Сержантова Алевтина Владимировна

[Стихи и проза]

«Кончаются белые ночи…»

Кончаются белые ночи —

Ещё одно лето прошло.

А сердце прощаться не хочет

Со светом его и теплом.

Бушуют цветы Иван-чая,

Ромашки — гадай — не хочу.

Но белые ночи кончаются,

И оттого я грущу.

Вот месяц светящимся рогом

Тихонько толкнулся в окно.

Из лет, мне дарованных Богом,

Ещё догорает одно.

«Дай нам Бог не уставать…»

Моим друзьям — бардам и поэтам

Дай нам Бог не уставать

Удивляться и влюбляться,

И в свои полста, как в двадцать,

Вновь смысл жизни открывать.

Старых не терять друзей,

Не чураясь дружбы новой.

Древние ценя основы,

Мысль не превращать в музей.

Не бояться задавать

Слишком странные вопросы,

И поэзию на прозу

Никогда не променять.

РОДИНА

Не наслушаться твоих песен,

Не напиться твоей воды,

Не исчерпать благих воскресен,[1]

Не упрятаться от беды.

Лишь твоею гордиться славой,

Лишь твою не утратить речь,

Лишь в медовые твои травы

На последний покой прилечь.

«Не уезжай. В чужой стране…»

Агнюше

Не уезжай. В чужой стране

Чужой язык, чужие нравы,

Чужой закон чужой державы

И чуждый свет в чужом окне.

Ещё пока не знаешь ты,

Живя спокойно в доме отчем, -

Есть одиночество толпы,

Страшнейшее из одиночеств.

Не отрывайся от корней,

Не становись по доброй воле

Перекати-бездомным-полем.

Есть Родина, останься с ней.

Но если ты не внемлешь мне

И в путь отправишься далёкий, -

Возьми меня; в родной стране

Боюсь остаться одинокой.

«Отец мне не раз говорил в назидание…»

Отец мне не раз говорил в назидание,

Советуя лучшие книги читать:

«Два страшных оружия — слово и знание;

Сумей овладеть, и сумей — совладать.»

С годами всё чаще отца вспоминаю,

И правда его открывается вновь,

Когда — как спасти человека — не знаю,

Когда убиваю словами любовь.

«Как мы легко из дома уезжали!..»

Как мы легко из дома уезжали!

На край земли в кармане звал билет.

Не думали, что через двадцать лет

Припомним слёзы мамы на вокзале.

Мы обнимаем взрослых дочерей,

Когда они нас тоже покидают.

И сердце с горькой болью понимает,

Что дети-то дороже матерей.

«С мальчишками дралась я во дворе…»

С мальчишками дралась я во дворе

И не боялась, что придёт расплата:

Известно было местной детворе -

Есть у меня два сильных старших брата.

Когда влюблялись юноши в меня

Была разборчива и жестковата -

Два эталона были, как броня,

Два умных и красивых старших брата.

Когда пришла нежданная беда,

Душа была отчаяньем объята,

Со мною рядом встали, как всегда,

Два верных и надёжных старших брата.

Смотрю спокойно в будущие дни,

Их добротой и мудростью богата.

Мне придают уверенность они -

Два моих корня, два любимых брата.

«Безумье, откровенье ли…»

Безумье, откровенье ли —

Всему один исток.

Столетьями, мгновеньями —

Карающий итог.

Лишь для бессмертных — Знание.

Нарушившим закон -

Огонь — за прорицание,

И муки — за огонь.

«Я думала: «Лиха беда — начало»

Я думала: «Лиха беда — начало».

Бралась за всё: лечить, писать и шить.

Я столько раз так лихо начинала,

И до сих пор всё начинаю жить.

Ровесники давно уже уселись -

Кто в кресло, кто на белого коня.

У них зарплаты, звания, портфели.

Одни мечты, как в детстве, у меня.

Такая, братцы, вышла незадача -

То ль не могу, то ль просто не везёт.

Полтинник разменяла, а на сдачу,

Кто знает, то ли двадцать, то ли год.

Но я опять всё снова начинаю.

Итак, «вино открыто — надо пить».

Я ничего о будущем не знаю,

Но я хочу лечить, писать, любить.

«Поэзия — суть женское начало…»

Поэзия — суть женское начало.

И по России их не перечесть,

Страдалиц от поэзии, — от малых

До именитых женщин — поэтесс,

Кем не для славы пишутся упрямо,

Но от сердечной зазвеня струны,

Поэмы — письма, строфы — телеграммы

Во все концы и краешки страны.

