Джил Гаскойн

Ты в моей власти

Фреду и Фрэнсис, которые безоговорочно любят меня

1

Розмари проснулась, как обычно, ровно в семь, несмотря на выпитое накануне изрядное количество водки. За пятнадцать минут до того, как включился чайник с таймером – подарок Эллы, возвышавшийся наподобие миниатюрной электростанции на ночном столике, покрытом кружевной салфеткой. Приоткрыв один глаз, Розмари с некоторой робостью разглядывала четкий контур, удивляясь, как ее взбалмошной дочери пришло в голову подарить ей на день рождения такую практичную, хотя и экстравагантную вещь. Возможно, все дело в круглой дате. Пятидесятилетие.

– Ура, – воскликнула Элла, – устроим прием. Это серьезная веха.

– Что за веха? О чем ты? – Розмари терпеть не могла приемов.

– Пятидесятилетие, мам. Пора менять жизнь. Заняться чем-нибудь новым. Встряхнуться. А то ты становишься такой же невыносимой, как бабушка. Позовем пятьдесят близких друзей, у тебя наверняка наберется пятьдесят близких друзей.

– Элла, дорогая, ты шутишь. В пятьдесят лет столько близких друзей не бывает. Я каждое Рождество вычеркиваю из записной книжки по меньшей мере пять имен. И вовсе не потому, что эти люди умерли.

Все же гостей набралось человек двадцать– тридцать, можно сказать, стараниями Эллы.

Розмари уже давно и с успехом вела передачу на телевидении, это сделало ее жизнь после развода легче и значительно удобнее. Разведена, но не одинока – с двадцатипятилетней дочерью-актрисой, по большей части безработной, которая проводила дома довольно много времени, а исчезала, лишь когда ее выманивали очередной роман или очередная работа.

В чайнике вдруг загорелась лампочка, из него понеслись чудовищные звуки, заставившие Розмари сесть в постели, зажав уши руками, пытаясь заглушить звук и в то же время поддержать голову, которая явно в этом нуждалась. В ее годы пить вредно. Чашка чая в постели – вот все, что ей нужно. Давно ей никто не подавал чай в постель, разве что гостиничная прислуга. С мучительного развода прошло уже пятнадцать лет. Пятнадцать лет одиночества, сражений с трудными детьми – и теперь, наконец, успех, уверенность в себе и радость самостоятельной жизни.

Вода закипела, новехонькое устройство успокоилось и затихло. Розмари потянулась налить чаю, с благодарностью подумав о своей умной, заботливой дочери. В чашку полился кипяток. Вчера Розмари, конечно, забыла взять пакетики с заваркой.

– Проклятье…

Придется вставать и тащиться по ступенькам вниз. Даже не пытаясь привести в порядок остатки вчерашней прически, она накинула халатик, сунула ноги в шлепанцы и решительно двинулась на кухню.

Открыв дверь спальни, Розмари обнаружила, что в доме было поразительно тихо. Большой, светлый, милый дом, купленный лет пять назад, когда ее телевизионная передача вдруг стала необыкновенно популярной. Одно из преимуществ известности – с деньгами в кармане можно купить дом, достаточно большой, чтобы спрятаться от ежеминутно узнающих тебя зрителей. Она была влюблена в этот дом в Уимблдоне сильнее, чем в любого мужчину за всю свою жизнь.

Розмари раздвинула шторы на лестничной площадке, впустив раннее утро и неяркий мартовский солнечный свет. Спустилась вниз по широким ступеням, придерживаясь за перила, чувствуя, что после вчерашнего ноги не вполне слушаются ее. Она и не взглянула на видневшиеся сквозь открытые двери остатки вчерашнего празднества. Это ее не касается. Позже придет Пат и все уберет. Когда-то давно работа по дому была средоточием ее жизни. Теперь это время прошло. Она могла позволить себе нанять для этого Пат.

Розмари вошла в кухню. У раковины стоял человек. Силуэт его четко вырисовывался на фоне освещенного только что выглянувшим солнцем окна. Он что-то напевал и мыл посуду под струей воды. На мгновение ее охватил такой страх, что сердце сжалось. Человек обернулся и посмотрел на нее, держа в одной руке голубую мочалку, а в другой – фарфоровую кружку. За его спиной струя продолжала течь в белую керамическую раковину. Первое впечатление всегда самое сильное.

– Привет! – Голос оказался неожиданно мягким для такого огромного человека.

– Простите, – по-дурацки извинилась она за свое вторжение. – Вы, очевидно, один из друзей Эллы и оставались ночевать.

Он шагнул вперед, все еще с кружкой в руке, и она смогла рассмотреть его лучше без яркого ореола, слепившего ее. Карие глаза и печальная улыбка.

– Нас познакомили вчера вечером, – сказала она.

– Бен. Бен Моррисон. – В голосе – печаль, как и в улыбке. – Еще раз – привет.

Он повернулся и закрыл кран. Подошел к столу посреди кухни и поставил кружку. Розмари почувствовала себя маленькой и беззащитной в легком утреннем одеянии. Бен показался ей огромным. Она села и присмотрелась к нему получше. Высокий, смуглый и красивый. Приятно обнаружить такого мужчину в собственной кухне наутро после своего пятидесятилетия. Посмеиваясь над собой, Розмари улыбнулась ему. Бездонные глаза смотрели молодо и насмешливо.

– Хотите чаю? – спросил Бен, глядя на нее с высоты своих шести с лишним футов. – Надеюсь, вы не против, что я здесь похозяйничал? То есть заварил чай.

– Чудесно. Да, конечно. Чаю хочется страшно.

Он повернулся и взял с сушилки другую кружку.

– Мне лучше чашку с блюдцем, – неожиданно для себя сказала Розмари.

Ее решительный тон заставил его вскинуть брови. Он взял чашку с блюдцем и принялся вытирать их.

– Готов поспорить: вы не из тех, кто пьет шампанское из пластикового стакана, верно?

Розмари рассмеялась.

– Ни за что. Только из хрустального бокала.

Улыбаясь, он принялся разливать чай, который, к ее удивлению, заварил в чайнике. Каким-то образом он дал ей ощутить себя опекаемой.

Направляясь к холодильнику, Розмари сказала:

– У меня только обезжиренное молоко, это ничего?

И приподняла пакет, чтобы показать ему, холодный воздух проник под легкую одежду. Она поежилась.

– Я сегодня утром вкуса не ощущаю. Любое сойдет. – Он повернулся к ней. – Где у вас сахар?

– Может быть, хотите «алка-зельтцер»? – Она достала сахарницу и поставила на стол рядом с таким же маленьким молочником, куда уже успела перелить молоко. Красивые фарфоровые вещицы, расписанные цветами.

Бен Моррисон улыбнулся, взглянув на стол.

– Замечательно. – И добавил: – Нет, спасибо, не надо «алка-зельтцер». Мне просто нужна хорошенькая порция танина. – Он уселся за стол. – Выпейте со мной чаю, – попросил он. – Мы можем не разговаривать, если вам по утрам приятнее молчать.

Она села напротив него и налила себе в чай молока. Немного выплеснулось через край. Вытащив бумажный носовой платок из кармана розового халатика, она аккуратно промокнула. Из того же кармана достала упаковку заменителя сахара и бросила таблетку в чашку.

