Ганн Джеймс

Рождество — каждый день

Кабина опустилась, я ступил на поверхность Земли и (почувствовал только, что горячо. Боже мой, да ведь она горячая! Температура градусов девяносто и очень высокая влажность. После трех лет пребывания в искусственном климате навигационного маяка, двигавшегося в зоне астероидов, реакция была чисто физической.

Я не ожидал, что буду бурно восторгаться и ликовать, но должно же найти себе выход нараставшее во мне изо дня в день напряжение!

Я вглядывался в лица окружающих и не испытывал радости — они угнетали меня. А между тем ведь три года предвкушение этой минуты спасало меня от помешательства!

Только одно лицо мне хотелось увидеть. Где же Джин? Может быть, она не получила моей космограммы?

Я достал из кармана желтый конвертик и снова прочитал бумажку:

ЕСЛИ СОГЛАСНЫ ВОЗОБНОВИТЬ КОНТРАКТ, ЖАЛОВАНЬЕ УДВОИМ…

Взглянул на голубое небо, испещренное летними облачками, и ощутил силу тяжести своих ста семидесяти пяти фунтов. Но к Земле меня притягивало нечто большее, чем сила тяжести.

Сколько стоят три года жизни человека?

Они назначили цену: пятьдесят тысяч долларов за год. Цена нестерпимого одиночества. Теперь я знал, что нельзя измерять время годами; время измеряется тем, чем оно заполнено. Я провел там не три года; я провел целую жизнь. Они предложили увеличить цену, предложили сто тысяч долларов, но согласиться невозможно. Нельзя дважды израсходовать жизнь, как нельзя дважды издержать доллар.

У меня сто пятьдесят тысяч долларов. Пятьдесят тысяч за каждый бесконечный год. Вряд ли Джин много истратила — у нее есть служба. У меня свой дом и достаточно денег, чтобы десять лет прожить роскошно или двадцать с комфортом.

Джин! Я подумал о ее девичьем лице, золотых локонах, голубых глазах, нежно-округлом теле. Все это я помнил лучше, чем знал самого себя; в моем распоряжении было три года для заучивания. Джин!..

Такси или метро? Я могу позволить себе расточительство. Мне хотелось, чтобы первая возможность истратить деньги доставила мне удовольствие. Я не хотел вспоминать, как опускается 25-центовая монета в турникет. Но метро быстрее. Быстрее к Джин!

Я все еще был далек от жизни на Земле. Вместо бетона только под ногами я был окружен им со всех сторон. Не этого ли мне недоставало! Мне захотелось увидеть растущую траву, поднять ком чистой почвы, медленно разминать его пальцами, и пусть сыплется, чтобы снова смешаться с живыми творениями…

В метро было жарко и грязно. Бумажки, обрывки газет… На стене закоптелые объявления. Самое солидное гласило: «Проезд в метро — один доллар».

Я разглядывал его, хмурясь. Неужели за три года так подскочили цены?

Дорогу преграждал автомат с широкой горизонтальной щелью в турникете. Я сунул в нее деньги, механизм щелкнул, и я прошел.

На платформе я был один. Беспокойно прохаживаясь, я начал изучать рекламные щиты. Подобных им я прежде не видел.

На одном из них — вихрь красок, напоминающий отблески света на загаженной нефтью воде. Я смотрел, не понимая смысла, но где-то на грани осознания это щекотало нервы. А когда я уже отводил взгляд в сторону, реклама почти прояснилась: нечто округлое, туманное, чрезвычайно сексуальное. И слова: «БУДЬ НА ВЫСОТЕ! ПОКУПАЙ, КАК ВСЕ!»

На другой рекламе — беспорядочно разбросанные разноцветные крапинки. Поначалу она показалась мне столь же бессмысленной, как первая. Потом, словно вдруг рассеялся оптический обман, я увидел очертания знакомого предмета. Белый цилиндр, завихренная ниточка уносящегося ввысь дыма. Я чуть ли не ощутил расслабляющий напряжение аромат. Напряжение! Можно научиться какое-то время не замечать его, но в конце концов оно становится невыносимым…

Я бросил курить перед тем, как покинул Землю. Три года у меня не было ни малейшей охоты закурить даже самую дорогую сигарету, а теперь вдруг появилось неодолимое желание затянуться.

Но я твердо знал, чего хочу. Я хотел стакан холодного молока, луковицу, помидор — свежую пищу, не извлеченную из консервной банки или пакета. Я теперь долго не смогу есть ничего консервированного.

Туннель загудел. Гул сменился грохотом. Потом визгом металлических тормозов. Поезд подошел к платформе. Дверцы раздвинулись, но никто не вышел. Я проскользнул в вагон. За мной закрылась дверь, поезд тронулся, начал набирать скорость…

Я стоял и смотрел на пассажиров. В вагоне было человек десять; они сидели, безмолвно уставившись в пространство, словно к чему-то прислушиваясь. И мужчины и женщины в шортах кричащей расцветки, в полоску или же с какими-то закорючками. У женщин короткие бюстгальтеры с дырочкой на середине каждой груди, откуда виднелся выкрашенный сосок.

Мода меняется, подумал я. Но эта уродлива.