В литературной грамоте невинна,

Стесняясь за минувшие грехи,

Призналась санитарка баба Зина:

«И я писала в девушках стихи…»

Поэзия — суть женское начало.

Вот потому — и нет других причин! -

Вся лучшая поэзия звучала

Для женщины — из пылких уст мужчин.

«Не разбивай мою робость…»

Не разбивай мою робость

Гулким ударом смеха.

Лёгким касаньем улыбки

Приотвори смущенье.

Не прогоняй мою нежность.

Молча прими в ладони

Мягкое, кроткое слово,

Ласковое, ручное.

Не покидай без прощанья, -

Может, оно навечно.

На самых крутых ступенях,

В самых жестоких бурях

Робость моя и нежность

Будут тебя хранить.

«Как медленно растёт твоя рябина…»

Как медленно растёт твоя рябина, -

Она посажена шесть лет назад.

Наверно не хватает витаминов,

Не тот уход, да просто недогляд.

А может быть, грустит она по лесу,

Откуда привезли её ростком -

Беспомощным, безропотным, безлистым,

Со слабым и коротким корешком.

Она так долго не могла привыкнуть

К чужой земле, где нет других рябин,

Была готова высохнуть и сникнуть -

Так гибнет человек, когда один.

Но победили жизненные силы,

И следующей раннею весной

Она проснулась над твоей могилой

И тихо поздоровалась со мной.

Я каждый год слежу пристрастным взглядом -

Ещё так мало листьев и ветвей.

Дождусь ли, доживу ль до горьких ягод

С рябины над могилою твоей?

«Цветочек алый средь зимы расцвёл…»

Цветочек алый средь зимы расцвёл.

Любуюсь на него, безмерно рада

Герою дня игрушечного сада

На узком подоконнике моём.

Как точны, совершенны лепестки!

С таким же трепетом пред тонкостью природы

В далёкие, восторженные годы

В Саянах я смотрела на жарки.

Лелеет каждый край свои цветы

Как символ своего мировоззренья.

Мне в Забайкалье Марьины коренья

Являлись высшим знаком красоты.

Необычайной нежностью полны,

Пылали, ночи белые венчая,

Роскошные букеты Иван-чая -

Приметы лета Северной страны.

Я над цветочком аленьким стою,

Дивясь на лепестки его живые,

И вспоминаю все цветы былые,

Весну невозвратимую свою.

«Горит свеча. Встречаю Новый год…»

Свеча горела на столе…

Пастернак

Горит свеча. Встречаю Новый год.

За окнами метель и снег глубокий.

Я знаю, что сегодня не придёт

Никто ко мне на праздник одинокий.

Но грусти нет, не тяготит печаль,

Я нынче в настроении хорошем.

Горит неровным пламенем свеча.

Я думаю о будущем и прошлом.

Я многое уже пережила,

Заманчив лабиринт воспоминаний.

Пора сближенья судьбами прошла,

Всё меньше встреч, всё больше расставаний.

Час будущий для знания закрыт…

Эх, надо же случиться непогоде!

Сижу одна. Курю. Свеча горит.

Звонит звонок. Мои друзья приходят.

«Нынче морозно в поле…»

О.М.

Нынче морозно в поле.

Выбрал избу мою, -

Грейся, прохожий, вволю,

Чаем тебя напою.

Ночь-то, гляди, не тёмна -

Светится сквозь стекло.

Вон как луна огромна, -

И без свечи светло.

Ах ты какой проказник!

Губы-то, губы — мёд.

А ведь сегодня праздник:

По-старому — Новый год.

Будешь согрет, ухожен.

Останься ещё со мной.

Вовсе ты не прохожий.

Милый ты, милый мой.

«Ночь морозна, ночь искрится…»

О.К.

Ночь морозна, ночь искрится,

Ангелы поют.

Помоги душе, сестрица,

Отыскать приют.

Бьётся, рвётся, словно птица,

В певчий храм высок.

Удержи её, сестрица,

Затяни силок.

Ей опасно откровенье

Небеси ворот.

Отпусти ей вдохновенья

От мирских щедрот.

Боль моя — тебе не бремя.

Где твоя рука?

Хоры ангелов не время

Слушать мне пока.

«На стыке веков ускоряется время…»

На стыке веков ускоряется время.

Я слышу твой голос — он снова зовёт.

Но слов и стихов непомерное бремя

Вернуться в прошедшее мне не даёт.

Нам не о чем вместе мечтать, и ни плакать.

Любовь наша — прошлого века удел.

Небесная сырость, душевная слякоть

Останется тем, кто расстаться не смел.

Набраться же силы сказать: «До свиданья».

Набраться же смелости крикнуть: «Прощай!»

