отношения мистера Питерса с бывшим шпионом являются очень важным ключом ко всем его вопросам, но он не знал, как им воспользоваться. Подтверждением тому было вызывающее поведение мистера Питерса вчера ночью: предпринять обыск в отсутствие хозяина и вдруг после размахивания пистолетом предложить полмиллиона франков и рекомендательное письмо к бывшему шпиону мог только человек, которого легко заподозрить в самых тяжких преступлениях. Но где основания для подозрений? Латимер вспомнил свой разговор с мистером Питерсом, стараясь быть как можно точнее, и чем отчетливее в памяти возникали слова и фразы, тем больше он выходил из себя: в самом деле, он вел себя немыслимо глупо. Он перетрусил, увидев пистолет, хотя этот тип ни за что бы не решился выстрелить (впрочем, такие мысли появляются тогда, когда опасность давно миновала), он позволил вовлечь себя в разговор, вместо того чтобы передать этого человека полиции, и, что хуже всего, в своих переговорах с мистером Питерсом он не имел твердой позиции и докатился до того, что принял с благодарностью рекомендательное письмо и эти адреса. Ему даже не пришло в голову поинтересоваться, как этот тип попал в комнату. А ведь он мог бы, да что там мог — он должен был взять этого мерзавца за глотку и заставить его говорить. Как это характерно для людей с высшим образованием, — привычно обобщил он, — они вспоминают о том, что могли применить силу только тогда, когда в этом уже нет необходимости.

Он взял листок со вторым адресом.

Месье Питерс Тупик Восьми ангелов, 3 Париж 7

И снова его мысли побежали по старому руслу. Что побудило мистера Питерса просить его приехать в Париж? Какая информация стоит таких денег? Кто даст деньги?

Он попытался точно вспомнить, в какой момент их беседы мистер Питерс резко изменил тактику. Ему казалось, что это произошло, когда он сказал, что был в морге и видел труп Димитриоса. Но отсюда нельзя было сделать никаких выводов. А вдруг это произошло, когда t он сказал о «сокровищах» Димитриоса…

Латимер щелкнул пальцами. Ну конечно же! Глупо, почему он не догадался об этом раньше! Ведь все это время он не принимал во внимание, что Димитриос был убит, а не умер своей смертью. Не видя в этом факте ничего, кроме логического конца гнусной истории, он не придал ему должного значения еще и потому, что был поглощен своими исследованиями прошлого и хорошо помнил выраженное полковником Хаки сомнение в возможности найти убийцу. Он совершенно не принимал в расчет два следующих, связанных между собой обстоятельства: первое — убийца был все еще на свободе и второе — у всякого убийства есть мотив.

Итак, убийца и мотив. Обычный мотив убийства — деньги. Какие деньги? Естественно, те самые, которые были заработаны от торговли наркотиками в Париже и которые затем бесследно исчезли. И с этой точки зрения в предложении мистера Питерса не было ничего странного. Что касается убийцы, то почему им не мог быть мистер Питерс? Судя по всему, дело это для него привычное. Что он, помнится, говорил в поезде? «Если Всемогущему угодно, чтобы мы поступали нехорошо, то, значит, Он видит в этом какую-то цель, которая нам не всегда ясна». Что это, как не оправдание убийства? А вдруг это было — пусть не явно выраженное — признание в убийстве Димитриоса? Интересно, шевелил он или нет своими толстыми губами, когда спускал курок пистолета?

Латимер, нахмурившись, одернул себя: зачем говорить глупости — ведь Димитриос был убит ударом ножа в живот. Он пытался представить мистера Питерса с ножом в руке, но у него ничего не получилось — невозможно было поверить, чтобы толстяк кого-нибудь зарезал. Это заставило его рассмотреть все заново. Нет, подозревать мистера Питерса в убийстве Димитриоса не было никаких оснований. Но даже если бы таковые и имелись, все равно надо было выяснить, что связывало этих людей. Кстати, существовала ли эта связь на самом деле, тоже еще требовалось установить. И ко всему прочему он, Латимер, обладал какой-то таинственной информацией, причем не сознавая этого. Все это очень напоминало решение системы уравнений со многими неизвестными, из которой ему было дано только одно биквадратное уравнение. Как же ему к этой задаче подступиться?

Да, и вот еще что: почему мистеру Питерсу так хотелось, что бы он приехал в Париж? Так называемое объединение ресурсов (непонятно, что бы это могло значить?) вполне можно было осуществить и в Софии. Черт бы побрал этого мистера Питерса! Латимер встал с постели и пошел в ванную. Сидя в горячей, слегка ржавой воде, он наконец решил, что надо выбрать какое-нибудь одно из двух направлений. Либо возвратиться в Афины и продолжить работу над новой книгой и тем самым навсегда выбросить из головы и мистера Питерса, и Гродека, и Димитриоса; либо, отправившись в Женеву, нанести визит Гродеку (если, конечно, это было не вымышленное лицо), отложив пока решение вопроса о поездке в Париж.

Очевидно, первый путь был наиболее разумным. В самом деле, он начал расследование прошлого Димитриоса, оправдывая себя тем, что начатый им эксперимент должен быть в высшей степени объективным и беспристрастным. Следовательно, его действия не должны были походить на действия человека, охваченного наваждением. Между прочим, ему удалось обнаружить кое-какие сведения, которые были неизвестны. Удовлетворив свое тщеславие, он должен был вернуться к своему писательскому ремеслу, потому что ни Димитриос, ни мистер Питерс не могли дать ему средств к существованию, а для этого надо было позаботиться, чтобы издательство перевело на его текущий счет деньги за новую книгу. Что касается полумиллиона франков, то нельзя же в конце концов заниматься такими глупостями. Итак, необходимо было тотчас вернуться в Афины.

С другой стороны, не появись в его номере этот тип, он бы занялся раскопками в Белграде, но таинственный мистер Питерс посоветовал ему произвести раскопки не там, а в Швейцарии. И хотя мистер Питерс сделал ему определенное предложение, можно было, не принимая его предложения, послушаться совета. Да и сам он не очень-то верил, что ему удастся выбросить из головы Димитриоса и мистера Питерса. Удовлетворенное тщеславие? Да ничего подобного. И все эти разговоры об объективном расследовании — одна сплошная чепуха. Что касается обнаруженных им подробностей, то ведь, если честно, ничего он еще не обнаружил. Да, несомненно, его интерес к Димитриосу все больше походил на наваждение. Это было нехорошее слово, с которым у Латимера ассоциировались горящие фанатизмом глаза и неоспоримые доказательства того, что земля — плоская и стоит на трех китах. Однако Димитриос притягивал его к себе, и вряд ли он мог бы спокойно заниматься новой книгой, зная, что где-то вблизи Женевы живет человек, который может рассказать о Димитриосе массу любопытного. Значит, с этой точки зрения возвращение в Афины было бы пустой тратой времени. Да и с текущим счетом ничего не случится — просто он сдаст рукопись в издательство на несколько недель позже.

Он вышел из ванны и начал вытираться полотенцем.

Мистер Питерс также требовал разъяснения. Попробуй выброси его из головы — да тех, кто мог это сделать, раз, два и обчелся, тем более что надо было, сидя за рабочим столом, писать новую книгу. Самое же привлекательное было в реальности убийства — это не то дистиллированное убийство из детектива, когда был труп, были улики, были подозреваемые в убийстве, — нет, здесь самому шефу полиции не оставалось ничего другого, как, пожав плечами, умыть руки и предать разлагающийся труп земле. В том-то все и дело, что Димитриос был такой же осязаемой, вызывающей любовь или ненависть фигурой, как Прудон, как Монтескье, как Роза Люксембург, а не одним из тех картонных героев, которые заполонили детективы. Когда вы создали вымышленный мир для тех, кто хочет убежать от действительности, вы ведь можете и сами с комфортом расположиться в нем. Но при этом всегда есть тонкая, как бумага, перегородка, отделяющая ваш мир от действительности: проткните ее, и вы окажетесь в том страшном мире, в котором вы живете.

Латимер начал одеваться, бормоча: «Ну и хорошо, и прекрасно! Поезжай в Женеву, брось начатую работу. А почему? Да потому, что ты обленился, а лентяи вечно заняты всякой чепухой. Заруби себе на носу, милейший, что автор детективов никак не связан с действительностью, кроме некоторых технических подробностей, как-то: законы баллистики, медицина, юридические законы. Надеюсь, ясно. Так что хватит нести всякий вздор».

Он побрился, собрал вещи и, спустившись вниз, осведомился у дежурного о расписании поездов на Афины. Тот начал листать книжку, ища нужную страницу. Латимер молча наблюдал, как он это делает, и вдруг у него вырвалось:

— А что, если бы я поехал отсюда в Женеву?

На другой день вечером Латимер получил письмо со штампом почтового отделения в Шамбеси. Это был ответ на посланные им Гродеку письма — свое и Питерса. Письмо было на французском.

«Вилла „Акации“, Шамбеси, пятница.

Дорогой мистер Латимер!

Я буду очень рад, если вы приедете ко мне завтра. Мой шофер заедет за вами в отель в 11–30.

Пожалуйста, примите мои уверения в глубоком к вам уважении.

Гродек.»

Шофер прибыл минута в минуту и, отсалютовав Латимеру, точно он был генерал, жестом пригласил его в машину, огромный шоколадного цвета автомобиль. Потом сел за руль, и машина быстро помчалась под моросящим дождем, точно они уходили от погони.

Латимер с интересом разглядывал внутренность автомобиля. Он был отделан дорогими породами дерева и слоновой костью, подушки были из кожи и очень удобные — короче, все говорило о богатстве, о том, что денег тут — куры не клюют. Если веришь мистеру Питерсу, деньги эти были получены за темные шпионские дела. Странно, но Латимер почему-то не обнаружил никаких следов этих дел, осматривая машину. Ему было очень интересно знать, каким был из себя герр Гродек. Опять ему пришла в голову странная мысль, что он, должно быть, старец с седой испанской бородкой. Питерс говорил, что он по национальности поляк, большой любитель животных и чудесный человек, в полном смысле этого слова. А вдруг в действительности он окажется отвратительным субъектом? Кстати, любовь к животным вообще ничего не доказывает: нередко страстные любители животных искренне и глубоко ненавидят все человечество. Кроме того, ведь может так случиться, что профессиональный шпион, работавший на многие разведки и, следовательно, не испытывавший никаких патриотических чувств, возненавидел весь белый свет, не так ли?.. «Опять в голову полезли всякие глупости», — подумал Латимер.

Некоторое время они ехали по шоссе вдоль северного берега озера, но у Преньи свернули налево и стали подниматься вверх по пологому холму. Проехав с километр, они еще раз повернули налево и поехали по узкой просеке в сосновом бору. Когда машина подъехала к железной ограде, шофер вышел из машины и открыл ворота. Потом, проехав по дорожке, они повернули направо и оказались у большого, неприветливо глядевшего загородного дома.

Деревья росли довольно далеко от дома, и, сидя в машине, Латимер увидел внизу, в долине, за пеленой снега с дождем маленькую деревушку и возвышающуюся над ней деревянную колокольню церкви. Еще дальше, за деревней, серело озеро, по которому, оставляя за собой белый след, шел пароход в Женеву. Латимер видел озеро летом, и сейчас оно произвело на него особенно мрачное и тоскливое впечатление. Такая тоска охватывает вас в театре, когда там нет представления: декорации убраны, занавес поднят и в мертвенном свете ртутных ламп сцена лишена своего обычного очарования.

Шофер открыл перед ним дверцу, и он пошел к дому.

Дверь ему открыла полная улыбающаяся женщина, по-видимому экономка, и пригласила его войти.

Он оказался в небольшой прихожей: слева была вешалка, на которой висело несколько пальто — мужских и женских, на полке лежало несколько шляп, на полу — моток альпинистской веревки, а в углу стояли лыжные палки. К стене справа были прислонены три пары хорошо смазанных лыж.

Экономка взяла у него пальто и шляпу и, открыв перед ним дверь, впустила его в большую комнату.

Комната напоминала деревенский трактир: вверху вдоль стен шла галерея, на которую можно было подняться из зала по лестнице; в огромном камине горел огонь; на полу из сосновых досок лежал ковер. В комнате было очень чисто и тепло.

Улыбнувшись, экономка сообщила, что герр Гродек сейчас спустится вниз, и ушла. Латимер направился к креслам, стоявшим у камина. Вдруг раздался слабый шум, и Латимер увидел, как на спинку одного из кресел взобрался сиамский кот и с явной враждебностью стал щурить на него свои голубые глаза. Тотчас к нему присоединился второй. Выгнув спины, они наблюдали за Латимером. Не обращая на них внимания, Латимер сел в одно из кресел. В наступившей тишине слышно было, как потрескивали дрова в камине. Вдруг на лестнице послышались шаги.

Коты подняли головы и затем, точно по команде, мягко спрыгнули на пол. Латимер обернулся — к нему шел, протянув руку и немного виновато улыбаясь, высокий широкоплечий человек, которому, наверное, было уже под шестьдесят.

Его когда-то густые цвета соломы волосы сильно поредели, да и седых волос было уже довольно много, но серые с голубоватым оттенком глаза смотрели молодо. Он был тщательно выбрит. Овальной формы лицом с широким лбом и маленьким плотно сжатым ртом он напоминал англичанина или датчанина, какого-нибудь вышедшего на пенсию инженера. В домашних туфлях и мешковатом, свободном костюме из твида он двигался уверенно и энергично, очевидно, наслаждаясь заслуженным покоем после праведных трудов.

— Извините, пожалуйста, мсье, — сказал он, пожимая Латимеру руку, — но я не слышал, как вы приехали.

Он говорил по-французски с каким-то занятным акцентом, но легко и свободно, что показалось Латимеру весьма примечательным. Вероятно, по-английски он говорил гораздо лучше.

— Позвольте прежде всего поблагодарить вас, мсье Гродек, за оказанное мне гостеприимство. Я не знаю, что писал вам мистер Питерс в своем письме, потому что…

— Потому что, — весело и жизнерадостно воскликнул Гродек, — вы не дали себе труда изучить польский язык. Я могу вам только посочувствовать — язык ужасный. Надеюсь, вы уже познакомились с Антуаном и Симоном. Он показал рукой на кошек, — Я, например, убежден, они на меня очень обижаются, что я не говорю по-сиамски. Вы любите кошек? Я, например, убедился, что Антуан и Симон умны и сообразительны. Ведь вы же не такие, как все другие кошки? — Он схватил одну из них и показал Латимеру, — Ах, Симон, до чего же ты мил и хорош! — Он посадил кота себе на ладонь, — Ну, давай, прыгай скорей к своему другу Антуану!

Кот спрыгнул на пол и с видом оскорбленного достоинства удалился. Гродек стряхнул пыль с ладоней.

— Ведь правда они прекрасны? И очень похожи на людей. Когда стоит плохая погода, они тоже нервничают. Мне так хотелось, чтобы в честь вашего визита, мсье, сегодня была хорошая погода. В ясный, солнечный день отсюда открывается такой чудесный вид.

Латимер с этим охотно согласился. Ему пока никак не удавалось определить, что за человек был Гродек. Во всяком случае, оказанный ему прием был совершенно не похож на тот, который он себе представлял. Чем дольше присматривался Латимер к Гродеку, тем очевидней становился контраст между его внешностью вышедшего на пенсию инженера и его скупыми, но быстрыми жестами и плотно сжатыми губами, говорившими о большой внутренней силе. Латимер подумал, что он, вероятно, все еще имеет успех у женщин, а ведь мало кто из людей его возраста может этим похвастаться, и он задал себе вопрос: кто та женщина, пальто которой он видел в прихожей?

Чтобы поддержать разговор, Латимер сказал:

— Здесь, наверное, очень приятно жить летом.

— Конечно, — сказал Гродек, открывая створку шкафа. — Что будете пить? Может быть, английское виски?

— Да, спасибо.

— Очень хорошо. Я тоже предпочитаю его как аперитив.

Он налил виски в стакан.

— Летом я люблю работать на воздухе. Это очень полезно для здоровья, но, по-видимому, не для работы. Вы никогда не пробовали работать на открытом воздухе?

— Нет, не пробовал. Мухи…

— Совершенно верно, мухи. Вы знаете, я пишу книгу.

— Вот как! Вы, вероятно, пишете мемуары?

Гродек открывал бутылку с содовой, и Латимер заметил, что возле глаз у него появились морщинки.

— Нет, мсье. Это жизнеописание Франциска Ассизского. Я думаю, мне хватит этой работы до конца моих дней.

— Должно быть, это очень утомительный труд, требующий хорошего знания источников.

— О да. — Гродек передал Латимеру стакан, — Преимущество выбранной мной темы состоит, как мне кажется, в том, что о Франциске Ассизском написано так много, что мне не надо обращаться к первоисточникам. Ведь я не собираюсь предложить какую-то оригинальную концепцию, просто это позволяет мне с чистой совестью жить в полной праздности. Как только мне становится скучно, как только я чувствую первые признаки, так сказать, душевного недомогания, я, удалившись в библиотеку, начинаю изучать труды о Франциске Ассизском и сочиняю еще несколько страниц моей книги. Когда я убеждаюсь, что проделанная мной работа не бесполезна, я делаю перерыв. Не буду скрывать: я очень широко цитирую Сабатье. В его трудах такое обилие материала, что мне легко и приятно писать свою книгу. Иногда для удовольствия я читаю немецкие журналы, — Он поднял стакан, — Ваше здоровье.

— Ваше здоровье.

Латимер слушал речи хозяина, и ему начинало казаться, что перед ним еще один претенциозный осел. Отхлебнув виски, он сказал:

— Надеюсь, мистер Питерс написал в своем письме о цели моего визита.

— Нет, мсье. Но я вчера получил от него еще одно письмо, в котором он пишет об этом. — Он поставил стакан и, искоса взглянув на Латимера, добавил: — Это письмо меня очень заинтересовало. — Пауза. — Вы давно знакомы с Питерсом?

Произнося фамилию, он на едва уловимую долю секунды задержался, и Латимер подумал, что сначала он, вероятно, хотел назвать какую-то другую фамилию.

— Я встречался с ним всего два раза. Один раз в поезде, другой — у меня в отеле. А вы? Вы ведь должны быть с ним очень хорошо знакомы.

— А почему вы в этом так уверены, мсье? — удивленно поднял брови Гродек.

Хотя ему и было не по себе, Латимер постарался улыбнуться как можно непринужденнее. Он вдруг почувствовал, что, по-видимому, наступил на любимую мозоль хозяина.

— Если бы вы не были с ним хорошо знакомы, он, конечно, не рекомендовал бы меня вам и уж тем более не просил бы поделиться со мной информацией об очень интересном субъекте.

Латимер замолчал, довольный тем, что ему удалось выкрутиться из трудного положения.

Гродек смотрел на него, став вдруг задумчивым и серьезным, и Латимер мысленно выругал себя за нелепое — теперь это было очевидно — сравнение с вышедшим на пенсию инженером. Под этим пристальным взглядом ему стало очень неуютно, и он пожалел, что нет у него в кармане люгера, которым размахивал мистер Питерс. Нет, этот взгляд не был угрожающим. Однако было что-то…

— Мсье, — обратился к нему Гродек, — боюсь вас обидеть своим прямым и, быть может, грубым вопросом. Все-таки мне хочется знать, нет ли у вас какой-либо другой причины, которая привела вас ко мне, помимо обычного для писателя интереса к человеческим слабостям.

Латимер почувствовал, что краснеет.

— Поверьте, я говорил правду… — начал он.

— Я готов вам верить, — мягко перебил его Гродек, — но, простите, где гарантии, что это правда?

— Я могу вам дать честное слово, мсье, что любую информацию, которую получу от вас, я буду рассматривать как не подлежащую разглашению, — тихо, стараясь быть убедительным, возразил Латимер.

— Значит, — вздохнув, сказал хозяин, — я выразился недостаточно ясно. Информация сама по себе не имеет никакого значения. То, что происходило в Белграде в 1926 году, сейчас уже никого не интересует. Важно, однако, то, что это имеет прямое отношение ко мне. Не скрою, ваш друг Питерс поступил несколько неосторожно, направив вас ко мне. Сознавая это, он все-таки умоляет меня быть снисходительнее и оказать ему любезность — он напоминает мне, что в свое время тоже оказал мне любезность, — рассказать вам о Димитриосе Талате. Он пишет, что вы писатель и вас интересует все то, чем обычно интересуются писатели. Прекрасно! Однако есть одна вещь, которую я все-таки не могу понять, — Он помолчал, потом взял стакан и осушил его. — Поскольку как писатель вы знакомы с психологией, то вам, конечно, известно, что у большинства людей, независимо от того, чем они занимаются, имеется стимул, который и определяет все их действия. У одних это тщеславие, у других удовлетворение какой-либо страсти, у третьих неуемная жажда денег и так далее. Так вот Питерс один из тех, у кого главный стимул — деньги. Причем этот стимул у него настолько хорошо развит, что он, как всякий скряга, безумно влюблен в одни только деньги. Пожалуйста, не поймите меня превратно: я не хотел этим сказать, что Питерс подчинил все свои действия этому стимулу. Единственное, что я хочу сказать, это то, что, насколько я знаю Питерса, невозможно себе представить, чтобы он, посылая вас ко мне, имел в виду лишь «способствовать развитию английской детективной литературы» — так он выразился. Вы поняли, куда я клоню? Мне приходится быть подозрительным, мсье, ведь у меня все еще есть враги. Мне кажется, вам надо рассказать о ваших отношениях с нашим общим другом Питерсом. Вы не возражаете?

— С большим удовольствием, но, к сожалению, не могу этого сделать по очень простой причине: я просто не знаю, в каких мы с ним отношениях.

Латимер заметил, что взгляд серых глаз его собеседника стал суров.

— Мне не до шуток, мсье.

— Мне тоже. Я собирал материал об этом человеке, о Димитриосе, и встретился с Питерсом. По каким-то мне непонятным причинам он также интересовался Димитриосом. Он видел меня в комитете по беженцам, когда я был там. Он последовал за мной в Софию и, ворвавшись ко мне — между прочим, с револьвером в руках, — потребовал, чтобы я объяснил ему, почему я интересуюсь этим человеком, который, замечу, был убит два месяца назад, когда я им и не думал интересоваться. Он сделал мне следующее предложение: если я встречусь с ним в Париже и соглашусь участвовать в одном проекте, который он разрабатывает, то в случае успеха каждый из нас получит по полмиллиона франков. Он сказал, что я обладаю информацией, которая сама по себе бесполезна, но если ею дополнить информацию, которой располагает он, то вместе получится нечто драгоценное. Я ему, естественно, не поверил и отказался участвовать в его проекте. Тогда, видимо, надеясь этим привлечь меня и в то же время доказать свою добрую волю, он дал мне рекомендательное письмо к вам. Перед этим я сказал, что интересуюсь Димитриосом как писатель, и признался, что собираюсь ехать в Белград, чтобы пополнить свою информацию о нем. И тогда он мне сказал, что вы единственный человек, который знает, как все было на самом деле.

Гродек чуть не вытаращил глаза от удивления.

— Вы, конечно, знаете, мсье, как неприятно излишнее любопытство, но все же я хотел бы знать, откуда вам стало известно о том, что Димитриос Талат был в Белграде в 1926 году?

— Мне рассказал об этом один турецкий чиновник, с которым я познакомился в Стамбуле. Он также сообщил мне некоторые факты из жизни этого человека. Разумеется, лишь те, которые ему были известны.

— Понятно. Могу я вас спросить, что это за бесценная информация, которой вы обладаете?

— Я не знаю.

— Начнем все сначала, мсье, — сказал Гродек, нахмурившись, — Вам хочется, чтобы я откровенно рассказал о том, что знаю. Так расскажите мне тоже откровенно, что вы знаете сами.

— Я уже говорил вам — и это чистая правда, — я не знаю, о какой информации идет речь. Помню, я откровенно рассказывал обо всем Питерсу, и вдруг в одном месте он почему-то заволновался.

— В каком же?

— Это когда я сказал, что у убитого совершенно не было денег. Буквально сразу после этого он заговорил о миллионе франков.

— Как вы об этом узнали?

— Дело в том, что я видел труп в морге. Все пожитки лежали на столе у него в ногах. Удостоверение личности, которое достали из-под подкладки пиджака, уже отослали французскому консулу. Денег при нем не было ни сантима.

В течение нескольких секунд Гродек пристально разглядывал Латимера, потом встал и направился опять к шкафчику.

— Давайте выпьем еще по одной, мсье?

Он налил в стаканы виски, потом содовой и, вручив Латимеру стакан, торжественно сказал:

— Предлагаю тост, мсье. Давайте с вами выпьем за английскую детективную литературу!

Латимер уже поднес стакан к губам, когда вдруг Гродек, который вначале сделал то же самое, поперхнулся и, поставив стакан, достал носовой платок. К своему удивлению, Латимер обнаружил, что Гродек заливается смехом.

— Простите, мсье, — выдохнул он наконец, — но у меня мелькнула одна мысль, которая и вызвала этот приступ смеха, — Секунду помедлив, он продолжил: — Я представил себе, как наш друг Питерс угрожает вам пистолетом. Ведь он боится даже прикасаться к огнестрельному оружию.

— По-видимому, ему удалось сделать значительные успехи и преодолеть свой страх, — сказал Латимер раздраженно, чувствуя, что хозяин над ним потешается, и не понимая, какой он дал для этого повод.

— Наш Питерс умница, — смеялся Гродек, похлопывая Латимера по плечу. Видно было, что к нему вернулось хорошее настроение. — Об одном только прошу, милейший, ради Бога не обижайтесь на меня. Сейчас мы с вами отобедаем, и, надеюсь, обед, приготовленный Гретой — а она великолепная кухарка, — вам понравится. Могу вас также порадовать, я не пью швейцарских вин. А потом мы поговорим с вами о Димитриосе и о том, сколько неприятностей доставил мне этот человек в Белграде в 1926 году. Ну как, вы довольны?

— Премного вам благодарен за такое ко мне отношение.

Он думал, что Гродек опять расхохочется, но тот вдруг почему-то стал торжественно серьезен.

— Мне ваш визит доставил огромное удовольствие, месье. Дело в том, что Питерс — один из моих самых хороших друзей. Вы мне также очень понравились, мсье. Меня здесь редко кто навещает. — Он секунду колебался. — Разрешите мне дать вам один дружеский совет, мсье?

— Пожалуйста.

— Если бы я был на вашем месте, мсье, я бы поймал нашего друга Питерса на слове и поехал в Париж.

Латимер до такой степени оторопел, что с трудом выговорил:

— Да я, право, не знаю…

И тут в комнату вошла экономка.

— Обед готов! — радостно воскликнул Гродек, — Идемте к столу.

У Латимера была потом возможность спросить Гродека, почему он дал ему этот «дружеский совет», но он узнал столько интересного, что совершенно забыл об этом пустяке.

Глава девятая

Белград, 1926-го

Люди по опыту знают, что нельзя доверять своему воображению. Но, удивительное дело, иногда вымысел находит себе фактическое подтверждение. Для Латимера те несколько часов, что он провел с Владиславом Гродеком, были самыми странными в его жизни. Свои впечатления от этого разговора он выразил в большом письме к Марукакису, начатом в тот же день вечером, когда каждое слово было еще свежо в его памяти, и законченном на другой день, в воскресенье.

«Дорогой Марукакис!

Я обещал написать вам, если мне повезет и я узнаю что-нибудь новое о Димитриосе. Наверное, вы удивитесь — да я и сам удивляюсь этому, — но я действительно узнал кое-что интересное. Впрочем, я все равно бы написал вам, чтобы еще раз поблагодарить за ту помощь, которую получил от вас в Софии.

Вы, вероятно, помните, что, простившись с вами, я собирался поехать в Белград. И вот пишу это письмо из Женевы. Почему, быть может, спросите вы?

Дорогой мой, мне хотелось бы знать это самому. Но пока я не нашел ответа. Дело в том, что здесь, в Женеве, живет человек, на которого Димитриос работал во время своего пребывания в Белграде в 1926 году. У этого человека, бывшего профессионального разведчика, я был сегодня в гостях и разговаривал с ним о Димитриосе. Расскажу вкратце, как мне удалось на него выйти. Конечно, требовалась рекомендация, которую я неожиданно получил от лица, имеющего на меня какие-то виды. В чем тут дело, я пока еще не разобрался, но думаю, что постепенно все это выяснится. Меня, конечно, эта загадочность очень раздражает. Но давайте вернемся к Димитриосу.

Вы когда-нибудь верили в существование так называемого супершпиона? С полной определенностью могу заявить, что я в это не верил. Но после сегодняшней встречи знаю, что такие люди есть. Всю вторую половину дня я провел с одним из них. Поскольку не могу сказать, кто он, буду в лучших традициях шпионской литературы называть его просто Г.

Слово „супершпион“ я употребляю по отношению к Г. (он, кстати, сейчас уже ушел от дел) в том смысле, в каком мой издатель говорит об одном печатнике „спец“. Г. руководил большой сетью агентов, и его деятельность (разумеется, не всегда) была в основном организаторской и направляющей.

Теперь мне ясно, какую чепуху говорят и пишут люди о шпионах и шпионаже. Но мне кажется, лучше всего, если я начну свой рассказ так, как это сделал Г., когда беседовал со мной.

Он напомнил мне слова Наполеона о том, что во всякой стратегии главным является фактор внезапности. Надо сказать, Г. любит цитировать Наполеона. Несомненно, об этом факторе знали и другие завоеватели: Александр Македонский, Гай Юлий Цезарь, Чингисхан или Фридрих Прусский. Додумался до этого, кстати, и Фош. Но вернемся к тому, что говорил Г.

Война 1914–1918 годов, говорил Г., показала, что в будущей войне (неправда ли, звучит очень обнадеживающе?) в результате всевозрастающей ударной силы и мобильности армии, авиации и флота главную роль будет играть безусловно фактор внезапности. По-видимому, войну выиграет тот, кто нападет на противника тогда, когда он этого не ожидает. Следовательно, первейшая необходимость состоит в том, как найти средства защиты против внезапного нападения, то есть знать о нем, когда война еще не началась.

В настоящее время в Европе существуют двадцать семь независимых государств. Каждое из них имеет армию, авиацию и — за исключением некоторых стран — флот. Безопасность каждого из государств требует сведений о том, как развиваются вооруженные силы в каждой из двадцати шести стран, какова их ударная мощь, эффективность, ведется ли там тайная подготовка к нападению. Ну а это означает, что нужны разведки, нужна целая армия специально подготовленных людей.

Признаюсь, сначала все это показалось мне довольно глупым и вряд ли соответствующим действительности. Неужели взрослые люди, управляющие государством, ведут себя как мальчишки, играющие в индейцев? Оказалось, что дело обстоит именно так. Влюбленный в свою профессию, Г. рассказывал о ней с велеречивым энтузиазмом молодого коммивояжера, случайно оказавшегося в деревенской таверне. Мои скептические замечания задевали его, и он, как мне кажется, привел очень убедительный довод своей правоты. Он напомнил мне, что в большинстве европейских стран за шпионаж, равно как и за преднамеренное убийство или государственную измену, полагается смертная казнь, а в остальных странах — очень большие сроки тюремного заключения, что таковы законы мирного времени (sic!), что имеется тенденция к ужесточению законов о шпионаже и что шпионаж, таким образом, рассматривается как одно из самых тяжких преступлений.

Очевидно, продолжал он, учитывая приведенные выше факты, минимальное число разведчиков, находящихся на службе у какого-либо европейского правительства, должно составлять примерно семьдесят человек — по три человека на страну и по два на те страны, у которых нет флота. Значит, минимальное число занимающихся разведкой людей составит в одной только Европе что-то около двух тысяч человек.

Я возразил, что он, по-видимому, пришел к нелепому заключению. Он сказал, что, конечно, его оценка может показаться преувеличенной, поскольку один и тот же человек может вести наблюдение за какой-нибудь базой британского флота, в то же время собирая разведывательные данные обо всем флоте в целом. Если взять, например, Испанию, то у нее, скорее всего, нет разведчиков, занимающихся британским флотом, потому что она может воспользоваться информацией, полученной итальянской разведкой. С другой стороны, совершенно очевидно, что итальянской разведке потребовалось бы не менее двадцати человек для сбора разведывательных данных о британском флоте, не считая, конечно, вспомогательных агентов, которых оплачивают по результатам их деятельности. Кроме того, иногда появляется необходимость привлечь к работе какого-нибудь разведчика высшего класса (как, например, Г., подумал я). И вот еще: не надо думать, что если какие-то страны союзники, то они не засылают друг другу шпионов. Ведь знать, чего стоит союзник, так же важно, как знать возможности противника. Кроме того, союзы не вечны, да и союзники не всегда откровенны друг с другом. Короче, союзники сегодня могут стать врагами завтра.

Продемонстрировав таким образом потребность в разведчиках в мирное время, Г. сказал, что миллионы франков, марок, лир, злотых, рублей, гульденов, фунтов и других денежных единиц (разумеется, включая сюда и доллары) тратятся ежегодно на нужды шпионажа. По его мнению, общее число лиц, так или иначе связанных с разведкой, в одной только Европе составляет более пятидесяти тысяч человек, причем в это число он не включил тех, кто работает в контрразведке.