Он смотрел на нее, прихлебывая из кружки, поднимавшийся пар туманил контуры его лица. Часы в холле пробили без четверти восемь.

– Вы нашли «Эрл Грей» и смешали чай, – сказала она. – Получилось чудесно.

Молчание. Она заметила, что он не сводит с нее глаз.

Его рот был слегка приоткрыт, и ей был виден кончик розового языка. Он не отрывал взгляда от ее губ. Чтобы не встречаться с ним глазами, она посмотрела в окно. Какая-то птаха кормилась из пластикового пакета, который Элла пристроила за стеклом. «Не забыть подсыпать корму», – подумала Розмари и мысленно добавила это к списку дел, существовавшему в ее памяти под заголовком: «Суббота. Что нужно сегодня сделать».

Небритый молодой человек, сидевший в ее кухне, казалось, не считал нужным произнести хоть слово, и это сбивало ее с толку и даже слегка раздражало. Она предпочла бы побыть наедине со своим днем и списком необходимых дел. Чтобы нарушить тишину, переменить настроение, она сказала:

– Это самый приятный утренний чай за многие годы.

– Я бы мог находиться здесь каждое утро.

Он смотрел на ее лицо, и предстоящие дела перестали занимать ее мысли. «Боже, ведь он флиртует со мной. Ну и наглец. Да я ему в матери гожусь». Ситуация нашла свое выражение в банальном клише.

Его улыбка стала еще шире, а глаза оставались странно далекими, как будто он неоднократно вел подобные беседы и реплики были хорошо отрепетированы.

– Вы довольны, как прошел день рождения?

Его манера неотрывно смотреть на ее губы приводила ее в замешательство.

– Я как следует подумаю над этим и дам вам знать.

Взгляды карих и серых глаз на мгновение скрестились. Она налила себе еще чаю, от смущения забыв о ситечке, и раздосадованно наблюдала, как всплывают чаинки.

– А, черт.

Слово вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. Он откинул голову назад и рассмеялся. И тут она вспомнила его. И по вчерашнему вечеру, и откуда-то раньше.

– Мне о вас рассказывала Элла или мы виделись раньше? – спросила Розмари.

– Мы с Эллой были любовниками. В течение… я не помню сколько. Не очень долго. Оказалось, что нам лучше быть друзьями. – Он помолчал. – Простите, получилось грубо. У меня с утра мозги за языком не поспевают.

Значит, он не был бесчувственным, у Розмари потеплело на душе. Она понимала, что ему хочется увидеть, не шокирована ли она его откровенностью или, возможно, обилием любовных связей дочери. Но она не была шокирована. И успела привыкнуть к тому, что бывшие любовники дочери время от времени снова появлялись в ее жизни. Элла собирала их – своего рода хобби. Она вела себя так, как если бы верила, что нужно переспать с кем-то – с парнем или с девушкой, чтобы стать затем лучшими друзьями. В этом было что-то по-детски наивное. Рассудительная натура Розмари не позволяла ей вникать в поступки, совершенно чуждые собственной глубоко укоренившейся сдержанности.

А круг друзей Эллы ширился с каждым годом. Время от времени она спала с кем-нибудь из бывших любовников, хотя Розмари подозревала, что их очарование для Эллы давно пропало. Похоже, она считала необходимым поддерживать дружеские отношения таким странным образом, находя прелесть в уютном знакомом сексе, больше радуясь возможности посмеяться вместе, чем порыву страсти. Все это для Розмари было довольно странным, но во всяком случае Элла придерживалась определенного круга, что в наши дни, можно надеяться, гораздо безопаснее, чем откровенное беспутство.

Розмари любила свою дерзкую дочь, принимала ее странные любовные отношения и не лезла в ее дела.

Так, значит, Бен Моррисон был еще одним любовником, превратившимся в друга. Когда и как надолго? Прошлой ночью? У нее мелькнула мысль посмотреть, где он спал, пока Пат еще не убиралась. Он смотрел на Розмари не отрываясь и, казалось, читал ее мысли. Она торопливо спросила:

– Вы ведь недавно с успехом сыграли в фильме, правда?

– Верно. А вы уже видели? – Он вдруг показался ей совсем юным, нетерпеливым, жаждущим произвести на нее впечатление. Внезапная смена настроения поразила ее.

– Нет еще. – Ей не хотелось разочаровывать его. – Но мы беседовали о фильме две недели назад в моей передаче, и я помню восторженные отзывы о вас.

Улыбка осветила лицо Бена. Как и все актеры, которых ей доводилось встречать, он нуждался в похвале не меньше, чем во вкусной еде и сексе. Преимущество было на ее стороне, и она наслаждалась им, чувствуя интуитивно, что вот такие минуты, как эта, нечасты в жизни молодого человека. В ее мозгу неожиданно появилась мысль, словно проникшая сквозь замочную скважину давно запертой двери: «У меня никогда не было романа с актером. Это, должно быть, ад». Утро пока что выглядело довольно странно.

– Хотите тостов? – спросила она. Она чувствовала голод. Чтобы впитался вчерашний алкоголь, необходимо было что-то съесть.

– Замечательная мысль. Давайте я сделаю. – Он резко поднялся, стул с отвратительным звуком отъехал по каменным плиткам.

– Нет, я сама. Я знаю, где что находится.

Розмари улыбнулась и встала, полная решимости не дать ему разнести всю кухню. Он наблюдал за ней в молчании, шумно прихлебывая чай. Толстые ломти хлеба из непросеянной муки лежали в фарфоровой хлебнице, рядом с масленкой и домашним джемом, который она купила вместе с Эллой, когда как-то летним вечером открывала празднество. Розмари отправилась за тарелками, но Бен уже нашел нож и намазывал хлеб прямо на не вытертом со вчерашнего вечера столе. Держа в каждой руке по тарелке, она немного помедлила, затем неловко поставила одну из них перед Беном. Хлебные крошки захрустели под тарелкой.

– Ах, пардон.

Он усмехался, его явно забавляла ее любовь к порядку. Небрежно смахнув крошки на пол, он положил тост на тарелку с серьезностью участника церемонии.

Розмари осталась стоять, чувствуя себя неловко, будто не у себя в кухне. Он ел так же шумно, как и пил чай, сосредоточенно и с видимым удовольствием.

Наверху спустили воду в туалете, и вниз по ступеням к кухонной двери прошлепали босые ноги. Дверь резко распахнулась – так распахивала ее только Элла, – и в тишину кухни ворвалась она сама. Каштановые, растрепанные волосы, такие же серые, как у матери, глаза, чуть припухшие от недосыпа.

– Пахнет тостами. Чай готов? Доброе утро, ма. Господи, Бен, ты опять ешь.

Не переставая говорить, она достала кружку, взяла тарелку, с размаху поставила их на стол, оглядываясь в поисках ножа. Проходя мимо Розмари, чмокнула ее в щеку; оказавшись рядом с Беном, смеясь, ткнула его пальцем. Он рассмеялся во весь рот, не переставая жевать. Дочь, как всегда, вторглась в ее день. На этот раз спугнув… что? Глупо было даже задумываться над этим.

– Доброе утро, Элла, не устраивай столько шума, – совершенно автоматически отреагировала Розмари. Обычное замечание, какое делает мать дочери.