И переступить через грань ожиданья,

И перечеркнуть вековую печаль.

На стыке веков жизнь несётся быстрее,

Грядущее ярче, былое — острее.

«Мой нескладный, трудный, непутёвый…»

Мой нескладный, трудный, непутёвый,

Сколько я с тобой пережила!

Тяжкими казались мне оковы

Той любви, что нас навек свела.

И в бессилии ночного плача

Я глотала сигаретный дым.

Думала, что, может быть, иначе,

Было бы счастливее с другим.

На земле я не жила — мечтала

О высоком. Много лет прошло.

Ты сказал: «Ах, если бы ты знала,

Как с тобой, нескладной, тяжело!»

ПРОЩЁННОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ

Так трудно попросить прощенья.

Молчим, друг другу не звоня.

И всё же, в это воскресенье

Прости меня.

Давно не ищем пониманья,

За сокровенность чувств браня

Себя… За прошлые признанья

Прости меня.

Уже обида и презренье

Отгородили как броня

Тебя… За позднее прозренье

Прости меня.

Нет в будущее устремленья.

Часть жизни лучшую гоня,

Чужие мы… За всплеск сомненья

Прости меня.

«Вот тебе книга стихов — погадай!..»

«Гадаю по твоей книге…»

Вот тебе книга стихов — погадай!

Сладко в недолгой надежде забыться.

Счастье откроется ли, беда, -

Может, не сбудется, может и сбыться.

Но не вини меня ни в колдовстве,

Ни в чернокнижье, ни в умысле тайном.

Истины в праздном нет баловстве.

Если сбылось, то, поверь, — лишь случайно.

«Я твои сокровенные мысли читаю…»

Я твои сокровенные мысли читаю,

Я твои откровенные взгляды ловлю.

Что годами терялось, за миг наверстаю,

Когда выкрикну вслед тебе громко: «Люблю!»

Не вернёшься, и ты не оглянешься даже,

Но услышишь, и этого хватит вполне,

Чтоб всю жизнь, среди искренних чувств и продажных,

Вспоминать, сожалеть и мечтать обо мне.

«За что мне — этот край…»

За что мне — этот край

С его весною шалой,

Где плещет через край

Ночного неба — свет,

Где в трое суток май

Сминает снегом талым

Протяжных дней зимы

Усталый тяжкий след?

За что — восторг и боль,

Парение, паденье,

Взлелеянной мечты

Загубленный росток,

Бездарность пустоты,

Лик светлый вдохновенья?

За что — твоя любовь,

И ненависть — за что?

«Сказано: стучите, и откроют…»

Сказано: стучите, и откроют, -

О дверях, о храмах, о сердцах;

Женщину, бродягу ли, героя

Не прогонят криками с крыльца.

Веруя Евангельскому Слову,

Я стучусь уже четвёртый год.

Но не слышно признаков живого,

Мне никто навстречу не идёт.

Неужели сердце омертвело

И не ощущает ничего,

Лишь подвижной оболочкой тело

Прикрывает каменность его?

Неужели я стучу напрасно

В дверь, что так расписана прекрасно?

«Не потревожу…»

Не потревожу

Ни словом, ни взглядом.

Гонишь, — ну что же:

Не хочешь — не надо.

За кротость и верность

Такая награда —

Закономерность.

Не любишь — не надо.

Нежданной свободе

Я, может быть, рада.

Прощай, коль уходишь,

Не ждёшь — и не надо.

Не кличешь — не надо,

Не ищешь — не надо,

Найдётся другая

Печаль и отрада.

«Давно забыты лица…»

Не дари мне ничего на память.

Знаю я, как память коротка…

Ахматова

Давно забыты лица -

Не вспомнить имена.

Их множество хранится

В альбомах у меня.

Зачем? Сама не знаю.

За давностию лет

Им так же не нужна я,

Как мне нужды в них нет.

Несёт нас неуклонно

В иные дни река.

Забвенье — протяжённо,

А память — коротка.

«Эта белая ночь, этот луч на кресте…»

…А предо мной одна -

Та, белая страница

Ирина Ипатова

Эта белая ночь, этот луч на кресте -

Моих северных лет, моей жизни частица.

Предо мною ни строчки на чистом листе,

Я не смею начать, и не в силах проститься.

Моих северных лет негасимая боль

Не даёт мне заснуть этой поздней весною.

Я, как прежде, хочу написать про любовь,

Но мучительно чист новый лист предо мною.

ОТВЕТНОЕ ПИСЬМО

Романс

Зачем вы нарушаете покой?

Здесь всё давно смирилось, устоялось.