Выходит, цивилизация создала еще одну профессию, в которой сильна конкуренция? Увы, нет. Компетентный разведчик никогда не будет сидеть без работы. И хотя в первые годы Лиги Наций был небольшой спад шпионской деятельности, потом все вошло в норму, и теперь шпионаж процветает как никогда.

За эти годы сильно изменились цели и методы разведывательной деятельности. В добрые старые времена, до первой мировой войны, шпиону было достаточно похитить формулу отравляющего газа или чертежи нового пулемета, чтобы обеспечить себя на всю жизнь. В наши дни это мало кого интересует. Химики в любой стране могут получить газ с наихудшими свойствами. Что же касается пулемета, то вы можете купить лицензию у самого изобретателя, если его конструкция вам понравилась больше, чем та, которая есть у вас. Гораздо важнее знать технические изобретения в области противовоздушной обороны или взрывчатых веществ, также очень важно знать, растет ли в данной стране производство бомб и увеличился ли, например, выпуск офицеров-подводников. Непосредственная польза, конечно, меньше, зато последствия значительнее. Сильно изменились и методы. Наклеенные бороды и взрывы бомб ушли в безвозвратное прошлое. Руководители разведки стали разборчивее. Ученая степень теперь для разведчика гораздо больше значит, чем обольстительная внешность. Хотя, конечно, приходится иногда использовать и преступников, но все-таки, как правило, разведчики — это люди, получившие хорошую подготовку, или, что бывает реже, люди (женщины, естественно, не исключаются) с выдающимися личными качествами.

Но какое отношение имеет все вышесказанное к Димитриосу? Ведь у Димитриоса не было ученой степени. Он, как мы знаем, был убийцей, сутенером, шантажистом и, кроме того, тайным агентом Евразийского кредитного треста в Болгарии и Турции. Каким же образом Г. удалось завербовать его и для каких целей?

Но прежде чем отвечать на эти вопросы, необходимо объяснить позицию Г.

По его словам, единственное правительство в Европе, ни за, ни против которого он никогда не работал, — это правительство Польши, его родины. Разумеется, я был тронут, узнав об этой слабости, тем более что — думаю, вы со мной позднее согласитесь — у этого человека, кажется, нет других слабостей, и я говорю это отнюдь не иронически. Интересно, что выдающиеся разведчики похожи на знаменитых музыкантов: далеко не в каждой стране найдется человек с такими способностями. Вот почему разведчик может работать на правительство сначала одной, потом другой страны или даже на две страны сразу, но Г. считает, что двойная игра нецелесообразна, потому что слишком опасна.

В 1926 году Г. работал на Италию и весной того же года поселился в Белграде. Отношения между Италией и Югославией в то время стали особенно напряженными в результате захвата Италией Фиуме и последовавшей затем бомбардировки Корфу. Ходили слухи (как вскоре подтвердилось, вполне обоснованные), что Муссолини готовится оккупировать Албанию. Разумеется, Югославия вступила бы в этом случае в борьбу. Итальянцам через своих агентов стало известно, что югославы собираются минировать побережье, чтобы помешать высадке десанта.

Как мне объяснил Г., при закладке минных полей всегда оставляют свободные проходы для своих кораблей. Таким образом, требовалось получить карту минных полей. Именно эта работа и была поручена Г., поскольку требовалось не только знать расположение минных полей вблизи побережья, но сделать это так, чтобы югославы не догадались об этом, так как в противном случае они просто расположили бы мины по-другому.

Г. не справился с этой задачей, и виной тому послужил Димитриос.

Мне всегда казалось, что работа разведчика неимоверно трудна. Поясню, что я имею в виду. На месте Г. я, например, не знал бы, с чего начать. Допустим, мне было бы известно (как это было известно Г.), что расположение минных полей нанесено на обычную навигационную карту. Прекрасно. В одном экземпляре эта карта или есть еще и ее копии? Неизвестно. Где хранится карта или ее копии? Опять-таки неизвестно. Конечно, можно было сделать разумное предложение, что по крайней мере одна копия этой карты хранится в министерстве военно-морского флота. Но ведь министерство — это большое учреждение, которое хорошо охраняется. Даже если бы мне удалось узнать, в какой комнате хранится карта, не представляю, как бы я получил копию карты, оставив югославов в полном неведении.

Когда я говорю о выдающихся способностях Г., то могу подтвердить это тем, что, прожив в Белграде всего месяц, Г. не только установил, где хранится карта, но и разработал план, как получить копию карты и сделать это так, чтобы югославы ничего не заподозрили.

Представившись агентом немецкой фирмы по изготовлению оптических приборов в Дрездене, он завязал знакомство с чиновником отдела по борьбе с подлодками (отдел, между прочим, занимался также вопросами минного заграждения) министерства военно-морского флота. Не без юмора он заявил, что это знакомство было его первым разумным шагом. Я, помнится, спросил его, читал ли он шпионские романы, и он ответил, что нет, поскольку они всегда казались ему чересчур наивными.

Начал он с того, что, появившись в министерстве, попросил дежурного показать ему, где находится отдел снабжения, что, конечно, не могло вызвать подозрение. Получив разрешение пройти, он свернул в коридор и, остановив первого встречного, сказал, что заблудился и не знает, как пройти в отдел по борьбе с подлодками.

Получив соответствующие указания, он пошел туда и, войдя в отдел, спросил, верно ли, что это отдел снабжения. Когда ему сказали, что нет, он извинился и вышел. Он пробыл там не более минуты, стараясь запомнить всех, кто ему попался на глаза. Из них он выбрал троих. В тот же вечер он дождался, когда один из них покинет здание министерства, и проводил его до дома. Узнав его имя и кое-какие дополнительные сведения о нем, он повторил эту процедуру с двумя другими. Подумав, он решил остановиться на том, фамилия которого была Булич.

Вы, быть может, скажете, что это грубая работа, но такие люди, как Г., всегда считали и считают успех оправданием своих действий. В искусстве разбираться в людях Г. проявил несомненную одаренность: выбрать в качестве агента именно Булича было равносильно попаданию в десятку.

Тщеславный, озлобленный человек, которому давно перевалило за сорок, он был старше всех остальных сотрудников отдела, почему-то сильно не любивших его. Он был женат на очень красивой женщине, капризной и вечно недовольной, на десять лет моложе его. Хронический катар желудка довершал картину.

После работы Булич обычно заходил в кафе, чтобы пропустить стаканчик. Здесь с ним и познакомился Г., спросив, нет ли у него спичек. Угостив его сигарой, он затем поставил ему выпивку за свой счет.

Вы, наверное, удивитесь тому, как чиновник, работающий в военном министерстве, мог подружиться с первым встречным, который, быть может, познакомился с ним для того, чтобы выпытать секретные сведения. Но Г. все предусмотрел заранее и позаботился о том, чтобы никакие подозрения не закрались в голову Булича.

Они стали встречаться в кафе каждый вечер. Поскольку Г. до этого никогда не был в Белграде, он иногда спрашивал у Булича совета по разным поводам — это давало возможность вести пустую, ни к чему не обязывающую беседу. Г. всегда платил за выпивку, и Булич снисходительно принимал это. Иногда они играли в шахматы, причем Г. старался, чтобы Булич выигрывал; иногда вместе с другими посетителями играли в безик.

И вот однажды Г. рассказал Буличу о своем деле. Ему-де стало известно от одного из общих знакомых (им мог быть кто-нибудь из тех, с кем они иногда играли в карты), что Булич занимает важный пост в министерстве. Булич нахмурился, разинув рот от удивления. Он подумал, что Г. над ним издевается. Но Г., не дав ему опомниться, стал говорить, что его фирма хочет получить у военно-морского министерства заказ на морские бинокли. Он, конечно, подал заявку, но, как Булич, наверное, знает, в таких делах нет ничего лучше помощи друга. Если бы Булич, воспользовавшись своим влиянием, протолкнул это дело в министерстве, то фирма, получив заказ, выплатила бы Буличу двадцать тысяч динаров.

Давайте посмотрим на это предложение с точки зрения Булича. Ему, незначительному чиновнику, известная фирма обещает двадцать тысяч (да ему за полгода не заработать такой суммы!), в сущности, ни за что. Если заявка подана, то остается только ждать, будет она принята или нет. Если она будет принята, он кладет себе в карман кругленькую сумму, если же нет, то и в этом случае он ничего не теряет. До чего же все-таки глуп этот человек!

Г. говорит, что Булич сделал слабую попытку не впутываться в это дело. Покраснев и сконфузившись, он промямлил, что его влияние сильно преувеличено и он не уверен, что сможет чем-нибудь помочь. Г. решил, что он добивается увеличения взятки. Булич стал уверять, что Г. его неправильно понял. Он был жалок и смешон. Через пять минут он согласился.

Они стали друзьями. Г. абсолютно ничем не рисковал: ведь Булич не мог знать, принята заявка дрезденской фирмы или нет, поскольку все заявки проходили через отдел снабжения, а отдел держал все свои операции в секрете до тех пор, пока заявки не были приняты. Если бы Булич оказался любознательным и заглянул в „Правительственный вестник“, он бы узнал (Г. как раз оттуда и взял эти сведения), что отдел снабжения действительно интересовался заказами на поставку биноклей.

Г. принялся за работу.

Чтобы у Булича и дальше развивался комплекс важного чиновника, Г. как его самый лучший друг начал приглашать его и красивую, но очень глупую мадам Булич в шикарные рестораны и ночные клубы. Для обоих это было как дождь на изнывающую от засухи пашню. Как-то Г., предварительно накачав Булича шампанским, завел разговор о возрастающей мощи итальянского военно-морского флота и об угрозе десанта на югославском побережье. Понял ли Булич, во что его втягивают? Разумеется, нет. Хотя он и не был сильно пьян, впервые за многие годы он мог показать жене, что тоже кое-чего стоит. В конце концов можно же намекнуть, что он не какая-нибудь там пешка: ему тоже известно, что происходит за кулисами. Язык его развязался, и он заявил, что ему доподлинно известно о планах остановить итальянцев на подступах к побережью. „Вы, конечно, понимаете, что это большой секрет, но…“

В тот вечер Г. узнал, что Булич имеет доступ к этой карте. Теперь он должен был придумать, как заставить его снять с нее копию.

Он тщательно разработал план. Он не мог взять это на себя — ему нужен был посредник. Так появился Димитриос.

Каким образом Г. узнал о существовании Димитриоса, не совсем ясно. Думаю, что он просто не хотел компрометировать никого из своих старых сотрудников. Все-таки мне удалось установить: кто-то рекомендовал ему Димитриоса. Помня о Евразийском кредитном тресте, я попытался прощупать, что это был за человек. Но Г. уклонился от ответа, сказав, что все это было так давно и он уже ничего не помнит. Помнит только, что рекомендация была устная.

Вот что стало известно Г. о Димитриосе.

Димитриос Талат, турок, мог бы быть ему „полезен“, поскольку имел „чистый“ паспорт и слыл чрезвычайно осторожным человеком. Говорили также, что он имеет опыт проведения „финансовых операций при условии полной секретности“.

Какого рода операции и в чем их польза, Г., конечно, не мог догадаться и решил, что ему рекомендуют какого-нибудь бухгалтера. Но потом Г. сообразил, что вышеприведенную фразу не надо понимать буквально, и решил написать Димитриосу по указанному адресу. Он сообщил мне этот адрес, наверное, думая, что это обычный адрес до востребования. Представьте, это бы адрес отделения Евразийского кредитного банка в Бухаресте!

Спустя пять дней после отправки письма в доме по улице Кнез Милетина, где жил тогда Г., появился Димитриос. Г. прекрасно помнит, как это было. Перед ним стоял среднего роста человек, которому можно было дать и тридцать пять, и пятьдесят лет (напомню, что на самом деле тогда ему было тридцать семь). Он был одет по моде и… Но лучше я предоставлю слово Г.:

„Он изо всех сил старался создать „шикарное“ впечатление, но, как он ни пыжился, как ни задирал нос, достаточно мне было посмотреть ему в глаза, и я тотчас раскусил его. Не спрашивайте, как я догадался, что он сутенер: по-видимому, есть у меня, как и у женщин, нюх на этих субъектов“.

Итак, Димитриос вновь на коне. Быть может, и здесь нашлась еще одна мадам Превеза? Кто знает. Во всяком случае, Г. был доволен: ведь сутенер не побежит за юбкой, бросив порученное дело. У Димитриоса было и другое важное достоинство: он умел себя вести. Опять-таки предоставим слово Г.:

„Одевался он всегда очень элегантно, да и взгляд у него был умный. Мне это как раз понравилось, потому что я терпеть не могу молодчиков из подворотни. Хотя иногда приходится прибегать и к их услугам, но, в принципе, я против — уж очень мне трудно найти с ними взаимопонимание“.

Как видите, Г. был несколько привередлив.

Заметим, что Димитриос не тратил времени попусту и за два года научился сносно говорить по-немецки и по-французски. Вот что сказал Димитриос Г.: „Получив ваше письмо, я сразу же направился к вам. Хотя у меня были в Бухаресте дела, но я все бросил, потому что много слышал о вас“.

Г. объяснил, не вдаваясь в подробности и опуская некоторые важные детали (вновь принятому на работу совсем не обязательно раскрывать карты), что тому надо делать. Димитриос выслушал его, не моргнув глазом.

После того как Г. замолчал, он спросил, сколько ему заплатят за работу.

— Тридцать тысяч динаров, — ответил Г.

— Пятьдесят тысяч, — сказал Димитриос, — и предпочтительнее в швейцарских франках.

В конце концов столковались на сорока тысячах швейцарских франков. Димитриос, пожав плечами, улыбнулся.

Г. уверяет, что именно улыбка Димитриоса насторожила его. Стоит ли доверять этому человеку, — подумал он.

Мне это показалось странным. Неужели Г. не знал, что негодяи вроде Димитриоса лишены каких-либо нравственных критериев, и, только обратив внимание на его улыбку, понял, что он за человек? По-видимому, Г. до сих пор не забыл ни улыбку, ни выражение лица Димитриоса. Помните, что говорила о нем мадам Превеза? „Глаза темно-карие, какие-то беспокойные. Они напоминали мне глаза доктора, когда тот делает операцию“. Думаю, что дело тут не в улыбке. „Он был тихий и скромный. Но только заглянув ему в глаза, вы понимали, как чужды этому существу нежные человеческие чувства“. Я опять цитирую мадам Превеза. Быть может, Г. тоже почувствовал нечто подобное? Будучи человеком строгим и выдержанным, он этим своим впечатлением пренебрег, но потом, когда Димитриос подвел его, он, наверное, вспомнил свои первые ощущения. Конечно, и тот и другой были чем-то похожи, как два волка из разных стай. Вот почему, наверное, Г. бдительно следил за действиями Димитриоса.

Тем временем Булич наслаждался жизнью как никогда прежде. Бывая в местах, где проводят время богачи, его жена постепенно привыкала к роскошной обстановке и уже не смотрела на мужа с презрением. За счет экономии (обеды и ужины оплачивал этот глупый немец) она могла теперь покупать свой любимый коньяк и, выпив, становилась сговорчивой и даже симпатичной. Ну а впереди была радужная перспектива получения двадцати тысяч. Как-то, лежа в постели, Булич сказал жене, что у него почти прошел катар — вот что значит хорошо питаться. Между тем печальный конец этой истории был уже близок.

Заказ на морские бинокли получила чешская фирма. „Правительственный вестник“, где и было опубликовано сообщение об этом, поступил в продажу в полдень. Купив газету, Г. немедленно отправился к граверу. В шесть часов вечера он был у министерства. Он видел, как Булич вышел из здания на улицу. Под мышкой у него была газета. Даже издалека было видно, что он очень расстроен. Г. пошел за ним.

Обычно Булич точно на крыльях летел к своему кафе. Сегодня он на секунду задержался, подойдя к кафе, но затем решительно прошел мимо — нет, он не хотел сегодня встречаться с немцем.

Г. свернул в одну из боковых улиц и поймал такси. Через две минуты он догнал Булича. Попросив таксиста остановиться, он выскочил из машины и крепко обнял Булича. Не давая ему опомниться, он затащил его в машину, все время повторяя поздравления с успехом и слова благодарности. Затем сунул ему в руку чек на двадцать тысяч динаров.

— Но ведь вы же потеряли заказ, — промямлил Булич.

— Да неужели? — захохотал Г., как будто Булич сказал что-то очень остроумное. — Ах да! Я совсем забыл сказать вам. Заявка была подана дочерним отделением нашей фирмы. Вот посмотрите-ка сюда. — Он сунул Буличу одну из только что отпечатанных карточек, — Я редко ими пользуюсь: общеизвестно, что чешская фирма является филиалом дрезденской. Ну а теперь надо как следует спрыснуть это дело!

Булич, справившись, наконец, с шоком, воспринял все происшедшее как должное. Он был уже сильно навеселе и понес такую околесицу насчет своего влияния в министерстве, что Г. едва сдерживался, чтобы грубо не одернуть его.

В конце праздника Г. сообщил Буличу под большим секретом, что будет еще дополнительный заказ на дальномеры. Мог ли Булич устоять против этого? Хитро улыбаясь, он напомнил, каких трудов ему стоило протолкнуть заказ. Г. догадался, что он надеялся на новое поощрение.

Г., конечно, не ожидал от него такой прыти, но, посмеявшись про себя, тотчас согласился и вручил Буличу новый чек на десять тысяч динаров. Кроме того, он обещал еще десять тысяч, когда заказ будет размещен на предприятиях фирмы.

Итак, теперь у Булича было тридцать тысяч динаров. Спустя два дня Г., пригласив его с женой поужинать в один из самых дорогих ресторанов, познакомил супругов с бароном фон Кислингом. Думаю, вы уже догадались: конечно, это был Димитриос.

Глядя на него, — говорил Г., — вы могли подумать: он всю свою жизнь только и делал, что проводил время в шикарных отелях и ресторанах. Сразу был виден человек с безупречными, аристократическими манерами. Когда я представил ему Булича как важного чиновника из министерства, он снисходительно подал ему руку. Наоборот, с мадам Булич он вел себя так, точно она принцесса. Любопытно — я это видел своими глазами — он, прежде чем поцеловать ей руку, пощекотал ей ладонь.

Простите, я немного забежал вперед.

Димитриос раньше их появился в ресторане и обращал на себя внимание своими манерами и поведением. Г., притворившись, будто не ожидал его здесь встретить, сообщил супругам, что это барон фон Кислинг, всемирно известный банковский воротила, который благодаря своему капиталу контролирует двадцать семь компаний, и предложил познакомить их с ним.

Разумеется, те сразу согласились. Когда же „барон“ пожелал выпить вместе с ними бокал шампанского, то они были на седьмом небе от счастья. С трудом подбирая немецкие слова, они старались выразить свою благодарность за оказанную им честь. Вероятно, Булич с замиранием сердца думал: вот она, цель жизни, вот один из тех хозяев жизни, которые либо помогают выйти в люди, либо, скомкав, как ненужную бумажку, выбрасывают вас на помойку. Наверняка он мечтал о том, что „барон“ поможет ему. Здорово было бы стать директором какой-нибудь компании, принадлежащей „барону“, — большой дом, слуги, которые уважают и боятся вас — вот какие мысли пронеслись у него в голове. Когда на следующее утро он занял свое обычное место в министерстве, вероятно, сердце его пело от радости, хотя дурные предчувствия и укоры совести немного портили мелодию. Впрочем, эти слабые голоса легко было подавить. В конце концов Г. получил за свои деньги то, что хотел. Ему же, Буличу, нечего было терять: пусть будет, что будет. Ведь прямым, честным путем богатства никогда не достигнешь.

„Барон“ был так добр, что пригласил Г. и его очаровательных друзей поужинать послезавтра вместе с ним.

Мне казалось, что в таких делах надо действовать по принципу „куй железо, пока оно горячо“, и я спросил Г., не мог ли Булич за эти два дня передумать. „Конечно, он эти два дня думал о том, — сказал Г., — какие блестящие перспективы его ожидают и как он отметит этот праздник сбывшихся надежд“. Он на секунду задумался, лицо его стало торжественно-серьезным. Вдруг ироническая усмешка пробежала по его губам, и он процитировал Гете: Ach! Warum, ihr Götter, ist unendlich, alles, alles, endlich unser Glück nur?[28] Как видите, Г. не лишен чувства юмора.

В этот вечер все должно было решиться. Димитриос занялся мадам. Он говорил ей комплименты, похвалил ее мужа и пригласил их обоих погостить у него в Баварии в следующем месяце. Он бы с радостью принял их в Париже или в Каннах на принадлежащих ему виллах, но там весною очень холодно. А в Баварии им будет очень хорошо, особенно ее мужу, который, бросив свое министерство, наконец сможет как следует отдохнуть.

Безусловно, все это было ужасно примитивно, но ведь и супруги Булич умом не отличались. От россказней и от выпитого шампанского у мадам кружилась голова, и чем веселее становилась она, тем мрачней ее супруг. И вот тут-то Димитриос блеснул нехитрой режиссерской находкой.

К их столику подошла цветочница с корзиной цветов. Димитриос выбрал самую большую и красивую орхидею и широким жестом вручил ее мадам Булич, сказав, что просит принять этот цветок как дар от восхищенного ее красотой поклонника. Он достал из кармана бумажник и раскрыл его — из него выпала на стол толстая пачка денег. Каждая из купюр была по тысяче динаров.

Извинившись, он положил деньги в бумажник и сунул его опять в карман. Г., как и было задумано, сказал, что носить с собой такую большую сумму не очень разумно, и спросил „барона“, зачем это ему нужно. „Это получилось совершенно случайно, — небрежно ответил „барон“, — Просто перед тем, как с вами встретиться, я был у Алессандро и выиграл эти деньги. Бывали ли вы, мадам, у Алессандро?“, — спросил он. „Нет“, — ответила она. И пока „барон“ рассказывал, как все здорово устроено у Алессандро, где, не в пример другим игорным домам, все зависит только от вашего счастья, а не от искусства крупье, супруги угрюмо молчали — они отродясь не видели столько денег. „Конечно, мне сегодня ужасно везло, — закончил он, устремив свои горячие черные глаза на мадам, — Если вы никогда не были у Алессандро, то мне доставит громадное удовольствие сопровождать вас“.

Они были не в силах побороть это искушение.

Разумеется, их ждали и тщательно подготовились. Рулетка была исключена, потому что здесь мошенничество практически невозможно. Была выбрана карточная игра trente et qurante. Минимальная ставка — двести пятьдесят динаров.

Они пили коктейль и смотрели, как играют другие. Наконец Г. решил попытать счастья и два раза выиграл. „Барон“ спросил мадам, не хочет ли она сыграть. Она посмотрела на мужа. Булич извиняющимся тоном сказал, что у них с собой очень мало денег. Димитриосу только этого и надо было. „Какие пустяки, герр Булич! Алессандро мой друг и, значит, поверит в долг моему хорошему знакомому. Ну а если вы проиграете, то расплатиться можно чеком или оставить расписку“.

Итак, все готово — фарс начинается. Появился Алессандро, и „барон“ знакомит его с супругами Булич. Узнав, в чем дело, тот разводит руками: какой может быть разговор? Друзья „барона“ — его друзья. Да и причин для волнений пока нет — вот если бы господам не повезло, тогда, конечно, другое дело.

Г. считает, что, если бы Димитриос не помешал разговору супругов между собой, они бы ни за что не сели за стол. Да, сейчас у них было тридцать тысяч динаров, но, зная о том, сколько еды и всякого добра можно купить на одну карточную ставку, они не рискнули бы их потерять. Они стояли возле кресла Г. и следили за игрой. И вот тут-то Димитриос шепнул на ухо Буличу, что ему нужно поговорить с ним о деле, и предложил пообедать вместе в самое ближайшее время.

Как Димитриос и рассчитывал, шепоток этот произвел на супругов неизгладимое впечатление. Небрежно брошенные „бароном“ слова для Булича могли означать только одно: „Дорогой мой, даже если вы проиграете несколько сот динаров, не стоит из-за этого расстраиваться — вы мне понравились и, значит, вскоре станете одним из нас. Так что не портите то хорошее впечатление, которое вы на меня произвели“.

И мадам Булич села играть.

Она проиграла свою первую ставку, потому что у нее была не та масть, вторую — потому что у нее был перебор. Димитриос, который советовал действовать как можно осторожнее, предложил сыграть ta cheval. В результате — проигрыш, потом еще один.

Спустя час она проиграла пять тысяч динаров. Явно симпатизировавший ей Димитриос, чтобы утешить ее, дал ей пять фишек, по сто динаров каждая, из той кучи, которая громоздилась перед ним, и сказал, что это должно принести ей счастье. Для Булича все происшедшее было чем-то вроде изощренной пытки, и он, считая, что это подарок, промямлил что-то нечленораздельное вроде: „Спасибо, но лучше не надо“.

Он вскоре убедился, что „барон“ и не думал рассматривать это как подарок. Мадам Булич тем временем совсем потеряла голову. Ей иногда везло, но проигрыши случались гораздо чаще. В половине третьего игра закончилась. Булич подписал долговую расписку на имя Алессандро в том, что он обязуется выплатить ему двенадцать тысяч динаров. На прощание Г. угостил супругов шампанским.

Можете себе представить, какая сцена произошла между супругами, когда они вернулись домой: упреки, слезы, взаимные обвинения. Все-таки мрак был не таким уж безнадежным: ведь на завтра „барон“ пригласил Булича пообедать вместе с ним и обсудить кое-какие деловые вопросы.

Встреча, конечно, состоялась. Причем Димитриосу было дано указание ободрить Булича. „Барон“ рассказывал, какие баснословные доходы имеют его друзья, какой у него чудесный замок в Баварии, — у Булича от этих рассказов сладко замирало сердце. Какие-то двенадцать тысяч? Да чепуха, теперь он заработает миллионы.

Димитриос первым заговорил об уплате долга Алессандро. Он предложил пойти сегодня же к нему и все уладить. Он сам сядет за стол и будет играть. Что же касается проигрыша, то ведь без него не бывает и выигрыша. Надо, чтобы они играли вдвоем — женщины только портят все дело.

Когда Булич сел в ту ночь за игорный стол, у него было в бумажнике тридцать пять тысяч динаров. Вероятно, к деньгам, которые он получил от Г., он добавил и свои сбережения. Но прежде чем приступить к игре, он расплатился (несмотря на протесты Алессандро, что тот готов подождать) за вчерашний проигрыш, гордо заявив: „Я всегда плачу свои долги“. Купив фишки по пятисот динаров каждая, он был уверен, что его ждет большой выигрыш. Он даже отказался пить коктейль — решил играть на трезвую голову.

Рассказывая об этом, Г. саркастически усмехнулся. Быть может, он был прав. Во всяком случае, чувство сострадания ему было чуждо. Между прочим, я также не нахожу Булича достойным сострадания. Думаю, вы согласитесь, — это обыкновенный, слабовольный и очень глупый человек. Такие, как он, вечно надеются на случай, и провидение нередко отвечает на их беспочвенные амбиции ударом дубинки по голове, но ведь оно и не изощряется, как Г. и Димитриос, которые способны вырезать ремни из человеческой кожи. Дьявольски проницательные, они досконально изучили Булича и с помощью подтасованных карт разбили все его иллюзии. Окажись на его месте я, быть может, и сам действовал не лучше, так что единственное, чем могу утешиться, — маловероятно, что я окажусь в таком положении.

Когда Булич начал игру, у него было сорок фишек. Через два часа — ни одной. Он взял в долг еще двадцать фишек, заявив, что счастье переменчиво. Странно, но ему не приходило в голову, что он имеет дело с шулерами. Вероятно, пример „барона“, который тоже много проиграл, создавал иллюзию честной игры. Он еще раз взял в долг и опять все проиграл. Когда он, наконец, решил остановиться, проигрыш составил тридцать восемь тысяч динаров. Он был бледен как полотно, по лицу его струился пот.

Теперь Г. и Димитриос могли вить из него веревки. На следующий день они позволили ему выиграть тридцать тысяч. В третий раз он проиграл четырнадцать тысяч. В четвертый раз, когда он был уже должен двадцать пять тысяч, Алессандро потребовал вернуть долг. Булич обещал сделать это в течение недели. Естественно, Г. был первым, к кому он обратился за помощью.

Г. с участием выслушал его. Но ведь двадцать пять тысяч не шутка, не правда ли? Конечно, он мог бы помочь, но средства, которыми он располагает, принадлежат не ему лично, а фирме, поэтому он не может распоряжаться ими по своему усмотрению. Все, что он может, это дать взаймы на несколько дней двести пятьдесят динаров. Больше он, к сожалению, ничего сделать не может, потому что… Булич взял у него деньги.

Г. посоветовал ему обратиться к „барону“, который всегда принимает близко к сердцу трудности своих друзей. Нет, взаймы „барон“ не дает (у него принцип: никогда не давать взаймы), но он дает своим друзьям возможность заработать значительные суммы денег. Почему бы Буличу не побеседовать с ним?

„Беседа“ состоялась в гостиной номера, который „барон“ занимал. Заказанный Буличем ужин на две персоны был подан прямо в номер. Г., запершись в ванной, подслушивал.

Преодолев некоторое смущение, Булич наконец взял быка за рога: что было бы, если бы он отказался платить Алессандро, чем это могло ему грозить?

Димитриос гневно осудил это предположение. Поскольку именно он рекомендовал Булича, и за него поручился, то он нес и ответственность. Но даже, если отбросить этот деликатный вопрос, то все равно могли возникнуть неприятности. Ведь у Алессандро остались долговые расписки, которые он мог предъявить полиции. Впрочем, он надеется, что до этого дело не дойдет.

Булич наконец понял, к чему это приведет: его тотчас выгонят из министерства. Наверняка всплывет и то, что он брал деньги у Г. Никто ведь не дает деньги за одни красивые глаза — значит, здесь что-то есть, а это уже грозило тюрьмой. Буличу оставалось только одно: выпросить деньги у „барона“.

Как ни умолял Булич „барона“, тот наотрез отказался: во-первых, потому что данная взаймы сумма превращает друга во врага, а во-вторых, он никогда не нарушал это правило. И несмотря на это, он все-таки хотел бы помочь. Есть один путь, но готов ли герр Булич пойти по нему — вот в чем вопрос? После долгих упрашиваний „барон“ наконец сдался и сказал, что кое-кого из его знакомых интересует информация, которую они не могут получить по обычным каналам. Эти люди могли бы заплатить за эту информацию тысяч пятьдесят, если бы все было сделано без шума.

Между прочим, Г. приписывал свой успех (это слово означает для него, как и для хирурга, выживет ли оперированный после операции) тщательно продуманному манипулированию с денежными суммами. Первая взятка в двадцать тысяч, затем долги Алессандро, который был агентом Г., и, наконец, предложенные Димитриосом пятьдесят тысяч были этапами психологической обработки Булича. Так, например, уплатив из последней суммы долг Алессандро, Булич получал двадцать пять тысяч, почти столько же, сколько у него было в самом начале. Действуя таким образом, Г. надеялся, что разбуженная алчность поможет одолеть страх.

Интересно, что сразу сломать Булича не удалось. Когда он понял, что от него требуется, он, конечно, сначала испугался, но потом впал в настоящее бешенство.

Видимо, у него наконец-то спала с глаз пелена, потому что он несколько раз выкрикнул: „Шпион! Подонок!“ Действительно, после этих слов „барон“ перестал изображать занятого филантропией аристократа и собственноручно подавил бунт. Удар ногой в живот согнул бедного Булича пополам и вызвал приступ рвоты. За ним последовал удар ногой в лицо, после чего, бросив Булича в кресло, Димитриос еще раз объяснил, что у того нет другого выхода.

Все было очень просто: Булич должен был принести карту после работы в отель и положить ее на место на следующее утро; он получал деньги сразу, как приносил карту, которую ему возвращали, сняв с нее фотокопию. Он был строго предупрежден о возможных последствиях визита с повинной в полицию, в то же время было еще раз подчеркнуто, что пятьдесят тысяч ждут его. На этом беседа была окончена.

На следующий день вечером Димитриос получил карту. Отнеся ее Г., который немедленно занялся фотографированием и проявлением пленки, Димитриос вернулся в гостиную и не спускал с Булича глаз до тех пор, пока Г. не дал знать, что карта больше не нужна ему. Затем Димитриос вручил Буличу карту и деньги, и тот, не вымолвив за все это время ни единого слова, удалился.

Г., находившийся все это время в спальне, говорит, что звук захлопнувшейся за Буличем двери был для него слаще музыки. В самом деле, негатив обошелся ему за весьма умеренную цену, притом он уложился в назначенный срок. Если Булич незаметно вернет карту — а в этом не было ничего исключительного, — то получалось, что и волки сыты, и овцы целы.

И в этот момент в спальню вошел Димитриос. Г. тотчас понял, какую ошибку он совершил.