Настроение этого необычного утра в кухне безвозвратно исчезло. Розмари решительно была устранена со сцены. Теперь казалось, что лишняя именно она. Бен и Элла добродушно подтрунивали друг над другом. Розмари не могла принять участия в их легкой болтовне. Она отставила пустую чашку и сказала:

– Пойду оденусь. Бен, спасибо за чай, здесь все в вашем распоряжении. «Кроме моей дочери», – мелькнула у нее непрошеная мысль.

Когда она уходила из кухни, он встал, снова с шумом отодвинув стул. Она поморщилась, но тут же улыбнулась ему. Его старомодная вежливость тронула ее, поскольку была неожиданной в таком, казалось бы, современном человеке, энергичном представителе конца двадцатого века. Розмари вышла из кухни и уже на лестнице услышала слова Эллы:

– Господи, Бен, ты невозможный подлиза.

Вернувшись в светлую, пахнущую духами спальню, Розмари приступила к знакомому ежеутреннему ритуалу: проветрить постель, в течение пятнадцати минут голышом заняться гимнастикой, затем понежиться в ароматной ванне, надеть отглаженные джинсы, которые она носила только в уик-энды, и подходящую к ним рубашку. В это утро она выбирала одежду тщательнее, чем обычно.

Розмари нравилась упорядоченность ее жизни, она получала удовольствие от всех своих дел и терпеть не могла, когда вторгалось что-то спешное или неожиданное. Сегодня утром случился какой-то сбой. И беспокойство, которое ей так и не удалось изгнать, поселилось у нее внутри. Она подкрасилась, зачесала назад светлые волосы и внутренне собралась перед тем, как спуститься вниз. Некоторое время назад пришла Пат, и сейчас Розмари слышала гудение пылесоса в гостиной. Открылась и захлопнулась дверь кухни, послышался смех, Элла проворно поднялась по лестнице.

– Ма… – Легкий стук в дверь, и Элла очутилась в спальне матери. – Ма, ты знаешь, что Пат пришла? Что она здесь делает в субботу?

– Ты сама хочешь заняться уборкой? – Раздраженная Розмари провела пробочкой духов за ушами, мимолетно усомнившись, не слишком ли претенциозна для раннего утра «Шанель».

– Пусть она не ходит в мою комнату. Там кавардак. – Элла исчезла, так что «кавардак» донеслось с площадки, и тут же хлопнула ее дверь.

Розмари забыла проверить, где спал Бен. Уверяя себя, что ей нужно это знать, чтобы быть готовой к любому повороту событий, она спешно направилась к двум спальням для гостей. В одной явно никто не ночевал. Недовольная собой, Розмари тем не менее почувствовала облегчение.

Слышно было, как Элла, фыркая, умывается, чистит зубы, как гудит в гостиной пылесос, звучит музыка – Пат, приходя, первым делом включала радио.

Бен Моррисон стоял, в одиночестве, на кухне у окна и пристально смотрел на ухоженный сад, где уже появились первые растения. Почки на ветках набухли, и даже расцвел одинокий нарцисс, храбро опередив своих собратьев по меньшей мере на неделю. Весна, затаив дыхание, ждала, готовая вот-вот расцвести на еще холодной мартовской земле.

В атмосфере дома было нечто напоминавшее полузабытые переживания детства, та же внешняя упорядоченность, гармония, благодушно любующаяся собой, напрашивающаяся, чтобы ее разрушили. И это показалось ему опасно соблазнительным. Слабый запах тостов, приглушенная музыка, звук воды, наполняющей ванну наверху… В семейном доме начинается день.

Стоя у окна неподвижно, боясь спугнуть окружавшую его тишину, он наблюдал за птицами на террасе. За кроликом, который выбрался откуда-то снизу и, явно оказавшись ближе к дому, чем намеревался, быстро отступил, а за ним погнался черный кот, который перед этим пытался поймать золотую рыбку в небольшом декоративном пруду.

– Это ваш котище? – спросил он у Розмари, когда та вернулась в кухню.

– Да. Его зовут Бен.

Оба рассмеялись, как смеются люди, которым, в сущности, не смешно.

– Когда мой сын был маленьким, он очень любил фильм про крысу по имени Бен, – продолжала Розмари, – а поскольку я наотрез отказалась покупать крысу, мы завели в утешение кота. – Она помолчала, вспоминая. – И он его назвал Беном.

– Элла никогда не рассказывает о брате, – заметил Бен. – Я только знаю, что у нее есть брат. Он старше?

– Они не очень дружны. Ему почти тридцать, и, боюсь, он воплощает собою все то, что Элла презирает.

Бен разглядывал лицо Розмари, пока она стирала крошки с кухонного стола.

– А что он делает? Тоже актер?

– О, Боже, нет. – Розмари рассмеялась при одной мысли об этом. – Он занимается страхованием. Вполне успешно. Женат. Малышка дочь. Аккуратистка жена.

Трудно было не услышать разочарования в ее голосе, когда речь шла о сыне.

– Значит, вы бабушка?

Она снова рассмеялась и с ужасом почувствовала, что краснеет, словно мысли о молодом человеке, которые приходили ей в голову, несовместимы с этим ее рангом.

– Да, бабушка. Но я редко вижусь с ними. Они живут в Бирмингеме. Мы все встречаемся на Рождество. И я всегда жду этого со страхом.

Бен улыбнулся и отвернулся к окну. Розмари принялась составлять посуду в посудомоечную машину. Что это ее потянуло откровенничать с незнакомым человеком? Обычно она гораздо сдержанней. Это единственная черта, роднившая ее с сыном. Она чуть не рассказала Бену о том, каким трудным подростком был Джон, в отличие от Эллы.

Джону исполнилось пятнадцать, когда отец ушел, оставив дом, который, казалось, был полон плачущих женщин. Он походил на своего отца во всех отношениях: Розмари давно поняла это. Как ни жаль, она никогда не чувствовала себя с ним хорошо, как только он начал подрастать. Из балованного, но милого мальчугана он превратился в подростка, совершенно не принимавшего мать: он считал ее виноватой в разводе, потому что она такая скучная, что ни один мужчина не выдержит. Годы спустя он был удивлен ее успехом на телевидении, ее целеустремленностью и силой. Но им уже не могло быть легко вместе. Розмари вспоминала только белокурого мальчика, которого когда-то усаживала к себе на колени, пока писала поздравления ко дню рождения или рождественские открытки.

– Вы не откажетесь от чашки кофе? – спросила она Бена. – Я как раз собираюсь сделать кофе для Пат.

– Нет… то есть да… с удовольствием. – Бен отошел от окна. – Мне нравится ваш дом, Розмари, – неуклюже похвалил он.

– Нам тут хорошо.

– Это заметно.

Она посмотрела на него, и выражение его глаз поразило ее. В них было неприкрытое желание, какого она даже не могла себе представить. Оно исчезло так же быстро, как и появилось, но не раньше, чем он понял, что это перестало быть для нее тайной. Как если бы его поймали с чем-то не принадлежащим ему: с чужим чувством. Нарушив тишину, закипел чайник. Бен снова повернулся к окну, плечи поникли, он показался Розмари меньше ростом и не таким уж дерзким. Она сделала кофе, машинально извинившись за то, что может предложить только растворимый. Неизвестно зачем, помимо воли, просто чтобы поддержать разговор, спросила, дожидается ли он Эллу, и не успел он ответить, как она уже подошла к двери, распахнула ее и позвала:

– Элла! Пат! Кофе готов!