Привычная душевная усталость

Сменяется дремотою пустой.

Вы знаете об этом. Так зачем -

Забытый жанр, напрасное искусство?

Мы оба несвободны в наших чувствах

И потому расстались насовсем.

Так что ещё? Зачем напоминать,

Что ничего не сбудется меж нами,

Что многими делимы рубежами?..

Я вас прошу мне больше не писать.

«Всё переменно, где идут часы…»

Всё переменно, где идут часы,

И нет движенья, времени капризней.

Уже давно наклонены весы

В минувшее, не в будущее жизни.

Но каждый атом требует: живи!

Не упускай ни одного мгновенья!

И сердце снова просит о любви,

И муза так же ищет вдохновенья.

«Неосторожны твои речи…»

Неосторожны твои речи…

Ведь не послышалось же мне!

Я в ожиданье нежной встречи

Накоротке, наедине.

Мне не уйти от сути женской,

Как ты её ни назови.

Я в предвкушении блаженства,

В предвосхищении любви.

Она в зародыше, в начале,

Её, быть может, вовсе нет.

А я в предчувствии печали

На много зим, на много лет.

Неосторожны твои руки…

А вечер близится к разлуке.

«Я порхаю, как девчонка…»

Я порхаю, как девчонка,

Разливаюсь детским смехом.

Сердце бьётся звонко-звонко:

Ты приехал! Ты приехал!

Столько лет тебя ждала я,

Часто в зеркало глядела:

Так же всё ли молода я?

Дождалась, не постарела.

Вот ещё чуть-чуть, немного, -

Ты сгребёшь меня в охапку

И у самого порога

Поцелуешь сладко-сладко.

Дай-ка выгляну в окно я, -

Близко ль ты, любимый мой?

… Под окном стоишь с другою,

С новою своей женой.

«Морозно, хоть и солнце ярко…»

Морозно, хоть и солнце ярко.

Март, а весна-то далека.

Как в день рожденья ждут подарка,

Жду телефонного звонка.

Поверь, мне ничего не надо, -

Пусть будет жизнь твоя легка.

Но отчего, как ждут награды, -

Жду телефонного звонка?

Ты на меня не смотришь вовсе,

Или небрежно, свысока.

А я, как дорогого гостя,

Жду телефонного звонка.

— Алло! Привет. Вот не ждала!..

… Ты позвонил. Весна пришла.

ШКОЛЬНЫЕ СТРАДАНИЯ

Ты, Агашка, как заноза,

Встряла в сердце паренька.

Шустроглаза, остроноса,

Голосиста и тонка.

Каблучками по паркету,

Словно дятел — тук — тук — тук.

В перемену — спасу нету -

Только слышен перестук.

Скажешь Дюше: «Сядешь близко -

Навернёшься на фингал!»

Двадцать две уже записки

За урок тебе послал.

Не ответила ни разу.

Проучу, поколочу…

Но смеёшься так заразно,

Что я тоже хохочу.

«Работы прорва, быт проел всю плешь…»

Работы прорва, быт проел всю плешь,

«Останкино» оскомину набило.

Рутина всё — хоть ешь её, хоть режь,

А хочешь — переваривай на мыло.

И смех, и плачь, и радость, и печаль

Приобрели мышиный цвет и запах,

Не прошлого, а будущего жаль,

Зажатого в судьбы когтистых лапах.

Но в пику ей на свете есть «Надым»,

Не просто город — литобъединенье,

И мы из будней тягостных спешим

На человеческого духа воскресенье.

Я не поэт, но скромно повторюсь:

«Друзья мои, прекрасен наш союз!»

«Загадочный кристалл александрит…»

Загадочный кристалл александрит -

Исток сомнений, камень преткновенья.

То синим на руке огнём горит,

То теплится сиреневым свеченьем.

Молва о нём недобро говорит,

Но я ношу опасное убранство.

Изменчивый кристалл александрит -

Служитель моего непостоянства.

Он никогда себя не повторит,

Так невозвратно каждое мгновенье.

Печальный знак — кристалл александрит -

Знак бренности любви и вдохновенья.

«Зачем мне столько книг? Сама не знаю…»

Зачем мне столько книг? Сама не знаю.

Они стоят бездвижно, как укор.

Всё меньше с каждым годом я читаю,

Но книги покупаю до сих пор.

Нет, чтоб купить колечко с бриллиантом,

Чтоб сохранить для правнучки своей, -

Приобретаю сочиненья Данте

И двадцать пять различных словарей.

Со мною будут до скончанья века.

Когда умру, сердитая родня

Сдаст их в ближайшую библиотеку. -

И это всё наследство от меня.