— Позвольте получить то, что причитается мне за работу, — сказал Димитриос, протягивая руку.

Г. посмотрел ему прямо в глаза и согласно кивнул головой. Он очень сожалел о том, что пришел сюда безоружным.

— Вам придется пройти со мной, — сказал он и шагнул к двери.

Димитриос отрицательно качнул головой.

— То, что мне причитается, у вас в кармане.

— То, что у меня в кармане, причитается мне, а не вам.

Ухмыльнувшись, Димитриос достал револьвер.

— Поднимите руки, mein Herr, и держите их на затылке.

Г. подчинился. Сделав два шага, Димитриос остановился. Г. говорит, что только тогда понял грозящую ему опасность.

— И, пожалуйста, без глупостей, mein Herr.

Улыбка вдруг исчезла с лица Димитриоса. Он сделал еще один, последний шаг, и, ткнув револьвер в живот Г., сунул свободную руку в карман его пиджака и вытащил пленку. Потом, отскочив в сторону, сказал:

— Теперь можете уходить.

Г. ушел. Но и Димитриос, в свою очередь, тоже совершил ошибку.

В ту ночь агенты Г. вместе с завербованными по этому случаю уголовниками прочесывали Белград, пытаясь схватить Димитриоса. Димитриос как в землю провалился — больше его Г. никогда не видел.

Вы спросите, что стало с негативом? Вот ответ Г.:

— Когда на следующий день утром стало ясно, что Димитриос ушел от нас, мне — как это ни горько, ведь вся моя работа пошла насмарку — ничего не оставалось, как рассказать о происшедшем одному работнику германского посольства, который был моим приятелем и кое-чем был мне обязан. Спустя два-три дня после этого памятного вечера мне стало известно, что Димитриоса видели вместе с человеком, который работал на французскую разведку, так что германскому посольству представилась прекрасная возможность оказать услугу правительству Югославии. Как вы думаете, могло оно упустить ее?

— Если я правильно понял, — сказал я, — вы поступили вполне сознательно, известив югославские власти о том, что карта побывала в чужих руках?

— К сожалению, у меня не было другого выхода. Будучи новичком в нашем деле, Димитриос совершил непростительную ошибку, выпустив меня живым. Он,  наверное, думал, что я, шантажируя Булича, легко опять получу в свои руки карту. Но эта карта теперь не имела для меня никакой цены, во-первых, потому, что секретные сведения стали известны другой разведке, а во-вторых, потому, что, сообщая сведения, уже известные другой разведке, разведчик роняет свой престиж. Конечно, я был очень зол на самого себя. Единственным утешением было только то, что Димитриос получил от французов половину договорной цены за информацию, как будто они догадывались, что она уже устарела. Впрочем, она стала такой чуть позже, после предпринятого мной демарша.

— Что стало с Буличем?

Черты лица Г. вдруг исказила брезгливая усмешка.

— Жаль, конечно, что все так получилось. Я обычно беру на себя ответственность за судьбу тех, кто на меня работает. Его арестовали чуть ли не на другой день. Карты хранились свернутыми в металлических цилиндрах, а ему, чтобы вынести карту из министерства, пришлось сложить ее несколько раз. На ней одной были следы складок, ну и, конечно, на ней нашли отпечатки его пальцев. Булич рассказал властям все, что знал о Димитриосе. Это и спасло ему жизнь — он был приговорен к пожизненному заключению. Я уже приготовился к тому, что власти будут разыскивать и меня: в конце концов ведь это я познакомил его с Димитриосом. Но, как ни странно, меня не трогали. Подумав, я решил, что Булич, возможно, боится дополнительного обвинения в получении взятки либо сделал это из благодарности за те двести пятьдесят динаров, которые я ему дал в последний раз. Весьма вероятно, он так и не догадался, что за всем этим стоял я. Как бы там ни было, мне это очень пригодилось: ведь я еще не закончил свою работу в Белграде и, если бы за мной началась слежка, мне пришлось бы переменить паспорт и — что самое для меня неприятное — прибегнуть к гриму. Судите сами, насколько бы это усложнило мне жизнь.

Я задал ему свой последний вопрос, и вот что он мне ответил:

— Да, я сфотографировал новую карту. Правда, на этот раз я пошел совсем другим путем. Вернуться с пустыми руками я не мог хотя бы потому, что ухлопал на это предприятие кучу денег. Кстати, в нашем деле всегда так: хорошо, если огромные силы и средства тратятся хотя бы не впустую. Вы, наверное, думаете, что я просчитался, поставив на Димитриоса. Полагаю, это несправедливо. Ведь моя ошибка заключалась только в том, что Димитриос казался мне таким же жадным до денег дураком, каких миллионы. Каково же было мое удивление, когда он отнял у меня пленку, не дожидаясь своих сорока тысяч! Эта ошибка в прямом смысле этого слова стоила мне очень дорого.

— Ошибка эта особенно дорого обошлась Буличу, — сказал я с каким-то мстительным удовольствием и пожалел об этом, потому что Г. нахмурился.

— Я хочу напомнить вам, уважаемый мсье Латимер, — начал Г. свою отповедь, — что Булич был изменником родины и получил по заслугам. Сантименты по отношению к таким, как он, просто недопустимы. Кроме того, как известно, на войне ведь и убивают, и Буличу здорово повезло, что он остался жив, — обычно таких, как он, расстреливают. Рискуя прослыть в ваших глазах беспредельно жестоким, я заявляю, что тюрьма для него — дом родной. Ведь, в сущности, ему не нужна была свобода. Жена только и ждала подходящего случая, чтобы бросить его. Уверен, что она прекрасно устроилась. И мне не хочется бросать в нее камень, потому что человек он был ужасно неприятный. Когда ел, вечно брызгал слюной, и был таким занудой, какого поискать. Вы, наверное, думаете, что, получив от Димитриоса деньги, он пошел к Алессандро и отдал ему долг? Ошибаетесь. Когда его арестовали, пачка так и не была распечатана. Хоть бы истратил на что-нибудь пару тысяч. Видимо, дорогой мой, у таких, как он, просто отсутствует чувство юмора.

Мое письмо, дорогой Марукакис, подходит к концу. Думаю, я очень утомил вас. Все-таки я надеюсь, что вы напишете охотнику за призраками и скажете мне, есть ли хоть какой-то смысл в исследовании прошлого. Между прочим, я начинаю в этом сомневаться. Согласитесь, история получается ну совершенно никчемная — ни героя, ни героини, одни только негодяи и дураки. А вам, быть может, кажется, что одни только дураки?

Но уже и так я отнял у вас слишком много времени, чтобы еще предаваться риторике. Сейчас начну упаковывать вещи. На днях брошу вам открытку с моим новым адресом и надеюсь получить от вас письмо. Во всяком случае, мы вскоре непременно увидимся.

С наилучшими пожеланиями,

ваш Чарльз Латимер.»

Глава десятая

Восемь ангелов

Латимер прибыл в Париж хмурым ноябрьским днем. На вокзале он взял такси и поехал в отель, который находился на острове Сите. Когда такси проезжало по мосту через Сену, перед ним открылась панорама города. Над ним нависли черные тучи. Они мчались на юг, гонимые сильным северным ветром. Он подумал, что дома на набережной Кэ-де-Корс выглядят как-то особенно неприветливо и таинственно. У него было такое ощущение, будто где-то там, за окнами, сидит человек, который следит за ним. Улицы были пустынны — редко-редко на них появлялся какой-нибудь торопливый прохожий. Париж был мрачен, как старинная гравюра, изображающая кладбище.

У Латимера вдруг упало настроение. Поднимаясь по лестнице к себе в номер, он всерьез подумал о том, чтобы вернуться в Афины. В номере было холодно. Не зная, чем заняться, — можно, конечно, выпить аперитив, но, во-первых, обедать было еще рановато, а во-вторых, есть ему совершенно не хотелось: он плотно позавтракал в поезде, — Не побывать ли в тупике Восьми ангелов и посмотреть на дом под номером три? Не без труда он отыскал это место: тупик ответвлялся от улицы, пересекавшей Рю де Ренн.

Вход в тупик преграждали высокие железные ворота, которые, очевидно, никогда не запирались. Довольно широкая мостовая была выложена крупным булыжником. Слева шла высокая железная решетка с пиками наверху, которая отделяла тупик от прилегающего жилого квартала: справа была глухая стена, на которой черной масляной краской, сильно облупившейся, было написано: «Вывешивать афиши запрещается. Распоряжение от 10 апреля 1929 года».

Затем тупик делал крутой поворот. Здесь-то, в самом его конце, и находились три дома, хорошо спрятанные от случайного прохожего, зажатые между глухой стеной отеля, по которой, точно змеи, проходили канализационные трубы, и другой стеной неизвестного происхождения. Усмехнувшись, Латимер подумал, что жизнь в тупике Восьми ангелов была своеобразной подготовкой к переходу в лучший мир. Видимо, эта мысль приходила в голову каждому, кто здесь появлялся. Возможно, поэтому два дома из трех были заколочены, и только в третьем, кажется, жили люди, да и то лишь на самом верхнем, четвертом этаже.

У него было такое чувство, точно он вторгся в чужие владения. Латимер решил подойти к дому номер три поближе. Дверь в подъезде была распахнута настежь. За нею — выстланный плиткой коридор, в конце которого небольшой, находившийся несколькими ступеньками ниже, холл. Справа по коридору была комната консьержки, но в ней, очевидно, уже давно никто не сидел. На прибитой к стене доске, на которой когда-то вывешивался список жильцов, был прикреплен кнопкой грязный клочок бумаги, на нем чернильным карандашом прыгающими печатными буквами была написана фамилия единственного жильца — Кель.

Ну что ж, — подумал Латимер, — теперь он по крайней мере знает, что мистер Питерс не выдумал тот адрес, который сообщил ему. Он повернулся и вышел на улицу. На Рю де Ренн зашел на почту, купил открытку и, написав на ней адрес отеля, в котором остановился, отправил открытку мистеру Питерсу. Дальнейшее во многом зависело от того, какие шаги предпримет этот господин, но до тех пор, пока он не даст о себе знать, Латимеру необходимо было в обязательном порядке познакомиться с сообщениями парижской прессы о нашумевшем в декабре 1931 года процессе над бандой торговцев наркотиками.

На следующий день сразу после завтрака, в девять часов утра, Латимер отправился в редакцию одной из газет, чтобы просмотреть там старые подшивки. Остановившись на газете, дававшей наиболее подробный отчет о событиях, он начал с номера от 29 ноября 1931 года, в котором была помещена заметка под заголовком: ТОРГОВЦЫ НАРКОТИКАМИ АРЕСТОВАНЫ. Вот что там было написано: «Вчера в квартале Алесиа арестованы мужчина и женщина, замешанные в торговле наркотиками. Полагают, что они принадлежат к давно разыскиваемой банде иностранцев, снабжающей наркоманов. Как сообщили нам из полиции, в течение ближайших дней будут произведены дальнейшие аресты».

Несколько скуповато и весьма загадочно, — подумал Латимер, обратив внимание на то, что в заметке отсутствовали фамилии задержанных. Вероятно, заметка представляла собой резюме более обширного полицейского протокола. Полиция считала целесообразным не сообщать ничего об именах, пока следствие не закончено.

Следующее сообщение появилось 4 декабря под заголовком: ЕЩЕ ТРОЕ ИЗ БАНДЫ АРЕСТОВАНО.

«Вчера поздно ночью в кафе вблизи Порт д’Орлеан были арестованы три человека, принадлежащие к преступной организации, занимающейся продажей наркотиков. Появившиеся в кафе полицейские были вынуждены открыть огонь, так как один из задержанных был вооружен и предпринял отчаянную попытку бежать. Он был задержан, получив небольшое ранение. Двое других, из которых один оказался иностранцем, без сопротивления сдались полиции.

Итак, число арестованных членов банды составляет теперь пять человек, так как арестованные неделю назад мужчина и женщина, как полагают, принадлежат к той же банде.

Полиция намеревается произвести дальнейшие аресты, поскольку в Бюро по борьбе с наркотиками имеются доказательства против некоторых лиц, связанных с данной бандой.

Мсье Огюст Лафон, директор Бюро, сделал следующее заявление: „Нам давно было известно о существовании этой банды. Бюро была проделана кропотливая работа по расследованию ее преступной деятельности. И все-таки мы воздерживались от скоропалительных арестов, так как нам нужны были вожаки этой банды. Ведь только арест вожаков и прекращение контрабанды наркотиков из-за границы могли покончить раз и навсегда с гнусными торговцами наркотиками, которые наводнили Париж. Я убежден, что нам удастся полностью уничтожить эту банду, равно как и другие, подобные ей“».

Наконец 11 декабря в газете появилась следующая заметка: БАНДА ТОРГОВЦЕВ НАРКОТИКАМИ УНИЧТОЖЕНА. НОВЫЕ АРЕСТЫ. «ТЕПЕРЬ ОНИ В НАШИХ РУКАХ», — ГОВОРИТ ЛАФОН. «СОВЕТ СЕМИ».

«Шестеро мужчин и одна женщина находятся сейчас под арестом в результате акции, проведенной мсье Лафоном, директором Бюро по борьбе с наркотиками, против давно разыскиваемой банды торговцев наркотиками, действовавшей долгое время в Париже и Марселе.

Как мы уже сообщали, две недели назад в квартале Алесиа были арестованы женщина и мужчина, ее сообщник. В завершение этой акции вчера в Марселе были арестованы два человека, которые, как полагают, являются последними членами банды, именующей себя „Совет семи“, преступная деятельность которой наконец прекращена.

По просьбе полиции мы не сообщали читателям фамилий арестованных, дабы избежать возможных помех при ведении расследования. Поскольку в этом нет больше необходимости, мы сообщаем их читателям.

Единственная женщина среди арестованных — Лидия Прокофьева, русская, прибыла во Францию из Турции в 1924 году с паспортом, выданным организацией Нансена. В преступном мире она известна под кличкой Великая герцогиня. Мужчина, арестованный вместе с ней, голландец Манус Виссер, благодаря связи с Прокофьевой получил кличку Герцог.

Приводим имена остальных: Луи Галиндо, принявший французское гражданство мексиканец, находится сейчас в больнице в связи с пулевым ранением бедра; Жан-Батист Ленотр, француз из Бордо, и Жакоб Вернер, бельгиец, были арестованы вместе с Галиндо; Пьер Ламар, по кличке Любимчик, и Фредерик Петерсен, датчанин, были арестованы в Марселе.

В заявлении, сделанном вчера для печати, мсье Лафон сказал: „Теперь они в наших руках. Наконец-то банда уничтожена. Отрубив голову, мы тем самым умертвили ее мозг. А лишенное мозга тело быстро умирает. Итак, с бандой покончено“.

Петерсену и Ламару предстоит сегодня допрос у следователя. Суд над арестованными ожидается в самое ближайшее время.

Советуем читателям обратить внимание на статью „Тайны банды торговцев наркотиками“, помещенную на стр. 3».

Прочитав заметку, Латимер на секунду задумался. Да, в Англии мсье Лафону пришлось бы нелегко. Какой смысл допрашивать обвиняемых, если он, а по его почину и пресса уже сформулировали обвинение? Впрочем, в практике французских судов обвиняемый всегда виновен. Дело обычно сводится к тому, что обвиняемому суд предоставляет возможность сказать последнее слово, прежде чем будет вынесен приговор.

Латимер приступил к чтению статьи на третьей странице.

Автор, скрывавшийся за псевдонимом Бдительный, сообщал читателю, что морфий имеет химическую формулу С17Н19О3 и является производным от опиума; что в медицине применяется гидрохлорид морфия; что героин (диацетилморфин) — другой алкалоид, производный от опиума, наиболее популярный из всех наркотиков, потому что более эффективен и быстрее действует; что кокаин получают из листьев тропического кустарника коко и употребляют в виде гидрохлорида кокаина (химическая формула С17Н21О4 НС1); что все эти вещества способствуют сексуальной возбудимости, создают вначале у принимающего их человека чувство физического и душевного комфорта, которое затем сменяется душевным крахом, а впоследствии приводит к полной физической и умственной деградации, вызывая при этом у наркомана такие муки, которые не могли бы причинить ему самые изощренные пытки. Доставка наркотиков потребителю была поставлена так хорошо, что любой житель Парижа или Марселя, пожелавший иметь наркотик, мог получить его. В каждой европейской стране имеются тайные лаборатории, которые занимаются производством наркотиков. Мировой объем производства наркотиков в сотни раз превышает медицинские нужды. Общее число наркоманов в одной только Западной Европе составляет несколько миллионов человек. Контрабанда наркотиков представляет собой широко разветвленный и хорошо организованный бизнес.

Далее автор приводил список последних конфискаций наркотиков полицией: 16 кг героина было найдено в шести ящиках с машинным оборудованием, отправленным из Амстердама в Париж; 25 кг кокаина было найдено между двойными стенками цистерны с нефтью, доставленной из Нью-Йорка в Шербур; 10 кг морфия нашли под вторым дном сундука для вещей в каюте парохода, пришедшего в Марсель; 200 кг героина было обнаружено в лаборатории, находившейся в одном из гаражей вблизи Лиона.

Разносчики наркотиков находились под контролем банд, во главе которых стояли богатые, всеми уважаемые люди. Полиция была подкуплена этими подонками. В Париже имелись бары и дансинги, где продажа наркотиков происходила прямо на глазах у полиции, так что разносчики потешались над полицейскими. Чувствовалось, что автор писал свою статью трясущимися от негодования руками: случись этот арест тремя годами позже, он, не задумываясь, предположил бы, что в этом деле замешан Стависский и добрая половина депутатов Национального собрания. Статья заканчивалась патетической тирадой: «Полиция провела акцию против этих негодяев. Будем надеяться, что не последнюю. Между тем тысячи французов и француженок обречены на адские муки хозяевами дьявольского бизнеса, который подрывает здоровье и силу нации». Латимеру стало ясно, что Бдительный, несмотря на все свое негодование, ничего не знал о подлинных тайнах банды.

После ареста «Совета семи» интерес прессы к этому делу заметно остыл. Возможно, не последнюю роль сыграло то обстоятельство, что Великая герцогиня была переведена в Ниццу, где ей было предъявлено обвинение в мошенничестве, которое она совершила здесь тремя годами раньше. Суд над остальными был скорым. Он приговорил каждого из трех — Галиндо, Ленотра и Вернера — к штрафу в размере пяти тысяч франков и трем месяцам тюрьмы; Ламар, Петерсен и Виссер были приговорены к двум тысячам франков штрафа каждый и к одному месяцу тюрьмы.

Латимер был не на шутку удивлен мягкостью приговора. Бдительный вновь выступил на страницах газеты с комментариями по этому поводу. «Благодаря тому, что суд опирается на давно устаревшие и во многом абсурдные законы, — гремел он, — вынесен этот странный приговор. Будь все иначе, каждый из шестерых мог быть приговорен к пожизненному тюремному заключению. Неужели у кого-то может возникнуть мысль, что один из этих шести вожак банды? О нет! Очевидно, никому из полицейских не могло прийти в голову, что кто-то из этих крыс мог организовать дело, которое, согласно показаниям, данным в суде, приносило только в течение одного месяца доход в сумме, превышающей два с половиной миллиона франков».

Автор заметки явно намекал на то, что полиция словно забыла о существовании Димитриоса. Разумеется, полиция не собиралась развенчивать миф о своей проницательности — в противном случае ей пришлось бы поведать читателям о том, что арест банды стал возможен лишь благодаря доносу пожелавшего остаться неизвестным доброжелателя, который, как справедливо полагала полиция, и был вожаком банды. Латимеру стало досадно, потому что чтение старых газет, предпринятое им с целью выяснить некоторые темные вопросы, ничего ему не дало — он знал гораздо больше, чем те, кто писал эти заметки.

Он уже хотел захлопнуть подшивку, как взгляд его вдруг упал на фотографию, помещенную в газете. Это была обычная газетная иллюстрация, от которой нельзя было ожидать слишком много. На ней был изображен полицейский, к которому были прикованы скованные по рукам и между собой трое заключенных. Они заметили репортера и попытались отвернуться от объектива, но это им так и не удалось.

Выйдя из редакции, Латимер отметил, что к нему опять вернулось хорошее настроение.

В отеле его ждала открытка, в которой мистер Питерс извещал о том, что, если ничего не случится, он навестит его в отеле в шесть часов вечера.

Мистер Питерс появился, когда было только половина шестого. На Латимера обрушился водопад приветствий:

— Дорогой и уважаемый мистер Латимер! Мне трудно выразить словами, как я рад, что снова вижу вас! Наша последняя встреча была сопряжена с такими ужасными обстоятельствами, что я не смел даже надеяться, что… Но мне кажется, мы могли бы поговорить и о более приятных вещах. Я приветствую вас! Добро пожаловать в Париж! Надеюсь, доехали благополучно? Расскажите, как вам показался Гродек? Он писал мне, что вы не только понравились ему, но просто очаровали его. Вот один из тех, кого зовут добрый малый, не так ли? Как вам его кошки? Он прямо-таки боготворит их.

— Общение с ним было очень полезно. Что же вы стоите, садитесь, пожалуйста.

— Я хорошо знаю, как много пользы приносит общение с ним.

На лице мистера Питерса засияла сладостно-горестная улыбка, и, глядя на улыбающегося мистера Питерса, Латимер подумал; нечто подобное испытываешь, когда случайно встретившийся на улице знакомый, которого вы искренне и глубоко ненавидите, вдруг поздоровается с вами.

— Вот только не знаю, зачем ему понадобилось напускать на себя такой таинственный вид, — сказал Латимер. — Между прочим, он настаивал на том, чтобы я обязательно поехал в Париж и повидал вас.

— Вот как?

Кажется, мистеру Питерсу это не очень понравилось, и его улыбка заметно поблекла.

— А что еще он сообщил вам, мистер Латимер?

— Он сказал, что вы умный человек. Ему, видимо, показалось забавным все, что я рассказал.

Мистер Питерс наконец-то осторожно присел на кровать. Улыбка совершенно исчезла с его лица.

— И что же вы ему рассказали?

— Во-первых, он поделал узнать, какие у меня могут быть с вами дела. Я был с ним совершенно откровенен, — злорадно сказал Латимер, — и рассказал ему все то немногое, что мне известно. Я понимаю, что вам это может не понравиться, но, прошу меня простить, ведь ваши изумительные планы до сих пор остаются для меня покрытыми мраком неизвестности.

— А что, Гродек ничего не сказал вам?

— Нет. Вы думаете, что это было возможно?

Опять улыбка чуть тронула губы мистера Питерса, точно луч солнца упал на отвратительный гриб, выросший в темноте.

— Конечно, мистер Латимер, это было возможно. Теперь я понимаю, почему его письмо ко мне написано в таком легкомысленном тоне. Впрочем, я рад, что благодаря вам он удовлетворил свое любопытство. В этом мире богачи часто завидуют тем, у кого дела идут в гору. И хотя Гродек мне друг и очень дорог, но его помощь в нашем деле не требуется. Он, вероятно, это понял, хотя, быть может, и хотел бы в нем участвовать.

Латимер как завороженный смотрел на мистера Питерса. Вдруг у него вырвалось:

— Вы, конечно, не забыли взять с собой пистолет, мистер Питерс?

Толстяк сделал вид, что этот вопрос ему ужасно неприятен.

— Господь с вами, мистер Латимер. С какой стати я должен таскать с собой эту штуку, раз я пришел в гости к другу?

— Очень хорошо, — сказал Латимер резко.

Он встал и запер дверь на ключ.

— Мне очень не хочется выглядеть негостеприимным, но и моему терпению приходит конец. Приехав сюда Бог знает из какой дали, я до сих пор не понимаю, зачем это сделал. Теперь я очень хочу это знать.

— И безусловно все узнаете.

— Я это слышал и раньше, — грубо оборвал его Латимер. — Но прежде чем вы опять начнете разводить турусы на колесах, я хотел бы обратить ваше внимание на две вещи. Признаюсь, мистер Питерс, во мне нет той жилки, когда человек любит навязывать свою волю другим людям. Более того, мистер Питерс, я искренне и глубоко ненавижу всякое насилие. Но ведь бывают же случаи, когда даже миролюбцы прибегают к насилию. Мне кажется, я как раз на грани этого. Я гораздо моложе и, вы, вероятно, с этим согласитесь, физически сильнее вас. Если вы опять начнете увиливать от ответа, то, предупреждаю вас, я применю силу. Вот что я хотел сказать во-первых. Ну а во-вторых, я ведь знаю, кто вы. Ваша фамилия не Питерс, а Петерсен. Вас зовут Фредерик Петерсен, и вы были членом банды, торговавшей наркотиками. Возглавлял эту банду Димитриос. После ареста в декабре 1931 года вы были приговорены к тюремному заключению сроком на один месяц и к штрафу в размере двух тысяч франков.

Мистер Питерс попытался улыбнуться, и это было похоже на улыбку человека под пыткой.

— Вы это узнали от Гродека? — спросил он тихо и печально, и Латимер подумал, что ему, наверное, очень хотелось сказать: «Вам все рассказал этот Иуда?»

— Нет. Я видел вашу фотографию в старой газете.

— Вот оно что… Мне трудно было поверить, что Гродек…

— Итак, это правда?

— Конечно. Конечно, это правда.

— Ну что ж, в таком случае, мистер Петерсен…

— Питерс, мистер Латимер. Я решил переменить фамилию.

— Хорошо, пусть будет Питерс. Давайте перейдем теперь к третьему пункту. Будучи еще в Стамбуле, я узнал некоторые интересные подробности, касающиеся краха вашей банды. Мне говорили, что именно Димитриос выдал вас полиции. Это правда?

— Безусловно, он поступил очень скверно по отношению ко всем нам, — сказал мистер Питерс мрачно.

— Мне говорили, что Димитриос сам пристрастился к наркотикам. Это верно?

— Как ни печально, но это факт. Я думаю, вы со мной согласитесь: если бы не это, не было бы и доноса в полицию. Ведь мы приносили ему огромный доход.

— Я слышал также, что многие из вас собирались отомстить за это Димитриосу и, выйдя на свободу, убить его.

— Я не собирался, — возразил мистер Питерс, — Хотя некоторые горячие головы, как, например, Галиндо, очень этого хотели.

— Понятно. Вы не собирались, вы предпочли сразу перейти к делу.

— Я не совсем понимаю вас, мистер Латимер.

Видно было, что он в самом деле сбит с толку.

— Неужели? Тогда я попытаюсь осветить этот вопрос с другой точки зрения. Димитриос был убит в Стамбуле два с небольшим месяца тому назад. Примерно в это же самое время вы оказались в Афинах, которые находятся не так уж далеко от Стамбула. У убитого не было ни сантима, что само по себе совершенно невероятно. Как вы только что сказали, у него была куча денег, и, насколько мне известно, не такой он был человек, чтобы так просто с ними расстаться. Вы чувствуете, куда я клоню, мистер Питерс? Мне кажется весьма разумным предположить, что именно вы убили Димитриоса ради его денег. Что вы на это скажете?

Мистер Питерс молчал, задумчиво глядя на своего собеседника, точно мудрый пастырь на заблудшую овцу.

— Вы ужасно неосторожный человек, мистер Латимер, — сказал он, выдержав паузу.

— Вы думаете?

— И ужасно везучий. Допустим, вы правы, и я действительно убил Димитриоса. Но ведь отсюда следует, что я должен был бы убить и вас, не так ли? — Он сунул руку за пазуху и достал оттуда уже знакомый Латимеру люгер, — Как видите, я вам солгал. Мне было интересно знать, как вы себя поведете, если я скажу, что пришел к вам безоружный. Каюсь, я солгал, и, кроме того, это невежливо. Но я все-таки взял с собой пистолет. Надеюсь, вы меня поймете? Своей скрытностью вы довели меня до отчаяния.

— Ваш ответ, во всяком случае, можно толковать как косвенное признание в убийстве.

— Да поймите же наконец, мистер Латимер, — сказал мистер Питерс устало и отложил в сторону пистолет, — это вам не детективная история. Выбросьте наконец из головы все эти глупости. Подключите свое воображение и подумайте над тем, что Димитриос, очевидно, не оставил завещания в мою пользу. Ведь так? Но это значит, что неверно ваше предположение, будто я убил его из-за денег, не правда ли? Ведь вы, конечно, не думаете, что он держал свои сокровища в сундуке? Так что давайте, мистер Латимер, спустимся на землю и обсудим все как разумные люди. Давайте вместе пообедаем. Можно пойти ко мне, я угощу вас хорошим кофе. Мне, например, ваш номер совсем не нравится. Если же вы предпочтете пойти в кафе, то я и на это согласен. Я знаю, что я вам не нравлюсь, и не хочу вас осуждать за это. Давайте вообразим, что мы питаем друг к другу теплые чувства.

Латимеру вдруг стало его жалко: последние слова он сказал печальным тоном и даже не улыбнулся. Кроме того, Латимер действительно вел себя довольно глупо: недоставало только, чтобы он показался святошей или лицемером. И все-таки…

— Я тоже проголодался, — заметил он, — В самом деле, почему бы и не пойти пообедать? Как и вы, я в отчаянии, что у нас постоянные трения. Я только хочу вас предупредить, мистер Питерс, что если и на этот раз я не получу от вас удовлетворительного ответа, зачем я вам понадобился, то, уверяю вас — заметьте, мне наплевать на полмиллиона франков, — я немедленно покину Париж. Надеюсь, это ясно?

— Куда уж яснее, мистер Латимер, — сказал мистер Питерс, и улыбка опять засияла на его лице. — Мне так нравится, когда вы искренни со мной. Что может быть лучше искренности? Как хорошо, когда наши сердца открыты друг другу, когда мы не боимся, что нас поймут неправильно! Как хороша тогда жизнь! Но нет, мы слепы, как кроты. И когда Всемогущий делает свой выбор и кто-нибудь из нас совершает неблаговидный поступок, не будем спешить осуждать его. Ведь это совершилась Его воля, которую нам не дано понять. Как мы можем знать Его волю? Как, я вас спрашиваю?

— Я, право, не знаю.

— И никто не знает, мистер Латимер. Никому это не дано, если только он не окажется по ту сторону.

— Совершенно верно. Мне кажется, тут недалеко есть датский ресторан. Может быть, пойдем туда?

— Вы ошибаетесь, мистер Латимер, — сказал мистер Питерс печально и надел шляпу. — Вам почему-то доставляет удовольствие смеяться над стариком. В любом случае я предпочитаю французскую кухню.

Спускаясь вниз по лестнице, Латимер в который раз отметил удивительную способность мистера Питерса ставить его в неловкое положение.

Они пообедали в ресторане на Рю Жакоб, причем расплачивался мистер Питерс. Потом они отправились в тупик Восьми ангелов.

— Кто этот Кель? — спросил Латимер, когда они поднимались по грязной лестнице.

— Он сейчас в отъезде. В настоящий момент кроме меня здесь никто не живет.

— Понятно.

Тяжело дыша, мистер Питерс остановился на площадке второго этажа.

— Полагаю, вы сделали вывод, что я и есть этот самый Кель.

— Естественно.

Мистер Питерс продолжал восхождение по скрипевшим под его тяжестью ступенькам. Он был сзади очень похож на слона в цирке, который с явной неохотой взбирается по ступенькам пирамиды под хохот публики. Но вот наконец и площадка четвертого этажа. Мистер Питерс, тяжело дыша, достал ключи и начал открывать замок сильно обшарпанной двери. Распахнув ее, он включил свет и пригласил Латимера войти.

Сразу за занавесом, отделявшим прихожую, оказался довольно большой зал, по-видимому, занимавший весь этаж. Слева были двери на балкон. Обычная, правда, очень большая комната в обычном старом французском доме.

Но то, что Латимер в ней увидел, было просто фантастично. Прежде всего, конечно, занавес. Он был сделан из какой-то тяжелой ткани, напоминавшей своим блеском золото. Стены и потолок были выкрашены режущей глаза фиолетовой краской, на фоне которой сияли большие золотые пятиконечные звезды. Весь этот зал вплоть до самых углов был застелен марокканскими коврами, причем кое-где в два или три слоя. По стенам стояли три огромных дивана, на которых было множество подушек. На полу валялись кожаные набитые войлоком турецкие подушки для сидения. Перед одним из диванов стоял сделанный в Марокко стол, на котором лежал медный поднос. В углу зала висел громадных размеров гонг. Зал освещали три подвешенные к потолку фонаря, которые были искусно украшены резьбой по дереву. В центре стоял небольшой обогреватель из хромированной стали. После свежего воздуха было трудно дышать спертым, пыльным воздухом.

— Вот мы и дома! — сказал мистер Питерс. — Раздевайтесь, мистер Латимер. Хотите, я покажу вам остальные апартаменты?

— С удовольствием.

Они вышли в прихожую и вновь поднялись по лестнице.

— Вот здесь моя спальня, — сказал мистер Питерс. — Как видите, мне удалось найти своего рода оазис в этой отвратительной пустыне.

Латимер увидел небольшую низкую комнату, кровать, брошенную пижаму на ней и неизменный марокканский ковер на полу.

— Здесь ванная и туалет.