Пылесос замолк. Сверху не донеслось ни звука. Розмари было не по себе, но она мимолетно улыбнулась Бену. Он пил кофе.

– Элла, наверное, еще в ванной, – произнесла она. – Скоро придет.

Появилась Пат, бодрая, как всегда, и принялась сетовать на обилие переполненных пепельниц, а когда Розмари представила ей Бена, сообщила, что уже познакомились.

Они уселись за стол, завязалась ничего не значащая беседа.

Элла наконец спустилась к ним, с еще влажными после душа волосами, и субботнее утро приобрело более или менее обычный вид. Бен Моррисон остался. Элла предложила Бену провести день с ними, если он, разумеется, не планировал ничего более интересного. Он не планировал и согласился. Кроме того, он предложил сходить в паб на ленч.

– Давай сходим, ма. Тебе понравится.

– Меня будут узнавать.

Но она уже знала, что пойдет. Манил субботний базарчик неподалеку от дома, хотелось, как обычно, совершить еженедельные покупки в их любимых «Деликатесах».

Бен поразительно легко освоился в доме. Он паясничал и смешил их. Розмари искренне веселилась. Они составили список покупок, к которому Бен добавил несколько наименований. Казалось, он уже давно вместе с ними, так легко и они сами, и дом приняли его. Так быстро и непринужденно он вписался в их образ жизни. Розмари подумала: удивительно, что у молодого человека нет никаких других развлечений в субботу. Он никому не звонил и не сообщал, где он. Но она подавила любопытство и не задала ни одного вопроса. Он был здесь, вместе с ними, не связанный в этот момент с другой своей жизнью, какой бы она ни была.

Они взяли машину Розмари. Элла села сзади, Бен – на переднее сиденье, рядом с Розмари. Он спросил, стоит ли пристегиваться, а сам уже перетягивал грудь ремнем, не дожидаясь, пока она ответит «да». Пробежав пальцами по аккуратному ряду кассет, вытащил Майлса Девиса.

Испытывая желание поправить кассеты, она улыбнулась с признательностью – им нравилась одна и та же музыка.

Розмари, полностью сознавая, с какой легкостью Бен, развлекая их, манипулирует ею и Эллой, испытывала вместе с тем какое-то беспокойство и возбуждение. Все это даже не оформилось в слова, а отодвинулось в дремлющее воображение, в те его области, куда, казалось, давно была забыта дорога.

Они поставили машину и вошли в магазин «Деликатесы». Пили капуччино из пластиковых стаканчиков и покупали на пробу разную экзотическую еду. Он, по мнению Розмари, всегда утоляет нечто большее, чем просто голод.

Элле довольно скоро наскучило это времяпровождение.

– Мне надо забежать в библиотеку. Встретимся в час в пабе, ладно? – И она ушла.

Нагрузив продуктами две полные тележки, купив свежий, еще теплый итальянский батон (Бен разломил его и попробовал), Розмари расплатилась, а Бен взял пакеты в одну руку и направился к выходу из магазина. Он открыл перед Розмари дверь, пропустил ее вперед; ремешок сумочки соскользнул с ее плеча, но его рука твердо, заботливо и привычно, как будто они знали друг друга много лет, вернула ремешок на место. Они взглянули друг на друга и тут же отвели глаза, в которых читалось неожиданное и неприкрытое волнение. Его рука так и оставалась лежать на ее плече, пока они шли к машине. И, к своему глубочайшему изумлению, она ощутила, как внутри все сжалось – знакомое, но давно забытое чувство.

Сердце у нее упало от ощущения дурного предчувствия. БОЖЕ, ТОЛЬКО БЫ НЕ ЭТО. НЕ В МОИ ГОДЫ И НЕ С ТАКИМ МОЛОДЫМ.

День клонился к вечеру. Бен остался пить чай. А потом ужинать. Они ели купленную еду прямо с бумаги, в которую та была завернута. Розмари открыла вино. Они сидели до позднего вечера вокруг кухонного стола. Им не хотелось расходиться из боязни, что чувство, от которого у них дух захватывало, исчезнет и не вернется никогда.

И вот снова полночь, снова Бен слишком много выпил, чтобы сесть за руль, и Элла, как и вчера, предлагает ему остаться.

– Устрой себе уик-энд. У нас нет никаких планов.

У Розмари опять мелькнула мысль, с которой начался день. Происходит ли что-то между ним и Эллой? Что-то, чего она за собственным волнением не хочет замечать? Она поднялась на ноги, ватные от долгого сидения и выпитого вина, с одним желанием – оказаться в одиночестве и попытаться кое-как собрать себя.

– Ну что, ребятишки, я надеюсь, вы сумеете развлечь друг друга. Пожилым дамам вроде меня следует много спать, и я собираюсь не откладывая отправляться бай-бай.

Элла, задетая словом «ребятишки», повернулась и с удивлением посмотрела на мать, которая наклонилась поцеловать ее. Краем глаза Розмари заметила смущение во взгляде Бена, вызванное ее покровительственным тоном. Она поступила так намеренно.

«Давай прекратим все это сейчас и сразу, – ясно говорил ее беглый взгляд. – Что бы это ни было, чего бы ты ни хотел, ты замечательно флиртовал с нами обеими. Всем было приятно, но теперь все кончилось».

Когда она направилась к двери, Бен встал. Огромный в неубранной кухне.

– Если вы уже уйдете утром, – сказала она («Боже мой, как бы мне этого хотелось»), – надеюсь, мы скоро увидимся. Для Эллиных друзей дом всегда открыт.

И Розмари вышла из кухни, подавив желание обернуться, зная, что он продолжает стоять у стола как вежливый ребенок. Она подумала: «Можно было поцеловать его на ночь как маленького мальчика». Но она боялась оказаться рядом с ним или коснуться его. Завтра она снова придет в норму, завтра, надо надеяться, он исчезнет вместе со всем своим очарованием, заполнившим ее дом и ее день. Завтра ей не будет важно, где он спал в предыдущую ночь и куда собирается вечером. Завтра. И, поднимаясь по ступенькам, она предчувствовала завтрашнее воскресенье с удовольствием. Почти с таким же, как дожидалась субботы. Почти.

2

Когда Розмари на следующее утро сошла вниз, было десять часов, и, к ее удивлению, Бен и Элла уже исчезли. На столе осталась немытая посуда, хлебные крошки и пролитый чай, а также записка, второпях нацарапанная Эллой – Бен собирается на Петтикоут-лейн, она поедет с ним, и не надо беспокоиться, если она не вернется сегодня, потому что идет в гости к друзьям в Степни и может остаться у них ночевать. В понедельник с утра у нее проба. Была еще приписка, несомненно, рукой Бена: «Спасибо за все. Надеюсь, что скоро увидимся».

Она перемыла посуду и убралась в кухне, вполуха слушая радио, занятая собственными мыслями. Ее тревожили Бен и Элла. Часы шли, тревога становилась все сильнее. Розмари сердилась, что никак не может отделаться от навязчивых картин, порожденных собственным воображением, и старалась чем-нибудь занять себя. В это воскресенье она оказалась совсем одна и была бы рада даже визиту матери к чаю, только бы не оставаться наедине с тишиной, изводившей ее. Розмари набрала номер матери и, стоя у себя в холле, глядя, как за стеклами двери бушует внезапно налетевший град с дождем, слушала, как ровно двадцать четыре раза прозвучал и остался без ответа звонок в маленьком стерильно-чистом домике с террасой в Стритхеме.