Оно, конечно, внуков недостойно,

Но только с книгами душа моя спокойна.

«Ёлочные старые игрушки…»

Ёлочные старые игрушки —

Вестники из детства моего.

Белый заяц в ледяной избушке,

Рыжая морковка для него,

С красным бантом жёлтая собачка,

Золотом блестящие шары…

Как же много они нынче значат -

Фишки неоконченной игры.

Новый кон, ещё одно начало.

Радостно и жутко начинать.

Я не знаю, много или мало

Предстоит ещё конов сыграть,

Что в итоге мне игру нарушит,

И когда я, наконец, пойму,

Что пора бы старые игрушки

Передать внучонку своему.

«Ты мне сказал однажды с укоризной…»

Ты мне сказал однажды с укоризной:

«Ты всё молчишь, не молвишь о любви.

О чём ты думаешь? О смысле жизни?

Зачем тебе он? Просто так живи».

Тогда меж нами тишина повисла,

Ты замолчал, бородку теребя.

И в тот момент я добралась до смысла:

Он в том, чтоб жить, и мне любить тебя.

«До последнего слова…»

До последнего слова,

До последнего вдоха,

Даже если мне снова

Будет дьявольски плохо,

Рукава до рассвета

Засучивши по локоть,

Пока песня не спета,

Буду жить и работать.

Даже если мне стукнет

Все четырежды двадцать,

Знаю, ни на минутку

Не забуду влюбляться.

Если только не стану

На земле одинока,

Жизнь любить не устану

До последнего срока.

Рассказы

БАБУШКА

Маргарита Егоровна — женщина не молодящаяся, а молодая. Ей всего тридцать восемь лет. Но об этом никто не знает, потому что выглядит она на двадцать восемь, ну самое большее — на двадцать восемь с половиной. Она элегантна, тщательно ухожена и, несмотря на кажущуюся склонность к полноте (именно кажущуюся, исключительно из-за милой, почти детской припухлости щёчек), изящна. Женщины её любят, мужчины обожают, сама в себя она безумно влюблена.

Её единственная дочь — Катюшка три года назад, в свои неполные семнадцать, выскочила замуж за шофёра Митьку из соседнего подъезда, а через месяц они родили Иринку — крепкую синеглазую девчонку с кудрявыми чёрными волосами. Маргарита Егоровна, конечно же, этому событию как женщина очень обрадовалась. Но как молодая женщина — весьма даже огорчилась: кому приятно стать бабушкой в двадцать пять лет, пусть даже в двадцать пять с половиной. Поэтому она не стала афишировать это событие на работе, а только по секрету сообщила двум своим подружкам — Лике и Тамаре Михайловне, в связи с чем после смены было выпито по бокалу шампанского (конечно же, за счёт Маргариты Егоровны).

Иринка росла не по дням, а по часам, бойкая и проворная, умница и красавица — вся в бабушку. Маргарита Егоровна навещала внучку так часто, как могла, как позволяли ей дела. А дел у неё было много, и по большей части — амурные, потому что с мужем Маргарита Егоровна разошлась, а молодой привлекательной женщине быть без мужа просто неприлично, но и за первого встречного тоже не пойдёшь. Маргарита Егоровна решала проблему выбора — сложнейшую из проблем.

Перед подругой Ликой тоже стояла такая проблема, но выбор был значительно меньше: у неё был сын подросток, и выглядела она на все свои тридцать пять.

Так случилось, что выбор их остановился на одном предмете: в отделе появился новый начальник, о котором были достоверные сведения: сорок три года, разведён, алиментов не платит — дети взрослые. Фамилия у него была приятная — Полторацкий. Словом, подходящ он был по всем статьям, и сам об этом знал и решал ту же проблему, что и Лика с Маргаритой Егоровной.

Иринке к этому времени исполнилось уже три с половиной года, но Маргарита Егоровна продолжала быть такой же молодой и красивой, как в день её рождения. И надо же было так случиться, что в июне Иринкин детский сад закрыли на ремонт, а Катюшке приспичило записаться в парикмахерскую ровно на двенадцать часов дня в пятницу.

— Маман! Я приведу к тебе Иринку на пару часиков. Пусть порисует. — Позвонила Катюшка Маргарите Егоровне на работу и, не дожидаясь ответа, положила трубку.

Через полчаса Иринка сидела в кабинете Маргариты Егоровны и Лики и делала сразу три дела: болтала ногами, жевала яблоко и раскрашивала цветной тушью портреты кандидатов в депутаты в районной газете.