ВИНРР-РР! — завыла музыка. Я вздрогнул. Странная штука, с резкими диссонансами, почти без пауз. Я попытался определить, откуда исходят эти звуки, но безрезультатно. Казалось, отовсюду. Никого, кроме меня, они вроде бы не беспокоили. Люди сидели недвижно, слушая…

«ЧА-РУЙ ПЛЕ-НЯЙ! ЧАРЫ-ЧАРЫ ПО-КУ-ПАЙ!» Началась песенка. Она звучала как многоголосый призыв и отчаянно будоражила. «ЧА-РУЙ ПЛЕНЯЙ! ЧАРЫ-ЧАРЫ ПО-КУ-ПАЙ! ПО-КУ-ПАЙ!..»

Опять и опять. Бесконечно.

Поезд замедлил ход. Показались огни, белые изразцовые стены и колонны.

Музыка оборвалась. Двери раздвинулись. Женщины вскочили и выпорхнули из вагона. Вошло несколько других с небольшими свертками в руках. Они сели.

Уродливы, подумал я. Все они. Даже после трех лет воздержания их полуобнаженные тела действовали на меня отталкивающе.

Никто не произнес ни слова. Не шевельнулся. Они только слушали. Это же не люди! Это автоматы, движущиеся с точностью и бездумьем часового механизма.

Двери закрылись. Поезд тронулся.

УАНГ-НГ! СТРНН-Н. Снова включилась музыка, на этот раз с другими диссонансами, в другом ритме.

«МНОГО КУРИШЬ?» исступленно забарабанило. «СДАЛИ НЕРВЫ?» Диссонансы. «НУ и ЧТО? ПОМОГАЕТ БИЛЛОУСТО! ПОКУПАЙ БИЛЛОУСТО! ПОКУПАЙ БЙЛЛОУСТО! У-СПО-КОЙ-СЯ!» Последнее слово прозвучало протяжно и мягко, и с ним вместе замерла музыка. Благословенная тишина.

«Биллоусто? — раздраженно подумал я. — Биллоусто?»

УАНГ-НГ! СТРНН-Н! Я сжался, как если бы меня ударили в живот. Все начиналось сначала. «МНОГО КУРИШЬ?..»

Я опустился на скамью рядом с пожилым мужчиной.

— Это что, всегда так? — спросил я, стараясь перекричать радио. — Неужели ничего нельзя сделать?

Мужчина слушал, только не меня. Я легонько тряхнул его за плечо.

— Что с вами со всеми произошло? Почему вы не жалуетесь? Почему не выключите эту штуку?

Мужчина не смотрел на меня.

«ЧЕГО ЖДЕШЬ?! ПОКУПАЙ ЖЕ!» — приказывала песня.

Поезд замедлил ход, остановился. Тишина! Сидевший рядом мужчина встал, вышел из вагона. Я смотрел ему вслед. Вошли другие, жуя. Один из них сплюнул на пол пурпурную струйку.

«Что с ними? — невесело подумал я. — Наркотики? Гипноз?»

Двери задвинулись. Поезд тронулся. Снова музыка. На этот раз мягкая, почти мелодичная. Пел женский хор. Под конец «УС-ПО-КОЙ-СЯ». Протяжно и томно. «УС-ПО-КОЙ-СЯ…»

Я закрыл уши ладонями. Что, во имя всех святых, вы делаете с этим «успокойся»? Надеваете? Едите? Пьете?..

Протяжная мелодия сменилась стаккато…

На Таймс-сквер я выбежал из метро, как из сумасшедшего дома. К чему я вернулся? Может быть, после трех лет абсолютного покоя, абсолютной тишины я стал излишне чувствительным?

Я подумал, не купить ли что-нибудь ценное для Джин, что-нибудь, что показало бы, как я рад тому, что вернулся. Но звуки и вид улиц вышибли из моей головы эту мысль.

Улицы были разукрашены зеленым и красным, вымпелами, гирляндами, колокольчиками, свечами. Над толпами на тротуарах парила музыка. Полуголые люди со свертками и пакетами двигались, спеша и толкаясь. Их было слишком много.

«ТИХАЯ НОЧЬ!» — ревел громкоговоритель. «УКРАШАЙ СВОИ ЧЕРТОГИ!» — выл другой. «ЗВЕНИТЕ КОЛОКОЛА, ЗВЕНИТЕ КОЛОКОЛА!.. БЕЛОЕ РОЖДЕСТВО… САНТА КЛАУС ИДЕТ…»

Я прижался к стене дома, посмотрел вверх на стоявшее в зените солнце и вытер со лба пот. Наверное, все можно объяснить вполне логично. Может быть, я свихнулся от одиночества, пустоты и невыносимой тоски? Не бред ли это моего больного рассудка? А может, все-таки не я, а мир свихнулся?..

Впереди меня на тротуаре стоял мужчина, одетый в громоздкий красный балахон, отороченный белым мехом. На голове у него был длинный красный с белым колпак. Белоснежная борода до половины закрывала грудь. Рядом с ним раскачивался на треножнике железный котелок. Сверху висела табличка «БЛАГОСЛОВЕН ТОТ, КТО ДАЕТ».

Человек размахивал большим колокольчиком. Чудовищный звон перекрывал звуки рождественских гимнов, доносившихся из дверей универмага. «ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ…» — кричал мужчина. Прохожие бросали в железный котелок мелочь.

Я тоже почувствовал необъяснимое желание вытряхнуть в котелок деньги из своего кармана. Но удержался, шагнул к мужчине и хлопнул его по плечу. Он перестал размахивать колокольчиком и обернулся.

— Какое сегодня число? — пробормотал я.

— Пятое июля, парень. — Человек в красном с белым посмотрел на меня с любопытством.