Розмари разожгла огонь в камине, заварила чай. Ей хотелось чем-то побаловать себя, и она сделала тосты и так густо намазала их маслом, что оно сочилось на пальцы.

Она уселась на софу и попыталась просмотреть воскресные газеты. Дождь превратился в мокрый снег, который постепенно заносил газон. Она нашла любимую запись и включила магнитофон. Но музыка лишь усилила ее печаль, напоминая о давно ушедших днях.

Не в силах сосредоточиться на чтении, она включила телевизор. По четвертому каналу шел черно-белый фильм «Женщина» с Джоан Кроуфорд, и некоторое время она пыталась его смотреть. Но все бесполезно. Каждая самая маленькая клеточка ее мозга была заполнена Беном Моррисоном. Он смутил ее спокойствие – и она негодовала на его вторжение.

Розмари посмотрела свою собственную передачу, которую записала в прошлый четверг, и позавидовала себе самой – сорокадевятилетней и еще не испытавшей вторжения мужчины в избранное по собственной воле уединение. Но теперь здесь был Бен, от обаяния которого невозможно избавиться.

Телефон по-прежнему молчал. Розмари смотрела на снег с дождем и встала с места только для того, чтобы отнести поднос в кухню, а затем остановилась у широкого французского окна, не в силах отвести взгляд от лужиц на неровной каменной террасе. Когда к вечеру снег перестал, она отыскала в холодильнике полбутылки вина и уселась на полу перед камином. Телевизор продолжал работать, негромкие голоса актеров, казалось, понемногу разогнали охватившее ее одиночество. Вино помогло Розмари расслабиться, избавиться от излишней стыдливости, и на нее нахлынули воспоминания двух прошедших дней: его рука на ее плече; взгляд, который он не сводил с нее – она встречалась с ним глазами, когда бы ни повернулась в его сторону; улыбка, постоянно появлявшаяся – стоило ей взглянуть на него; намек в его глазах; обещание в его руках; легкость, с которой ему удавалось рассмешить ее; простота, с которой он оказался неотъемлемой частью ее уик-энда. Розмари вновь и вновь испытывала ощущения, о которых, как ей казалось, давно забыла.

Сколько раз она твердила своей подруге Фрэнсис:

– Cлава Богу, мое либидо исчезло навсегда.

– Не верь этому, – возражала Фрэнсис. – Появится, никуда не денется. Когда меньше всего ждешь. И доставит массу неприятностей. А чем ты старше и чувствительнее, тем они ощутимее.

Розмари смеялась, не веря ей. И вот теперь, черт возьми, вот оно, пожалуйста, после Бог знает скольких лет.

И если не остановиться вовремя, это может плохо кончиться. Сколько ему? Тридцать два, тридцать три? Он актер. Они с Эллой были любовниками. Одно хуже другого! И это все, что она о нем знает. Но, может быть, она все придумала, все это – лишь ее воображение. Может быть, они больше никогда не увидятся. Но в глубине души она знала, что это не так. Ни один мужчина так не завладевал ее воображением, во всяком случае в последние двадцать лет. Вот в этом и беда.

За шестнадцать лет супружеской жизни Розмари однажды позволила себе роман. Муж ничего не знал, и никто не знал, кроме Фрэнсис. Джон, за исключением первых нескольких лет совместной жизни, мало интересовался ею, а после рождения Эллы, – пожалуй, вовсе перестал. Роман длился всего полгода, и Розмари чувствовала себя чудесно, несмотря на угрызения совести. Но, очевидно, она наскучила любовнику, и он исчез без всяких объяснений. Она потихоньку выплакалась и успокоилась. Неверность была не в ее характере, и эта история способствовала распаду их брака. Они неизвестно зачем прожили вместе еще несколько лет и в конце концов разошлись. Развод проходил тяжело, но жизнь обоих вскоре наладилась. В конечном итоге отношения между ними сохранились вполне дружеские, хотя виделись они редко.

Но это было уже лет четырнадцать назад. Если говорить о серьезных романах. Время от времени случались «недолгие встречи», как их именовала Фрэнсис, и даже как-то, после вечеринки, на которой все страшно перепились, когда неважно, что и с кем, она позволила себе «секс нараспашку», как выражается Эрика Джонг. А сейчас ощущение мира и безопасности, которые она нашла в одинокой жизни, было слишком драгоценным, чтобы позволить себе влюбиться или вновь впустить в свою жизнь мужчину. С неполных сорока лет она приучила себя к одиночеству и по мере того, как уходили годы, все больше ощущала прелесть такой жизни.

– Ничего, все пройдет, – говаривала неунывающая Фрэнсис, когда у нее бурно, со слезами и переживаниями, кончался очередной роман.

Но Розмари это не прельщало. Ей нравилась ее собственная жизнь. В ней проснулось честолюбие, и работа, которой она начала заниматься, чтобы не зависеть от выплаты алиментов, оказалась делом жизни. Сначала она работала журналисткой на телевидении, не появляясь на экране, затем вела радиопрограмму и, наконец, стала ведущей телевизионной передачи. Добилась успеха. Свидетельством тому была улыбка, которой неизменно приветствовал ее управляющий банка, ее давний и надежный друг, покупка собственного нового дома и полнейшее отсутствие времени и энергии на то, чтобы заводить романы. У нее не было желания впускать в свою жизнь мужчину, который, как она думала, несет разрушительное начало, Розмари была уверена, что женщины могут заполнить свою жизнь чем-то другим, например работой, легче, чем это принято думать.

– Но ведь без мужчин так скучно, – не переставала уверять ее Фрэнсис.

– Как заскучаю, я тут же скажу тебе, Фрэнсис.

– Ты не догадаешься, что дело в этом. Ты ведешь слишком размеренную жизнь.

Но Розмари только улыбалась, мужчины были для нее лишь добрыми знакомыми, она пребывала в мире с собой. Вплоть до субботы. Вплоть до следующего за ее пятидесятилетием дня. До тех пор, пока любовник ее дочери – бывший любовник? Приятель? Или будущий враг? – не вторгся в ее дом, ее жизнь и пробыл там достаточно долго, так что она успела пожалеть о прошедших впустую годах…

В памяти всплыл навес для велосипедов в их старом доме, знакомые мальчишки; она представила себя подростком. «Тебя с улицы не дозовешься», – постоянно ворчала мать. Но на самом деле летом они гуляли не по улицам, а сидели на лесных полянах, а когда холодало – на автобусных остановках. И вовсе не так часто, как она внушала матери, происходили собрания девочек-скаутов или групп христианской молодежи… Неумелые, жадные ласки. Ее вновь охватила возбужденность, она снова ощутила себя пятнадцатилетней.

И весь этот вечер, который Розмари провела в безделье, время от времени отпивая глоток вина, подходя к окнам и глядя на улицу, переходя из комнаты в комнату просторного тихого дома, ее не оставляло воспоминание об улыбке Бена, печальной и насмешливой. Она пила свой любимый кларет, видя перед собой эту улыбку, и продолжала видеть ее, отправившись в постель и даже проснувшись с головной болью в холодное утро следующего дня.