— Ну, как у тебя бабушка? — Спросила Лика, когда Маргарита Егоровна отлучилась со срочным вопросом к начальнику?

— Хорошая. Только шоколадки не покупает. Говорит, зубы будут болеть.

— Купит. Вот увидишь, купит. У нас в буфете вот такая огромная шоколадка продаётся, — и Лика широко развела руками, — с домиком на курьих ножках. Сейчас пойдём на перерыв, ты погромче крикни: «Бабушка! Бабушка! Купи мне вот эту шоколадку». И она сразу купит.

— Правда? — Недоверчиво покосилась Иринка.

— Честное слово.

На обед Лика пришла чуть пораньше, чем Маргарита Егоровна с Иринкой — им пришлось отмывать руки от туши. Лика взяла свою обычную котлету с рисом и села за свободный столик. Через минуту к ней подсел Полторацкий и сосредоточенно стал жевать свою котлету. Дверь буфета отворилась, и в зал вошла ослепительно молодая Маргарита Егоровна с ослепительно красивой Иринкой. Полторацкий оторвал взгляд от котлеты и перевёл на замечательный дуэт.

— Бабушка! Бабушка! Купи мне эту шоколадку! — Громко закричала Иринка, таща Маргариту Егоровну к витрине буфета, где красовалась двухсотграммовая плитка пористого шоколада, на обёртке которого была изображена избушка на курьих ножках с бабой Ягой. — Бабушка! Бабушка! Вот эту шоколадку, с домиком!

— Замолчи сейчас же… — Зашипела Маргарита, стараясь поскорее рассчитаться с продавщицей. — На, ешь, пожалуйста, только молчи.

Но было уже поздно.

— У Маргариты Егоровны есть внуки? — Удивлённо спросил Полторацкий, поворачиваясь к Лике.

— Да, она прекрасно сохранилась! — С неподдельным восхищением откликнулась Лика. — Её внучке уже скоро четыре года. А моему сыну всего двенадцать. Он сейчас в пионерском лагере…

— Вот как? — Заинтересовался Полторацкий, и беседа потекла в приятном для обоих русле.

Маргарита Егоровна за соседним столиком сосредоточенно жевала котлеты — свою и Иринкину, к которой её внучка, занятая шоколадом, так и не притронулась.

ШУЛЮМ

Я вышла на улицу с мусорным ведром. Около мусоровоза стояла моя соседка с первого этажа Анна, оживленно беседуя с двумя охотниками в полном снаряжении — они были в пятнистых защитных костюмах, с ружьями и патронташами, на ремне у каждого висели большие охотничьи ножи в ножнах. Оба были навеселе. При моём приближении Анна неожиданно сильно обрадовалась:

— А вот и Валентина Владимировна вышла. Поговорите-ка с ней.

Вооруженные мужчины охотно обернулись ко мне. Один из них, Андрей, мой сосед с третьего этажа, начал с поздравлений:

— Валя, поздравляю. Я в «Заре Севера» читал твои стихи. Здорово. Молодец. Я вообще тебя уважаю за это. Только вот стихи у тебя непонятные.

— А что тут непонятного, — включился в разговор его друг, — всё понятно, я тоже читал. И рифма хорошая — «полёт — самолёт», «лодка — подлодка».

— У меня там нет таких слов, — неуверенно возразила я, не зная точно, что вообще напечатано в «Заре Севера».

— Ну, это я к примеру говорю, — согласился мой защитник, — но стихи понятные и жизненные, правильные.

— Об этом надо поговорить, — глубокомысленно заявил Андрей, погрозив кому-то пальцем. — А что, Владимировна, мы сейчас зайдём к тебе. Мы вот тут уток настреляли. Шулюм сварим и поговорим. Ты не против?

Я была совершенно не против уток, тем более что никогда в жизни не пробовала настоящий шулюм.

— Сейчас мы, — засуетился Андрей, — сейчас. Ты поднимайся, мы через пять минут.

Действительно, очень скоро они пришли. В руках у одного из них была бутылка водки, у другого — две бутылки пива.

— Это под шулюм, — оправдываясь, сказал Андрей. — Чтобы уточки плавали.

Через минуту моя прихожая наполнилась охотничьим обмундированием и оружием, я собирала на стол, а Андрей деловито начал разделывать двух серых уток, извлечённых со дна рюкзака.

— Утку не надо ни ошпаривать, ничего. — Комментировал он свои действия. — Вот так её надрезаешь, от шейки к брюшку, и выворачиваешь, как чулок… Готово. Давай казанок… Так, лучку сюда, морковки, лаврушки, специй… Так… На огонь. А сейчас и пропустить можно по одной, пока варится.