На подзеркальнике лежала вторая, запасная, челюсть.

— А теперь, — сказал мистер Питерс, — я покажу вам кое-что интересное.

В углу стоял большой платяной шкаф. Мистер Питерс открыл дверцу и зажег спичку. К стене шкафа было привинчено несколько металлических крючков для одежды. Взявшись за один из них, он нажал на него — стенка шкафа отодвинулась в сторону, пламя спички заметалось, и Латимер почувствовал на своем лице струю холодного ночного воздуха и приглушенный шум большого города.

— Вдоль стены этого дома идет железная платформа, которая соединяется с другим домом. Там стоит точно такой же шкаф, хотя снаружи это обычная стена. Это Димитриос придумал, чтобы исчезать отсюда незаметно.

— Димитриос!

— Да, ведь это он купил все три дома. Из соображений безопасности они оставались без жильцов. По большей части они использовались как складские помещения. Зал был местом, где мы все собирались. Между прочим, все эти дома до сих пор принадлежат Димитриосу, хотя формально они были записаны на мое имя. Полиция, к счастью, ничего об этом не знала, так что, выйдя из тюрьмы, я нашел здесь пристанище. На месте Димитриоса я бы поинтересовался своим недвижимым имуществом. Впрочем, я ради предосторожности переписал купчую на человека по фамилии Кель. Хотите, я угощу вас алжирским кофе?

— Очень.

— Он варится чуть дольше обычного, но мне кажется гораздо вкуснее. Ну что, спускаемся вниз?

Оставив Латимера на диване среди множества подушек, мистер Питерс скрылся за занавеской. Сбросив на пол несколько мешавших ему подушек, Латимер почувствовал себя свободнее и осмотрелся. Удивительным было ощущение, что он находится в доме, принадлежавшем Димитриосу. Однако то, что он в гостях у необыкновенного мистера Питерса, было гораздо удивительнее и страннее. Над диваном он заметил книжную полку. На ней стояло несколько потрепанных книг в бумажных обложках. Он вспомнил, что Жемчужины мудрости на каждый день мистер Питерс читал в вагоне поезда Афины — София. Он обратил внимание, что «Пир» Платона, переведенный на французский, так и остался неразрезанным. Наоборот, Эротические стихотворения, антология, составитель которой был неизвестен, разрезаны. Потом были Басни Эзопа на английском, роман миссис Хамфри Уорд «Роберт Элсмер» на французском, немецкий географический справочник и две книжки какого-то Фрэнка Крейна, по-видимому, на датском языке.

В зал вошел мистер Питерс с марокканским подносом, на котором стояли необычной формы кофейник, спиртовая горелка, две чашки и коробка с марокканскими сигаретами. Он зажег горелку и поставил на огонь кофейник. Положив на диван, рядом с Латимером, коробку с сигаретами, он протянул руку, достал с полки одну из датских книг и начал листать ее. Из книги выпала небольшая фотография, и мистер Питерс нагнулся, поднимая ее с пола.

— Не узнаете? — сказал он, подавая ее Латимеру.

Выцветшая любительская фотография человека, которого он где-то видел.

— Это Димитриос! — воскликнул Латимер. — Где вы ее достали?

Мистер Питерс взял у него фотографию и, сев на оттоманку, убавил огонь под кофейником.

— Итак, вы его узнали. Очень хорошо.

Впервые Латимеру показалось, что слезящиеся в набухших веках глаза мистера Питерса излучали что-то вроде блеска.

— Угощайтесь сигаретами, мистер Латимер, — сказал он. — Я собираюсь рассказать вам одну историю.

Глава одиннадцатая

Париж, 1928–1931-го

— Вечерами я люблю сидеть дома у огонька, — сказал мистер Питерс задумчиво, — и размышлять над тем, удалась моя жизнь или нет. Что касается денег, то они у меня есть: кой-какая недвижимость, рента, долевое участие в разном бизнесе, — но не о деньгах речь. Ведь деньги в конце концов еще не все. Главный вопрос: на что я потратил свою жизнь, которая дается лишь раз в этом мире. Мне иногда кажется, что было бы гораздо лучше, если бы я обзавелся семьей, но у меня слишком беспокойный характер, меня слишком волнуют соблазны мира сего. Возможно, мне просто недоступно понимание смысла жизни. Но разве я один такой? Сколько моих бедных собратьев чего-то ищут, на что-то надеются, между тем как проходят бесследно год за годом, а они так и не поняли, для чего живут. Ну в самом деле, для чего? Этого ведь никто из нас не знает. Деньги? Их добиваются только тогда, когда их мало. Иногда мне кажется, что бедняк, имеющий хлебную корку, гораздо счастливее многих миллионеров, потому что этот человек знает, чего он хочет. Он хочет, чтобы у него были две корки. Он не знает в жизни сложностей, потому что не обременен имуществом. Тогда как я знаю только то, что я хочу чего-то еще, чего у меня нет. Но я не знаю, что это такое. Я искал утешения в искусстве и философии, — он показал рукой на книжную полку. — Платон, Герберт Уэллс — круг моих интересов довольно широк. Пока читаешь, это доставляет удовольствие, но утешения это не приносит. — Он печально улыбнулся, а Латимер подумал: «Вот еще одна жертва неизлечимой болезни под названием Weltschmerz[29]». — Не остается ничего другого, как ждать, когда Всемогущий призовет на свой суд.

Он замолчал. Латимер смотрел на него с ненавистью и отвращением, с какими, казалось, не смотрел еще ни на одного человека за всю свою жизнь. Латимер никак не мог постичь, что тот искренне верит во всю чепуху, о которой говорит. И тем не менее очевидно, что это так. Вот отчего мистер Питерс был ему ненавистен. Если бы он делал вид, что притворяется, что это своего рода шутка, пусть и не очень удачная, — это еще куда ни шло, но в том-то все дело, что это было что угодно, но только не шутка. Сознание этого человека как бы поделилось надвое: одна его половина занималась продажей наркотиков, рентой, чтением эротических стихотворений, тогда как другая должна была выделять, тепленькую, тошнотворную патоку, чтобы хоть как-то прикрыть отвратительное безобразие души.

Мистер Питерс в это время подкручивал своими толстыми, похожими на обрубки, пальцами спиртовку, приподнимал крышку кофейника, и Латимеру стало немного стыдно за свои мысли — ведь все-таки мистер Питерс готовил для него кофе. Вздохнув, мистер Питерс поднял на него взгляд и продолжал:

— Да, мистер Латимер, подавляющее большинство так и не знает, чего им, собственно, надо в жизни. Но Димитриос был на них не похож — он совершенно точно знал, чего он добивается в жизни. Его интересовали только две вещи: власть и деньги, причем как можно больше и того, и другого. И, как ни странно, я помогал ему в этом.

Моя первая встреча с Димитриосом произошла здесь, в Париже, в 1928 году. Я был тогда совладельцем одного заведения на Рю Бланш под названием «Le Kasbah Раrisien». Там было очень весело и уютно: в салоне всегда горел приятный золотисто-красный свет, повсюду ковры. Моим совладельцем был некий Жиро, с которым я познакомился когда-то в Марракеше, и мы решили открыть в Париже заведение по типу марокканских — все должно было быть, как в Марокко, кроме, разумеется, танцевального оркестра, в котором играли латиноамериканцы.

Мы открыли свое заведение в 1926 году. Хорошее это было время: в Париже было полно англичан и американцев, особенно, конечно, американцев, которые сорили деньгами и пили только шампанское. Посещали нас и французы, которые почему-то питают слабость ко всему марокканскому, исключая, конечно, тех, кто там был на военной службе. А у нас все было, как в Марокко, даже швейцары были сенегальцы или арабы. Шампанское нам тоже поставляли из Марокко. Американцы считали, что оно немного сладковато, но оно всем очень нравилось и, кроме того, было гораздо дешевле французского.

Вы, конечно, знаете, что для успеха заведения нужна своя публика. Кому-то здесь понравилось — он приводит сюда своих приятелей, те своих, и смотришь, вы уже известны в нескольких кварталах. Но, разумеется, надо, чтобы вам повезло. Можно договориться с гидами, которые будут приводить сюда туристов, можно сделать ваше заведение местом встречи всякого рода лиц, но, конечно, за это надо платить. Да и полиция всегда косо смотрит на такие вещи, даже когда все строго по закону. Мы с самого начала рассчитывали на удачу и не ошиблись. Разумеется, мы старались не ударить в грязь лицом: роскошные ливреи у швейцаров, самые лучшие аргентинские танго, которые танцевал сам Валентино, отличные музыканты — люди ходили к нам, чтобы просто потанцевать. Мы увеличили число столиков, стало довольно тесно, но посетителей было хоть отбавляй. Мы закрывались в пять утра, так что к нам приходили и из других заведений, когда они закрывались.

За два года мы неплохо заработали, но, как всегда бывает в таких случаях, начала меняться посещающая нас публика: все меньше было американцев, все больше французов; все меньше джентльменов, все больше сброда, все меньше шикарных женщин, все больше курочек. Дела еще как-то шли, но доходы падали, и надо было подумать, как быть дальше. Мне казалось, что пора закрывать лавочку. Вот тогда-то Жиро и привел Димитриоса.

Жиро был полукровка: его отцом был французский солдат, матерью — арабская женщина, и, хотя он родился в Алжире, паспорт был у него французский. Глядя на него, вы бы ни за что не догадались, что в его жилах течет арабская кровь, но стоило ему заговорить с каким-нибудь арабом, это сразу было видно. Признаюсь, я не люблю арабов, да и Жиро мне не очень-то нравился. Он не доверял мне — это меня, не скрою, несколько задевало — разумеется, я платил ему так же. Если б у меня было достаточно денег, я открыл бы заведение один, однако мне пришлось связаться с ним. Он несколько раз пытался подделать счета, и хотя ему это не удалось, мне было очень неприятно, потому что я терпеть не могу жульничества. Короче, к весне 1928 года он мне надоел не на шутку.

Не могу сказать точно, где я в первый раз встретил Димитриоса. Кажется, это было в другом заведении на нашей же улице, только чуть выше, потому что мы открывались в одиннадцать, а до открытия заглядывали иногда к соседям. И вот однажды Жиро привел его к нам. Он отвел меня в сторону и заговорил о том, что дела идут все хуже и хуже и что их можно поправить, если принять участие в бизнесе, которым занимается его новый друг Димитриос Макропулос.

Димитриос не произвел на меня большого впечатления, скорее наоборот. Он мне показался одним из тех, кого называют сброд, а на них я уже достаточно насмотрелся. Одет он был с иголочки, в голове много седых волос, пальцы наманикюрены. Он так нехорошо смотрел на женщин, что вызывал их явное неудовольствие. Жиро подвел меня к его столику, и мы пожали друг другу руки. Он жестом предложил садиться — я почувствовал себя официантом, которого пригласил для разговора патрон.

Вы, быть может, скажете: вот, мол, впечатления Димитриос на него не произвел, а он все помнит, как будто это было вчера. Что верно, то верно. Все дело в том, что я тогда совершенно не знал Димитриоса. Когда же я начал с ним сталкиваться чаще, то он поневоле врезался в память. В тот момент я очень разозлился и довольно грубо спросил, какого черта ему нужно.

Он пристально посмотрел на меня — у него, представьте себе, были красивые карие глаза — и сказал: «Я хочу выпить бокал шампанского, мой друг. Надеюсь, вы против этого не возражаете? Я могу это себе позволить, раз у меня есть деньги. Я хочу посоветовать вам быть повежливее, потому что в качестве партнера могу найти гораздо более разумных людей».

Я человек выдержанный и стараюсь избегать неприятностей. Мне всегда казалось, что мир, в котором мы живем, был бы намного приятнее, если бы мы научились разговаривать друг с другом вежливо и уважительно. Безусловно, бывают моменты, когда трудно удержаться и не наговорить грубостей. Вот и я тогда сказал, что не собираюсь быть с ним вежливым и пусть он убирается, откуда пришел. Но тут вмешался Жиро, который стал перед ним извиняться. Димитриос выслушал его, все время не сводя с меня глаз.

У меня было сильное предчувствие против Димитриоса, но все-таки я дал себя уговорить и согласился выслушать, что он предлагает. Говорил он очень убедительно, и мы начали работать вместе. И вот в один прекрасный день…

— Минуточку, — перебил его Латимер, — что это значит — «работать вместе»? Вы начали продавать наркотики?

— Нет, мистер Латимер, — сказал мистер Питерс, волнуясь и нахмурив брови, — мы этим тогда еще не занимались, — Видимо, волнение было так велико, что он перешел на французский. — Раз уж вы так настаиваете, то я, конечно, расскажу вам, чем мы занимались. Только ведь человеку из другой среды трудно понять такие вещи. Они вас сразу отталкивают, потому что ваш личный опыт совсем другого рода.

— Неужели? — спросил Латимер, стараясь съязвить.

— Видите ли, мистер Латимер, мне как-то попалась в руки одна из ваших книг, и я ее прочел. Впечатление она произвела ужасное. Я был буквально взбешен созданной вами атмосферой нетерпимости, всевозможных предрассудков и строгих моральных принципов, проводимых в жизнь с холодной жестокостью.

— Понятно.

— Лично я, — продолжал мистер Питерс, — за смертную казнь. Вы же, мне кажется, против. Вас, конечно, шокирует практическая сторона. Но ведь она следствие варварской жестокости, которая, кстати, видна и в вашем романе. С каким жалким злорадством вы преследуете там этого несчастного убийцу! Мне это показалось отвратительным. Вы мне напомнили сентиментального юнца, провожающего на кладбище свою богатую тетушку: в глазах у него стоят слезы, а сердце поет от радости. Вам, конечно, известно, что испанцам непонятно, почему англичане и американцы так выступают против боя быков. Этим простакам не приходит в голову, что надо было обязательно подвести под это дело моральные и юридические основания и сделать вид, что они очень сожалеют об этом. Я прошу вас правильно понять меня, мистер Латимер. Я не вашего морального осуждения боюсь, я боюсь — глубоко и искренне, поверьте, — вас шокировать.

— Но ведь вы так пока и не сказали, в чем было дело, — сказал Латимер, явно раздражаясь.

— Да, да, конечно. Прошу прощения, но мне показалось, что ваш интерес к Димитриосу во многом связан с тем, что он вас глубоко шокирует, не так ли?

Латимер задумался.

— Возможно, вы правы. Но, несмотря на это, я пытаюсь понять, объяснить, откуда берутся такие, как он. Я не верю в изощренного, точно дьявол, бесчеловечного убийцу-профессионала, о котором кричат все детективные книжки. Однако все, что я знаю о Димитриосе, говорит мне: он действовал жестоко и бесчеловечно не один или два раза, а постоянно.

— Нет ничего бесчеловечного в стремлении к деньгам и власти, не так ли? Все мы тщеславны, а тщеславие лучше всего могут удовлетворить власть и деньги. Что касается Димитриоса, то его тщеславие мне сразу же бросилось в глаза. Оно было таким основательным, таким бескомпромиссным, таким непохожим на павлинье тщеславие обыкновенных людей, что он мне сразу показался опасным. И все-таки, мистер Латимер, будем разумными людьми и останемся, так сказать, на почве фактов! Ведь разница между Димитриосом и добившимся успеха, уважаемым бизнесменом не так уж велика: разница только в методах — в первом случае они незаконны, во втором случае находятся в рамках закона. Но в том и в другом случае дело ведется с одинаковой жестокостью.

— Какая чушь!

— Вне всякого сомнения. Прошу только заметить, что у меня не было неприличного желания защищать Димитриоса, да он, я уверен, никогда и не испытывал потребности в защите, потому что, несмотря на весь свой лоск и сноровку, был совершенно необразованным человеком и не имел ни малейшего понятия о принципах морали. Ну вот наконец и кофе готов.

Он молча разлил кофе в чашки и, поднеся свою к губам, вдохнул аромат. Потом поставил чашку на стол.

— Димитриос занимался в то время тем, что принято у вас, мистер Латимер, называть поставкой белых рабынь. Прошу обратить внимание на прилагательное «белые» и на существительное «поставка», которое весьма знаменательно, так как за ним скрываются отвратительные вещи. Давно прошли дни работорговли, но замечательно, что большинство этих рабынь цветные. Какая-нибудь негритянская девушка из Дакара или молоденькая китаянка из Харбина, хотя, конечно, среди них может оказаться и какая-нибудь нищая девчонка из Бухареста, — разумеется, конец у всех один. Комитет Лиги Наций, занимавшийся этим вопросом, очень разумно поступил, отклонив это сочетание слов, и назвал то, чем занимался Димитриос, «торговлей женщинами».

Хочу предупредить заранее, что мне это дело не нравилось. Мало того, что с людьми обращаются как с товаром, но ведь здесь могли быть затронуты и религиозные чувства. Кроме того, расходы по транспортировке огромны. Повсюду требуются фальшивые справки, документы и так далее. Вы не можете себе представить, мистер Латимер, во что обходятся фальшивые документы. В то время было только три источника, где их можно было получить, и все три в нейтральных странах: Цюрих, Амстердам, Брюссель. Допустим, вам понадобился датский паспорт. Нет-нет, не фальшивый, а настоящий, который обрабатывается специальным образом и на который приклеивают вашу подлинную фотографию. Значит, вы должны выложить две тысячи франков. Фальшивый паспорт обойдется вам в полторы тысячи франков. Заметьте, что сейчас цены выросли как минимум в два раза. Так что для «торговли женщинами» требуется немалый капитал. Конечно, кое-кто не против того, чтобы вложить в это дело деньги, но обычно требует за это огромные проценты. Лучше всего, если у вас есть свой капитал.

И у Димитриоса он был. Он мог также воспользоваться капиталами очень богатых людей, с которыми был связан. Деньги для него никогда не представляли проблемы. Когда он взял меня и Жиро в дело, перед ним стояла другая проблема. Благодаря работе комитета Лиги Наций в большинстве стран были приняты новые законы, ограничивающие выезд женщин за пределы государства. Для таких людей, как Димитриос, это было как комариный укус, но все-таки несколько усложняло и удорожало дело.

До того как Димитриос познакомился с нами, у него все шло как по-писаному. Допустим, в Александрии нужны были женщины. Димитриос, получив оттуда заказ, отправлялся, скажем, в Польшу, набирал там женщин, и они, пользуясь своими паспортами, переезжали во Францию; здесь они садились в Марселе на пароход, и дело было сделано. Основанием для выезда из Польши могло служить приглашение поступить в театральную труппу. Когда получение визы на выезд усложнилось, то Димитриос сразу же столкнулся с неприятностями. С помощью «мадам» он набрал двенадцать девушек в Вильно, но поляки потребовали, чтобы им после выезда было обеспечено почетное положение. Вы только вдумайтесь, почетное положение! Но закон есть закон.

Естественно, Димитриос обещал представить польским властям необходимые гарантии. Это было тем более необходимо, что в противном случае власти могли его заподозрить. Вот почему он обратился ко мне и Жиро с просьбой устроить девушек в нашем заведении в качестве танцовщиц из кабаре. Если бы служащие польского консульства в Париже навели о них справки, то они бы узнали, что, проработав у нас одну-две недели, девушки уволились, а где они теперь, мы не знаем.

Если бы мы приняли его предложение, он выплатил бы нам пять тысяч франков. Мы получили бы деньги, в общем-то, за здорово живешь, но я почему-то начал сомневаться. Жиро в конце концов уговорил меня, но я сказал Димитриосу, что даю свое согласие в первый и последний раз.

Спустя месяц Димитриос опять посетил нас. Он расплатился с нами и сказал, что у него есть еще работа для нас. Я, конечно, наотрез отказался, но Жиро закричал, что все обошлось и глупо отказываться от денег. Конечно, эти пять тысяч были кстати — мы заплатили музыкантам.

Сейчас мне кажется, что он дал нам эти пять тысяч, чтобы, усыпив нашу бдительность, подкупить нас. Это был, кстати, его самый любимый способ. Обычно в таких случаях вас стараются провести, но Димитриос действовал всегда одинаково — он просто совал вам деньги. Конечно, самую минимальную сумму. Он правильно считал, что людская жадность сильнее здравого смысла.

Как я и думал, неприятности не заставили себя ждать. Работники польского консульства что-то заподозрили — нас посетила полиция и подвергла допросу. Хуже всего было то, что эти женщины поселились у нас и мы должны были выполнять все их прихоти, угощать шампанским (Димитриос потом, правда, заплатил за него), потому что, обратись кто-нибудь из них в полицию, правда бы сразу же обнаружилась.

Когда Димитриос опять появился у нас, он очень долго извинялся за причиненные нам неприятности, сказал, что это больше никогда не повторится, и, выплатив десять тысяч франков, обещал давать нам такую сумму ежемесячно. Какое-то время мы действительно жили очень спокойно. Полиция нас, конечно, иногда навещала, но относилась к нам вполне лояльно. Вдруг по требованию итальянского консульства нас вызвали в окружную магистратуру, подвергли там допросу, а затем препроводили в полицейский комиссариат, где мы провели ровно сутки.

Когда мы оттуда вышли, я закатил Жиро скандал. Как я уже говорил, он мне давно не нравился. Это был глупый и грубый человек, притом подозрительный и крикливый. Мне очень не нравилось, что вокруг него всегда собирался всякий сброд, который отпугивал чистую публику. Он не мог работать в хорошем заведении. В лучшем случае он мог стать хозяином какого-нибудь бистро, но скорее всего гниет сейчас в тюрьме. Вот еще одна его скверная черта: когда он был очень зол, он распускал руки.

Итак, мы с ним вдрызг разругались, и он сказал, что я просто струсил и что только такие дураки, как я, отказываются от бизнеса, который приносит десять тысяч ежемесячно. Я знал, что во время пребывания в Мараккеше и в Алжире он хорошо ладил с полицией и потому презирал ее. Главным для него было уметь делать деньги и не сесть при этом в тюрьму. Но я так жить не мог. Всякий вызов в полицию выводил меня из себя, хотя я знал, что мне ничто не угрожает. В общем-то, Жиро был прав, я не то чтобы струсил, но почувствовал себя не в своей тарелке, и, подумав, предложил Жиро стать единоличным владельцем «Le Kasbah Parisien», выплатив мне ту сумму, которую я вложил при организации нашего дела.

Это была жертва с моей стороны, как вы сами понимаете, но я пошел на нее, потому что не мог больше ни одной минуты оставаться вместе с Жиро. В тот же день к нам пожаловал Димитриос, и Жиро, чуть не треснув от самодовольства, рассказал ему о нашей сделке. Жиро, не стесняясь, потешался надо мной. Димитриос молча слушал его и улыбался. Когда Жиро куда-то отлучился, Димитриос предложил мне встретиться с ним в одном кафе после того, как он уйдет от нас.

Я колебался, идти мне или нет. Вообще-то я неплохо зарабатывал, сотрудничая с ним, а, как мне потом стало известно, похвастать этим могли лишь немногие. Мне было также лестно, что он оценил мои умственные способности, хотя изредка и посмеивался надо мной. Короче, я решил пойти.

Он предложил мне сесть, но я грубо спросил (почему-то мне трудно было с ним вежливо разговаривать), что ему от меня нужно.

— Мне кажется, вы правильно поступили, порвав с Жиро, — сказал он, — С этим женским бизнесом пора кончать. Слишком опасно, да и доход очень маленький.

Я осведомился, не сказал ли он об этом Жиро.

— Пока нет, — ответил он, — Надо будет подождать, пока он не выплатит вам деньги.

Я начал благодарить его, но он только нетерпеливо дернул головой.

— Жиро дурак, — сказал он, — Я бы давно с ним порвал, если бы не вы. Я предлагаю вам работать вместе, и не жалейте о том, что потеряли выгодное предприятие.

Потом он спросил меня, что я знаю о торговле героином. Узнав, что я не новичок в этом деле, он предложил мне заняться продажей героина в Париже и сказал, что он может купить двадцать килограммов героина в месяц и оплатить расходы по его продаже потребителю.

Вряд ли вам известно, мистер Латимер, что двадцать килограммов героина — вещь совершенно неслыханная, которая стоит кучу денег. Я спросил Димитриоса, как он собирается организовать продажу, но он сказал, что это уже его дело и пусть оно меня не волнует. Он предложил мне заняться оптовой закупкой за границей и организацией доставки наркотиков во Францию. Если я согласен, то мне надо будет поехать в Болгарию, где у него уже налажен контакт с поставщиками наркотиков, и позаботиться о том, чтобы товар прибыл в Париж. В случае моего согласия я буду получать десять процентов от стоимости.

Я сказал, что мне надо подумать, но про себя уже решил, что принимаю его предложение: ведь это означало, что я могу заработать около двадцати тысяч франков в месяц. Я также посчитал, что за вычетом накладных расходов на розничную торговлю и тому подобное, покупая героин по цене пятнадцать тысяч франков за килограмм, при продаже наркотика в Париже по цене сто франков за один грамм можно было выручить триста тысяч франков в месяц. Капитал — чудесная вещь, если знаешь, куда его приложить, и не боишься некоторого риска.

В сентябре 1928 года я поехал в Болгарию, где должен был получить двадцать килограммов героина и доставить их в Париж в начале ноября. Димитриос тем временем занялся вербовкой агентов, которым затем поручался подбор розничных торговцев наркотиками.

В Софии мне надо было встретиться с человеком, который открыл для нас кредит и должен был указать мне тех, кто изготовлял наркотики. Он…

Латимер не мог не спросить:

— Вы не помните его фамилию?

Мистер Питерс бросил на него недовольный взгляд и нахмурился.

— Мне кажется, вы задаете неуместный вопрос, мистер Латимер.

— Может быть, Вазов?

— Да, — ответил мистер Питерс, и глаза его опять начали слезиться.

— Ну а кредитом вы пользовались в Евразийском кредитном тресте?

— Вы, очевидно, знаете много такого, чего мне и в голову не приходило. — Мистер Питерс был очень недоволен. — Позвольте вас спросить…

— Я просто догадался. Скомпрометировать Вазова вы уже все равно не можете, потому что он умер три года тому назад.

— Я знаю. Неужели вы и об этом догадались? Много у вас еще таких догадок, мистер Латимер?

— Больше нет. Прошу вас, продолжайте, пожалуйста.

— Искренность… — начал было мистер Питерс, но передумал и стал пить кофе. — Ну что ж, продолжим, — сказал он, ставя чашку на стол. — Вы правы, мистер Латимер, именно Вазов помог мне связаться с поставщиками наркотиков, а руководимый им банк выдал деньги на их покупку и транспортировку. Я решил отправить их по железной дороге в Салоники, а уже оттуда доставить пароходом в Марсель.

— Просто написав на мешке «героин»?

— Вы шутите, мистер Латимер. Признаюсь, я никак не мог придумать, как замаскировать наркотики. Единственные товары болгарского экспорта, которые не подвергались таможенному досмотру во Франции, были зерно, табак и розовое масло. Димитриос торопил меня с доставкой, а у меня пока ничего не получалось, и от этого, естественно, голова шла кругом.

— Под каким видом вам это удалось?

— В гробу, мистер Латимер. Я подумал о том, что французы с большим пиететом относятся к смерти. Вам не приходилось бывать на похоронах? Потрясающее впечатление — то, что у них называется pomp funebre. Вот я и подумал, что таможенные чиновники наверняка не будут тревожить покой мертвеца. Я купил в Софии гроб, настоящее произведение искусства, мистер Латимер, купил себе соответствующее платье и, поверьте, мистер Латимер, сам проникся какой-то печальной торжественностью. Нечего говорить о том, что грузчики несли гроб как реликвию. На таможне в Марселе даже мой личный багаж не подвергся досмотру.

Димитриос позаботился о катафалке и обо всем остальном. Я очень радовался своему успеху, но Димитриос остался недоволен: нельзя же, в самом деле, каждую партию героина доставлять в гробу. Он разработал следующую схему доставки. Из Варны в Геную раз в месяц ходил грузовой пароход итальянской транспортной компании. Героин расфасовывался по пакетам, в которых якобы был специальный сорт табака, экспортируемого во Францию. Это давало возможность обойти итальянских таможенников. Затем героин попадал в руки одного человека, проживавшего в Ницце, который, подкупив служащих таможенного склада, отправлял уже героин машиной в Париж. В этой схеме мне уже не было места, и я поинтересовался у Димитриоса, как же наш договор, на что он сказал: договор остается в силе, но у тебя теперь будет другая работа.

Удивительно, как мы все беспрекословно признали его первенство над нами. Конечно, у него были деньги, но он доказал свое право на руководство умелой организацией всего нашего дела: он знал, что предпринять, где достать и как преодолеть возникающие трудности с минимумом усилий и затрат. Он же занимался подбором людей и их расстановкой.

Под его непосредственным руководством работало семь человек, каждый с ярко выраженной индивидуальностью и к каждому надо было найти свой подход и уметь с ними ладить. Взять хоть, к примеру, голландца Виссера. Это был тяжелый человек, который ранее продавал китайцам немецкие пулеметы, занимаясь при этом шпионажем против них в пользу Японии, и отсидел срок в тюрьме за убийство кули в Батавии. Ему была поручена связь с барами и клубами, которые посещали наркоманы.

Двое других, Ленотр и Галиндо, в течение нескольких лет занимались розничной продажей наркотиков, в основном морфия и кокаина, которые им поставлял один из крупных владельцев французской фармацевтической промышленности. Не удивляйтесь, до законов, принятых в 1931 году, такое было вполне возможно. Когда Димитриос предложил им практически неограниченное количество героина, они бросили своего фармацевта и стали работать на Димитриоса, сохранив, конечно, свою клиентуру.

Вы, быть может, знаете, что наркоманы стремятся заразить своей страстью друзей и знакомых, так что число их постоянно увеличивается. Но здесь очень важно, чтобы новичок не оказался сотрудником Бюро по борьбе с наркотиками или вообще сотрудником полиции. Отсеиванием нежелательных лиц занимались Виссер, Великая герцогиня. Вот как это происходило. Допустим, к Ленотру обращался — замечу, что рекомендация известного Ленотру клиента была обязательна — новичок с просьбой достать ему наркотик. Ленотр делал удивленное лицо и говорил ему: «Наркотики? В первый раз слышу. Говорят, что их можно достать в таком-то баре». А бар этот входил в цепочку баров и клубов, контролируемых Виссером. Если новичок являлся в указанный бар, то получал примерно такой же ответ с той лишь разницей, что ему говорили: «Зайдите послезавтра. Тогда, вероятно, появится человек, который знает, где достать наркотик». И послезавтра новичок представал перед Великой герцогиней.

Это была удивительная женщина. Она была единственной среди нас, кто не был привлечен к делу лично Димитриосом, потому что ее привлек Виссер. У нее было потрясающее чутье: достаточно ей было только взглянуть на новичка, как она могла сразу сказать, начинающий это наркоман или сотрудник полиции. По решению Димитриоса только она одна имела право включить новичка в число клиентов. Конечно, такой человек, как она, для нас был просто клад.

Еще одним членом нашей организации был бельгиец Вернер. Он руководил неорганизованными торговцами наркотиками. Он был фармацевт и одно время занимался вопросами проверки чистоты и концентрации наркотиков. Он добавлял в наркотик постороннее вещество, чтобы уменьшить концентрацию. Димитриос смотрел на это сквозь пальцы.

Между прочим, вскоре это пригодилось. Уже через полгода спрос на наркотики возрос до такой степени, что я должен был поставлять ежемесячно пятьдесят килограммов героина. Ленотр и Галиндо предложили взять в свои руки всю торговлю наркотиками, а для этого мы должны были поставлять на рынок также морфий и кокаин. Дело в том, что морфисты и кокаинисты не любят героин. С морфием никаких проблем не было — наши поставщики должны были лишь изменить процесс изготовления. Что касается кокаина, то его изготовляли только в Германии. Так что дел у меня было по горло.

Конечно, не все шло гладко. Устранением разного рода трудностей Димитриос поручил заниматься мне. Кроме маршрута Солоники — Генуя — Ницца, которым занимался наш шестой сотрудник, Ламар, я организовал доставку наркотиков в спальном вагоне Восточного экспресса, завербовав проводника этого вагона. Он получал героин, когда экспресс делал остановку в Софии, а затем передавал его нам в Париже, когда вагон ставили в депо. Конечно, этот маршрут был небезопасен, и мне пришлось поработать, чтобы увеличить его надежность и безопасность, но зато он был и самый быстрый. Кокаин поступал из Германии в ящиках с продукцией различных машиностроительных фирм. Спустя год в Стамбуле начала работать лаборатория, поставляющая нам героин. Ее продукцию доставляла одна грузовая яхта, которая разбрасывала буи (внутри них были пакеты с героином) на рейде Марселя. Эти буи потом ночью подбирал Ламар.