Ее секретарша Дженни всегда появлялась ровно в половине десятого. Она приходила два раза в неделю, чтобы просмотреть письма телезрителей и другие почтовые сообщения, сделать необходимые звонки – Розмари терпеть не могла звонить. Они работали в маленькой светлой комнате справа от большого зала, которую Розмари превратила в кабинет. В понедельник обычно нужно было договариваться о встречах – либо отказываться от них, выражая сожаление. Телефон звонил не переставая с той минуты, как начали работать учреждения.

Дженни было тридцать с небольшим. Разведенная, с двумя маленькими детьми, она была рада найти работу с неполной занятостью. Они работали вместе уже два года и неплохо ладили. Обе сдержанные, они редко касались в беседах своей частной жизни, зато с жаром и подробно обсуждали проблемы выращивания цветов и разговаривали о супермаркетах. Хорошенькая аккуратная женщина с правильными чертами лица, здравомыслящая, всегда подтянутая, она как нельзя лучше подходила Розмари.

И в это первое утро новой недели, когда Розмари все еще пребывала в смятении, Дженни подействовала на нее отрезвляюще. Все куда-то отодвинулось, и несколько благословенных часов Бен Моррисон пребывал где-то в отдаленном уголке ее сознания. Но в половине второго, когда Дженни сказала: «Я прощаюсь с вами до завтра» – и отправилась на автобус, чтобы ехать домой, Розмари вновь оказалась одна в доме, наедине со своими воскресными мыслями и воспоминаниями. Пат ушла еще раньше, в двенадцать, забрав то, что надо было сдать в химчистку, и взяв список покупок на завтра. Фрэнсис вот уже неделю находилась в Париже, участвуя в рекламной кампании косметической фирмы, в которой она работала. Розмари позвонила своему агенту, но он ушел на ленч. Ничего не оставалось, кроме как расположиться в оранжерее, прихватив с собой сандвич и шерри, и заняться составлением списка дел на вечер. Сделать несколько телефонных звонков, съездить в садоводческий центр и непременно, хотя у нее и не было желания, пригласить на чай мать, которая не была у нее с самого Рождества и наверняка чувствует себя заброшенной. Мать Розмари, Бетти Дальтон, разведенная, а потом вдова, прожила на свете семьдесят девять лет – заурядную, неудавшуюся, как ей казалось, жизнь. Единственным интересом и даже некой сомнительной радостью были для нее жалобы на давно умершего мужа, с которым Бетти состояла в разводе. Рассказывая о нем очередную историю, она не осознавала, что симпатии слушателя всегда оказывались на его стороне. Нуждаясь не столько в компании, сколько в сострадании, она нарочито язвительно смеялась «над его глупостями», не чувствуя настроения собеседников.

Ко времени его ухода они прожили в браке двадцать пять лет. По случаю серебряной свадьбы Бетти собиралась устроить обед в ближайшей гостинице. В конце концов так принято. Бетти полагала, что была хорошей женой. Двадцать пять лет вместе означали удавшийся союз, пусть даже ему недоставало любви. Позвали гостей, и в их числе недавно вышедшую замуж беременную Розмари с мужем. В меню обеда входили неизменная дыня с портвейном, куриные грудки с виноградом под белым соусом. Появление десерта и торта, украшенного оборочками из серебряной фольги и шоколадными колокольчиками в виде сердечек, вызвало всеобщий восторг. Наконец подали портвейн, а для дам – «Тиа Мария» с кремом.

Отец Розмари, Билл Дальтон, неразговорчивый и даже несколько подавленный, поднялся со стула, сосредоточился – ему мешало выпитое вино – и поднял бокал в честь жены, сидевшей напротив. Гости, некоторые с повлажневшими от притворного умиления глазами, зашикали друг на друга, глядя на виновника торжества с выжидательными улыбками. Билл откашлялся. Он смотрел только на женщину на противоположном конце стола, которая улыбалась ему одними губами, довольная празднеством.

– Бетти… – Его голос оказался неожиданно громким и твердым. – Бетти Дальтон, я пью за тебя. Прежде всего за то, что ты подарила мне дочь. Это лучшее, что у меня есть. И еще… – Он сглотнул, на минуту замолчав. Во взгляде его жены мелькнуло подозрение – ей не понравилась неизвестно откуда взявшаяся сила в его голосе. – И еще, – вновь уверенно заговорил он, не сводя с нее взгляда, – за самые хреновые двадцать пять лет, которые только можно прожить.

Стояла полная тишина, никто не смел и вздохнуть.

– А сейчас мне самая пора унести отсюда ноги и спасти хотя бы остаток жизни.

И не сказав больше ни слова, он осушил бокал, поцеловал дочь, потрепал ее по щеке, пожал руку растерянному зятю и, на прощание щелкнув каблуками и кивнув гостям, потерявшим способность говорить и внезапно протрезвевшим, исчез из зала, из гостиницы, из жизни Бетти. Навсегда. Оставив все… в том числе неоплаченный счет за обед.

Этот вечер надолго врезался в память присутствующих. Они поспешили покинуть бившуюся в истерике, полуобморочную хозяйку, около которой хлопотала плачущая дочь, и один за одним бесшумно исчезали. Скандальная выходка Дальтона дала этим обывателям пищу для разговоров на всю оставшуюся жизнь.

Билл основательно подготовился к уходу. Прибегнув к помощи юриста, он завершил все свои дела и уехал в Австралию, где перед ним открылась новая жизнь. Розмари больше никогда не видела отца, только часто получала от него полные любви письма, о чем никогда не говорила матери.

А Бетти не переставала жаловаться и тревожить память этого отчаянного человека, даже узнав о его смерти. Он больше не женился, и Розмари знала, что его последние годы не были ничем омрачены. Она ни в чем не винила его и на расстоянии стала любить еще больше, чем в детстве.

Мать продолжала существовать рядом. Розмари всячески старалась облегчить ей жизнь, тратя деньги на то, чтобы сделать ее удобнее. Она не забывала регулярно звонить и, когда хватало времени и сил, приглашала ее к себе. Они расходились почти во всем, но с годами у Розмари выработалась привычка придерживать свои мнения при себе.

В половине третьего она взяла трубку, надеясь, что мать еще не легла отдыхать после ленча (всегдашние бисквиты и сыр).

– Здравствуй, ма. Это я.

– Водонагреватель опять вышел из строя.

«И здравствуй, дорогая», – подумала Розмари. Знакомые ноющие интонации матери заставили ее сердце сжаться.

– Я хотела позвать тебя к себе на чай. Я заеду за тобой. – В голосе Розмари звучало деланное воодушевление.

– Твой отец испортил нагреватель как раз перед тем, как ушел от меня.

Розмари подавила желание спросить, нет ли связи между этими событиями.

– Мама, это было тридцать лет назад. Не может быть, чтобы ты не меняла нагреватель.

– От него никакого толку в доме не было. Нам всегда приходилось звать мастеров.

– Я приеду за тобой через час. И позвоню в мастерскую. Хорошо?

– Придется покупать новый нагреватель. Теперь вещи долго не держатся.

– Господи, ма, ничто не может служить вечно.