Мы сели за стол и, в ожидании шулюма, повели «писательский» разговор.

— Вот ты стихи там, рассказы пишешь, — начал Андрей. — А я ведь тоже мог бы писать. Столько у меня, ты знаешь, всего. Воспоминаний всяких. Да вот, не знаю, как подступиться.

— Да, — подхватил его приятель, которого, как оказалось, звали Юрием, — взять хотя бы как ты сегодня тонул.

— Да, ты понимаешь. Уток тьма в тундре. Мы настреляли десятка два, наверное, ну, полтора, не меньше. Но, понимаешь, достать не могли. Ветра нет, волны нет. Упадёт уточка в воду и качается на одном месте, никак её к берегу не прибивает. Одну такую серую подстрелил, ну вот такую. — И Сергей развёл руками, показывая, как подобает настоящему охотнику, размер трёхмесячного поросёнка. — Она упала, понимаешь, метрах в пятнадцати.

— Каких в пятнадцати, в десяти. — Возмущённо уточнил Юрий.

— Конечно, в десяти. Ну, думаем, сейчас достанем. Юрка девяносто килограмм, точно утонет, я — семьдесят, полегче. Захожу. Шаг, два, пять, по грудь сразу, чувствую, что засасывает, кричу, давай палку, Юрка, тащи. Слава богу, вытащил. А она, стерва, качается и качается, рядом прямо, как издевается.

— Собаку надо. — Посочувствовала я.

— Собаку! — Выдохнули они в один голос.

«Да мы эту собаку как уговаривали, — стал рассказывать Андрей. — Представляешь, идём туда, а там, на болоте ненка клюкву собирает, с собакой. Хорошая такая охотничья собака.

— Твоя? — Спрашиваем.

— Нет, — отвечает, — чья-то, потерялась. Вот ходит за мной уже два месяца. Кормлю её хлебом.

— Отдашь?

— Отдам. Забирайте. Только заплатите немножко.

Дали мы ей десять рублей и начали собаку кормить. Хлеба ей дали, сыра, колбасы нарезали. Говорим ей, собаке:

— Пошли с нами, будешь на охоту ходить, уток таскать, а мы тебя кормить будем. Вот видишь, сколько колбасы. Будешь одну колбасу есть, ну, мясо там, тушёнку. Хлеб тебе — самая редкая еда будет, вообще хлеба давать не будем, одно мясо будешь есть.

Собака на нас смотрит, всю колбасу съела, и лапу подаёт, дескать, всё о кей, буду на охоту ходить, договорились. Встали мы, пошли в свою сторону, ненка — в свою. А собака эта хвостом вильнула и побежала за ненкой в тундру. Звали её, звали, — не идёт. А лапу давала, слушай, всё понимает, и не пошла. Каждый день ведь колбасу обещал ей».

— Наверное, засомневалась. — Рассмеялась я. — У ненки кусок хлеба верный. А ты, может, только перед охотой колбасой-то кормишь.

— Издеваешься. А, между прочим, собака хорошая была. Но за ненкой пошла. А клюквы там, я тебе скажу, на болотах, — тьма. И не такая мелочь, как на базаре. А видела помидоры «дамские пальчики»? Так вот там клюква такая, клюква — «дамские пальчики». Да что говорить. Поедем с нами в воскресенье. В семь утра собирайся. На двух машинах поедем с жёнами, и тебя возьмём, места навалом. Бери с собой ведёрко на шесть литров…

— У меня на шесть нет, только большое, на двенадцать.

— На двенадцать бери, не ошибёшься. За полдня наберёшь двенадцать литров… Сапоги только надевай резиновые, курточку потеплее, шапочку обязательно на голову, прохладно уже… А клюквы — сколько хочешь. Обязательно тебя возьмём.

Сергей попробовал шулюм на соль, бросил картошку.

— Дичь, птица, почему мясо у неё всегда мягкое? — Стал объяснять Юрий. — Да потому, что она не знает, что в неё будут стрелять. Летит себе спокойненько на воле, и тут — бац! — и готово. А летом у нас случай был в деревне, петуха мы резали. Вредный такой петух, на всех бросался и клевал. Меня один раз так исклевал, что хуже собаки. Я ему тогда сразу сказал: «Я тебя зарежу, гад». Стали мы его ловить, а он знал, что его зарежут, — и в кукурузу рванул. Мы его поймали, конечно. Но он от страха так сжался, что стал жёсткий, как железо. Три часа, его, наверно, варили, или даже больше, но всё равно мясо жёсткое. Отдали его собаке, так та дня два грызла, не могла разгрызть. Вот что страх делает.