— Вчера было четвертое июля, День независимости? — спросил я.

— Ага, а завтра будет шестое июля.

Я уставился на него.

— А вы кто такой, черт побери?

Он весело засмеялся.

— Санта Клаус, парень. Сам-то ты откуда взялся?

— Издалека, — прошептал я. — Но… погодите, ведь до рождества больше пяти месяцев. Не торопитесь ли вы немного?

— Нет, парень, не откладывать же до последней минуты! До рождества осталось всего только сто сорок пять покупательских дней. Где твой рождественский дух?

— Вроде бы не ко времени, — сказал я, посмотрев на солнце. — А вы не расплавитесь в этом снаряжении?

Он покачал своей белоснежной головой.

— Нет, у меня индихолод. Работает на батарейке. — Он стукнул себя по животу.

— Что?

— Индихолод. Личный морозильник. Откуда ты свалился, парень? Несколько дней назад получили патент, институт, понятно. И продали акций на пятьдесят процентов больше. Вот это успех!

— Институт? — ошеломленно спросил я.

Санта Клаус посмотрел на меня подозрительно.

— Институт рекламы, понятно. Всякий, кто хочет продавать, проходит курс обучения. Я заплатил за это кучу денег. Зато зарабатываю на двести процентов больше. А теперь иди. Некогда мне с тобой болтать.

Я попятился. Колокольчик вызванивал свой будоражащий призыв: «ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ…» Монетки сыпались в котелок. В голове у меня вертелась дурацкая песенка: «Опоздал чуть-чуть к четвертому июля, зато поспел к рождеству…»

«ТИХАЯ НОЧЬ», — вещал громкоговоритель. «СНЕГ ИСКРИТСЯ НА ДОРОГЕ… СПИСОК ПОДАРКОВ ПРОВЕРЬ ДВАЖДЫ…» Тра-ля-ля-ля-ля…

Июльское солнце жгло нестерпимо. В воздухе стоял зной. Кто-то отпихнул меня, волоча большую кустистую елку…

— Такси! — закричали. — Такси!

Они проносились мимо с пассажирами, свертками, картонками. Я метался взад и вперед по тротуару, потонув в море голых рук и ног.

— Такси! — кричал я в отчаянии.

Наконец, одно затормозило у обочины. Я пробился к дверце, открыл ее и плюхнулся на заднее сиденье. Мир сошел с ума, но меня ждет Джин и сто пятьдесят тысяч долларов.

Я наклонился и сказал шоферу адрес. Потом в полном изнеможении и растерянности откинулся на сиденье. Такси отъехало от обочины.

СССЗЗЗ-3-3! «ПО-КУ-ПАЙ! КУПИ!»

Я открыл глаза. За спиной водителя осветился большой экран. Пляшущие разноцветные крапинки напоминали капли воды на горячей масляной сковороде. Музыка фыркала и шипела.

«ЗАЧЕМ ЖАРИТЬ, ПАРЕНЬ?» Началась песня. Я вздрогнул. «К ЧЕРТУ ГАЗ! ПОЛЕЗЕН ХОЛОД! ИНДИХОЛОД! ПУШИСТ, КАК СНЕГ!» Пляшущие крапинки превратились в медленно падающие снежинки. СЗЗЗЗЗ-3 ПППП «ПОКУПАЙ! КУ-ПИ! ЗАЧЕМ ЖАРИТЬ?..»

Я принялся дубасить в стеклянную перегородку. Шофер одной рукой наполовину ее раздвинул.

— В чем дело?

— Выключите! — крикнул я, задыхаясь. — Выключите!

— Что, спятил?

— Не знаю, — простонал я. — Выключите!

— Не могу. Автоматическая. У конторы договор. Никто не жаловался. А что, барахлит?

Я задвинул стекло перед самым его носом и забился в угол, закрыл глаза и стиснул руками уши…

Такси затормозило. Я открыл глаза и посмотрел в окно на идущую по улице женщину. У нее были стройные, длинные ноги, красивая, почти голая спина.

— Джин! — Я забарабанил по стеклу. — Выпустите меня!

Такси остановилось. Шофер повернулся ко мне, резко выключив счетчик.

— Тринадцать сорок восемь, — прорычал он. Я бросил ему десятку и пятерку.

— Сдачи не надо. — И выскочил из такси. — Джин!

Женщина не обернулась. Ее ноги под шортами цвета шартрез с алыми полосами отсвечивали белым. Они шагали по тротуару быстро, твердо.

Я поспешил за ней, прикидывая, не ошибся ли. Ведь Джин должна теперь быть на службе. Нет. Я не мог ошибиться!

— Джин!

Я побежал. Она не сбавила шага. Я догнал ее и увидел, что волосы у нее пламенно-красные, короткие, туго завитые. И снова во мне зародилось сомнение. Я поравнялся с нею. Да, это Джин, но что с ней произошло? Лицо у нее было застывшее, невыразительное, как те, что я видел в метро. Глаза не смотрели на меня. Сквозь отверстия в бюстгальтере, словно вторая пара глаз, глядели прямо вперед выкрашенные ярко-оранжевые соски.

— Почему ты меня не встретила? Ты получила мою космограмму? — Я шел с нею рядом, обескураженный, обеспокоенный. — Джин!

Она не отозвалась. Не оглохла ли она?! Я схватил ее за голое плечо.

— Джин!

Она даже не повернула головы. Мы подошли к угловой аптеке. Джин открыла дверь, вошла. Озадаченный, я последовал за ней. Джин остановилась в конце длинной очереди женщин. Она терпеливо ждала, двигаясь вместе с очередью.