– Не поминай имени Господа всуе, Розмари. Ты же знаешь, я слышать этого не могу. Особенно от женщины твоих лет.

И это говорила Бетти Дальтон, которая и в церкви-то бывала только по случаю чьих-нибудь похорон.

Розмари вздохнула.

– Я буду у тебя так скоро, как только смогу. Если хочешь, оставайся у нас на ужин.

У Розмари не было ни братьев, ни сестер. Казалось, она появилась на свет в результате единственного соития родителей. У матери, постоянно слышала Розмари, была тяжелая беременность и трудные роды. «Как это женщины отваживаются на такое дважды?» – снова и снова спрашивала Бетти, видя, как подруги обзаводятся вторым и третьим ребенком. При этих словах подрастающую дочь охватывали самые ужасные предчувствия.

Вернувшись из брикстонского родильного дома («Стритхэм-хилл», – чопорно поправляла Бетти каждый раз, когда упоминался Брикстон, – ты родилась в «Стритхэм-хилле»), она переместила одежду мужа и его немудреные личные вещи в маленькую комнатку на лестничной площадке в доме, который они арендовали с самого начала своей супружеской жизни, еще перед второй мировой войной. Домик был небольшой и складный, с садом, и все эти годы она не хотела никуда переезжать, так что в конце концов Розмари купила его несколько лет назад за весьма умеренную цену.

Бетти поставила подержанную, заново выкрашенную детскую кроватку в двойной спальне, которую до той поры делила с кротким человеком, который был ее мужем.

По поводу рождения ребенка Биллу дали особый отпуск из действующих частей, и, пока жена оставалась в родильном доме, он, работая день и ночь, старательно выкрасил и оклеил обоями с плюшевыми мишками комнатку, которая, как он полагал, послужит первым приютом его новорожденной дочери. Но вышло так, что он сам безропотно спал там, в бело-розовой комнате, на небольшом диване-кровати до тех пор, пока Розмари не уехала из дома. Тогда он занял ее спальню, напротив спальни жены, с общей ванной комнатой.

По настоянию Бетти он так и жил один в маленькой комнатке, выходившей на лестничную площадку, отдельно от жены, уединенно и молчаливо. Изгнанник. Бетти любила повторять: «Слава Богу, он больше никогда не приставал ко мне» – с таким видом, будто это была единственная заслуга мужа. Как знать, о чем он мечтал один, в комнате с мишками на обоях, какие планы строил? Какие желания одолевали его? Бетти секс не привлекал, она была рада одиночеству. Розмари никогда не хватало духу спросить, зачем они вообще поженились. Все это было так давно, чувства выдохлись и забылись. В этом скучном доме, где не было любви, росла и взрослела Розмари. Вплоть до момента, когда она вскоре после окончания грамматической школы встретила Джона Дауни и вышла за него, безусловно, слишком быстро и слишком рано, просто чтобы уйти из дома. Розмари, с ее опытом полудетских жадных объятий и поцелуев, хотелось большего, что в те времена могло означать только супружество…

Около трех часов она подъезжала к дому матери, в некотором ужасе ожидая предстоящего вечера, ведомая долгом – добродетелью, которую мать крепко вколотила в единственную дочь. В очередной раз она отдавала свое время, подчиняясь желаниям других.

Мать тут же открыла ей дверь. Шляпка на голове, пальто перекинуто на руку.

– Я готова, – объявила она.

Дочь привычно поцеловала подставленную щеку, сухую, с избытком пудры.

– Ты прекрасно выглядишь, ма. Несмотря на водонагреватель.

– Но нельзя сказать, чтобы я себя прекрасно чувствовала. Я довольна, что ты приехала, в доме так зябко, холод пробирает до костей.

Розмари улыбнулась.

– Может быть, ты хочешь остаться у меня, пока не починят водонагреватель? – предложила она, но сама украдкой скрестила пальцы. Она помогла матери запереть дом на все замки и засовы и усадила ее в большую сверкающую дорогую машину.

Бетти помолчала и, внимательно посмотрев на дочь, принялась сражаться с пристежным ремнем.

– Нет, тебя никогда не бывает дома. А эту твою Пат я не выношу. Она такая бесцеремонная.

И маленький рот обиженно сжался. Бетти не могла забыть, что Пат однажды осмелилась обратиться к ней по имени. Розмари вздохнула про себя, в очередной раз подивившись снобизму нижнего слоя среднего класса, к которому принадлежала ее мать.

На обратном пути они остановились, чтобы купить кекс к чаю. Лимонный бисквит – мать любила его, а Розмари терпеть не могла. Ритуал, который когда-то был еженедельным, начался. Ближе к вечеру появилась Элла, ворвалась как девчонка-подросток, хлопнув дверью, и крикнула во весь голос:

– Ма, наконец-то я нашла хоть какую-то говенную работу!

Она появилась на пороге гостиной и только тут увидала бабушку, сидевшую у камина, которая, услышав, как легко с уст внучки слетело ругательство, поджала губы.

– Господи… – Элла только ухудшила положение. – Ох, ба, прости меня.

Она наклонилась и поцеловала сердито выпрямившуюся старуху в макушку, в седые, ломкие от завивки волосы, подмигивая матери и подняв брови в комическом испуге.

Розмари не обратила внимания на бранное слово – она привыкла и не чувствовала себя задетой. Поэтому сказала:

– Чудесно. Где и что?

– Три пьесы в Ноттингеме. Хорошие роли. Хорошие пьесы…

– Денег никаких! – закончили они вместе.

– Когда ты начинаешь репетировать? – Розмари налила третью чашку чая и чуть поморщилась, видя, как Элла плюхнулась на диван, сбив заботливо разложенные подушки.

– Никогда не сядешь как следует, – сделала ей замечание Бетти, не сдержав улыбки. Элла всегда была ее любимицей. Она не могла устоять перед обаянием живой, уверенной в себе молодой женщины. Бетти не желала слышать об Элле ничего плохого и видела только то, что хотела. Элла взяла чашку и протянула руку за кексом. Розмари заметила, что Элла ест без тарелки и крошки сыплются на диван.

– Репетиции начнутся в понедельник, через неделю, – ответила Элла. – Наверное, их кто-то подвел в последний момент. Зато мне повезло. Я поеду в Ноттингем в субботу подыскивать жилье. – Элла говорила с набитым ртом, и Розмари приходилось переспрашивать ее. – А Бен не звонил сегодня? – вдруг сказала Элла.

У Розмари перехватило дыхание.

– Тебе вообще никто не звонил, – наконец произнесла она, удивляясь, насколько естественно прозвучал ее голос.

– Он собирался позвонить тебе, поблагодарить и спросить, может ли он зайти еще разок. Мне показалось, он тебе понравился, ма. – Элла произнесла это как бы между прочим, но Розмари чувствовала, что дочь следит за ее реакцией. Она покраснела, как школьница, что не укрылось от Эллы. Та слегка выпрямилась, таинственно улыбнулась и провела кончиком языка по верхней губе – привычка, сохранившаяся у нее с детства: она облизывала губу, когда была особенно довольна тем, что ей удалась какая-то каверза.

– Кто это – Бен? – Бетти подозрительно перевела взгляд с матери на дочь, почувствовав что-то необычное в обмене репликами, но не понимая, в чем дело.