За разговорами потихоньку опорожнялись бутылочки, чтобы уточкам было, где плавать, а шулюм постепенно доходил до степени готовности.

— Андрюш, — предложила я, — давай Надю позовём. (Надя — это жена Андрея).

— Ещё чего. Я ей столько уток натаскал. Она каждый день шулюм ест.

— Она уже потеряла тебя, наверное.

— Я не иголка, и не в сене. Я сам себе голова и знаю, что делаю.

— Ну, смотри.

Мы начали есть шулюм, не переставая его нахваливать. Но друг наш Юра что-то вдруг погрустнел и резко качнулся за столом.

— Хочу к своей зайке. — Вдруг объявил он нетвёрдым голосом. — Она меня ждёт.

— Дождётся. — Успокоил его Андрей. — Дохлёбывай, давай, шулюм и иди к своей зайке.

— Зайка — это жена моя, — как только мог нежно стал пояснять Юрий. — Я её люблю. И она меня любит. — И вдруг заплакал. — К мамочке хочу.

— Ну, тебе пора. Давай собирайся. — Андрей стал помогать ему выбираться из-за стола и потихоньку подталкивать к выходу. — Одевайся. Так, это твоё ружьё, это моё. Эти сапоги чьи? Вот эти не мои, значит твои. Хорош. Провожать тебя или сам дойдёшь?

— Сам дойду. Сам дойду, Андрюша, но завтра мы обязательно в тундру, на охоту, да?

— Замётано, Юрок, в семь часов звони мне.

Друзья расстались, и мы с Андреем вернулись на кухню продолжать наши «писательские» разговоры.

— Валя, давай вместе писать. Я тебе такого порасскажу, слушай, — Нобелевскую премию получим. — И он начал рассказывать очередную охотничью байку.

Раздался звонок в дверь. На пороге стояла Надя, необыкновенно бледная и строгая.

— Моё чудо у вас?

— Проходи, Надя. — Смутившись её строгости, виновато сказала я. — Андрюша здесь.

— Что это такое? — Грозно обратилась она к Андрею.

— А что? Вот, зашли к Валентине, вот шулюм сварили, надо же угостить своего брата писателя. Романы теперь будем писать. — Невозмутимо ответил Андрей.

— Я тебе напишу романы. Ночь уже, ты с оружием, и тебя дома нет. Что я должна думать?

— А ничего. Я с оружием, на меня не нападут. — Уже не так уверенно возразил Андрей.

— Быстро домой. — Прервала дебаты решительная Надежда. — Завтра на работу к восьми, а ты такой хороший.

Мой коллега Андрей нетвёрдым шагом направился к выходу, надевать оставшиеся сапоги. Надя подхватила ружьё и рюкзак, и воссоединившаяся чета покинула мой дом.

Примечания

1

Воскресен — в значении «молитв».

Content

Сержантова Алевтина Владимировна [Стихи и проза]

«Кончаются белые ночи…»

«Дай нам Бог не уставать…»

РОДИНА

«Не уезжай. В чужой стране…»

«Отец мне не раз говорил в назидание…»

«Как мы легко из дома уезжали!..»

«С мальчишками дралась я во дворе…»

«Безумье, откровенье ли…»

«Я думала: «Лиха беда — начало»

«Поэзия — суть женское начало…»

«Не разбивай мою робость…»

«Как медленно растёт твоя рябина…»

«Цветочек алый средь зимы расцвёл…»

«Горит свеча. Встречаю Новый год…»

«Нынче морозно в поле…»

«Ночь морозна, ночь искрится…»

«На стыке веков ускоряется время…»

«Мой нескладный, трудный, непутёвый…»

ПРОЩЁННОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ

«Вот тебе книга стихов — погадай!..»

«Я твои сокровенные мысли читаю…»

«За что мне — этот край…»

«Сказано: стучите, и откроют…»

«Не потревожу…»

«Давно забыты лица…»

«Эта белая ночь, этот луч на кресте…»

ОТВЕТНОЕ ПИСЬМО Романс

«Всё переменно, где идут часы…»

«Неосторожны твои речи…»

«Я порхаю, как девчонка…»

«Морозно, хоть и солнце ярко…»

ШКОЛЬНЫЕ СТРАДАНИЯ

«Работы прорва, быт проел всю плешь…»

«Загадочный кристалл александрит…»

«Зачем мне столько книг? Сама не знаю…»

«Ёлочные старые игрушки…»

«Ты мне сказал однажды с укоризной…»

«До последнего слова…»

Рассказы

БАБУШКА

ШУЛЮМ

Примечания