И вот однажды разразилась катастрофа. В конце июня 1929 года полиции удалось захватить пятнадцать килограммов героина в спальном вагоне Восточного экспресса и арестовать шестерых моих сотрудников, включая и проводника. Говорят, беда не ходит одна. Ламар, почувствовав за собой слежку, вынужден был сбросить сорок килограммов морфия и героина. Теперь у нас оставалось только восемь килограммов наркотиков, тогда как спрос превышал уже пятьдесят килограммов. Единственный выход — ждать прибытия яхты из Стамбула, но до ее прихода оставалось еще несколько дней. Наступили ужасные дни, особенно для Ленотра, Галиндо и Вернера. Двое клиентов Галиндо покончили с собой, а Вернеру в одном из баров разбили голову.

Я старался поправить положение. Я поехал в Софию и в своем чемодане привез десять килограммов героина, но, конечно, этого было недостаточно. Надо отдать должное, Димитриос не стал искать козла отпущения ни в моем лице, ни в лице кого-нибудь другого из нас, но он был очень зол и решил, что для непрерывной работы организации необходим резервный запас наркотиков. Именно тогда, в конце июня 1929 года, он и купил эти три дома, которые должны были стать нашей штаб-квартирой и одновременно складом. До этого мы встречались в одном из кабинетиков кафе вблизи Порт д’Орлеан. Кстати, никто из нас не знал настоящего адреса Димитриоса (по правде сказать, мы не очень-то этим интересовались, что впоследствии обернулось для нас самым печальным образом), и он всегда извещал кого-нибудь из нас по телефону о дне и часе встречи.

Создать запасы наркотиков он поручил мне. Дело это было очень трудное, потому что требовало увеличения поставок в несколько раз: наряду с удовлетворением нужд заказчиков надо было иметь дополнительное количество наркотиков на случай любой неожиданности. Увеличение поставок влекло за собой возрастающую вероятность провала. Следовательно, надо было найти какие-то новые способы доставки. К несчастью, болгарская полиция как раз в это самое время накрыла лабораторию в Радомире, один из наших главных источников. Конечно, эта лаборатория возобновила потом свою деятельность (разумеется, уже в другом месте), но это опять-таки приводило к задержке. Единственной нашей надеждой и опорой становилась лаборатория в Стамбуле.

В общем, это было трудное время. В течение двух месяцев мы потеряли девяносто килограммов героина, двадцать килограммов морфия и пять килограммов кокаина. Но, несмотря на это, план Димитриоса по созданию запасов неуклонно выполнялся. К концу 1930 года в соседнем с этим доме под половицами находилось двести пятьдесят килограммов героина, двести с лишним килограммов морфия, около девяноста килограммов кокаина и небольшое количество приготовленного в Турции опиума.

Мистер Питерс замолчал, потом, разлив остатки кофе по чашкам, выключил спиртовку. Помусолив кончик сигареты, он закурил.

— Среди ваших знакомых никто не принимал наркотики? — совершенно неожиданно для Латимера спросил он.

— Мне кажется, что нет.

— Раз вам кажется, значит, вы в этом не совсем уверены. Действительно, тот, кто начал принимать наркотики, какое-то время может скрывать от других свое легкое недомогание. Но ни он, ни, в особенности, она не могут этого делать спустя достаточно долгий промежуток времени. Все происходит примерно по такой схеме. Сначала вам хочется попробовать, что это такое, и вы вдыхаете понюшку, скажем, в полграмма. У вас кружится голова, немного тошнит. Вы хотите попробовать еще раз, чтобы с этим раз и навсегда покончить, и вдруг чувствуете, что все чудесным образом изменилось. Время, казалось, остановилось, тогда как ваш мозг работает, как вам кажется, с чудовищной быстротой и эффективностью. Вы уже больше не глупец, теперь вы интеллектуал; вы чувствовали себя несчастным, теперь вам море по колено; вы напрочь забыли все, что вам не нравилось или что вас мучило; то же, что вам нравилось, теперь ощущается с удесятеренной силой и доставляет неслыханное наслаждение. Короче, вас на три часа впустили в Эдем. Но и потом не все уж так безнадежно плохо. Конечно, немножко побаливает голова, но ведь это бывает и тогда, когда выпьешь слишком много шампанского. Вам немного нездоровится и хочется побыть одному, в тишине. Вскоре все проходит, и вы опять такой же, как прежде. В общем-то, ничего особенного не случилось, кроме того, что вы пережили несколько необыкновенных минут. Вы говорите себе, что вы не какой-нибудь наркоман, что никогда больше не прикоснетесь к наркотику, что вы, как всякий разумный человек, прекрасно владеете собой, и вдруг спустя какое-то время вы спрашиваете себя, почему бы вам опять не побывать в Эдеме. Сказано — сделано. Но что такое? Полграмма оказывается уже недостаточно. Какие пустяки! Надо чуть увеличить дозу, ну, скажем, до одного грамма. О чудо! Эдем опять возвращается и, поскольку, как вам кажется, ничего дурного не произошло, вы решаете продолжать эти визиты в Эдем. Вам хорошо известно, какой непоправимый вред наносят здоровью наркотики, но ведь только дураки становятся наркоманами, а вы сразу же прекратите их принимать, как только почувствуете ухудшение состояния здоровья. Доза в полтора грамма. Перед вами открываются чудесные перспективы, тогда как три месяца назад все казалось непоправимо испорченным и мрачным… Два грамма. Естественно, чем больше доза, тем дольше продолжается ваше состояние нездоровья и депрессии. Прошло уже четыре месяца после вашей первой понюшки. Пора с этим кончать. Два с половиной грамма. Вы ощущаете сухость и жжение в носу и глотке. Вы плохо спите, вас начинают раздражать окружающие — они слишком громко разговаривают. Вам кажется, что они говорят о вас. Да-да, они говорят о вас и притом распространяют о вас гнусную ложь — вы же видите, это написано у них на лицах. Три грамма. Вы вдруг чувствуете, что произошли какие-то непредвиденные изменения, надо обязательно с этим покончить, потому что у пищи вдруг такой отвратительный вкус, потому что вы никак не можете вспомнить, какой сегодня день или как вас зовут. А когда вам удается это вспомнить, вы вдруг чувствуете себя животным, и вам хочется встать на четвереньки и залаять; или вам вдруг кажется, что от вас убежал ваш нос или он собирается убежать и вам надо обязательно придерживать его рукой, чтобы он не убежал; или появляется муха, которая все время досаждает вам: то вдруг сядет на лицо, то на руку, то на шею. Надо во чтобы то ни стало держаться, иначе… Три с половиной грамма. Вы поняли, что происходит, мистер Латимер?

— Кажется, вы не одобряете эту пагубную страсть.

— Не одобряете! — фыркнул мистер Питерс. — Да она ужасна, чудовищна! Тот, кто попал под ее ярмо, погиб. С каждым днем он все больше теряет способность работать. А для все увеличивающихся доз требуется все больше денег — так наркоман может стать преступником. Я знаю, что вы сейчас подумали, мистер Латимер. Так красноречиво осуждать наркоманию и в то же время превратить ее в неисчерпаемый источник дохода. Но давайте посмотрим на это дело пристальнее. Допустим, я бы отказался, но ведь наверняка вместо меня нашелся бы кто-нибудь другой. От моего отказа никому из этих несчастных не стало бы лучше, а я не смог бы ничего заработать.

— Вы ведь сами говорили, что число клиентов постоянно возрастало. Значит, не все среди них были наркоманы, принимающие наркотики до того, как начала действовать ваша организация.

— Разумеется, это так. Но ведь увеличением числа клиентов занимались Ленотр и Галиндо, а не я. Между прочим, Ленотр, Галиндо и Вернер сами принимали наркотики. Они были кокаинисты. Кокаин сильнее действует на организм, причем изменения в психике появляются лишь через несколько лет, тогда как при приеме героина психика разрушается в течение нескольких месяцев.

— Какой наркотик принимал Димитриос?

— Героин. Когда мы это в первый раз заметили, это была сногсшибательная новость. Собрались, как всегда, в комнате, где мы с вами сейчас находимся, мистер Латимер. Он обычно появлялся часов в шесть вечера. Помню, была уже весна, весна 1931 года.

Помню, Димитриос опоздал, что уже само по себе было необычно, но мы и на это не обратили внимания. В последнее время, присутствуя на наших собраниях, он сидел очень тихо, прикрыв глаза рукой, точно у него болела голова и ему не мил весь белый свет. Мы уже к этому привыкли, хотя и видно было, что с ним творится что-то неладное. Именно тогда мне часто приходила на ум мысль: ну и руководителя мы выбрали. Правда, все менялось, если кто-нибудь возражал ему. Особенно часто с ним спорил Виссер, человек по своей натуре агрессивный, быстрый и очень хитрый, но, конечно, ребенок по сравнению с Димитриосом. Однажды Виссер, поняв, что Димитриос опять одурачил его, побелев от ярости, выхватил револьвер и наставил его на Димитриоса. На месте Димитриоса я бы, наверное, на коленях стал просить прощения, а он только саркастически ухмыльнулся и повернулся к нему спиной, заговорив со мной о каком-то деле. Я уже тогда знал, что Димитриос умеет хорошо скрывать свой гнев.

Итак, он в тот вечер опоздал. Войдя, он зачем-то остановился в дверях и долго нас всех разглядывал. Потом молча прошел на свое место. Виссер как раз рассказывал о том, что хозяин одного кафе неприятный тип и что Галиндо не должен появляться в этом кафе, потому что хозяин может вызвать полицию. В его словах не было ничего необычного, как вдруг Димитриос вскочил со своего места и, крикнув «кретин», плюнул ему в лицо. Мы все, конечно, очень удивились. А Димитриос, не дав никому раскрыть рта, брызжа слюной, стал бросать Виссеру такие фантастические обвинения, что у нас глаза на лоб полезли.

Виссер, побелев от злости, полез было в карман за пистолетом, но Ленотр схватил его за руку и что-то зашептал ему на ухо. Ленотр, так же как Галиндо и Вернер, сам принимал наркотики и догадался, что происходит с Димитриосом. Димитриос, заметив это, обрушился с грубой бранью на Ленотра. Потом, обведя нас всех взглядом, стал кричать, что все мы дураки, которые только благодаря ему не подыхают с голода, что, конечно, было правдой, но обидной правдой; что он знает про заговор, который мы против него замышляем, но таким дуракам, как мы, никогда не провести его; что он сделает с нами все что захочет. Он говорил, наверное, целых полчаса, пересыпая свою речь французскими и греческими ругательствами. Потом вдруг замолчал и, повернувшись, вышел из комнаты.

Не знаю, почему здравый смысл не подсказал нам, что он близок к предательству (между прочим, это характерно для наркоманов, принимающих героин). Наверное, мы не обратили на это внимания потому, что купались в деньгах. Когда он ушел, Ленотр расхохотался и спросил у Вернера, неужели босс тратится на «порошок». Шутка имела большой успех, даже Виссер улыбнулся.

На следующем заседании Димитриос выглядел уже нормально, и никто из нас не напомнил ему о его выходке. Прошло еще несколько месяцев. Димитриос сильно похудел и внешне очень изменился. В глазах его стояла какая-то мрачная тоска. Но взрыв больше не повторялся, хотя он был вечно не в духе и раздражался по пустякам. Он все чаще и чаще отсутствовал на наших собраниях.

И вот тогда-то прозвенел второй звонок.

Помню, это было в сентябре, когда он вдруг объявил, что прекращает поставки и в течение ближайших трех месяцев мы будем пользоваться запасами. Все мы, конечно, возражали против этого, но особенно горячо я: ведь именно я приложил столько усилий, чтобы создать запасы. Мы напомнили ему, что получилось, когда мы не имели запасов, но он не хотел ничего слушать. Его предупредили, сказал он, что полиция начинает новую акцию против торговцев наркотиками и что захват ею наших запасов нанес бы нам прежде всего огромный финансовый ущерб. Он и сам сожалеет об этом, но тут уж ничего не поделаешь.

Представьте себе, никому из нас не пришла в голову мысль: он ликвидирует запасы, так как решил выйти из игры. Вы, быть может, скажете, что мы проявили несвойственную людям нашего круга доверчивость, и будете сто раз правы. Но ведь до сих пор во всех возникающих между нами спорах он всегда оказывался прав, и даже Лидия, прекрасно разбиравшаяся в людях, ничего не заподозрила. Что касается Виссера, то он стал жертвой собственного самодовольства: разве мог какой-то наркоман, да хоть бы и сам Димитриос, провести его! Кроме того, как я уже говорил, мы хорошо зарабатывали, а ведь согласно нашей логике Димитриос зарабатывал в десятки раз больше. Так что какие еще там подозрения!

Вам известно, что из этого вышло. Я и Ламар были арестованы в Марселе. К счастью, мы вовремя заметили слежку и отказались от приема товара, только что поступившего из Стамбула. Ни у него, ни у меня наркотиков не нашли, тогда как Ленотр, Галиндо и Вернер были пойманы с поличным. Допрашивавший меня следователь показал мне донос, который Димитриос направил в полицию, и спросил, не знаю ли я человека, написавшего его. С тем же самым успехом он мог спросить, не был ли я на Луне. Я впоследствии узнал, что Виссера тоже спрашивали об этом. Конечно, он ничего не сказал. Правда, он, надеясь отделаться штрафом, солгал, сказав, что босс проживает где-то в семнадцатом округе Парижа, но ему это нисколько не помогло — он получил такой же срок, как и я. Бедняга умер совсем недавно, — сказал мистер Питерс вздохнув, и закурил сигарку.

Латимер отхлебнул из своей чашки и тотчас поставил ее на стол — кофе был совсем холодный. Он достал сигарету — мистер Питерс чиркнул спичкой и дал ему прикурить. Сделав первую затяжку, Латимер спросил:

— Ну так как же? Я все жду, когда вы начнете говорить, как мы с вами заработаем миллион.

Мистер Питерс улыбнулся, точно Латимер был мальчик, попросивший дать ему еще один кусок праздничного пирога.

— Это уже другая история, мистер Латимер.

— Интересно, о чем?

— О том, что случилось с Димитриосом после того, как он исчез.

— Ну и что же с ним случилось? — Латимер начинал терять терпение.

Мистер Питерс опять достал фотографию и подал ее ему.

— Но ведь я ее уже видел, — сказал Латимер, нахмурившись. — Это Димитриос. В чем дело?

По лицу Питерса разлилась тихая торжествующая улыбка.

— Это фотография Мануса Виссера, мистер Латимер.

— Расскажите же, наконец, что все это значит?

— Это значит, что у Виссера, по-видимому, закралось подозрение, и он решил попробовать подоить Димитриоса. Когда же он попытался осуществить эту идею на практике, то сломал себе шею и оказался в стамбульском морге.

— Но ведь это же Димитриос… Я видел его своими глазами…

— Своими глазами вы видели на столе в морге труп Виссера, которого убил Димитриос. Я рад сообщить вам, что сам он жив и находится в добром здравии.

Глава двенадцатая

Месье С. К

Латимер знал, что у него сейчас глупый вид, но ничего не мог с собой поделать. Известие о том, что Димитриос жив, произвело на него, видимо, такое же действие, как удар дубинкой по голове. Широко открыв глаза, он тяжело дышал. Он не пытался задавать вопросы, потому что интуиция подсказывала ему: да, это правда. Наверное, нечто похожее испытывает человек, который жил, не замечая симптомов опасной болезни, и, вдруг узнав от своего лечащего врача, что тяжело болен, был потрясен и подавлен. Карусель каких-то коротеньких мыслей неслась в мозгу Латимера, ему было больно, обидно и почему-то страшно. Он закрыл рот и тихо сказал:

— Мне трудно в это поверить.

Наконец-то на улицу мистера Питерса пришел тихий праздник.

— Я предполагал, — сказал он, — что вы далеки от истины. Гродек, конечно, установил это с неоспоримой точностью. Когда вы появились у него и рассказали, что видели в морге труп Димитриоса, он сопоставил все, что рассказали ему вы, и все, что он незадолго до этого узнал от меня, и пришел к выводу: вы представляете для меня ценность только потому, что видели своими глазами лицо человека, которого турецкая полиция считала Димитриосом. По-видимому, вы пали жертвой весьма распространенного заблуждения, будто полиция располагает точными фактами. Я знал, тот, кого вы видели в морге, не Димитриос, но я не мог это доказать. Ну а вы легко могли опознать Мануса Виссера. — Он многозначительно посмотрел на Латимера и, поскольку тот по-прежнему молчал, спросил: — Как полиция установила, что это Димитриос?

— У него под подкладкой пиджака нашли удостоверение личности, выданное год назад в Лионе Димитриосу Макропулосу, — словно автомат, сообщил Латимер.

До него наконец дошел смысл шуточного тоста за процветание английской детективной литературы и последовавшего затем неудержимого смеха Гродека. Воистину, когда боги хотят посмеяться над человеком, они отнимают у него разум.

— Значит, нашли удостоверение личности, — повторил мистер Питерс. — Ужасно смешно. Можно просто помереть от смеха.

— Работники французского консульства признали удостоверение подлинным и, кроме того, на нем была фотография.

Мистер Питерс на сей раз пощадил чувства автора детективных романов и едва-едва улыбнулся.

— Я могу достать вам десяток таких удостоверений. Все они будут подлинные, все будут выданы на имя Димитриоса Макропулоса, и на каждом будет своя фотография. Вот смотрите!

С этими словами он достал из кармана свой вид на жительство, небольшую зеленую книжку, и раскрыл ее перед глазами мистера Латимера.

— Я очень похож здесь на самого себя?

Латимер отрицательно качнул головой.

— И тем не менее это моя подлинная фотография, снятая три года назад. Просто я не фотогеничен, как и многие другие. Вероятно, Димитриос воспользовался фотографией человека, похожего на Виссера. Между прочим, на фотографии, которую я только что вам показывал, снят человек, похожий на Виссера.

— Раз уж Димитриос жив, то где он сейчас?

— Он здесь, в Париже. — Мистер Питерс наклонился и похлопал Латимера по коленке. — Вы мне очень нравитесь, мистер Латимер, вы такой милый и скромный. Я обязательно вам все расскажу.

— Вы так добры, — произнес Латимер с горечью.

— Нет, нет, — сказал мистер Питерс с чувством, — не надо сердиться. Вы действительно имеете право знать все, и я вам все расскажу.

Теперь у него был вид человека, который всегда поступает справедливо, но только с теми, кто, с его точки зрения, достоин этого.

— Вы, конечно, понимаете, мистер Латимер, что все мы возненавидели Димитриоса. Некоторые надеялись отомстить. Я не из тех, мистер Латимер, кто пытается прошибить головой стену. Димитриос исчез, и отыскать его след было, конечно, нелегко. Тюрьма оставляет неизгладимое впечатление, и я, вырвав из сердца чувство злобы и мести, отправился за границу, чтобы рассеяться и восстановить душевное равновесие. Я стал странником, мистер Латимер. Переезжая из страны в страну, я иногда делал свой небольшой бизнес, но главным образом наблюдал и размышлял. Вы не представляете, сколько радости доставляет Божий мир, как это захватывающе интересно, когда пытаешься разобраться в поведении своих собратьев! Какая кругом неразбериха, мистер Латимер, как мало тех, кто хоть что-нибудь понимает! Проделав большую часть отпущенного мне пути, я иногда думаю, а не сплю ли я, не сон ли вся наша жизнь, не младенцы ли мы, убаюканные Всемогущим. Но ведь настанет день, Великий день, когда мы проснемся. Да, я совершал поступки, которых должен стыдиться. Но ведь Всемогущий все понимает, Он поймет, что я был вынужден, поскольку этого требовали интересы дела, совершать дурные поступки, Он ведь не похож на судью, ведущего допрос подсудимого, он отнесется ко мне как друг.

Вы, наверное, уже давно заметили, что я мистически настроен. Да, это так. Говорят, например, это совпадение. Но я не верю в совпадения. Если Всемогущий хочет, чтобы встреча произошла, она обязательно происходит. Так что, встретив в Риме два года тому назад Виссера, я нисколько не удивился.

Мы не виделись уже больше пяти лет. Бедняга попал в переплет. Выйдя из тюрьмы, он оказался совершенно без денег и подделал чек. Конечно, попался и сел опять в тюрьму на сей раз уже на три года. Когда же отсидел срок, полиция выслала его, как иностранца, из Франции. У него не было влиятельных друзей, которые могли бы за него заступиться. Денег опять не было.

Мы встретились в кафе, и он сказал мне, что собирается ехать в Цюрих, чтобы купить новый паспорт, потому что его голландский паспорт очень мешает ему в связи с судимостью, но, к сожалению, у него нет денег. Он попросил меня дать ему взаймы. Я не любил его, но мне вдруг стало его жалко, хотелось ему помочь, но я заколебался, и он стал умолять меня дать ему денег. Он, видимо, понял, что деньги у меня есть, а мне не захотелось лгать, хотя, конечно, самое разумное было сказать, что их у меня нет. К счастью, потом оказалось, что моя щедрость была все-таки вознаграждена.

Он клялся и божился, что вернет мне долг, как только встанет на ноги. Как поступить в таком случае? Когда просящий дать ему взаймы клянется, что вернет долг, он, конечно, искренен, но ведь может оказаться, что буквально на другой день он решит: речь идет о такой незначительной сумме, что такому великодушному человеку, как вы, просто стыдно требовать ее возврата. Если обстоятельства помешают вернуть ему долг, то он возненавидит вас, и вот вы не только потеряли деньги, но еще и приобрели нового врага. Так что я решил ему отказать.

Он ударил кулаком по столу и закричал, что я не доверяю ему, человеку чести. Меня это только оттолкнуло — я не люблю, когда говорят глупости. Тогда он чуть не со слезами на глазах стал просить дать ему взаймы и, чтобы убедить меня, начал рассказывать, где он собирается достать деньги. Это было очень интересно.

Я уже, кажется, говорил вам, что Виссер сумел разузнать о Димитриосе много такого, чего никто из нас не знал. Все началось, по словам Виссера, в тот вечер, когда он выхватил пистолет. Никто еще, говорил он мне, не обращался с ним так оскорбительно, и он решил, что такой человек, как Димитриос, непременно окажется предателем, но, я думаю, эта мысль тогда не могла прийти ему в голову. Как бы там ни было, он стал следить за Димитриосом.

В тот первый вечер у него ничего не вышло, потому что, выйдя из тупика, Димитриос сел в большую машину с занавесками на стеклах, которая поджидала его, и уехал. Пока Виссер искал такси, машина исчезла. В следующий раз Виссер не пошел на собрание, а, взяв напрокат машину, стал дожидаться Димитриоса на Рю де Ренн. Когда появилась та большая машина с занавесками, Виссер поехал за ней. Машина остановилась у большого жилого дома на авеню Ваграм, и Димитриос, выйдя из машины, скрылся в подъезде. Машина с занавесками уехала. Виссер записал адрес и спустя неделю опять появился у этого дома. Спросив у консьержки, не проживает ли здесь месье Макропулос, он услышал, что нет, не проживает, другого он и не ожидал услышать. Тогда он дал консьержке немного денег и описал ей наружность Димитриоса, и она сказала, что здесь проживает похожий на это описание человек, которого зовут месье Ружмон.

Виссер при всем своем самодовольстве был человек далеко не глупый. Он подумал о том, что квартира на авеню Ваграм наверняка не единственное место, где бывает Димитриос. Он начал регулярно наблюдать за ним. И вот однажды ему повезло — он заметил, что из дома есть другой выход и что Димитриос им пользуется. Он продолжил наблюдение: оказалось, что отсюда Димитриос отправляется в другой большой дом на авеню Гош. Он узнал, что дом этот принадлежал одной шикарной и очень богатой женщине, которую я буду называть графиней. Виссер понаблюдал и за этим домом. Однажды он проследил, как графиня и Димитриос отправились в оперу.

После этого он потерял к Димитриосу интерес. Мне кажется, он подумал, что собранную им информацию можно прекрасно использовать, если представится случай отомстить Димитриосу, и на этом успокоился.

Когда его арестовали, он ничего не сообщил полиции о Димитриосе. Да и что он мог сообщить? Что Димитриос проживал на Рю Ваграм и бывал в гостях у графини на Рю Гош? Но после его исчезновения эти адреса были бесполезны. Поэтому Виссер решил заняться Димитриосом уже после выхода из тюрьмы.

Как я уже говорил, Виссер был человек агрессивный и, наверное, первое время хотел убить Димитриоса, но безденежье трансформировало идею мести в обыкновенный шантаж. Вряд ли Димитриос хотел, чтобы красавица-графиня узнала, как ее друг зарабатывает свои миллионы. Значит, Димитриосу пришлось бы раскошелиться. Но одно дело — хорошая идея, и совсем другое — ее осуществление. Выйдя на свободу в начале января 1932 года, Виссер пустился на поиски Димитриоса. Конечно, первым делом выяснил он, в Париже ли графиня. «Нет, она уехала в Биариц», — сказала консьержка. Виссер отправился в Биариц, но Димитриоса там не оказалось. И вот тогда ему в голову пришла отличная идея: богачи-наркоманы лечатся в специальных клиниках, значит, Димитриоса надо искать в одной из них.

В пригороде Парижа оказалось пять таких клиник. Виссер побывал в трех из них, представляясь братом одного из друзей месье Ружмона. И вот, наконец, в четвертой один из лечащих врачей спросил его, как сейчас здоровье месье Ружмона.

Мне кажется, мстительный Виссер остался доволен, узнав, что Димитриос лечился от наркомании. Если вы этого не знаете, то могу сказать, что лечение похоже на пытку. Оно состоит в том, что врачи постепенно уменьшают дозу наркотика до нуля. Пациента бьет дрожь, с него струями льется пот, он не может ни есть, ни спать и желает только одного — умереть. Но мне не хочется рассказывать вам ужасы, мистер Латимер. Лечение обычно длится три месяца и стоит сто тысяч франков. Некоторые из выписавшихся, помня о перенесенных пытках, никогда больше не принимают наркотиков; других больше привлекает наркотический Эдем, и они начинают все сначала. Димитриос, по-видимому, принадлежал к числу первых.

Когда Виссер появился в той клинике, Димитриоса там уже не было — он выписался из нее четыре месяца тому назад. Конечно, опять нужны были деньги. Виссер подделал чек и снова отправился в Биариц. В течение нескольких дней он наблюдал за виллой, где жила графиня. Случай вскоре представился: графиня куда-то отлучилась, двое старых слуг легли после обеда отдыхать, и он пробрался в комнату графини.

Любопытно, что Димитриос не любил корреспонденцию. Тем не менее Виссер вспомнил (мне, кстати, этот случай запомнился тоже), что однажды Димитриос написал для Вернера адрес на клочке бумаги. Я обратил тогда внимание на грубые ошибки, на скачущие буквы и какие-то завитушки. Письма, написанные таким странным почерком, и искал Виссер в бумагах графини. Их было девять, и все они были отправлены из Рима, где Димитриос проживал в одном из самых дорогих отелей. Мне кажется, вы что-то хотите сказать, мистер Латимер.

— Я знаю, зачем он поехал в Рим. Он занимался организацией покушения на одного югославского лидера.

Мистер Питерс пропустил это мимо ушей.

— Весьма вероятно, — сказал он равнодушно, — его организаторские способности чрезвычайно многообразны. На чем я остановился? Ах да, письма.

Все письма были подписаны инициалами С. К. и не содержали ничего интересного. В них даже не было тех нежностей, которые любят женщины. Они были очень короткими и сухими и сплошь заполнены рассказами Димитриоса о встречах то с итальянским аристократом, находящимся в родстве по линии жены с королевской фамилией, то с румынским дипломатом. Во всяком случае, эти письма имели для Виссера ту пользу, что показывали, каким снобом стал Димитриос. Ну что ж, тем лучше, решил он, значит, тот не станет торговаться. Виссер записал адрес отеля и вернулся в Париж, чтобы оттуда прямым поездом отправиться в Рим. Когда он вышел из вагона, полиция уже поджидала его.

Вы легко можете представить, что он думал о Димитриосе. Он был так близок к успеху и вот, пожалуйста, три бесконечных года тюрьмы. Думаю, вы согласитесь, что, с его точки зрения, только Димитриос был виноват в этом. Бессильная ярость кипела в нем все эти годы, и, мне кажется, он даже тронулся на этой почве. Выйдя из тюрьмы, он поехал в Голландию, заработал там немного денег и затем направился в Рим. Он пошел в отель, где жил три года назад Димитриос, и, прикинувшись голландским частным детективом, попросил разрешения посмотреть книгу записей о всех проживающих в отеле в тот период. Ему сказали, что она, как это принято, хранится в полиции. Выход все-таки нашелся: обнаружились счета с фамилиями проживавших в отеле в тот период. По инициалам Виссер установил, под какой фамилией проживал в отеле Димитриос, но дальше след обрывался, потому что, выехав из отеля, он не оставил своего домашнего адреса. Известно было только, что он отбыл в Париж.

Положение, в котором теперь оказался Виссер, было почти безвыходным. Судите сами. Прошло более трех лет, и найти Димитриоса, даже зная его имя, было совсем непросто. Но, главное, Виссер был выслан из Франции, и ход назад был для него закрыт до тех пор, пока он не получит паспорт на какую-то другую фамилию, а для этого нужны были деньги.

Я все-таки дал ему три тысячи франков, хоть и ругал себя за это. Мне стало нестерпимо жалко его. Тюрьма сломала его — это был уже совсем другой человек. Если раньше вы только по его горящим глазам могли догадаться, как он ненавидит вас, то теперь он обрушивал на вас поток ругательств, похожий на лай трусливого пса. Он очень сильно постарел. Я не поверил ни одному его слову и дал ему денег, чтобы поскорей избавиться от него. Представьте мое изумление, когда год назад я получил почтовый перевод на три тысячи франков. В сопроводительном письме было всего несколько слов: «Я все-таки нашел его. С глубокой благодарностью возвращаю вам свой долг». Подписи, конечно, не было. По почтовому штемпелю я установил, что перевод был отправлен из Ниццы.

Перевод этот навел меня на размышления, мистер Латимер. Виссер был, как вы уже знаете, человек тщеславный и самодовольный. Такие люди, как он, могут выбросить три тысячи франков лишь тогда, когда имеют в сто раз больше. Источник мог быть только один — Димитриос.

Я сидел в то время без дела, много читал, вы знаете, мистер Латимер, в конце концов устаешь и от книг, от этих вымышленных разговоров, от описаний выдуманных чувств. Я подумал, что для меня будет хорошим развлечением поиск Димитриоса. Если Виссер нашел дойную корову, то почему бы и мне не подоить ее. Вы, вероятно, подумали, мистер Латимер, о моей алчности. Уверяю вас, вы не правы. Я потому этим занялся, что мне было интересно, что из этого выйдет, да и, кроме того, должен же был Димитриос понести материальный ущерб за нанесенные мне неприятности и оскорбления. И я поехал в Рим.

Могу вам сказать, мистер Латимер, что я ринулся в неизвестность, зная только инициалы, которыми Димитриос подписывал свои письма графине, да еще то, что он проживал в одном из дорогих отелей. Когда я посетил пятый по счету отель, попросив показать мне счета за 1932 год, я получил грубый отказ и понял, что надо искать другой путь. К счастью, друзья нашли мне одного чиновника из правительственного аппарата, который и помог мне, не без некоторых затрат с моей стороны, конечно, познакомиться с архивами министерства внутренних дел. Я не только узнал фамилию, которой пользовался теперь Димитриос, но мне стало известно также и то, чего не мог знать Виссер: Димитриос стал гражданином одной латиноамериканской республики, чиновники которой не были слишком уж щепетильными и давали гражданство всякому, у кого был тугой кошелек. Любопытно, что я также стал гражданином этой республики в том же 1932 году. Так что я и Димитриос стали теперь согражданами.

Признаюсь, мое сердце радостно билось, когда я возвращался в Париж. Естественно, я обратился в консульство своей новой родины. Принявший меня консул вел себя грубо и вызывающе: он сказал, что не знает никакого сеньора С. К. и что если бы я даже был самым его близким, лучшим другом, то и тогда бы он не сказал мне, где сейчас сеньор С. К. находится. Мне было ясно, что он лжет, но что я мог поделать? Я вскоре получил и другой удар: дом графини на авеню Гош вот уже два года стоял пустой.

Вы, быть может, скажете, что надо было просмотреть светскую хронику. К сожалению, я там ничего не нашел. Я уже подумывал о том, чтобы бросить свою затею, как вдруг меня посетила блестящая идея: был конец зимнего спортивного сезона и могло оказаться, что красавица-графиня отдыхала на каком-нибудь горном курорте. Я попросил издательство «Ашетт» собрать для меня все издающиеся во Франции, Швейцарии, Германии и Италии спортивные журналы, посвященные горнолыжному спорту, а также журналы и газеты, уделяющие внимание большому свету, вышедшие из печати за последние три месяца.

Невероятно, но я попал в десятку. Вы не можете себе представить, мистер Латимер, какую кучу журналов и газет мне пришлось просмотреть. Я потратил на это целую неделю и, уверяю вас, почти что начал разделять взгляды социал-демократов. К счастью, всегда присущее мне чувство юмора спасло меня. Вам, вероятно, известно, какую скуку нагоняет повторение одних и тех же слов или фраз. Думаю, вы согласитесь, что фотографии улыбающихся, сытых и довольных богачей вызывают похожее чувство. В февральском номере одного немецкого журнала я нашел то, что искал: текст под небольшой фотографией гласил, что графиня отдыхает на горнолыжном курорте в Сент-Антоне. Во французском великосветском журнале была также ее фотография в лыжном костюме. Я поехал в Сент-Антон и легко установил (дорогой отель там был только один), что месье С. К. в самом деле находился здесь в феврале. В книге регистрации была запись, что он проживает в Каннах.