Женщина впереди положила на прилавок деньги. Продавец протянул ей какой-то пакетик. Наконец, подошла к прилавку Джин. Она взяла такой же пакетик и обернулась.

— Фрэнк! Как ты сюда попал?!

Глаза ее были широко раскрыты. Мягкие оранжевые губы улыбались. Она не походила на образ, который я хранил в памяти. Но это была Джин, и она радовалась мне!

— Джин! — я смеялся от счастья. — Мне показалось, что с тобой стряслось что-то. Ты так странно себя вела.

Джин тоже засмеялась. Своим прежним смехом, открытым, звонким. А может, она не изменилась, подумал я. Может, сам я изменился?

— Глупости, — сказала Джин. — Что могло стрястись со мною? Ой, Фрэнк, ты вернулся!

Не обращая внимания на толпу в лавке, она обняла меня за шею и поцеловала в губы. Я смутился.

— Не здесь, Джин.

— Ты никогда больше не уедешь, — сказала Джин.

— Никогда, — повторил я. Я взглянул на пакетик в ее руке. — Что это? Что ты купила?

Джин пожала плечами.

— Сама не знаю. Это рекламировали. — Она разорвала обертку. — Зубная паста. — Казалось, она была разочарована.

— И ты не знала? — сказал я. — Не знала, что покупаешь?

Джин взяла меня за руку и потащила из лавки.

— Ой, не будем говорить о таких вещах. Тебя ведь долго не было. Все так изменилось. Расскажи лучше, как тебе жилось в этом твоем навигационном маяке?

Она вела меня к нашему дому.

— Я мог бы ответить одним словом. Тоска. Каждые двадцать четыре часа я…

— Погоди, Фрэнк, — перебила Джин. — После расскажешь. Я хочу домой.

— Три года в разлуке за целую жизнь вместе! — сказал я. — Не такая уж плохая сделка. Но почему ты не на службе?

— Ой, я бросила, — сказала Джин. — Зачем служить, когда у нас так много денег.

Я почему-то встревожился.

— А сколько у нас денег?

— Не знаю… — Она пожала плечами. — Ведь я никогда не была сильна в арифметике. И многое в жизни ценнее денег. Ты, например.

Сердце мое заколотилось. Мы разлучились с нею, когда были еще молодоженами, безумно любя друг друга. На три года я продал свою жизнь только потому, что хотел купить ей все самое лучшее в мире. И теперь она была мне еще нужнее.

— Тебе так не терпится привести меня домой? — улыбаясь, спросил я и обнял ее.

— Не надо, Фрэнк, — сказала Джин и чуть отодвинулась. Моя рука опустилась. — Я прозеваю программу.

— Программу?! — воскликнул я. — Ведь я только что вернулся!

— Конечно, — сказала Джин. — Но ведь ты же никуда не уезжаешь.

Мы подошли к парадному. Я схватил Джин за плечи.

— Джин! — сказал я. — Что с тобой? Я дома. После трех лет мучительного одиночества. Разве ты?..

— Не надо, Фрэнк, — сказала она. — Не будь животным.

Я попытался обнять ее, но она вывернулась.

Джин открыла дверь, ринулась мимо меня в столовую и тут же уселась перед телевизором. По экрану сновали все цвета радуги.

«ТРЕТ-СТИРАЕТ ТРЕТ-СТИРАЕТ СТИРОСАМ-СТИРОСАМ, — выла песня. — НЕ МОЙ НЕ ТРИ НЕ СТИРАЙ САМ ПЯТНА СТИРАЕТ СТИРОСАМ-СТИРОСАМ-СТИРОСАМ ПРИМЕНЯЙ СТИРОСАМ-СТИРОСАМ…»

— О, нет, — простонал я.

Пение длилось целую вечность. Наконец заглохло, и исчез водоворот красок. На экране мужчина с черными лоснящимися волосами страстно целовал блондинку. Оба они были убого одеты, но я так и не понял, почему. Они медленно, с трудом отрывались друг от друга.

— Джин, — сказал я, — выключи.

— Ты не понимаешь, — сказала Джин, не отводя глаз от экрана. — Я должна узнать, как поступит Сандра. Родни Джон искушает ее изменить мужу. Сандра терзается между романтикой и долгом.

«Так вот Сандра, чей муж мой лучший друг, — сказал мужчина. — Теперь, когда ты изведала всю силу и глубину моей любви, узы дружбы, честь, пристойность, богатство не имеют значения. Пойдешь ли ты со мной, Сандра, в мою хижину в горах?»

«О, Родни, — ответила блондинка, — тот, кто дал мне изведать любовь и страсть, что ушли, как я думала, навсегда. Я не могу. Любовь сильна, но зов долга сильнее».

Мужчина опять схватил ее в объятия, и они вместе стерлись и растаяли в свистопляске красок.

«СТИРОСАМ-СТИРОСАМ СТИРОСАМ-СТИРОСАМ!..»

Я смотрел как очумелый. Что произошло с миром после того, как я покинул его? Четырнадцать с половиной минут одной и той же, без конца повторяемой торговой рекламы и тридцать секунд глупейшей передачи! Что опрокинуло вверх дном мировые ценности?

Я потянулся к телевизору. Весь экран заполнял мужчина, указующий на меня пальцем. «Не выключай эту программу!» — скомандовал он.

Я повернул выключатель. Свет на экране погас. Джин вздрогнула.