Месье С. К. действительно жил на вилле, находящейся на набережной Эсторил, но я его дома не застал — он по каким-то делам уехал за границу. Я ничуть не огорчился — наоборот, я выигрывал время и мог подготовиться к нашей встрече.

Я всегда это говорил и повторяю опять, что добиться успеха в жизни можно только благодаря знакомству с нужными людьми. За свою жизнь я познакомился и имел деловые контакты со многими важными лицами, с теми, кому — вы, вероятно, это знаете — хорошо известны и причины, и следствия всего, что происходит, и всегда старался быть им полезен. И всегда это окупалось сторицей.

Если Виссер получал свою информацию, скрываясь в подворотнях, то мне достаточно было намекнуть друзьям, и интересующая меня информация тотчас становилась известной. Между прочим, когда я только заикнулся о месье С. К., мне сейчас же сказали, что это большой человек и притом хорошо известный в самых высоких кругах. Это было поразительно. Теперь мне стало понятно, где достал деньги Виссер. Что знал Виссер о Димитриосе? — спросил я себя. Только то, что он стоял во главе организации по продаже наркотиков, причем доказать это было нелегко. Ничего больше Виссер не знал. Я, например, знал еще о торговле женщинами. Но ведь за ним должен был тянуться след и других темных дел. Я решил поговорить кое с кем из моих друзей, чтобы как следует подготовиться к встрече с Димитриосом — это, безусловно, должно было укрепить мои финансовые требования к нему.

Один мой знакомый, румынский дипломат, рассказал мне, что Димитриос в 1925 году имел какие-то финансовые дела с Кодряну, печально известным вождем румынской Железной гвардии, и что, кажется, его разыскивала болгарская полиция.

Уже известный вам Гродек рассказал мне о его пребывании в Югославии под фамилией Талат. Ни за то, ни за другое дело нельзя было зацепиться. Вряд ли югославское правительство по прошествии стольких лет потребовало бы у французского правительства его выдачи. Да и шпионаж в пользу Франции мог заставить полицию посмотреть сквозь пальцы на наркотики и женщин. Я решил съездить в Грецию и поискать там следы Димитриоса. Я прожил в Афинах уже неделю, тщетно пытаясь отыскать в бумагах какое-либо упоминание о Димитриосе, когда вдруг прочел в одной афинской газете, что недавно стамбульская полиция обнаружила труп Димитриоса Макропулоса, уроженца Смирны.

Здесь мистер Питерс сделал паузу и многозначительно посмотрел на Латимера.

— Теперь вам понятно, почему у меня такое недоумение вызвал ваш интерес к Димитриосу? — Латимер кивнул головой. — Я, как и вы, просматривал бумаги, касающиеся беженцев. Встретив вас, я решил не ехать в Смирну, а поехать вместе с вами в Софию. Быть может, вы мне сейчас расскажете, что вам удалось узнать из полицейских архивов?

— Димитриос подозревался в убийстве менялы Шолема, совершенном в Смирне в октябре 1922 года. Димитриос бежал в Грецию. Два года спустя он принимал участие в организации покушения на Кемаля Ататюрка. Ему опять удалось бежать, но теперь турецкая полиция потребовала его выдачи, сославшись на убийство. Шолема.

— Ах, вот оно что! — На лице мистер Питерса опять сияла улыбка, — Этот человек приводит меня в восхищение. Ну не чудо ли? Какая экономия!

— При чем здесь экономия?

— Давайте я кончу свой рассказ, и вы все поймете. Когда я прочитал заметку в газете, я попросил одного своего друга узнать, чем сейчас занимается месье С. К. Через два дня я получил ответ: «Месье С. К. только что вернулся в Канны из предпринятого два месяца назад путешествия по Эгейскому морю с группой своих друзей на зафрахтованной им греческой яхте». Надеюсь, вы поняли, что случилось, мистер Латимер. Вы говорили, что было найдено удостоверение личности, выданное год тому назад. Заметьте, что примерно в это же время, правда, несколько раньше, Виссер прислал мне деньги. Для меня просто очевидно, что Димитриос одурачил его. Вероятно, Димитриос сразу же, как только с ним встретился, решил убить его. Я уже говорил, что Виссер стал болтлив, раздражителен и по пьяной лавочке легко мог выболтать все свои тайны. Так что он с момента встречи с Димитриосом был уже обречен.

Посмотрите, как умно действует Димитриос! Он знает, что Виссера надо убить. Почему бы теперь не воспользоваться его трупом, чтобы закрыть старые грешки? Конечно, дело об убийстве менялы очень старое, но, очевидно, все-таки не закрытое. Если же теперь турецкая полиция найдет труп Димитриоса Макропулоса, то кому придет в голову искать связь между ним и респектабельным месье С. К., который с таким искусством возделывает свой сад? Вот почему я сказал «какая экономия». Конечно, нужно было, чтобы Виссер ничего не подозревал, и поэтому Димитриос выполнял все его требования. Он также позаботился о том, чтобы получить в Лионе удостоверение личности, которое и было потом найдено под подкладкой пиджака убитого. В июне этого года он пригласил своего старого друга совершить вместе с ним морское путешествие на яхте.

— Но как он мог его убить во время путешествия? Ведь пришлось бы это делать на глазах у команды и пассажиров?

— Я могу рассказать, чтобы я, например, предпринял на месте Димитриоса, — сказал мистер Питерс авторитетно. — Во-первых, я бы зафрахтовал яхту, причем обязательно греческую, у которой порт приписки Пирей. Во-вторых, я пригласил бы своих друзей, и Виссера в том числе, сесть на борт яхты в Неаполе и через месяц вернулся бы опять в Неаполь. Отпустив друзей, я сказал бы им, что остаюсь на яхте, так как хочу вернуться в Пирей. Потом переговорил бы с Виссером с глазу на глаз и сказал ему, чтобы он незаметно для остальных вернулся на яхту: у меня в Стамбуле очень важное дело, в котором я предлагаю ему принять участие. Такой самодовольный глупец, как Виссер, наверняка бы попался на эту удочку.

Далее, я бы договорился с капитаном, что он доставит меня в Стамбул, а затем вернется в Пирей. Сходя на берег, я сказал бы капитану, что пришлю человека за вещами, своими и Виссера, когда устроюсь в отеле. Затем я повел бы Виссера в какой-нибудь ресторанчик, из самых заурядных, на какой-нибудь глухой улочке. В результате в моем кошельке стало бы на десять тысяч франков меньше, а тело Виссера, вынесенное течением, нашли бы рыбаки. Затем я взял бы номер в отеле на имя и по паспорту Виссера и попросил бы управляющего послать слугу на яхту за вещами — своими и убитого. Утром я покинул бы отель и купил на железнодорожной станции билет до Парижа, имея, по-прежнему, паспорт Виссера. Его багаж, тщательно осмотренный, чтобы на вещах не было никаких личных меток, я оставил бы в камере хранения. Если бы кто-нибудь поинтересовался, куда девался Виссер — а я в этом сильно сомневаюсь, — то ответ был бы прост и ясен: уехал в Париж. Операция закончена, и концы надежно спрятаны: приятели, бывшие с ним на яхте, видели, как он сошел на берег в Неаполе, и больше его никто не видел. Да и кому нужна такая криминогенная личность, как Виссер!

Конечно, могли быть отличия в каких-то деталях, но в главном, я думаю, все было так, как я рассказал. Я также не сомневаюсь, что Димитриос предварительно позаботился еще об одной вещи. Помните, вы мне говорили, что до вас полицейским архивом в Смирне интересовался кто-то еще? Это был, конечно, Димитриос. Ему обязательно надо было знать, что известно полиции о старом деле, чтобы затем подбросить ей труп Виссера как труп Димитриоса. Еще один пример его скрупулезной осторожности.

— Но тот человек, говорят, выглядел как обыкновенный француз.

Улыбка на лице мистера Питерса стала немного кислой.

— Значит, вы опять не были со мной искренни, мистер Латимер. Вы должны были навести справки об этом таинственном французе. — Он пожал плечами, — Впрочем, теперь Димитриос действительно похож на любого другого француза.

— Вы что, его недавно видели?

— Вчера. Он меня, к счастью, не заметил.

— И вы совершенно точно знаете его адрес?

— Разумеется. Как только я узнал, чем он занимается, я тотчас же узнал и его адрес.

— Что вы собираетесь предпринять?

— Давайте это обсудим, — сказал мистер Питерс, нахмурившись. — Мне кажется, вы не такой тупой, и все поймете. Вам теперь известно, что труп, обнаруженный в Стамбуле, это труп Виссера, а не Димитриоса, и вы можете легко его опознать по фотографиям, имеющимся в деле о наркотиках. Я со своей стороны знаю, под какой фамилией живет Димитриос и на какой улице. Наше молчание обойдется Димитриосу в миллион франков. Зная горький опыт Виссера, мы будем действовать иначе: мы, получив миллион, немедленно скроемся и не станем требовать у него еще денег. Ведь полмиллиона франков — это три тысячи фунтов на ваши деньги, мистер Латимер, очень неплохая сумма.

— Понятно. Это называется шантаж. Но я-то зачем вам нужен в этом деле? Турецкая полиция легко может опознать Виссера и без моей помощи.

— Вы забываете, что они закрыли дело о Димитриосе. С тех пор как они закопали Виссера, прошло уже два месяца, и вы слишком многого хотите от них, если думаете, что они потребуют от французских властей выдать им богача и принятого в высшем кругу человека только на том основании, что они подозревают его в убийстве, совершенном шестнадцать лет назад. Если я поступлю так, как вы предлагаете, Димитриос, конечно, согласится дать мне денег, а потом обязательно найдет способ избавиться от меня, как это было с Виссером. Вы совсем другое дело. Вы не только видели труп Виссера, но еще и познакомились с полицейскими архивами в Смирне. Вас он не знает, поэтому будет вынужден принять наши условия, чтобы не рисковать. Помните, Димитриос всегда предельно осторожен. Главное, чтобы он не знал, откуда исходит удар, поэтому нам надо взять другие фамилии: вы, быть может, возьмете ни к чему не обязывающую фамилию Смит, я могу назваться Петерсен — ведь в конце концов он меня хорошо знает. Затем мы предложим ему доставить деньги в указанное нами место, где-нибудь на окраине Парижа, и больше он нас уже никогда не увидит.

Латимер невесело рассмеялся.

— И вы полагаете, что я согласен поддерживать вас в проведении ваших планов в жизнь?

— Если ваш изощренный мозг придумал что-нибудь более интересное, я с радостью соглашусь принять…

— Пока что мой изощренный мозг придумал только то, что надо передать полиции всю информацию, которой мы располагаем.

Мистер Питерс саркастически усмехнулся.

— Вы думаете? О какой информации идет речь? — спросил он, точно хотел сказать: «Неужели вы меня не любите?»

— Ну, речь идет о том… — начал Латимер и осекся.

— В том-то все и дело, — кивнул головой мистер Питерс, — ваша информация почти ничего не стоит. Другое дело, если бы вы обратились к турецкой полиции. Впрочем, это мало бы что дало. Обнаружив, что убит не Димитриос, а Виссер, они бы установили, что Димитриос жив, — и только. Ведь вы знаете, под какой фамилией он сейчас проживает и даже инициалы у него совсем другие, а не те, что я вам сказал. Мне кажется, пройдя по его следам, как это сделали Виссер и я, вы бы ничего не нашли. Что касается французской полиции, то она вряд ли бы стала искать исчезнувшего преступника, ранее высланного из страны, и какого-то грека, убившего в Смирне человека шестнадцать лет назад и проживающего во Франции под чужой фамилией. Итак, мистер Латимер, без меня вам ничего не сделать. Не исключено, нам, быть может, придется обратиться в полицию, если Димитриос сочтет наши доводы несостоятельными. Но это вряд ли, в конце концов Димитриос разумный человек. А что, мистер Латимер, вам помешают эти три тысячи фунтов?

Латимер молча и пристально посмотрел на мистера Питерса, потом сказал:

— Наверное, вам это не приходило в голову, но мне действительно не нужны эти три тысячи. Мне кажется, мой друг, что столь долгое общение с людьми преступного мира полностью отбило у вас чутье на порядочных людей.

— Понимаю, так называемые моральные принципы… — начал было устало мистер Питерс, но передумал и заговорил тем тоном, каким добродушный человек говорит со своим почему-то заартачившимся пьяным приятелем: — Конечно, мы можем поставить полицию в известность после того, как получим деньги и скроемся. Это будет мудрый ход, потому что мы обезопасим себя на будущее. Мы пошлем в полицию анонимный донос на Димитриоса, как это он сам сделал когда-то. — В голосе мистера Питерса зазвучали злорадные нотки, но он сразу же помрачнел. — Нет, это невозможно. Ведь турки обязательно укажут на вас, мистер Латимер. Нет, мы не можем рисковать!

Латимер, занятый своими мыслями, почти его не слушал. Да, все получилось совсем не так, как он предполагал, и теперь надо было найти хоть какой-то достойный выход из этой безумной затеи. Сейчас он должен был сделать выбор: либо вернуться в Афины и предоставить мистера Питерса его собственной судьбе, либо остаться и сыграть свою роль в этой гротескной комедии до конца. Он решил выбрать второе, потому что первое показалось ему отвратительным. Ему нечего было сказать, и, чтобы выиграть время, он достал сигарету и закурил.

— Ну хорошо, — сказал он медленно, выпуская дым, — Я сделаю все, что вы просите. Но я ставлю при этом свои условия.

— Условия, — повторил мистер Питерс, точно эхо, и закусил свою толстую нижнюю губу. — Мне кажется, я и так достаточно щедр, отдавая вам половину. Поймите, мои расходы на расследование…

— Минуточку. Вы ведь еще их не выслушали. Первое вам будет очень легко выполнить. Итак, я полностью отказываюсь от своей доли, и вы можете взять себе все деньги, которые выжмете из Димитриоса. Второе…

Он замолчал, привлеченный гаммой чувств, пробежавших по лицу мистера Питерса. Вначале это была радость, затем недоумение, потом слезящиеся глазки мистера Питерса сузились до предела, и он выдавил из себя:

— Я ничего не могу понять, мистер Латимер, но если это какая-нибудь глупая выходка…

— Нет, нет, мистер Питерс, ни то и ни другое. Вот вы только что упомянули моральные принципы, не так ли? Быть может, и так. Но вряд ли, ведь я участвую в шантаже, хотя и отказываюсь воспользоваться его плодами. Очевидно, так будет лучше для вас.

— Ну что ж, — сказал мистер Питерс задумчиво, — ход ваших мыслей мне, в общем-то, понятен. Итак, тем лучше для меня, как вы только что выразились. В чем состоит ваше второе условие?

— Оно для вас совершенно необременительное. Вы все время делали намеки, что Димитриос стал очень важной персоной, но так и оставили все втайне. Я готов помочь вам получить миллион франков, но только при условии, что мне станут известны подлинные факты о том, какой пост он теперь занимает.

Мистер Питерс на несколько мгновений задумался, потом, пожав плечами, сказал:

— Я согласен. Не вижу причин, почему мне надо утаивать это от вас. Думаю, сообщенный мною факт вам ничего не даст, если вы попытаетесь идентифицировать Димитриоса. Дело в том, что Евразийский кредитный трест, зарегистрированный в Монако, полностью засекретил все сведения о своей структуре и операциях. Могу только сообщить, что Димитриос — член правления этого банка.

Глава тринадцатая

Рандеву

Было два часа ночи, когда Латимер вышел из тупика Восьми ангелов и направился к себе в отель на набережную Вольтера.

Он то и дело зевал, во рту было сухо, и очень сильно болели глаза. Но выпитый кофе гнал сон прочь, и мозг, казалось, работал с такой лихорадочной быстротой и удивительной ясностью, что все лишенное смысла становилось вдруг разумным и понятным. А мысли, цепляясь друг за друга, влекли его все дальше и дальше, пока он вдруг не понимал, что пришел к нелепейшему выводу, над которым расхохочется первый встречный. Он пошел в ванную и выпил стакан воды. Стоя перед зеркалом, он смотрел на свое отражение и слушал, как стучит кровь у него в голове. Конечно, нечего было и думать о том, чтобы уснуть, и он решил пойти проветриться.

На углу бульвара Сен-Жермен было открыто кафе. Он зашел в него и попросил знаками — за цинковой стойкой стоял немой бармен — дать ему сандвич и кружку пива. Потом он выкурил сигарету. Его часы показывали два часа двадцать минут — до рассвета оставалось еще три часа. Надо было на что-то решиться. Он погасил сигарету, положил на стойку деньги и вышел на улицу.

Такси доставило его к метро Трините. Он легко нашел Рю Бланш и стал подниматься по ней вверх. Найти эту улицу было нетрудно, потому что над ней одной сияли неоновые огни.

Улица имела очень деловой вид и немного походила на торговую выставку с той только разницей, что вместо торговцев, желающих продать свой товар, сидящих в складных креслах возле своих стендов, вас повсюду встречали небритые швейцары в ливреях и без них (почему-то костюмы были им то велики, то малы), заступая вам дорогу и предлагая убеждающей скороговоркой зайти в заведение и получить удовольствие.

Все та же неоновая надпись «Le Kasbah Parisien» висела над зданием, которое, наверное, совсем не изменилось с тех пор, как здесь директорствовал мистер Питерс. Два швейцара встретили Латимера у входа: негр, одетый в полосатый халат, с тюрбаном на голове и вьетнамец в засаленном фраке и феске. Видимо, желая задобрить и Аллаха, и Брахму, он украсил лоб алым пятнышком, удостоверяющим, что он принадлежит к уважаемой касте. Позади них на обеих половинках двери, как бы противореча и уничтожая все благочестивые намерения, была во весь рост изображена проститутка в марокканском костюме. Время унесло, конечно, ковры, диваны и фонари из резного дерева — все теперь стало попроще: столы и стулья были сделаны из гнутых металлических трубок; правда, на полу лежал ковер, по которому метались какие-то космогонические вихри и змеились полосы. Латиноамериканцев, исполнявших танго, также заменил прозаический усилитель, через динамики которого гремели французские танцевальные мелодии или ритмические удары, напоминающие звук работающего где-то вдали мотоцикла. В зале находилось человек двадцать или тридцать, но за пустующими столиками можно было посадить еще столько, а может быть, и два-три раза по столько. Вход стоил тридцать франков. Латимер сел за столик и заказал пиво. Он также попросил подошедшего к нему официанта, по-видимому итальянца, пригласить патрона, если он здесь. Официант ушел. Стук в громкоговорителях прекратился — зазвучала музыка. Несколько пар заскользили между столиками.

Латимер подумал, что сказал бы мистер Питерс, окажись он здесь. Вряд ли он теперь нашел свое бывшее заведение уютным. Латимер закрыл глаза и представил, как здесь было десять лет назад: танго, сигаретный дым, приятный золотисто-красный свет, одетые по моде того времени в платья с талией на бедрах женщины в модных шляпках, похожих на колокольчики, и остриженные под «фокстрот». Мистер Питерс, вероятно, встречал гостей в вестибюле или сидел в комнате с надписью «Дирекция», выписывая и проверяя счета. А потом сюда, в этот зал, пришел Димитриос…

К его столику приближался патрон. Это был высокий грузный человек, совершенно лысый, с тем выражением в лице, которое как бы говорило: «Я ко всему привык, меня уже ничем не удивишь».

— Месье желали меня видеть?

— Да. Я хотел у вас узнать, не были ли вы знакомы с месье Жиро. Он тоже был патрон этого заведения, но только десять лет назад.

— Нет, я его не знаю. Я здесь только два года. Простите, зачем вам это нужно?

— Да просто так. Хотелось его повидать.

— Нет, я его не знаю, — повторил патрон и, бросив быстрый взгляд на бокал с пивом, сказал: — Не хотите потанцевать? Правда, придется немножко подождать, потому что еще рано, но зато вы познакомитесь с настоящими красавицами.

— Благодарю, не надо.

Патрон пожал плечами и ушел. Латимер, допив пиво, рассеянно разглядывал публику, стены, как человек, который заскочил сюда, чтобы переждать грозу. Теперь ему действительно хотелось спать, и он пожалел, что поехал. Всему виной, разумеется, мистер Питерс. Своим рассказом он создал такое фантастическое впечатление, что нужна была поездка сюда, чтобы поверить ему. Подозвав официанта, Латимер расплатился и, взяв такси, поехал в отель.

Да, он очень, очень устал. Он подумал, что похож, наверное, на студента, которому дали только день на то, чтобы, прочитав шесть томов контовского «Курса позитивной философии», он завтра сдал экзамен. Нет, дело, пожалуй, обстоит гораздо, гораздо хуже. Ведь студента смущала бы и сбивала с толку невыполнимость задачи, тогда как Латимера мучило еще и чувство неизвестности, в его мозгу все время то вспыхивали, то гасли вопросы, на которые у него не было ответа. А за всем этим, конечно, таился страх. Ведь ему предстояло встретиться с Димитриосом, вором и убийцей, сутенером и торговцем живым товаром, негодяем и шпионом и, наконец, банкиром, с человеком, которого, казалось бы, убрали его сообщники и который как ни в чем не бывало радуется жизни и стрижет миллионы.

Латимер посидел немного в кресле, глядя на черную Сену, на отблеск света, горевшего где-то над Лувром. Он никак не мог выбросить из головы ни признание Дхриса Мохаммеда, ни рассказ Ираны Превеза, ни драму Булича, ни рассказ о том, как бывший упаковщик инжира заработал свои миллионы, отравляя белым порошком Париж. Доподлинно известно, что по его вине и при его участии погибли три человека, а сколько, должно быть, еще безымянных жертв… Да, если существовало воплощение мирового Зла, то им, безусловно, был этот человек.

Но ведь Добро и Зло — это абстракции, созданные барочным сознанием. Для новой теологии характерны понятия Хороший Бизнес и Плохой Бизнес. С этой точки зрения Димитриос — логическое следствие положения вещей, когда на детей, женщин и стариков сбрасывают бомбы, когда людей травят газом. Это логическое следствие той перемены, когда на смену Давиду Микеланджело, бетховенским квартетам и теории Эйнштейна пришли «Бюллетень фондовой биржи» и «Mein Kampf».

Конечно, один человек бессилен против тех, кто сбрасывает на детей бомбы. Он может только проклинать тех, кто это делает, да испытывать чувство сострадания к несчастным, но в том, что касается действий отдельных личностей, можно и должно помешать их стремлению причинять зло людям. Пусть большинство преступников закон не в состоянии потревожить, но ведь Димитриос по крайней мере дважды совершил тяжкое преступление и, значит, в принципе может быть привлечен к суду как и любой голодающий, укравший кусок хлеба.

Если Димитриос в принципе может быть привлечен к суду, то, значит, дело только в том, чтобы составить обвинительное заключение. Мистер Питерс утверждает, что для этого мало фактов. Но так ли это? Рассмотрим же факты: Димитриос — член правления Евразийского кредитного треста, проживающий на вилле в Каннах, хороший знакомый графини, проживающей на авеню Гош, был вместе с нею на горнолыжном курорте в Сент-Антоне; затем он зафрахтовал в июне греческую яхту; кроме того, он гражданин одной из латиноамериканских стран. Неужели этого недостаточно, чтобы идентифицировать этого человека? Даже если имена членов правления банка действительно недоступны, то простого повторения одной и той же фамилии в списках лиц, удовлетворяющих поставленным условиям, было бы вполне достаточно для идентификации Димитриоса.

Значит, дело за списками. Однако, даже убедив турецкую полицию эксгумировать труп Виссера, сможет ли он убедить французскую в том, что человек, одновременно фигурирующий во всех списках, и есть тот самый Димитриос? Ведь этот человек — один из директоров могущественного банка. Для того чтобы оправдать Дрейфуса, потребовалось долгих двенадцать лет. Привлечение Димитриоса к суду, возможно, так никогда и не состоится.

Все тело Латимера налилось тяжестью, и, хотя ему хотелось лечь не раздеваясь, он все-таки разделся.

Лежа в мягкой, удобной постели с закрытыми глазами, он вдруг подумал, что, приняв предложение мистера Питерса, он становится сообщником шантажиста. «Как странно, — подумал он, — это произошло в течение нескольких часов». Но тотчас же внутренний голос сказал ему, что дело совсем не в этом: «Главное — то, что ты боишься Димитриоса». — «Разумеется, боюсь», — ответил он. Ведь если Виссер был убит за шантаж в связи с наркотиками, что ждет его и мистера Питерса, пытающихся шантажировать Димитриоса в связи с убийством двух человек?

Но выбор был уже сделан, и, кроме того, мистер Питерс обещал действовать, соблюдая все предосторожности.

Латимер видел черновик письма, который мистер Питерс собирался отправить Димитриосу. Ему бросилось в глаза: письмо было написано в том же тоне, что и письмо одного шантажиста в его романе. Оно начиналось дружеским упреком, что месье С. К., ныне процветающий банкир и член высшего общества, наверное, уже забыл автора письма, с которым когда-то съел пуд соли и заработал не одну тысячу. Далее выражалось пожелание, чтобы месье С. К. посетил автора письма в таком-то отеле в девять часов вечера в четверг на этой неделе. После заверений в давней и искренней дружбе шла подпись, а затем постскриптум, в котором месье С. К. сообщалось, что автор письма не так давно виделся с одним человеком, который знал их общего друга Виссера и которому не терпится познакомиться лично с месье С. К. Было бы жаль, если бы обстоятельства помешали месье С. К. появиться в указанном месте в четверг вечером.

Димитриос должен был получить письмо в четверг утром. В половине девятого «мистер Петерсен» и «мистер Смит» должны были появиться в отеле, где мистер Питерс предварительно заказал номер. Предполагалось, что Димитриос согласится уплатить требуемую сумму, которую он должен вручить на следующий день вечером. После чего «мистер Петерсен» и «мистер Смит» должны были исчезнуть.

Предосторожность заключалась в том, чтобы исчезнуть, не оставив следов. Мистер Питерс заверил, что это можно сделать без труда.

В четверг же вечером Димитриосу должно быть вручено второе письмо, в котором говорилось, как посланец Димитриоса должен передать деньги в тысячефранковых купюрах. Это должно было произойти в одиннадцать часов вечера на указанном месте дороги, возле кладбища в Нейи. Посланца здесь ждала машина с двумя людьми, выполняющими поручение мистера Питерса. Посланец садился в машину, и она, покружив в пригороде Парижа, чтобы убедиться, что за ней нет слежки, возвращалась на авеню Де ла Рен вблизи Порт де Сен-Клу, где ее поджидали «мистер Петерсен» и «мистер Смит», которым посланец и передавал деньги. Затем люди мистера Питерса отвозили посланца на то же место, где его взяли. В письме ставилось обязательное условие, что посланец — женщина.

Последняя предосторожность несколько удивила Латимера, но мистер Питерс убедил его, что она очень важна, потому что посланцем мог быть сам Димитриос, который легко мог перевербовать людей мистера Питерса, после чего и «мистер Петерсен», и «мистер Смит» получили бы пулю в лоб.

Ну что ж, кажется, действительно все предусмотрено. А все-таки как странно, что после двух месяцев поисков он встретится лицом к лицу с этим страшным человеком, которого хорошо знали Ирана Превеза, Гродек и мистер Питерс. Он подумал, что это похоже на фантастический рассказ об ожившей восковой фигуре.

В щель между шторами пробился первый луч света. Уже рассвет. Он повернулся на бок и тотчас уснул.

Проснулся он от телефонного звонка. Звонил мистер Питерс, который сообщил, что письмо Димитриосу уже отправлено и что ему хотелось бы обсудить вместе кой-какие детали и поэтому он просит мистера Латимера поужинать вместе. Латимеру казалось, что обсуждать уже больше нечего, но он согласился. Пообедав, он пошел в зоопарк. Ужин был очень скучен, и Латимер понял, что это была еще одна предосторожность мистера Питерса, который опасался, что его компаньон, не имевший в этом деле денежного интереса, просто возьмет и сбежит. Два часа Латимер слушал, как мистер Питерс расписывал достоинства трудов Фрэнка Крейна и восхищался романами «Красавица-хромоножка» и «Всего лишь человек».

Сказав, что у него болит голова, он ушел и, приехав к себе в отель, сразу лег в постель. Странно, но на следующее утро у него действительно болела голова, и он подумал, что виной тому бургундское, которым его потчевал мистер Питерс. Но было что-то гораздо неприятнее, и он вдруг вспомнил, что сегодня вечером они встречаются с Димитриосом — ведь тот, быть может, в эти минуты читает первое письмо.

Латимера мучило то, что он в своих книгах бичевал шантажистов, а теперь сам участвует в шантаже. И дело ничуть не менялось оттого, что шантаж был направлен против Димитриоса, — ведь шантаж такое же преступление, как и убийство. Вероятно, Макбет колебался бы, убивать ему или не убивать Дункана, даже если бы знал, что тот закоренелый преступник, а не человек с душой чистой, как у ангела. Но, к несчастью, мистер Питерс прекрасно справился с ролью леди Макбет.

Латимер позавтракал, потом побродил по городу. Мистер Питерс занимался в это утро людьми и машиной. Они договорились встретиться в пятнадцать минут восьмого. День тянулся нудно и бездарно. Чтобы убить время, Латимер вошел в кино.

И вот, выйдя из кино в начале шестого, он вдруг почувствовал, что у него почему-то болит под ложечкой, и он немного задыхается, как будто кто-то ударил его в солнечное сплетение. Он подумал, что, наверное, это последствие бургундского, и зашел в кафе на Елисейских полях, чтобы заглушить эти последствия стаканчиком настойки. Но странно, это ощущение не только сохранилось, но еще и усилилось. И только тогда, когда ему попались две парочки, беззаботно хохотавшие над какой-то шуткой, он вдруг понял, в чем дело. Ему не хотелось идти на встречу с мистером Питерсом, потому что вслед за тем он должен был встретиться с человеком, во взгляде которого мог прочесть лишь холодное и ясное желание убить каждого, кто встанет поперек дороги. Итак, он явно трусил.

Он очень разозлился. Чего тут, собственно, бояться? Да, Димитриос опасный и умный преступник, но ведь не сверхчеловек же в конце концов. Вот и мистер Питерс… Но ведь мистер Питерс одного с ним поля ягода, тогда как он, Латимер, человек с другой планеты. Он должен был немедленно пойти в полицию и рассказать все, как только узнал, что Димитриос жив. Дело принимает теперь настолько опасный поворот, что с ним уже не справится детектив-любитель (он же автор детективных романов), потому что с профессиональным убийцей должны бороться профессионалы. А чего стоит его договор с мистером Питерсом! Он вдруг представил, что его дело слушается в английском суде, и в ушах зазвучали слова судьи:

«Что касается объяснений подсудимого по поводу своих действий, то им просто нельзя доверять. Нам известно, что подсудимый умный человек, бывший преподаватель университета, автор нескольких научных работ. Кроме того, нам известно, что он автор нескольких детективных романов, имевших успех, но, с точки зрения разумного человека, представляющих собою не более чем пищу для незрелых умов. Как бы там ни было, проводимая в этих книгах идея, что все здравомыслящие люди должны помогать полиции в ее борьбе с преступностью, делают их небесполезными. Из объяснений подсудимого получается, что он вступил в сговор с Питерсом не как сообщник шантажиста, а всего лишь как человек, желавший удовлетворить свое любопытство. Если бы это было правдой, то так мог вести себя лишь умственно отсталый ребенок, а не взрослый разумный человек. Прошу также присяжных заседателей обратить внимание на тот факт, что господин обвинитель настаивает на участии обвиняемого в дележе суммы. Поэтому его объяснение мы не можем рассматривать иначе, как попытку уйти от ответственности».

Если дело будет слушаться во французском суде, то речь судьи будет похлеще, — подумал Латимер.

Ужинать ему пока не хотелось, и он пошел по улице в направлении Оперы. Теперь уж ничего не изменишь, — вдруг подумал он, — волей-неволей придется помогать мистеру Питерсу. Почему же, — одернул он себя, — а если пойти в полицию прямо сейчас, сию минуту, то ведь еще многое можно изменить.

Далеко впереди он заметил человека в плаще, очень похожего на полицейского. Латимер ускорил шаг. Возле подъезда, прислонясь к стене, стоял полицейский и покачивал резиновой дубинкой. Латимер спросил его, где находится ближайший участок. Надо было пройти еще три квартала.

Вход в участок загораживали трое разговаривавших между собой полицейских. Они расступились, чтобы пропустить Латимера. К стене была прикреплена табличка, на которой было написано, что по всем вопросам следует обращаться на второй этаж. На второй этаж вела железная лестница. Из комнаты под нею доносились звуки голосов и стук пишущей машинки. Сильно пахло камфорой и не очень сильно, но все же ощутимо, мочой.

Пока Латимер поднимался по лестнице, в нем еще больше утвердилась решимость рассказать все, что он знает. Комната, в которую он вошел, была разделена на две половины деревянной перегородкой, лоснившейся от прикосновения. За перегородкой стоял полицейский и, держа в левой руке маленькое зеркальце, что-то рассматривал у себя во рту.

Латимер соображал, что сказать. Если бы он начал так: «Я знаю убийцу и хотел получить от него деньги, шантажируя его. Но я раскаялся и решил сообщить о нем полиции», — то его бы наверняка приняли за пьяного или сумасшедшего. Видимо, надо было рассказать о том, как он напал на след и что из этого вышло. В этот момент полицейский заметил его и резко повернулся в его сторону.

— Что вам угодно?

— Я желаю видеть месье комиссара!

— Зачем?

— У меня есть для него кое-какая информация.

— Какая информация? — наморщил лоб полицейский. — Нельзя ли поточнее?

— Дело связано с шантажом.

— Вас кто-то шантажирует?

— Нет. Шантажируют другого. Дело очень серьезное и очень сложное.

— Ваше удостоверение личности, пожалуйста.

— У меня его нет. Я прибыл во Францию три недели назад.

— Тогда ваш паспорт.

— Он у меня в отеле.

Чело полицейского разгладилось — челюсти сжались. Все теперь становилось ясно, и можно было действовать согласно строго установленным правилам.

— Это очень серьезно, месье, — сказал он непререкаемым тоном. — Вы это понимаете? Вы англичанин?

— Да.

— Вы должны были знать, месье, что ваши бумаги должны постоянно находиться с вами. Таково требование закона. Случись какое-то уличное происшествие, у вас как у свидетеля потребовали бы бумаги, и, если бы их у вас не оказалось, полицейский мог, во всяком случае пожелай он этого, арестовать вас. Или окажись вы в каком-нибудь заведении, и полиция устроила бы там проверку документов, вы обязательно были бы арестованы. Таков закон, понимаете? Я обязан потребовать от вас, чтобы вы сказали мне свое имя и отель, где сейчас проживаете.

Записав все, что сообщил ему Латимер, полицейский тотчас же схватил телефонную трубку и сказал в нее: «Седьмой». Потом: немного подождав, продиктовал имя и адрес и попросил подтвердить подлинность этих данных. Последовала минутная пауза, наконец, закивав головой, он произнес: «Хорошо, хорошо». Потом, опять подождав, сказал: «Все в порядке» — и положил трубку.

— Все в порядке, — повторил он, — но вам придется явиться с паспортом в комиссариат седьмого округа в течение суток. Вашу жалобу можете изложить там же. И, пожалуйста, запомните, — сказал он, вставая, и постучал карандашом по стойке, — паспорт надо всегда носить с собой. Поскольку вы англичанин, я оставляю это дело без последствий, но, повторяю, вы обязаны явиться в комиссариат седьмого округа. До свиданья, месье, и никогда не забывайте про паспорт.

Он снисходительно кивнул, видимо, гордясь, сознанием выполненного долга.

Латимер был так зол, что еще долго не мог успокоиться. На какого осла он нарвался! Хорош и он, только дураки появляются в полиции без паспорта! А ведь если бы этот осел потребовал рассказать, в чем дело, ему бы не вернуться, и он, возможно, уже сидел бы за решеткой. Ну, да ладно, все пока шито-крыто, и, значит, он по-прежнему сообщник шантажиста.

Странно, но с его совести точно груз свалился. Он старался известить полицию, и не его вина, что ему не удалось привлечь к себе внимание. А ехать на другой конец Парижа за паспортом и ждать приема у комиссара — ну нет, слуга покорный. До встречи с мистером Питерсом оставался еще час. Он не слишком плотно поужинал и вышел на улицу. Несмотря на выпитый кофе с коньяком, неприятное чувство под ложечкой сохранилось. И второй голос не без яда заметил: «Жжешь свои нервы, как на свечке, и притом совершенно задаром».

Мистер Питерс прибыл в кафе на бульваре Осман, опоздав на десять минут. В руках у него был большой, дешевый чемодан. Он двигался решительно и собранно, как хирург во время ответственной операции. Плюхнувшись в кресло, он заказал рюмку ликера.

— Ну как, все в порядке? — спросил Латимер тем наигранным, театральным тоном, каким обычно люди безуспешно пытаются скрыть обуревающую их тревогу и неуверенность.

— Пока что да. Естественно, я еще не получил ответа. Сами сейчас убедимся.

— А что это у вас в чемодане?

— Старые газеты. Когда в отеле появляешься с чемоданом, можно не регистрироваться. Я назначил место встречи в отеле недалеко от метро Ледрю-Роллен. Это очень удобно.

— Мне, кажется, лучше взять такси.

— Разумеется, мы возьмем такси, — сказал мистер Питерс и добавил многозначительно: — Но обратно мы поедем на метро. Почему так лучше, увидите сами.

Отель находился на улочке, пересекавшей авеню Ледрю. Он был двухэтажный и очень грязный. Из комнаты с надписью «Бюро» вышел жующий человек в нарукавниках.

— Я заказал по телефону номер, — сказал мистер Питерс.

— Месье Петерсен?

— Да.

Человек подозрительно разглядывал прибывших.

— Номер очень большой. Пятнадцать франков, если будете жить один, двадцать — вдвоем. За обслуживание берем три франка.

— Сопровождающий меня месье здесь жить не будет.

Человек вернулся в «Бюро» и вышел оттуда, держа в руке ключ от номера. Он взял у мистера Питерса чемодан и повел гостей на второй этаж, и открыв ключом дверь номера, впустил их. Мистер Питерс оглядел номер и кивнул головой.

— Мне это подойдет. Если меня спросит один из моих друзей, проводите его, пожалуйста, сюда.

Человек ушел. Мистер Питерс, очень довольный собой, сел на кровать.

— Довольно сносно, — сказал он, — и очень дешево.

— Да, конечно.

Это была длинная узкая комната со старым ковром на полу, железной кроватью, гардеробом, небольшим столиком, двумя венскими стульями и умывальной раковиной и унитазом за ширмой. Ковер был красный, сильно потертый, и под раковиной в нем зияли две дыры. Выцветшие обои кое-где отстали от стены. Если приглядеться, то на них можно было разглядеть маленькие красные точки. На окне была тяжелая голубая штора.

— До его прихода еще двадцать пять минут, — сказал мистер Питерс, взглянув на часы. — Можно пока расслабиться. Может быть, хотите сесть на кровать?

— Спасибо, мне и здесь хорошо. Полагаю, разговор будете вести вы.

— Думаю, что так будет лучше.

Мистер Питерс достал из кармана пиджака уже известный Латимеру люгер и, проверив, заряжен ли он, сунул его в боковой карман пальто.

Латимер смотрел на него, как, должно быть, смотрит пациент на дантиста. Его слегка подташнивало. У него почему-то вдруг вырвалось:

— Нельзя ли обойтись без этого?

— Думаю, можно, — сказал мистер Питерс тем тоном, каким родитель успокаивает ребенка, — но это необходимая предосторожность. Наверное, все обойдется. Вы напрасно волнуетесь.

В голове у Латимера мелькали кадры какого-то виденного гангстерского фильма.

— А что, если он войдет в номер и сразу начнет стрелять?

— Какой вы нервный! — Мистер Питерс снисходительно улыбнулся. — Ваше писательское воображение погубит вас, мистер Латимер. Димитриос не станет этого делать, потому что человек внизу может запомнить его, когда он войдет сюда. Кроме того, это не его стиль.

— А какой у него стиль?

— Прежде всего, Димитриос очень осторожный человек. Он ничего не предпринимает, не обдумав заранее.

— Для этого у него был целый день.

— Верно, но ведь ему неизвестно, что мы о нем знаем и кому могли сообщить нашу информацию. Все это ему еще надо установить. Предоставьте дело мне, мистер Латимер, я знаю, кто такой Димитриос.

Латимеру очень хотелось сказать, что покойный Виссер, по-видимому, думал так же, но он не сказал этого, а решил задать другой вопрос:

— Вы говорили, что как только вы получите деньги, Димитриос о нас больше никогда не услышит? Вы не подумали, что он, быть может, захочет выследить нас?

— А кого он станет выслеживать? Мистера Петерсена и мистера Смита? Это даже для него очень трудная задача, мистер Латимер.

— Но ведь вас он знает в лицо. Меня он сейчас увидит. Так что под какими бы фамилиями мы потом ни появились, он может узнать нас.

— Но для этого мы должны были бы как-то объявить себя.

— Моя фотография появляется иногда в газетах. Может так случиться, что издатель сочтет нужным поместить мой портрет на суперобложке. Димитриосу может попасться в руки эта книга. От таких странных совпадений никто не застрахован.

— Мне кажется, вы преувеличиваете, — сказал мистер Питерс, пожав плечами, — но раз уж это вас так беспокоит, постарайтесь скрыть от него ваше лицо. Вы носите очки?

— Да, когда читаю.

— Тогда наденьте очки. Наденьте шляпу и поднимите воротник пальто. Сядьте в углу — там темнее.

Мистер Питерс отошел к двери и посмотрел на пересевшего в угол Латимера.

— Ну что ж, это как раз то, что вы хотели. Хотя, по-моему, в этом нет необходимости. И вот теперь, когда мы все обдумали и предусмотрели, вдруг он не придет?

— Вы думаете, что это может случиться? — задал Латимер свой дурацкий вопрос — он все никак не мог прийти в себя.

— Разве угадаешь? — Мистер Питерс опять сел на кровать. — Быть может, он не получил письма. Не исключено, что он вчера уехал из Парижа. Но я уверен, если он получил письмо, то обязательно придет, — Он поглядел на свои часы, — Без пятнадцати девять. Думаю, он уже на подходе.

Они замолчали. Мистер Питерс достал из кармана маленькие ножницы и стал стричь ногти. Тишина была такой глубокой, что единственные звуки — тяжелое дыхание мистера Питерса да слабое звяканье ножниц — только подчеркивали ее. Латимеру показалось, что он слышит, как тикают его наручные часы. Прошла целая вечность, когда он решил посмотреть на них. Было без десяти девять. Он стал думать, о чем бы спросить мистера Питерса. Стал считать параллелограммы на обоях за гардеробом. Теперь ему уже казалось, что он слышит, как тикают часы мистера Питерса. Слышно было, как за стеной кто-то подвинул стул. Он опять взглянул на часы — было без четырех минут девять.

В коридоре под чьей-то ногой скрипнула половица, и звук этот был как выстрел.

Мистер Питерс бросил ножницы и сунул руку в карман.

Латимеру стало трудно дышать, сердце его учащенно билось. Он как завороженный смотрел на дверь.

Раздался негромкий стук. Мистер Питерс встал и, по-прежнему держа правую руку в кармане пальто, пошел к двери и открыл ее.

Латимер видел, как он вглядывался в плохо освещенный коридор и затем пропустил гостя.

В комнату вошел Димитриос.

Глава четырнадцатая

Маска Димитриоса

Форма черепа, цвет глаз и другие особенности достаются человеку по наследству от предков и от него самого совершенно не зависят. Что же касается выражения лица, то им можно распорядиться по собственному усмотрению. Обычно на нем можно прочитать те чувства, которые человек намеренно выставляет напоказ, чтобы их видели окружающие: если он напуган, то старается, чтобы пытливый глаз не обнаружил этого, — например, делает злое лицо, чтобы его боялись; если он чего-то добивается, то придает лицу приветливое выражение, чтобы ему пошли навстречу. Как правило, выражение лица — это ширма, которой прикрыта нагота души. Лишь немногим, например художникам, удается увидеть то, что скрывается за нею. Всем остальным необходимо тщательное расследование поведения и речей индивидуума, чтобы отделить человека от его маски. Многим эта процедура не приносит ничего кроме шока, хотя каждый на своем личном опыте мог бы убедиться в этой двойственности.

Нечто похожее испытал и Латимер, глядя на вошедшего в комнату Димитриоса. Перед ним стоял, держа в руке шляпу, высокий человек с сединой в волосах, одетый в модное пальто, — очевидное воплощение респектабельности и полная противоположность тому, что Латимер знал. Таких, как он, можно часто видеть на дипломатических приемах. И хотя лицо его слегка обрюзгло, лишь тонкий горбатый нос, да взгляд черных глаз чуть-чуть приоткрывали маску. Латимеру показалось, что Димитриос щурится, точно близорук или чем-то озабочен, но неподвижные брови и гладкий без морщин лоб противоречили этому предположению, и, приглядевшись, Латимер понял, что эта иллюзия обязана посадке глаз и выступающим скулам. Лицо было таким бесстрастным и неподвижным, точно оно принадлежало не человеку, а истукану.

Димитриос, не отрываясь, смотрел на Латимера, и лишь когда мистер Питерс закрыл дверь и встал рядом с ним, он повернулся к нему и сказал:

— Представьте меня вашему другу. Мне кажется, я вижу его впервые.

Фраза была вежливой, но наглый тон и хриплый, резкий тембр голоса так подействовали на Латимера, что у него похолодели ноги. Вероятно, Димитриос знал об этом свойстве своего голоса и поэтому говорил очень тихо, и Латимер подумал: так, наверное, гремучая змея, шурша, подползает к своей жертве.

— Это месье Смит, — сказал мистер Питерс. — Что ж вы стоите? Присаживайтесь.

Димитриос не обратил на это внимания.

— Месье Смит! Англичанин. Очевидно, вы знали месье Виссера?

— Я видел его.

— Вот это мы и хотели обсудить с вами, Димитриос, — сказал мистер Питерс.

— Да? — Димитриос сел. — Тогда побыстрей и ближе к делу. У меня сегодня еще одна встреча, и я не могу попусту тратить свое время.

— А вы совсем не изменились, Димитриос, — сказал мистер Питерс, укоризненно покачав головой, — все такой же напористый и недобрый. Вошли, не поздоровавшись и не извинившись. А ведь я был вам когда-то другом. Вы выдали полиции тех, кто вам был так предан. Зачем вы это сделали?

— Очень много лишних слов, — ответил Димитриос. — Что вам от меня нужно?

Мистер Питерс осторожно присел на край кровати.

— Раз уж вы на этом настаиваете, то придется сказать: нам нужны деньги.

В черных глазах Димитриоса зажегся огонек.

— Естественно. А что я получу взамен?

— Наше молчание, Димитриос. Оно дорого стоит.

— Неужели? Сколько?

— По моим скромным подсчетам, миллион франков.

Димитриос закинул ногу на ногу и развалился в кресле.

— И кто же заплатит вам такие деньги?

— Вы, Димитриос. И еще скажете спасибо, что дешево отделались.

Тонкие губы Димитриоса чуть тронула улыбка. Латимер был поражен игрой его лицевых мускулов: должно быть, так улыбается тигр-людоед при виде беззащитной жертвы.

— В таком случае вам придется изложить как можно точнее, что вы имели в виду.

Латимер ясно различил в голосе Димитриоса скрытую угрозу; ему была неприятна самодовольная суетливость мистера Питерса.

— Право, затрудняюсь, с чего начать.

Ответа не последовало, и, подождав несколько секунд, мистер Питерс пожал плечами и продолжил:

— Я думаю, полиции все будет интересно. Взять хоть, к примеру, имя человека, написавшего донос в 1931 году. В полиции, наверное, очень удивятся, узнав, что это один из директоров Евразийского кредитного треста, он же Димитриос Макропулос, поставщик живого товара.

Латимер не мог бы сказать наверное, но ему показалось, что Димитриос слушал мистера Питерса с каким-то нахальным безразличием.

— И вы считаете, что я должен выложить за это миллион франков? Не будьте ребенком, мой дорогой Петерсен.

— Ну что ж, — мистер Питерс улыбнулся, — вы всегда презирали и высмеивали мои взгляды на жизнь. Но молчание по упомянутым мною вопросам представляет для вас определенную ценность, не так ли?

Димитриос несколько секунд молча смотрел на него, потом сказал:

— Может быть, все-таки перейдете к делу, Петерсен? Или вы подготавливаете путь для англичанина? — Он повернул голову и посмотрел на Латимера. — Вы ничего не хотите сказать, мистер Смит? Мне кажется, вы оба чувствуете себя очень неуверенно, не так ли?

— Петерсен выражает мою точку зрения, — промямлил Латимер. Его злило, что мистер Питерс все ходит вокруг да около.

— Итак, можно я продолжу? — спросил мистер Питерс.

— Давайте.

— Югославская полиция также, быть может, проявит к вам интерес, поскольку известный ей месье Талат и…

— Например, я! — Димитриос злобно рассмеялся. — Значит, Гродек заговорил. Вы не получите за это ни су, мой друг. Что еще?

— Афины, год 1922-й. Вам это о чем-нибудь говорит, Димитриос? Не припоминаете, был там такой Таладис? Полиция разыскивала его по обвинению в грабеже и попытке убийства. Смешно, не правда ли?

Мистер Питерс сказал последнюю фразу каким-то мерзким, гнусавым тоном, напомнившим Латимеру сцену в софийском отеле. Димитриос, не мигая, смотрел на своего собеседника. Жгучая ненависть повисла в воздухе и давила Латимеру на мозг. Лишь однажды в детстве он пережил нечто похожее, когда видел на улице драку между двумя мужчинами. Мистер Питерс достал из кармана пальто люгер и, держа его обеими руками, направил на Димитриоса.

— Итак, вам нечего сказать, Димитриос? В таком случае я продолжу. Годом раньше в Смирне вы убили менялу. Как его звали, месье Смит?

— Шолем.

— Конечно, Шолем. Месье Смит проделал это расследование, Димитриос. Неплохая работа, не так ли?

Месье Смит в хороших отношениях с турецкой полицией, можно сказать, она ему доверяет. Вам все еще кажется, что миллион франков слишком дорогая цена?

— Убийца Шолема повешен, — сказал Димитриос, глядя куда-то вниз.

— Неужели это правда, месье Смит? — спросил мистер Питерс, высоко вскинув брови.

— Был повешен негр Дхрис Мохаммед. Перед смертью он сделал заявление, в котором обвинял в убийстве Шолема месье Макропулоса. Ордер на арест был выдан в 1924 году, но полиции хотелось схватить убийцу уже по другой причине — он потом принимал участие в заговоре с целью убить Кемаля Ататюрка.

— Как видите, мы неплохо информированы, Димитриос. Можно, мы продолжим?

Мистер Питерс замолчал. Молчал и Димитриос, смотря куда-то сквозь стену. Лицо по-прежнему бесстрастное, точно окаменевшее. Мистер Питерс кивнул Латимеру:

— Кажется, мы произвели на него впечатление. У меня такое ощущение, что он с нетерпением ждет продолжения.

Опять наступила тревожная пауза.

— Месье Смит сказал, что он видел Виссера. На самом деле он видел его труп в стамбульском морге. Как я уже говорил, он в очень хороших отношениях с турецкой полицией. Турки считали, что это труп преступника, которого звали Димитриос Макропулос. Очень глупо так думать, не правда ли? Но эту ошибку разделял с ними и мистер Смит. К счастью, я сумел доказать ему, что на самом деле, Димитриос жив.

Пауза.

— Вы ничего не хотите сказать? Очень хорошо. Может быть, вам будет интересно знать, как я вас отыскал и узнал, чем вы теперь занимаетесь?

Пауза.

— Нет? Тогда, быть может, вы хотите послушать, как я установил, что вы были в Стамбуле вместе с беднягой Виссером, который потом был убит, или как месье Смит установил, что Виссер и человек, которого он видел в морге, одно и то же лицо?

Пауза.

— Нет? Быть может, вам будет интересно знать, что турецкая полиция с радостью воспримет новость: считавшийся убитым преступник на самом деле жив? То же самое можно сказать и о греческой полиции, которая будет рада наконец-то привлечь к уголовной ответственности беженца из лагеря в Табурии. Мне кажется, вы думаете, нам будет трудно доказать, что вы и Димитриос Макропулос, Таладис, Талат или Ружмон одно и то же лицо. Вы действительно так думаете, Димитриос? Не хотите отвечать? Ну что ж, тогда я скажу, что это совсем нетрудно. Я, например, знаю вас как Макропулоса. Это могут подтвердить также Вернер, Ленотр, Галиндо и Великая герцогиня. Все они живы, и полиция легко найдет каждого, если это потребуется. И каждый будет счастлив узнать, что вас наконец-то повесят. Я напомню, что есть еще экипаж яхты, которую вы зафрахтовали в июне этого года. Он может подтвердить, что Виссер был вместе с вами на яхте. Есть еще консьержка в доме на авеню Ваграм, которой вы известны как месье Ружмон. Так что вряд ли ваше теперешнее солидное положение защитит вас. Итак, вы по-прежнему считаете, что миллион франков слишком дорогая цена за избавление вас от петли?

Мистер Питерс кончил свою речь. Словно не заметив этого, Димитриос смотрел куда-то сквозь стену. Потом очнулся и стал разглядывать свои маленькие руки в перчатках.

— Интересно, почему вы просите только миллион? Неужели это все?

Мистер Питерс мерзко захихикал.

— Вы думаете, что, получив миллион, мы потом пойдем в полицию? Нет, Димитриос, это честная сделка и своего рода жест доброй воли. Вас ведь это не разорит, поэтому не считайте нас алчными людьми.

— Ничего другого мне не пришло бы на ум. Итак, вы считаете, что мне не надо расстраиваться? Эта безумная идея, будто я убил Виссера, ваша или есть кто-нибудь еще, кто ее разделяет?

— Других пока нет. Я хочу, чтобы деньги были доставлены завтра в тысячефранковых купюрах.

— К чему такая спешка?

— Все инструкции находятся в письме, которое вы получите по почте завтра утром. Если вы их нарушите, то мы тотчас же известим о вас полицию. Надеюсь, ясно.

— Куда уж яснее.

Латимер слушал их диалог и думал, что какой-нибудь посторонний наблюдатель, не знакомый ни с тем, ни с другим, вероятно, воспринял бы его как обычный и деловой, но он-то видел, что только направленный на Димитриоса люгер удерживал того от желания броситься на мистера Питерса, и только будущий миллион удерживал мистера Питерса от желания нажать на спусковой крючок.

Димитриос встал и вдруг, повернувшись, обратился к Латимеру:

— Вы такой молчаливый, месье. Мне кажется, вы не совсем понимаете, что теперь ваша жизнь находится в руках вашего друга Петерсена. Ведь стоит ему сообщить мне, кто вы такой и где вас можно найти, как с вами будет покончено.

Мистер Питерс широко улыбнулся, показав вставную челюсть.

— Зачем же мне лишать себя бесценной помощи мистера Смита? Только он один видел Виссера в морге. Не будь его, трудно было бы затянуть петлю на вашей шее, Димитриос.

Димитриос по-прежнему, не отрываясь, смотрел на Латимера, словно не слышал, что сказал мистер Питерс.

— Что же вы молчите, месье Смит?

Латимеру было не по себе от этого пристального взгляда, и он вспомнил слова мадам Превеза, что взгляд Димитриоса похож на взгляд врача, — об этом не могло быть и речи, так мог смотреть только убийца.

— Уверяю вас, — выдавил он из себя, — у мистера Петерсена не могло появиться такого желания, потому что…

— Потому что, — быстро продолжил мистер Питерс, — мы не дураки. Теперь вы можете идти, Димитриос.

Димитриос пошел к двери, но, подойдя к ней, вдруг остановился.

— Ну что еще? — спросил мистер Питерс.

— Хочу задать месье Смиту два вопроса.

— Ну?

— Как был одет тот человек в морге, которого вы считаете Виссером?

— На нем был летний дождевой костюм. Под подкладкой пиджака было зашито удостоверение личности, выданное в Лионе год тому назад, рубашка и нижнее белье были французского производства.

— Как он был убит?

— Ударом ножа в живот. Потом брошен в воду.

— Вы удовлетворены? — улыбнулся мистер Питерс.

Во время наступившей паузы Димитриос смотрел только на одного мистера Питерса.

— Виссер, — процедил он, — был очень жаден. Вы не страдаете этой болезнью, Петерсен?

Мистер Питерс тоже, не отрываясь, смотрел на Димитриоса.

— Я человек скромный и осторожный, — сказал он, — У вас больше нет вопросов? Прекрасно. Инструкции получите завтра утром.

Димитриос вышел, оставив дверь открытой. Мистер Питерс пошел закрыть ее. Постояв с минуту у двери, он очень тихо открыл ее и, махнув рукой Латимеру, мол, сиди на своем месте, — исчез в коридоре. Слышно было, как под ним скрипнула половица. Примерно через минуту он вернулся.

— Ушел, — сказал он, опять садясь на кровать и доставая сигарку. Он закурил и, затянувшись, выдохнул дым, сияя точно новенький шестипенсовик, — Итак, вы видели Димитриоса, о котором вам известно так много. Какое у вас сложилось впечатление?

— Право, не знаю, что сказать. Наверное, знай я о нем поменьше, я не испытывал бы такого отвращения. Да и что можно сказать, если в его взгляде читаешь смертный приговор каждому, кто перешел ему дорогу! А я и не знал, что вы его так сильно ненавидите.

— Поверьте, мистер Латимер, я и сам этому удивился. Да, я никогда не любил его, я не доверял ему. Когда он нас предал, эти чувства еще усилились. Но только сейчас, вот в этой комнате я понял, что ненавижу его так сильно, что готов убить. Если бы я был суеверен, то мог сказать, что дух Виссера вселился в меня.

Он вдруг замолчал. Потом тихо, едва слышно сказал: Salop! — и снова замолчал, опустив голову на грудь. Наконец он поднял ее и, посмотрев на Латимера, вымолвил:

— Мне хочется быть с вами откровенным, мистер Латимер. Признаюсь, вы никогда бы не получили свои полмиллиона.

Он весь напрягся, точно боялся, что Латимер ударит его.

— Я так и думал, — сказал Латимер сухо. — Мне было интересно посмотреть, каким образом вы надуете меня. Наверное, вы бы получили деньги на час раньше того времени, которое сообщили мне. Когда бы я появился, не было бы уже ни вас, ни денег.

Мистер Питерс поморщился, точно сел на кнопку.

— Ваше недоверие мне понятно, правда, оно меня немножко обижает. Впрочем, не мне осуждать вас. Уж если Всемогущий сделал из меня преступника, то я должен принять со смирением выпавшую мне судьбу. Можно мне задать вам один вопрос?

— Конечно.

— Простите, но, может быть, мысль о том, что я могу сговориться с Димитриосом и предать вас, заставила вас отказаться от своей доли?

— Нет, это почему-то не пришло мне в голову.

— Я очень рад, — сказал мистер Питерс торжественно, — мне было бы тяжело сознавать, что вы думаете обо мне плохо. Я знаю, я вам не нравлюсь, но мне было бы неприятно выглядеть в ваших глазах закоренелым негодяем. Поверьте, мне эта мысль тоже не приходила в голову. Теперь вы видите, что за человек Димитриос! Мы оба отрицаем эту мысль, но именно Димитриос заставил нас над ней задуматься. Мне не раз приходилось встречать всякого рода преступников и негодяев, мистер Латимер, но Димитриос нечто единственное в этом роде. Как вы думаете, почему он предположил, что я могу предать вас?

— Я думаю, он использовал старинный принцип: бить каждого противника поодиночке.

— Нет, мистер Латимер, — улыбнулся мистер Питерс, — это слишком просто для Димитриоса. Он, представьте себе, делал вам предложение сообщить ему, где меня можно найти, чтобы, избавившись от меня, уже иметь дело непосредственно с ним.

— Вы думаете, он намекал на то, что может убить вас?

— Совершенно верно. Но ведь вы же не знаете, — продолжал мистер Питерс задумчиво, — ни его настоящего имени, ни адреса.

Он встал и надел шляпу.

— Да, я ненавижу его. Поймите меня правильно. Я давно живу в споре с принципами морали, и все-таки я не дикий зверь, как Димитриос. Я боюсь его, хотя и сделал всевозможные предосторожности. Как только я получу деньги, я сразу же исчезну. Мне бы очень хотелось, чтобы вы, когда я исчезну, выдали его полиции. Я бы на вашем месте непременно это сделал, а уж про Димитриоса и говорить нечего. Но, к сожалению, это невозможно.

— Почему?

— Димитриос, мне кажется, произвел на вас довольно сильное впечатление, — сказал мистер Питерс, как-то странно поглядев на Латимера, — Нет, это было бы слишком опасно. Пришлось бы сказать о миллионе — ведь Димитриос обязательно упомянул бы этот факт. Да, очень жаль. Ну что, уходим? Я оставлю деньги на столе, а чемодан пусть будет за чаевые.

Они молча спустились по лестнице. Когда мистер Питерс постучал в комнату дежурного, чтобы отдать ключ, человек в нарукавниках сразу же сунул ему регистрационный лист, но мистер Питерс, махнув рукой, сказал, что заполнит его, когда вернется.

— За вами никогда не было хвоста? — спросил он, когда они вышли на улицу.

— Никогда, насколько я себя помню.

— Значит, сейчас будет. Полагаю, Димитриос не очень-то надеется выследить, где мы живем, но все-таки нам надо поостеречься — в таких делах он собаку съел,— Он поглядел назад. — Так и есть. Не оглядывайтесь, мистер Латимер. Видите, стоит человек в сером плаще и черной шляпе.

То неприятное ощущение в желудке, которое полностью прошло, когда ушел Димитриос, появилось вновь.

— Что же теперь делать?

— Идти к метро, как и договорились.

— А что это даст?

— Сейчас увидите.

До метро Ледрю-Роллен было каких-нибудь сто метров. Латимер с трудом передвигал ноги — мышцы напряглись и стали как деревянные. Ему очень хотелось бежать.

— Не оглядывайтесь, — повторил мистер Питерс.

Они спускались теперь вниз по ступенькам.

— Держитесь ко мне поближе, поплотнее, — сказал мистер Питерс.

Он купил два билета второго класса, и они зашагали по туннелю, ведущему к поездам.

Туннель был очень длинный. Когда Латимер проходил через турникет, его будто кто толкнул, и он оглянулся — за ними метрах в десяти шел невзрачный молодой человек в сером плаще. Вдруг туннель разделился на два: налево была надпись «Шарантон», направо — «Балар». Мистер Питерс остановился.

— Самое время здесь оторваться, — сказал он и, скосив глаза, посмотрел назад, — Так и есть, он тоже выжидает. Говорите, пожалуйста, потише, мистер Латимер, мне надо послушать.

— Послушать? Что?

— Поезда. Я сегодня провел здесь целый час.

— Для чего? Ничего не понимаю…

Мистер Питерс схватил его за руку и прислушался. Слышен был звук приближающегося поезда.

— Значит, «Балар», — пробормотал мистер Питерс, — Идемте. Держитесь теснее ко мне и, пожалуйста, не бегите.

Они повернули направо. Шум поезда стал громче. Туннель вдруг сделал крутой поворот. Впереди были видны автоматически открывающиеся дверцы.

— Быстрее! — крикнул мистер Питерс.

Голова поезда уже показалась из туннеля. Дверца начала медленно сдвигаться в сторону, и Латимер протиснулся вперед, к выходу на платформу. Вслед за ним и мистер Питерс успел протолкнуть свое грузное тело. Они слышали топот бегущих ног и, оглянувшись, увидели перед захлопнувшимися дверцами молодого человека в сером плаще, красного от гнева. Он махал им кулаками. Когда они уже сели в вагон, у Латимера еще долго учащенно билось сердце.

— Великолепно! — сказал мистер Питерс, отдуваясь. — Теперь вам понятно, что я имел в виду, мистер Латимер?

— Вы здорово это придумали.

Шум поезда мешал разговору, и они молчали. Именно сейчас Латимеру вдруг стало ясно, что имел в виду полковник Хаки, когда сказал, что история никогда не кончится. Если бы Димитриосу удалось подкупить мистера Питерса, то погиб бы рассказчик, а Димитриос продолжал бы жить и, быть может, дожил до преклонных лет. Ну что же, он зарабатывает на жизнь тем, что пишет детективные романы, а в них всегда есть начало, середина и конец. В них всегда есть труп, расследование и возмездие. От него, как автора, требуется, чтобы он показал, как находят следы преступления, как торжествует справедливость и как пышно цветет зеленое дерево жизни. И пусть читатель останется в полном неведении относительно таких фигур, как Димитриос, и относительно таких учреждений, как Европейский кредитный трест. Ведь детективы прекрасно помогают убить время.

Мистер Питерс коснулся его руки — им надо было выходить. Выйдя на станции Порт д’Орлеан, они пересели на другую линию и доехали до остановки Сан-Пласид. Когда они уже шли по Рю де Ренн, мистер Питерс стал что-то тихо напевать. Они проходили мимо кафе. Мистер Питерс остановился и сказал:

— Может быть, зайдем, выпьем по чашечке кофе?

— Спасибо, но мне не хочется. Вы написали письмо Димитриосу?

Мистер Питерс похлопал себя по груди.