— Фрэнк, — сказала она. — Нельзя этого делать.

— Почему нельзя? — спросил я. — Я хочу поговорить с тобой.

— Потом. Разве ты не слышал диктора? Разве ты не слышал, что он сказал?

Она включила телевизор и снова уселась в кресло. Я беспомощно наблюдал за ней. Я выбежал из столовой до того, как заполыхали краски новой рекламы. И в тот же миг монотонная песенка погналась за мной, словно неумолимый дух. Но я не слушал. Я стоял в дверях кухни, испуганный, широко раскрыв глаза.

Кухня вся от пола до потолка была забита сверкающей хромированной утварью, брошенной навалом — грудами, кучами. Мороженицы, жаровни, кастрюли, электроприборы всех видов, любой величины. Почти ни один из этих предметов не употреблялся — шнуры были аккуратно сложены и связаны, как в магазине.

Шкафы ломились от продуктов. Консервные банки, бутылки, свертки были беспорядочно запиханы на полки, одно на другое — вот-вот полетят вниз. Ими были завалены столы, они уже переваливались на пол. Еще немного, и в кухню нельзя будет войти.

Они скрещиваются здесь, плодятся, размножаются и бесстыдно мутируются в карикатуры на самих себя! — теряя рассудок, подумал я.

Я попятился, и за мной с треском захлопнулась дверь. Есть мне больше не хотелось.

Я пробрался в спальню. Вещи размножались и здесь. Их было так много, что они распахнули дверцы шкафов. Платья, обувь, меховые пальто, белье, полотенца загромоздили пол, наступая на узкий проход к неубранной кровати. Неряшливые груды вещей, одеванных и неодеванных.

В ванной комнате — сваленные друг на друга кувшины, бутылки, свертки, тюбики, зубные щетки. Даже в ванне — гора этих предметов. Где же она моется? — тупо недоумевал я.

Я бродил из комнаты в комнату, обливаясь потом, силясь понять, что же все-таки произошло. Наверное, есть какое-нибудь объяснение.

Наркотики или гипноз? — спросил я себя снова.

Когда я вернулся в столовую, Джин там не было. Телевизор ревел по-прежнему. Я свирепо выключил его и огляделся. И только теперь заметил, что в комнате все новое. Где же Джин?

Ее сумочка лежала на полированном столике, раскрытая. Я взял ее и вывалил содержимое на стол. Нераспечатанный желтый конвертик я не стал смотреть. Я знал, что в нем моя космограмма!

Среди разбросанных на столе предметов лежала тоненькая черная книжка. Я развернул ее. Записано несколько поступлений. И корешки чеков, множество корешков. Письмо в красном конверте извещало, что на счету денег больше нет. Пятьдесят девять долларов и шестьдесят семь центов — вот что осталось у Джин.

Но должно быть что-то еще! Сберегательная книжка. Конечно. Не надо волноваться. Сберегательная книжка.

Вот она! Еще одна черная книжка, только поменьше. Я полистал страницы. Так много снято! Что же осталось?

Сто двадцать один доллар! Нет! Три года ада — и сто двадцать один доллар?! Мой рассудок отказывался понять.

Открылась дверь. Я встрепенулся. На пороге стояла Джин со свертком в руке.

— Ой, ты опять выключил, — сказала она тоном капризного ребенка.

— Джин, — произнес я дрожащим голосом. — Джин! Куда они делись?

— Кто? О чем ты спрашиваешь?

— Деньги. Деньги, которые тебе заплатила компания в мое отсутствие. Сто пятьдесят тысяч долларов. Куда они делись?

— Но ведь у тебя чековая книжка. Там все. Там все видно.

Я повалился в кресло, скрючившись, сжимая в руке две черные книжечки.

Джин не производила впечатление помешанной. Она рассуждала вполне разумно. Она объясняла, пыталась мне втолковать. Я готов был даже поверить, что я просто непонятливый.

— Теперь надо намного больше, чтобы прожить. Надо больше всяких вещей. Люди теперь больше покупают, — твердила Джин. — Это жизненный уровень. Он повысился. Все это говорят.

— Продукты, — простонал я. — Тебе их никогда не съесть.

— Так расхваливали, — туманно сказала она.

— И вся эта одежда! Сгниет прежде, чем ты наденешь.

— О, Фрэнк, синтетика не гниет, — рассердилась Джин. Мне хотелось спросить, что она сделает, когда все комнаты заполнятся до потолка, но у меня мелькнула дикая мысль, что она ответит: «Запрем двери и начнем сначала».

— Куда ты их девала? — прохрипел я. — Как ты могла так много истратить?

— У нас «кадиллак», — сказала Джин. — И новый кондиционирующий аппарат. Не включен, конечно, и разные другие вещи. — Она двинулась к телевизору.

— Все! Больше ты телевизор не смотришь, — сказал я, загородив ей дорогу. И больше ничего не покупаешь!

— Хорошо, Фрэнк, — кротко согласилась она.

— Пойди приготовь мне поесть. И ничего из консервных банок! Бифштекс. Лук. Стакан молока.

— Хорошо, Фрэнк, — сказала она и покорно направилась в кухню.

— А потом ляжем спать, — заявил я.

Все было совсем не так, как я ожидал. Неконсервированного ничего не оказалось, и новая кухонная плита не была включена. Еда была холодной. А потом?.. Что ж, может, я слишком многого хотел. Может быть, слишком большой срок отсутствовать три года. Все было безличным, не удовлетворяло. Я чувствовал себя обманутым, раздраженным. Я долго не мог заснуть, а потом увидел сон.

Снилось мне, что я вижу страшный сон. Надо во что бы то ни стало проснуться. Безуспешно звенит будильник. Я беспокойно ворочаюсь. Меня ждет неотложное известие. Произошла какая-то авария. Погас маяк. Или радиолокатор поймал новое скопление астероидов? Во что бы то ни стало проснуться…

Я открыл глаза. Было темно, но я сразу понял, что я не на маяке, где находился бесконечных три года, а в своей спальне на Земле. Сон в моем сне не был кошмаром. Кошмар — то, что произошло в действительности. Денег нет, испарились, брошены на ветер.

Я повернулся на бок. Джин ушла, Джин с огненно-рыжими волосами, которые были прежде белокурыми, с выкрашенными сосками, с вялым, инертным телом. Из столовой доносились голоса.

Я встал и сквозь груды одежды протиснулся к двери. Джин в ночной сорочке сидела перед телевизором, глаза ее были гипнотически прикованы к экрану. Мерцающие цветовые волны играли на ее лице.

Холодная дрожь, охватывающая, когда на твоих глазах совершается чудовищное, бессмысленное преступление, сменилась во мне гневом еще более холодным. Я посмотрел на свою руку. Она сжимала латунный подсвечник. Я где-то, не помню где, подцепил его. Я подкрался и с маху ударил по телевизору. Экран разлетелся вдребезги. Я ударил еще раз. Расщепилась деревянная рама. Я колотил безостановочно, пока от телевизора не остались одни обломки, а вместо подсвечника — длинный, изогнутый металлический стержень. Рука моя тяжело повисла.

Джин взглянула на меня испуганными, изумленными глазами.

— Фрэнк, — голос ее задрожал. — Я…

— Ложись в постель.

Она пошла медленно, оглядываясь через плечо. Я устало опустился на пол перед обломками.

Что это — бред или происходит на самом деле? Какой-то кошмар, похожий на сновидение, пронизанное реальными страхами, непостижимыми и бессмысленными поступками. А может быть, я все еще в полой сфере, ношусь меж астероидов и, лежа на своей койке, вижу сон. Но никогда прежде мне не снилось, что я сплю и вижу сон.

Рука болела. Из множества порезов струилась кровь. Я пошел в ванную, отыскал полотенце и обмотал руку. Потом вернулся в столовую. Сел и уставился на крошево телевизора. Пробивался рассвет. Надо обратиться к кому-нибудь за помощью, за объяснением. Я знал лишь одно место, куда мог бы пойти.

Я не спеша оделся. Рука перестала кровоточить. Уходя из дома, я запер все двери и вынул ключи. Я хотел застать Джин, когда вернусь. Должны же мы договориться, как нам жить дальше.

Здание находилось неподалеку от Таймс-сквер. Оно было устремлено ввысь, где сияли бы звезды, если бы их не погасил день. Солнце нещадно палило. На улицах грохотали рождественские гимны.

По фасаду перед зданием было выгравировано: AD ASTRA PER ASPERA.[1] Когда-то я думал, что это девиз нашего времени, теперь я в этом уже не был уверен. Может быть, его заменили другим.

— Входите, пожалуйста, — сказала секретарша. На ней было платье, и в нем она была куда соблазнительнее, чем те, оголенные, — Мистер Уилсон ждет вас.

Я вошел в кабинет, откуда вышел немногим больше трех лет назад, отправляясь к звездам.

— Вы знали, что я приду? — спросил я.

Старо-молодое лицо Уилсона казалось симпатичным и человечным.

— Разумеется, — ответил он.

— Что здесь произошло? — в отчаянии сказал я. — Или причина во мне? Что произошло с миром? Что мне делать?

— Так много вопросов, — медленно заговорил Уилсон. — За эти три года действительно многое изменилось. Нам, тем, кто следил за развитием, это не кажется таким уж скверным. Но, представляю себе, вас это потрясло. Вспомните, мы предложили вам продлить контракт.

— Еще три года там?! — Я содрогнулся.

— Да, конечно, нелегко, — сочувственно сказал Уилсон. — Итак, продолжаю. То, что случилось, по-видимому, было неизбежно. Уж очень многое содействовало этому. И если кому-нибудь кажется, что произошло это внезапно, то только потому, что все изменилось сразу. Немалую роль сыграл Институт рекламы. Его финансировали крупные филантропические общества, он был создан с целью изучения рекламной психологии. Институт добился успеха, и повернуть назад было уже невозможно. Результаты нельзя было держать в тайне.

— Результаты чего?

— Рекламирования, — сказал Уилсон. — Если раньше реклама была искусством, то теперь стала наукой. Нельзя забывать назначения рекламы, — продолжал он. Внушить потребителю, что ему хочется то, что ему не нужно, или же, что ему нужно то, чего он не хотел покупать. Усовершенствуйте рекламу — и перед вами наше общество.

Он обрисовал путь развития этой науки, а я старался понять.

— Ответствен не кто-нибудь один. То, что произошло, результат совместных усилий, хотя способствовали этому и неосознанные устремления. Дорогу прокладывали предтечи научной рекламы. Они прагматически нащупали некоторые основные элементы. Например, возбуждение и повторение. Щекочите часто и подолгу, и вы неизбежно вызовете желание освободиться от щекотки. Институт рекламы сделал это открытие, или, вернее, разумно использовал его. Единственный способ избавиться от зуда рекламы — это купить.