— Написал. Встреча назначена на одиннадцать часов вечера на углу авеню Де ла Рен и бульвара Жана Жореса. Может быть, придете посмотреть, или вы завтра утром уезжаете?

Он заторопился, видимо боясь, что Латимер прервет его:

— Мне так жаль, что вы меня покидаете. Вы такой симпатичный, с вами было так приятно, несмотря ни на что, работать, и притом так прибыльно. — Он вздохнул. — Я очень виноват перед вами, мистер Латимер, потому что ваше старание и терпение останутся без всякого вознаграждения. — Он вдруг заволновался. — Не могли бы вы принять от меня тысячу франков? По крайней мере оплатите свои расходы!

— Нет, спасибо, не надо.

— Ну что ж, я так и думал. Позвольте мне хотя бы угостить вас стаканом вина. Да-да, надо это дело спрыснуть! Именно так. Не могу же я отпустить вас, так ничего для вас и не сделав. Давайте получим деньги вместе. Я думаю, вам будет приятно видеть, как мы выпотрошим миллиончик из этой свиньи. А потом мы с вами отпразднуем это событие. Ну что скажете?

Они остановились как раз перед входом в тупик.

— Мне кажется, — сказал Латимер, глядя прямо в слезящиеся глаза мистера Питерса, — вы не хотите отпускать меня потому, что боитесь, как бы Димитриос, убедившись, что вы остались одни, не посчитал бы все блефом. Я вам нужен как гарантия, что деньги попадут к вам в карман.

— Мистер Латимер, — сказал мистер Питерс горько и почему-то закрыл глаза, — мне кажется, что ваша речь…

— Ну хорошо, я остаюсь, — перебил его Латимер. В конце концов одним днем больше, одним меньше. — Но только при одном условии: вы угощаете меня настоящим французским шампанским розлива 1919 или 1920 года. Думаю, — добавил он мстительно, — бутылка обойдется вам не меньше чем в сто франков.

— Это я вам гарантирую, — сказал мистер Питерс и улыбнулся, очень довольный собой.

Глава пятнадцатая

Странный город

В половине одиннадцатого мистер Питерс и Латимер появились на углу авеню Де ла Рен и бульвара Жана Жореса. Ночь была холодная, начал накрапывать дождь. Пришлось укрыться в подворотне дома на авеню Де ла Рен.

— Как думаете, они скоро появятся? — спросил Латимер.

— Часов в одиннадцать. Надо дождаться посланцев, потом посмотреть, нет ли за ними хвоста, и если нет, то ехать сюда. Я дал им на это полчаса. Наберитесь терпения. Машина — обычный «рено».

Они молчали. Мистер Питерс вздрагивал всякий раз, как на дороге появлялся «рено», идущий со стороны Нейи. Дождь пошел сильнее. Вода с улицы стекала в подворотню — около их ног образовалась лужа. «Не схватить бы простуду», — подумал Латимер и пожалел, что не остался дома. Он уже купил билет на завтра. Впереди у него было три дня путешествия в мягком вагоне Восточного экспресса — нехорошо, если он разболеется. Надо будет принять таблетку аспирина, когда вернется.

Для ушедшего в себя Латимера было полной неожиданностью хрипло прозвучавшее: «Внимание!»

— Едут?

— Да.

Мимо них проехала большая машина. Водитель притормозил, словно раздумывая, останавливаться ему или нет. Капли дождя ярко блестели в свете автомобильных фар. Наконец машина остановилась. Виден был силуэт человека, сидящего за рулем. Задние стекла были зашторены, так что нельзя было рассмотреть, кто еще в машине.

— Подождите меня здесь, пожалуйста, — сказал мистер Питерс и, сунув руку в карман пальто, пошел к машине.

— Порядок? — услышал Латимер вопрос мистера Питерса и спустя секунду «да» водителя.

Мистер Питерс открыл заднюю дверцу и наклонился вперед. Он тотчас выпрямился — в левой руке его был сверток.

— До встречи, — услышал Латимер.

— Все в порядке? — спросил он, когда мистер Питерс вернулся.

— Видимо, да. Зажгите спичку, пожалуйста.

Латимер подчинился. Мистер Питерс разорвал голубую обертку на углу свертка, напоминавшего книгу большого формата, и в свете спички стали видны пачки тысячефранковых бумажек.

— Чудесно! — выдохнул мистер Питерс.

— Будете пересчитывать?

— С удовольствием занялся бы этим, — на полном серьезе заявил мистер Питерс, — но придется отложить до дома.

Запихав сверток в левый карман, он вышел из подворотни и поднял правую руку — машина тотчас снялась с места и, сделав широкий круг, помчалась обратно.

— Замечательная красавица, — сказал мистер Питерс, улыбаясь, — Интересно, кто она. Конечно, миллион лучше. Ну а теперь, мистер Латимер, едем, я угощу вас вашим любимым шампанским. Вы его вполне заслужили.

Они поймали такси у Порт де Сен-Клу, и всю дорогу мистер Питерс распространялся о своем успехе, о своих планах и взглядах:

— Когда имеешь дело с людьми типа Димитриоса, необходимы лишь два фактора: твердость и предусмотрительность. Мы изложили ему суть дела и, когда он понял, что ему не вывернуться, согласился на все наши требования. Миллион франков — это же прекрасно! Конечно, два миллиона было бы еще лучше. Но, как известно, жадность до добра не доводит. Наверное, он думает, что мы, как и Виссер, опять потребуем от него денег, и тогда он уберет нас. Это его ошибка. Зато я горжусь собой и своим успехом. В некотором смысле бедняга Виссер отомщен. Кое-кто думает, что Всемогущий забыл о нас, своих детях. Но только в такие минуты, как эта, понимаешь, что это мы забыли Его. Да, я страдал. И вот, наконец, награда за мои страдания. — Он похлопал себя по карману. — Приятно все-таки сознавать, что мы провели Димитриоса. Как жаль, что нельзя посмотреть на его лицо!

— Вы покидаете Париж?

— По-видимому, да. Мне хочется побывать в Латинской Америке. Нет, я не собираюсь посещать свою новую родину. Я вообще поставил себе условие никогда не пересекать границы этой страны. Это очень жестокое условие, потому что мне все-таки хотелось бы посмотреть на приютившую меня страну. Но условие это нерушимо, и, кроме того, гражданину Мира, каким являюсь я, все равно где жить. Скоро я буду совсем старый, так что пора подумать о покое. Куплю себе где-нибудь поместье и буду доживать свой век. Ну а вы еще молодой человек, мистер Латимер. У вас совсем другое ощущение времени. А таким, как я, кажется, что путешествие подходит к концу — поезд приближается к неизвестному, странному городу; уже поздно, холодно, на дворе ночь, и так не хочется покидать тепло вагона, так хочется, чтобы путешествие не кончалось.

— Но ведь ваша философия дает на это ответ, не так ли?

— Философия, — сказал мистер Питерс авторитетно, — может объяснить только то, что уже случилось. Один лишь Всемогущий знает, что может произойти в будущем. Мы всего лишь люди. Как может наш бедный разум постичь бесконечность? Солнце находится от нас на расстоянии ста пятидесяти миллионов километров. Вдумайтесь только в это! Мы всего лишь пыль, не имеющая никакого значения. А что собой представляет миллион франков? Чепуха! Безусловно, это полезно, и все-таки это чепуха. Неужели всемогущий станет заниматься такими пустяками? Подумаем о тайне, окружающей нас. Например, о звездах. Миллионы звезд смотрят на нас. Это замечательно.

Он все еще продолжал говорить о звездах, когда такси пересекло Рю Лекурб и свернуло на бульвар Монпарнас.

— Да, мы не представляем собой ничего интересного. Мы ведем борьбу за существование точно так же, как муравьи. И все-таки, будь у меня возможность прожить свою жизнь еще раз, я прожил бы ее точно так же. Да, в моей жизни были неприятные моменты, и по воле Всемогущего я делал некрасивые вещи, но мне все-таки удалось сколотить немного денег, и я теперь сам себе хозяин, а немногие люди моего возраста могут этим похвастать.

Такси свернуло на Рю де Ренн.

— Мы уже почти дома. Сейчас я угощу вас шампанским. Оно, как и договаривались, очень дорогое. Приятно иногда потешить себя роскошью, чтобы затем вернуться к простоте.

Такси остановилось.

— Не правда ли, это очень странно, мистер Латимер? У меня, оказывается, нет мелочи. Расплатитесь, пожалуйста. Я думаю, — сказал мистер Питерс, когда они подошли к дому, где он жил, — перед отъездом мне надо продать эти дома. В конце концов любая собственность должна приносить доход.

— Вероятно, покупатель на них не скоро найдется? Согласитесь, вид отсюда довольно скучный.

— Ну, из окон смотреть ведь совсем не обязательно. Если их отремонтировать, то получатся прекрасные жилые дома.

Они начали подниматься по лестнице. На площадке второго этажа мистер Питерс остановился, чтобы перевести дух, и достал из кармана ключи. Потом они опять пошли вверх.

Мистер Питерс открыл ключом дверь, включил свет и сразу прошел к большому дивану. Достав из кармана сверток, он развязал бечевку и вытащил из пачки десятка два банкнот. Он держал их в руке, словно веер, и улыбался, как мальчишка, которому дали на мороженое.

— Вот он, миллион, перед вами! Вы когда-нибудь видели столько денег? Это же пять тысяч фунтов на ваши деньги! — Он встал. — Но давайте начнем праздновать наш успех. Раздевайтесь, а я пойду принесу шампанское. Думаю, оно вам понравится. Льда, конечно, нет, но я поставил его в ведро с холодной водой — мне кажется, оно не успело нагреться.

Он пошел к занавесу. Латимер отвернулся, чтобы снять пальто, а когда повернулся, то увидел, что мистер Питерс, как вкопанный, стоит перед занавесом.

У Латимера было такое ощущение, что вся его кровь отхлынула куда-то вниз, к ногам, и его мозг стал удивительно пустым и легким. В то же время грудную клетку опоясал стальной обруч, который нестерпимо сжимал сердце и легкие. Он думал, что закричит, но у него пропал голос, и он только бессмысленно таращил глаза.

Мистер Питерс, все так же стоя спиной к Латимеру, поднял руки, и из-за занавеса вышел Димитриос с револьвером в руке.

Димитриос сделал шаг вперед и чуть в сторону так, чтобы держать одновременно под прицелом и Латимера, и мистера Питерса. Латимер уронил на пол пальто и поднял руки.

— Мне кажется, — сказал Димитриос, презрительно сдвинув брови, — вы не очень-то рады видеть меня здесь, Петерсен. Или, быть может, вам больше нравится Кель?

Мистер Питерс молчал. Латимер видел, как у него ходит вверх-вниз кадык, словно он пытается что-то проглотить и никак не может.

Глаза Димитриоса остановились теперь на Латимере.

— Я рад, что англичанин тоже здесь оказался. А то бы мне пришлось заставить вас, Петерсен, назвать его имя и адрес. Итак, месье Смит, который так старался скрыть свое лицо, теперь весь как на ладони. Вместе со своим компаньоном Петерсеном. Я всегда говорил вам, Петерсен, что вас погубит хитроумие. Помните, вы привезли гроб из Салоников? Вам бы следовало знать, что хитроумие не может заменить ум. И вы могли думать, что сможете обмануть меня? — Он презрительно усмехнулся, — Бедняга Димитриос будет думать, что я, Петерсен, как всякий шантажист, обязательно вернусь, чтобы еще попросить денег. Я, хитрый Петерсен, постараюсь убедить его в этом, но на самом деле это будет чистой воды блеф, а я, хитрый Петерсен, поступлю совсем наоборот — получу деньги и исчезну. Бедняга Димитриос так непроходимо глуп, что не сможет догадаться, что купивший эти три развалюхи Кель — на них и через сто лет вряд ли найдется покупатель, — не кто иной, как хитроумный Петерсен. Только такому дураку, как вы, Петерсен, не было известно, что эти дома пустовали в течение нескольких лет до того, как я купил их на ваше имя.

Он вдруг замолчал, и Латимер заметил, что он прищурился и на его желтом лице выступили желваки. Латимер знал, что сейчас он выстрелит. Его сердце билось так сильно, что ему казалось, его слышно в другом конце комнаты.

— Бросьте деньги, Петерсен! — приказал Димитриос.

Сверток упал на пол, и банкноты веером покрыли ковер.

Димитриос поднял пистолет.

Казалось, только теперь мистер Питерс понял: происходит что-то непоправимое, что-то совершенно невозможное, потому что закричал:

— Нет! Нет! Вы должны…

Димитриос выстрелил, потом выстрелил еще раз, и Латимер услышал отвратительный звук вошедшей в тело пули.

Мистер Питерс издал звук, похожий не то на икоту, не то на отрыжку; колени его подогнулись, и он упал лицом вперед.

— Теперь вы, — сказал Димитриос, обращаясь к Латимеру.

И в этот момент Латимер прыгнул. Конечно, прыжок был вызван неискоренимой жаждой жить, но ни за что на свете он не смог бы объяснить, почему прыгнул вперед, на направленный на него револьвер Димитриоса. Жизнь ему спас свернутый ковер, за который он запнулся. Он упал на пол, и потому пуля прошла у него над головой. Выхлопные газы опалили его шевелюру, он на какую-то долю секунды потерял рассудок, но остался жив.

И когда Латимер понял это в ту же самую секунду он бросился на Димитриоса. Он схватил его за горло, и они повалились на пол. Димитриос тоже пытался душить его, но, как человек опытный, ударив Латимера коленом в живот, откатился в сторону. Пистолет лежал теперь на полу, и задыхающийся Латимер, видя, как Димитриос ползет к нему, схватил стоявший на низеньком деревянном столике медный марокканский поднос и метнул его обеими руками в Димитриоса. Поднос попал Димитриосу в голову, но тот продолжал ползти к револьверу, и тогда Латимер со всей силой обрушил на него деревянный столик. Столик ударил Димитриоса по плечу и по шее, и он упал ничком на пол. Латимер, вскочив с пола, схватил револьвер и, прислонясь к стене, хватал ртом воздух, держа палец на спусковом крючке.

Димитриос, бледный, как бумага, поднялся с пола и шагнул к Латимеру.

— Еще один шаг, и я стреляю, — сказал Латимер, поднимая пистолет.

Димитриос остановился. Он не сводил глаз с Латимера. Его волосы были растрепаны, шарф вылез из-под пальто и болтался на шее, и все-таки он был страшен. Дыхание вроде бы возвращалось в Латимеру, но колени по-прежнему дрожали, в ушах что-то гудело и звенело, и он боялся, что его сейчас стошнит. Самое ужасное было то, что он не знал, как ему теперь поступить.

— Еще один шаг, и я стреляю, — повторил он.

Он видел, как взгляд Димитриоса упал на рассыпанные по полу банкноты и потом остановился на нем. — Что собираетесь делать? — сказал он внезапно. — Если придет полиция, и вы, и я окажемся в дурацком положении. Если вы убьете меня, то получите миллион, а если отпустите, то еще один. А это для вас гораздо лучше.

Латимер его почти не слушал. Краем глаза он вдруг увидел, что мистер Питерс, каким-то образом доползший за это время до дивана, где лежало его пальто, сидел теперь, прислонясь спиной к дивану и закрыв глаза. Он со свистом дышал ртом, в горле его что-то булькало. Одна из пуль вырвала у него кусок мяса из шеи, и из раны на грудь обильно текла кровь. Другая пуля пробила ему грудь, и поверх пиджака расплылось небольшое пятно ярко-пурпурного цвета. Губы его начали двигаться — он, видимо, хотел что-то сказать.

Держа Димитриоса на прицеле, Латимер приблизился к мистеру Питерсу.

— Как вы себя чувствуете?

Уже произнеся эту фразу, Латимер вдруг осознал всю ее глупость. Он мучительно пытался собраться с мыслями. Была стрельба, мистер Питерс ранен, он…

— Пистолет, — еле слышно пробормотал мистер Питерс, — дайте мне мой пистолет. В пальто.

Губы его продолжали двигаться, но уже ничего не было слышно. Латимер начал рыться левой рукой в карманах пальто мистера Питерса. Димитриос наблюдал за ними, отвратительно улыбаясь. Наконец Латимер достал пистолет и передал его мистеру Питерсу. Тот схватил его обеими руками, и тотчас послышался щелчок — он снял предохранитель.

— Теперь, — пробормотал он, — идите в полицию.

— Не может быть, чтобы никто не слышал выстрелы, — сказал Латимер мягко, — полиция сейчас придет.

— Ей нас не найти, — прошептал мистер Питерс. — Ступайте.

Латимер не знал, что делать. Скорее всего мистер Питерс прав: дома эти зажаты между глухих стен, и выстрелы мог услышать только человек, случайно оказавшийся в этот момент у входа в тупик.

— Хорошо, — сказал он. — Где тут телефон?

— Нет телефона.

— Но…

Что же все-таки делать? Ведь пока найдешь полицейского, пройдет минут двадцать. Как быть с раненым? Как быть с Димитриосом? По крайней мере ясно, что надо немедленно найти доктора. Да и Димитриоса нужно как можно скорее посадить под замок. Наверное, его мысли передались Димитриосу. Он, не отрываясь, смотрел теперь на люгер, который мистер Питерс положил на согнутую коленку. Кровь из раны на шее заливала ему грудь.

— Хорошо. Я сейчас приду.

Латимер пошел к двери.

— Минуточку, месье. — Этот хриплый голос заставил его остановиться.

— Ну что еще?

— Если вы уйдете, он убьет меня. Неужели это неясно? Вы принимаете мое предложение?

Латимер шагнул к двери.

— Он, конечно, будет стрелять, если вы выкинете какой-нибудь трюк, — Латимер оглянулся на скорчившегося над своим люгером мистера Питерса, — Я сейчас приведу полицию. Не стреляйте, пока я не приду, мистер Питерс.

И в этот момент Димитриос захохотал. Латимер невольно обернулся, чтобы посмотреть на него.

— Приберегите смех для палача, — вырвалось у него. — Это вам очень поможет.

— Поневоле подумаешь, — сказал Димитриос, — что глупость всесильна. Всегда побеждает глупость — либо твоя собственная, либо твоих противников. — В лице его что-то дрогнуло, — Пять миллионов! — хрипло прокричал он, — Неужели этого мало? Неужели вам хочется, чтобы эта падаль пристрелила меня?

На одно только мгновение закрался соблазн в душу Латимера, и тотчас он похолодел от мысли, сколько уже людей поплатилось за их договоры с Димитриосом. Димитриос что-то прокричал, но Латимер уже не слышал — он опрометью бросился вниз по лестнице.

Он был на площадке второго этажа, когда услышал выстрелы. Три прозвучали один за другим, четвертый — после небольшой паузы. Он побежал, задыхаясь, боясь, что умрет от сердечного приступа, вверх по лестнице. Вспоминая потом, много дней спустя, все, что произошло, он поймал себя на том, что боялся за мистера Питерса.

Димитриос лежал на полу — его тело сотрясала последняя судорога. Двумя пулями мистер Питерс повалил его на пол и, промахнувшись в третий раз, снес ему темя последней, четвертой пулей.

Люгер валялся на полу, а мистер Питерс, положив голову на край дивана, то открывал, то закрывал рот, точно рыба, выброшенная на берег. Он вдруг захлебнулся, и кровь хлынула у него изо рта.

Латимер зачем-то заглянул за занавес. Он не знал, зачем пришел сюда. Итак, Димитриос убит. Мистер Питерс при смерти. Тяжелораненые просят пить, вот и раковина. Надо дать ему попить. Латимер взял стоявший на полочке стакан и наполнил его, потом вернулся в комнату.

Мистер Питерс не двигался. Его глаза и рот были широко открыты. Латимер встал на колени и поднес стакан к его губам. Вода стекла ему на грудь. Он взял его за руку — пульса уже не было.

Латимер встал с колен и только сейчас заметил, что руки у него в крови. Он прошел за занавес и тщательно вымыл руки, вытерев их висевшим на гвозде грязным полотенцем.

Конечно, надо немедленно вызвать полицию. Но что сказать, когда спросят, как он здесь оказался? Допустим, он скажет, что проходил по улице и услышал выстрелы в тупике. А если кто-нибудь видел его вместе с мистером Питерсом? Есть еще таксист, который привез их сюда. А как объяснить снятый Димитриосом с текущего счета миллион? Так вопрос за вопросом — он сам окажется подозреваемым.

И вдруг мысли его прояснились. Все очень просто: надо как можно скорее уйти отсюда и замести все следы. Он достал из кармана пистолет Димитриоса и, надев перчатки, тщательно вытер его своим носовым платком. Сцепив зубы, вернулся в комнату, опустившись на колени, взял правую руку Димитриоса и прижал его пальцы к рукоятке и спусковому крючку. Потом бросил пистолет рядом с трупом.

Он смотрел на тысячефранковые бумажки, разбросанные по полу, и подумал, кто хозяин этих денег: Димитриос или мистер Питерс? Но ведь это неверно. Разве не принадлежат эти деньги Шолему? Здесь есть деньги, которые взяты обманом у мадам Превеза, и деньги, которыми было оплачено убийство Стамболийского. Здесь же деньги Булича и деньги, вырученные от продажи живого товара и наркотиков. Чьи же в таком случае эти деньги? Только не его, и пусть полиция сама решает. Ей будет над чем подумать.

Теперь стакан воды. Надо вымыть его и вытереть. Хорошо. Не забыл ли он чего еще? Ну, конечно. Надо вытереть отпечатки пальцев на подносе и столе. Так, что сделано. Что еще? Отпечатки на дверной ручке. Так, и это сделано. Теперь опять стакан. Когда он ставил стакан на полку, он обратил внимание на ведро с водой и плававшие в нем бутылки шампанского розлива 1921 года.

На Рю де Ренн не было ни одного прохожего, так что никто не видел, как он вышел из тупика Восьми ангелов.

Латимер зашел в первое попавшееся кафе и попросил принести ему рюмку коньяку. Его била мелкая нервная дрожь. Надо как-то известить полицию. Он представил, как трупы разлагаются в этой комнате, — ведь может пройти месяц, а то и больше, прежде чем их обнаружат. Что же делать? Послать анонимное письмо. Нет, это слишком опасно — полиция сразу предположит, что в этом деле замешан кто-то третий. Но ведь главное, чтобы полиция там появилась, — причины можно не объяснять.

Он попросил принести ему вечернюю газету и впился глазами в отдел происшествий. Две заметки подходили для его цели. В первой говорилось о том, что неизвестные похитили несколько дорогих шуб из мехового магазина на авеню де ла Републик; во второй — как грабители, разбив стекло в ювелирном магазине на авеню де Клиши, похитили несколько дорогих колец.

Латимер решил остановиться на первой. Он сказал официанту, что ему надо написать письмо, и попросил принести все необходимое и еще одну рюмку коньяку. Выпив залпом коньяк, он надел перчатки и тщательно осмотрел лист почтовой бумаги — на нем не было никаких знаков, обычный лист дешевой бумаги. Достав свою ручку, он написал одними прописными буквами точно поперек листа: ПОСМОТРИТЕ У КЕЛЯ — ТУПИК ВОСЬМИ АНГЕЛОВ, 3. Потом вырвал из газеты заметку об ограблении мехового магазина и, сложив письмо и заметку вместе, сунул их в конверт. Прописными же буквами написал на конверте адрес: КОМИССАРИАТ ПОЛИЦИИ СЕДЬМОГО ОКРУГА. Выйдя из кафе, он купил в табачном киоске почтовую марку и бросил письмо в ближайший почтовый ящик.

Когда Латимер пришел к себе в номер, был уже второй час ночи. Он разделся и лег в постель. Сна, конечно, не было. И тут его желудок не выдержал, его стошнило. Он забылся тяжелым сном часа в четыре утра.

Спустя два дня в трех утренних парижских газетах появилось сообщение о том, что в одном из домов вблизи Рю де Ренн найдены трупы гражданина одной латиноамериканской республики Фредерика Петерсена и человека, личность которого пока не установлена. Полагают, что оба погибли в перестрелке, последовавшей за ссорой из-за денег. Значительная сумма денег была обнаружена в комнате, где найдены трупы. Больше пресса не возвращалась к этому событию, потому что начался очередной международный кризис и одновременно в пригороде Парижа было совершено зверское убийство: человека зарубили топором.

Латимер узнал об этом спустя несколько дней из газеты, купленной на станции.

В тот день он вышел из отеля в девять часов утра, чтобы отправиться на вокзал, где его ждал мягкий вагон Восточного экспресса. Портье подал ему письмо, полученное с утренней почтой. Болгарская марка и софийский штемпель говорили о том, что письмо от Марукакиса. Он сунул его в карман — сейчас ему было не до этого. Он решил прочитать письмо, когда день уже клонился к вечеру и поезд бежал среди холмов Бельфора. Вот что писал Марукакис:

«Дорогой друг!

Не знаю, как мне благодарить вас за ваше удивительное письмо. Думаю, вы на меня не обидитесь, если я признаюсь, что сомневался в ваших способностях, необходимых для достижения поставленной вами цели. Кроме того, с тех пор прошли уже годы, а время бесследно стирает как мудрость, так и глупость. Я с нетерпением жду встречи, чтобы послушать подробный рассказ о белградской глупости, которую вы раскопали в Женеве.

Мне удалось навести дополнительные справки о Евразийском кредитном тресте. Я думаю, они вам будут интересны.

Вам, быть может, известно, что отношения между Болгарией и Югославией ухудшаются с каждым днем. Я хорошо понимаю тревожное состояние сербов — стратегическое положение Югославии из рук вон плохо. Если Германия и ее вассал Венгрия нападут на Югославию с севера, Италия — с юга, из оккупированной Албании, и с запада, с моря, а Болгария — с востока, страна окажется в кольце врагов. Единственная надежда, что русские ударят из Буковины во фланг немцам и венграм. Но самое-то интересное: Югославия не представляла и не представляет никакой угрозы для Болгарии. Это совершенно абсурдная идея, которую, однако, вот уже три месяца твердит пропаганда.

Все это было бы смешно, если бы не было так опасно. Мне-то хорошо известно, как это делается. Пропагандистские фразы всегда только прелюдия. Обычно стоящие у власти рассуждают так: если ложь не подкреплена фактами, значит, надо, чтобы эти факты были.

И вот две недели тому назад на границе с Югославией происходит пограничный инцидент. По болгарским крестьянам с югославской стороны произведен ружейный залп: один человек убит, несколько ранено. Естественно, полагают, что это сделали югославские пограничники. Вся пресса, конечно, негодует. А неделю тому назад правительство объявило, что купило у Бельгии несколько зенитных орудий для укрепления противовоздушной обороны западной границы. Правительство получило для этой цели заем у Евразийского кредитного треста.

Вчера я получил интереснейшее сообщение.

В результате проделанного югославскими властями расследования установлено, что четверо стрелявших не имеют никакого отношения к погранвойскам, более того, они не являются даже гражданами Югославии. Все они иностранцы, причем двое из них отбывали тюремное заключение в Польше за террористическую деятельность. Они сознались, что были подкуплены человеком, о котором им известно только то, что он приехал из Парижа.

Я, разумеется, передал это сообщение в Париж. Буквально через час я получил от шефа распоряжение разослать всем нашим абонентам опровержение этого сообщения. Изумительно, не правда ли? Видимо, директорам Евразийского кредитного треста оно явно пришлось не по вкусу.

Что касается вашего Димитриоса, то я, право, не знаю, что сказать.

Какой-то драматург сказал, что не всякую жизненную ситуацию можно представить на сцене, а лишь только такую, в которой публика легко может разобраться: проникнуться симпатией или, наоборот, антипатией, пережить чувство отвращения или негодования и обязательно сделать какие-то выводы, хотя бы и самые горькие. У меня, во всяком случае, Димитриос симпатий не вызывает. Мне бы очень хотелось, чтобы его жизнь оборвалась также грубо и жестоко, как он это делал по отношению к другим. Но ведь это всего лишь мое пожелание. Я пытался понять его, но мне мешает отвращение. По-видимому, он представляет особый вид преступника, сформировавшегося при весьма специфических условиях. Я затрудняюсь их перечислить, но ясно по крайней мере одно: такие, как он, появляются тогда, когда хаос и анархия выступают под маской порядка и культуры.

Как помешать появлению таких типов? Но я чувствую, что вы уже начали зевать, и мне не хочется, чтобы вы обиделись и не ответили на мое письмо. Напротив, мне очень хочется, чтобы вы написали мне, чем вы занимались в Париже, не познакомились ли вы там с каким-нибудь новым Буличем или Превеза, но больше всего мне хочется увидеть вас опять в Софии. Судя по всему, война будет еще не скоро, поэтому вы сможете прекрасно покататься на лыжах. В январе у нас разгар горнолыжного сезона. Я буду ждать вас с нетерпением.

Искренне ваш

Н. Марукакис.»

Латимер положил письмо в конверт и сунул его в карман. Хороший человек, этот Марукакис! И, конечно, он напишет ему, как только разберется с делами.

Сейчас ему надо было найти мотив преступления, как можно тщательнее продумать обстоятельства убийства и нарисовать запоминающиеся образы тех, кого полиция будет подозревать в убийстве. Последняя книга показалась несколько мрачной, поэтому надо не забыть про юмор. Мотив, конечно, всегда один и тот же — деньги. Жаль только, что завещание и страховой полис использовались авторами тысячу раз. Может быть, убить старую леди, у которой есть молоденькая родственница? Надо будет подумать. Место действия? Разумеется, сельская Англия, какая-нибудь деревушка. Время? Конечно, лето. Крикет, пикник на траве июльским вечером. Это как раз то, что всем нравится. Нравится даже ему самому.

За окном был уже вечер. Там, над линией холмов, садилось красное солнце. Скоро Бельфор будет позади. Впереди еще два дня пути. За это время надо продумать сюжет во всех деталях.

Стало вдруг темно — поезд вошел в туннель.

Примечания

1

Войны 1912–1913 гг. сначала между Болгарией, Сербией, Черногорией и Грецией против Турции; потом Турции, Сербии, Черногории и Румынии против Болгарии.

2

Смерть — врата жизни (лат,).

3

Один из генералов армии южан во время гражданской войны в США (1861–1865).

4

Праздник св. Мартина отмечается 11 ноября.

5

В оригинале Julia Czechenyi.

6

По-английски steps и шаги, и ступеньки.

7

Британский премьер-министр (1908–1915).

8

Политическая партия XVIII–XIX вв. в Англии, предшественница либералов.

9

Генри Ирвинг (1838–1905), выдающийся английский актер.

10

Министерство иностранных дел Великобритании.

11

Очкастый, от слова spectacles — очки.

12

Понимаете? (фр.).

13

Поркер, поросенок, откармливаемый на убой (англ.).

14

Британский национальный флаг (англ. разговорн.).

15

Змея, обитающая на деревьях. Ее укус часто смертелен.

16

Быстрее, Франц. Лодка, лодка (нем.).

17

Черный камень в короне победы (нем.).

18

Сэр Томас Браун (1605–1682) — английский врач и писатель.

19

Себастьян-Рок Никола де Шамфор (1741–1794) — французский писатель-моралист, известный благодаря своей книге «Максимы и афоризмы».

20

Месье полковник хорошо говорит по-английски (фр.).

21

Знаю несколько слов (фр.).

22

«Окровавленная лопата» (фр.) букв, перевод английского названия романа «Скверное дело».

23

Старое название Измира.

24

Я не занимаюсь фальсификацией (фр.).

25

Простите (фр.).

26

Я хочу, чтоб мое сердце служило вам подушкой,

И я знаю, как ваше счастье сохранить (фр.).

27

Уида (Ouida) — псевдоним автора названного романа английской писательницы Мари Луизы де ла Раме (1839–1908).

28

Ах, почему вы, боги, создав все бесконечным, лишь счастью нашему поставили предел (нем.).

29

Мировая скорбь (нем.).

Content

Джон Бёкан. Тридцать девять ступенек
Эрик Амблер. Маска Димитриоса

Джон Бёкан Тридцать девять ступенек (Перевод Ю. Дубровина)

Глава 1 Убийство

Глава 2 Молочник отправляется в путь

Глава 3 Хозяин гостиницы, мечтающий стать писателем

Глава 4 Кандидат от либералов

Глава 5 Дорожный рабочий

Глава 6 Лысый археолог

Глава 7 Встреча на мосту

Глава 8 «Черный камень» дает о себе знать

Глава 9 Тридцать девять ступенек

Глава 10 Все дороги ведут к морю

Эрик Амблер Маска Димитриоса (Перевод Ю. Дубровина)

Глава первая Наваждение начинается

Глава вторая Досье Димитриоса

Глава третья Год 1922-ой

Глава четвертая Мистер Питерс

Глава пятая Год 1923-й

Глава шестая Почтовая открытка

Глава седьмая Полмиллиона франков

Глава восьмая Гродек

Глава девятая Белград, 1926-го

Глава десятая Восемь ангелов

Глава одиннадцатая Париж, 1928–1931-го

Глава двенадцатая Месье С. К

Глава тринадцатая Рандеву

Глава четырнадцатая Маска Димитриоса

Глава пятнадцатая Странный город

Примечания