Результаты сказались и в других областях. В искусстве, например. Современные формы искусства используют надежные средства коммуникации и воздействуют на чувства, не затрагивая высших центров мозга. Как раз то, что надо.

Модернистская поэзия, к примеру. Атональная музыка. Абстрактная живопись. Неэстетично, непривычно, неинтеллектуально.

Возбуждение и повторение. Знали об этом давно. Но это не применялось научно. Тех, кто рекламировал, сдерживало сочувствие к людям, отпугивали жалобы интеллигенции, они забывали, что потребительская масса не жалуется, она покупает. Наука рекламы, разумеется, жестока. Ученые — уже не человеческие существа, а мыслящие машины. Эмоции окутывают правду теплыми, но обманчивыми одеждами. Сорвите их! Подавите эмоции! Правда должна быть голой! Знай, где правда, и она сделает тебя богатым!

Итак, Институт рекламы оседлал это открытие и стал коммерческим центром.

— Чудовищно, — сказал я и посмотрел на свои трясущиеся руки. — Чудовищно. Мир населен автоматами. Покупать. Покупать. Покупать. Тратить деньги. Тратить. Тратить.

— В мире всегда были роботы, — заметил Уилсон. — На протяжении всей истории человечества их одурманивали те, кто умел нажать должную эмоциональную кнопку. Теперь им приказывают покупать. В результате мир преуспевает. Все работают, получают приличную заработную плату, покупают. Чего еще желать?

— Но ведь они покупают ненужное.

— Верно. На этом и держится наша экономика. В мирное время, чтобы избежать промышленного кризиса в обществе с высокой производительностью, люди должны покупать ненужное.

— Те, кто рекламирует, захватят весь мир, — сказал я. — Кто их остановит, не те же, кто стал рабом рекламы.

— Ну и что ж? Современная реклама по-разному действует на людей. Большинство целиком и полностью подчиняется ей, но есть и такие, на которых она не влияет, — у них к ней иммунитет. Те, у кого иммунитет, правят миром, как правили всегда, и следят за тем, чтобы покорные делали то, что от них требуют.

— И у вас иммунитет? — спросил я. Уилсон кивнул головой. Во мне затеплилась надежда. — У меня, наверное, тоже иммунитет. Я ничего не купил. Я ведь не поддался соблазну.

Уилсон поднял бровь.

— Наука рекламы, как и все науки, изучающие психологию масс, основана на нор…

— А я ненормален. Вы это хотели сказать? — Я взглянул на него, разозлившись.

Уилсон умиротворяюще поднял руку.

— Вы не дали мне кончить. На норме, сказал я. Вы же отклонение от нормы и в этом смысле ненормальны. Начать с того, что любой, кто не сошел с ума после трех лет полной изоляции, уже ненормален. Реклама же воздействует психологически в таком обществе, где индивидуум чувствует себя своим. Вы были не в ладу с обществом уже тогда, когда вызвались лететь в маяке. После трех лет одиночества вы не стали своим тем более. А общество наше обновилось. Вы, как новорожденный, должны заново к нему приспособиться.

— Приспособиться, — повторил я. Я представил себе, что это значит. — Нет! Я не хочу приспособляться к такому обществу! У меня иммунитет, и я должен его сохранить. Я не хочу быть рабом, как все они. — Я подумал о Джин, о своих ста пятидесяти тысячах долларов. — К тому же у меня нет денег.

— Где же ваше жалованье?

— Его нет. Истрачено на ненужное. Брошено на ветер. Сто пятьдесят тысяч долларов, — простонал я.

— Обидно. Этого, к сожалению, никто из нас не мог предвидеть. Мы не предвидели, что возросший уровень жизни поглотит жалованье, которое в ту пору казалось более чем солидным. Кое-кто называл это инфляцией. Но это не инфляция. Это уровень жизни. Я уверен, вы найдете себе какую-нибудь работу. Мы постараемся помочь вам.

Я подумал о людях-автоматах, которых видел в метро, о порабощенных телевизором, о тех, кто устремляется в магазины по команде «покупайте». Подумал о том, что надо идти к Джин, в свой захламленный дом, о кучах, горах ненужных вещей, портящихся, вытесняющих нас. И вдруг полая сфера, движущаяся меж астероидов, представилась мне не такой уж страшной. Вдруг она представилась мне родным домом.

— Послушайте! — воскликнул я. — Могу я вернуться? Могу я вернуться в маяк? — Я достал из кармана скомканную желтую бумажонку. — Вот оно, ваше предложение. Я согласен на прежних условиях. Не надо удваивать жалованье…

Уилсон покачал головой, медленно, сокрушенно.

— Боюсь, что нет. Вы можете, конечно, подвергнуться психологическим тестам. Но скажу вам наперед, что результаты будут отрицательными. Вы теперь не улетаете от общества, вы восстаете против него. А это в корне меняет дело.

— Я не могу вернуться в маяк? — простонал кто-то. — Не могу вернуться?..

Потом я осознал, что то был я.

Калейдоскоп.

«…ВСЕ СПОКОЙНО, ВСЕ ВЕСЕЛЫ…»

Гирлянды, возгласы, колокольчики, свечи-зеленые и красные; мужчина в красном с белым балахоне. Палящее солнце…

«ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ…»

Фантасмагория красок, рисунок из крапинок, завихряется дым…

ВИНРРР-РР! ТУМП! ТУМП! «ЧА-РУЙ ПЛЕНЯЙ ЧАРЫ-ЧАРЫ ПОКУПАЙ!» ТУМП! ТУМП!

Глаза пустые, глаза подведенные…

УАНГ-НГ! СТРНН-Н! «МНОГО КУРИШЬ? СДАЛИ НЕРВЫ? НУ И ЧТО? ПОМОГАЕТ БИЛЛОУСТО! ПО-КУ-ПАЙ! УС-ПО-КОЙ-СЯ!» УАНГ-НГ!..

Скользящие ноги, марширующие ноги, автоматы, все они…

ТУМП! ТУМП! «ПОКУПАЙ ЖЕ! ПОКУПАЙ! КУ-ПИ!» ТУМП! ТУМП!

Медленно, пошатываясь, я вошел в свой дом.

«ТРЕТ-СТИРАЕТ ТРЕТ-СТИРАЕТ СТИРОСАМ-СТИРОСАМ. НЕ МОЙ НЕ СТИРАЙ НЕ ТРИ САМ ПЯТНА СТИРАЕТ СТИРОСАМ…»

Джин сидела перед телевизором, новехоньким, сверкающим, большим, чем прежний. Она не повернулась. Как завороженная, она не сводила глаз с мечущихся красок.

Я сжался, как от острой боли. Сунул руку в карман. Две черные книжечки на месте, но ей они не понадобились. Она, конечно, купила в кредит. Теперь у меня долг. Мне померещилось, что я шагнул в болото и трясина засасывает меня. Трава, растущая на берегах, превратилась в долларовые бумажки.

Я пошарил в карманах брюк. Ничего нет. Ничего нет? Достал портмоне. И в нем ничего. Пустой! Непостижимо! Утром, когда я вышел из дому, у меня было пятьдесят долларов и полный карман мелочи. Я лихорадочно шарил. В подкладке пальто застряла двадцатипятицентовая монета. И это все! Где же?.. Потерять я не мог. И не украли. Ведь кошелек при мне.

Смутно, издалека, я услышал голос, завывающий: «ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ…» В горле у меня запершило рыдание. Иммунитет!

Я ринулся в спальню. Я неистово швырял в воздух одежду, докапываясь до ящика письменного стола, где лежало что-то нужное. А когда наконец добрался, там было все, что угодно, только не то, что я искал. Взбешенный, я метался по дому. Наконец оказался в подвале. Он был завален всякой всячиной. Нашел я в темном углу. Немного заржавленный, но затвор легко подался. В руку мне скатился патрон. Я освободил обойму, вставил патрон на место и защелкнул затвор.

Я поднялся по лестнице с револьвером в руке. Джин не было, телевизор сверкал во всем своем великолепии.

«Твой муж, — говорил Родни Джон, — который является моим лучшим другом, никогда не заподозрит, что мы обманываем его…»

КРАК-К-К! Пуля пробила сладострастное лицо Родни Джона. Экран больше не сверкал.

Я сунул револьвер в карман и вышел из дома…

КЛИНК! КЛАНК! «ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ…»

КРАК-К-К! КРАК-КРАК-К-К! Револьвер дернулся в моей руке. Мужчина в красном с белым изумленно посмотрел на свой вздувшийся красно-белый живот. Он начал куриться. Крови не было. Медленно, словно набивная кукла, мужчина повалился на тротуар. Он лежал возле треножника, наверху которого было выведено: «БЛАГОСЛОВЕН ТОТ, КТО ДАЕТ».

— Что здесь случилось?

— Раздался выстрел, и потом он упал…

— Кто-то застрелил Санта Клауса!

Я стоял рядом с револьвером в руке. Ниточка дыма взвивалась над дулом.

Дородный мужчина в синем расталкивает толпу. «Посторонитесь! Назад! Назад!» Опускается на колени возле набивной куклы, синий на фоне красного и белого. «Скончался!»

Все было удивительно нереальным. Хотелось смеяться, но я почему-то зарыдал.

Мы куда-то ехали. Я повернулся к мужчине в синем справа от меня.

— Вы меня повесите? — спросил я нетерпеливо. — или убьете электричеством? Или… как тут у вас казнят убийц?

— Откуда вы взялись? Смертная казнь давно отменена.

Я смотрел на человека, сидевшего по другую сторону широкого стола. На вид он был добродушный.

— Вы ведь посадите меня в одиночку? — спросил я. — Ну, конечно. Я настолько опасен, что вы посадите меня в одиночку.

— Полно, полно, — сказал добродушный мужчина. — Мы не собираемся наказывать вас. Тюрьмы не для того. Мы сделаем вас послушным членом нашего общества. Надеюсь, вам понравится. Камеры у нас вполне комфортабельные.

— Нет! Нет! — завопил я, когда они поместили меня в камеру. — Вы не смеете! Уведите меня отсюда! Пожалуйста, о, прошу вас…

Из-за огражденного экрана неумолимо хлынула музыка и слова:

УАНГ-НГ! СТРНН-Н! «МНОГО КУРИШЬ? СДАЛИ НЕРВЫ? НУ И ЧТО? ПОМОГАЕТ БИЛЛОУСТО! ПО-КУ-ПАЙ! УС-ПО-КОЙ-СЯ» УАНГ-НГ! СТРН-ННН! «МНОГО КУРИШЬ?..»

Ad infinitum.[2]

Примечания

1

Через трудности к звездам (лат.).

2

До бесконечности (лат.).

Content

Ганн Джеймс
Рождество — каждый день

Примечания