– Это один из друзей Эллы, ма. Он оставался у нас на уик-энд. Молодой актер. – Она почувствовала, что подчеркнула слово «молодой». – Элла дразнит меня. Налить тебе еще чаю?

Предметы в комнате вернулись на свои места, Элла рассмеялась, напряжение спало.

К вечеру похолодало и неожиданно пошел снег. Бетти все же решила остаться. Она повздыхала, что будет спать не в своей собственной постели, но даже дочери не доверила бы отвезти себя домой в такую погоду. Завтра утром ее отвезет Элла, потому что Розмари утром придется ехать на студию Би-би-си, где ей предстоит запись. В гостевой спальне в кровать была положена бутылка с горячей водой, ночную рубашку Розмари согрела в сушильном шкафу. Она рано приготовила обычный ужин, который они съели, сидя перед телевизором, вполглаза смотря очередную серию совершенно неинтересной мыльной оперы, которую Бетти, однако, ни за что не хотела пропустить.

Элла была в прекрасном настроении, ведь лучшее время в жизни актера – когда ему только что предложили работу. Она оживленно беседовала с бабушкой, предоставив Розмари ее фантазиям и восхитительным предчувствиям, в которые та наконец позволила себе погрузиться. Бен Моррисон… А в десять часов, как раз когда начались телевизионные новости, а Бетти стала поговаривать, что пора бы лечь спать, зазвонил телефон. Розмари не сомневалась, кто это звонит.

– Алло. – Она взяла трубку в холле, подальше от испытующего взгляда матери.

– Розмари? – В голосе слышалось волнение.

– Да. – Она не могла признаться, что сразу же узнала его.

– Это Бен. – Пауза, тишина на обоих концах провода. Он повторил: – Бен Моррисон.

– Добрый вечер, Бен. Позвать вам Эллу? Сейчас.

– Нет, – ответил он быстро, прежде чем она договорила. – Я хотел поблагодарить вас за уик-энд.

– Я рада, что вам понравилось. Элла должна как-нибудь привести вас еще раз.

– Это будет замечательно.

Она ждала, не совсем понимая игру. Чей ход теперь?

– Может быть, мы могли бы сходить куда-нибудь вместе выпить? – Тон Бена сделался доверительным.

– Выпить? – Как девчонка, она боялась, что он слышит стук ее сердца.

– Я в затруднении, – рассмеялся Бен. – Помогите мне, леди.

Снова пауза. Розмари раздумывала над словом «леди». Потом сказала:

– Бен, может быть, вы придете в четверг с Эллой выпить после шоу?

– Именно так? С Эллой? – переспросил он разочарованно.

Чувствуя его замешательство, Розмари пришла в себя.

– Я оставлю два билета, – засмеявшись, сказала она. – Чудесно будет встретиться снова. Не кладите трубку, я позову Эллу.

– Подчиняюсь. – Телефонный провод донес улыбку в его голосе.

Она снова засмеялась и повторила:

– Я сейчас позову Эллу, и вы сможете договориться. До четверга.

– Буду считать часы.

Розмари положила трубку на стол и позвала:

– Элла, это Бен. Тебя. Он объяснит, в чем дело.

Она повернулась и пошла в кухню вскипятить молока, чтобы мать могла принять свое лекарство. До четверга три дня. Три дня. Что-то уже началось. Что-то неотвратимое, если верить воспоминаниям юности… Какой он? Уверенный в себе, даже самонадеянный, потрясающий. И молодой. Это слово отчетливо прозвучало у нее в мозгу. Что-то уже началось между ними, но много ли у них общего? И, черт возьми, разве это важно? Их роман вряд ли долго продлится, не должен. Она сможет уйти, как только утолит свой голод. Она уже достаточно опытна и поймет, когда приключение может стать для нее опасным. И уйдет. Жизнь – не генеральная репетиция, как любит говорить Фрэнсис. И она хочет его. В этом нет никакого сомнения. Боже, как она хочет его. Если бы нервная дрожь и давно забытая истома тела могли каким-то образом передаться лекарству, которое готовила Розмари, ее мать скорее всего провела бы беспокойную ночь.

Но вот мать приняла свое питье и улеглась, а Розмари, стараясь не встречаться взглядом с дочерью, поднялась в спальню с недавно взятой в библиотеке книжкой. Но поймав себя на том, что в шестой раз перечитывает один и тот же абзац, она выключила свет и зарылась головой в подушки, видя перед собой карие бездонные глаза Бена Моррисона. И не покидавшие ее с воскресного вечера испуг и смущение сменились явно эротическими образами и предчувствиями прикосновений рук и губ. Наконец она погрузилась в сон, полный видений.

3

Целых три дня не могли начать запись передачи. Целых три дня непрестанного ожидания и возбуждения. «Боже, – подумала Розмари, открыв глаза утром в четверг, – о Боже мой, как будто мне снова шестнадцать лет». И все-таки, что бы там ни пытались внушить подросткам, которые стремятся поскорее ощутить себя взрослыми, в шестнадцатилетнем возрасте не так уж много приятного.

Она встала сразу же, не позволяя разыграться воображению, гоня прочь эротические видения, преследовавшие ее каждое утро.

Уже одетая и причесанная, Розмари села выпить чаю с тостами на тихой кухне, и только кот Бен составил ей компанию. Пока Розмари наливала чай, он положил к ее ногам маленькую полевую мышку, которую протащил в дом через свой лаз в двери. Розмари поблагодарила кота, но, не в силах заставить себя прикоснуться к мышке, хотя бы и мертвой, пересела на другую сторону стола – туда, где в субботнее утро сидел другой Бен. Придет Пат, которую ничем не смутишь и не испугаешь, и выбросит котово подношение.

В девять часов Розмари ехала к парикмахеру на студийном лимузине, который всегда был в ее распоряжении в день записи. Она оставила Элле записку, что встретится с ней в гостевой комнате после шоу. Может быть, Элла закажет где-нибудь ужин на девять вечера? «Не надо было этого делать, – мелькнула у нее мысль, – кончится тем, что мы окажемся в «Джо Аллене», а там соберутся абсолютно все».

Волосы причесаны, забраны вверх, закреплены лаком. Элла всегда говорит, что такая прическа напоминает ей футбольный мяч. Розмари снова в машине, занятая собственными мыслями. Ее немного мутит после выпитого у парикмахера кофе. Лимузин ловко маневрирует в потоке машин, и Розмари приезжает на студию еще до полудня.

В ее уборной, как всегда, ждут цветы от продюсера. Костюмерша приносит два костюма на выбор. Но она не в состоянии решить.

– Не знаю, Мей, выбери сама.

– Я поглажу оба, а вы потом решите. Хотите чашечку кофе?

– Нет, спасибо, мне на сегодня уже хватит.

На какое-то время ее оставили одну, и она принялась просматривать сценарий сегодняшней передачи. Двое гостей (один из Соединенных Штатов), поп-группа, возглавившая хит-парад, и, как обычно, обозреватели – вот и вся сорокапятиминутная еженедельная программа.

Она спустилась в студийный ресторанчик на ленч – перекусить и побеседовать с продюсером, Дереком Смайлтоном, и режиссером Энн Джефферис, и, как всегда, разговором завладел Дерек. Энн улыбалась и согласно кивала любой его реплике – этому она хорошо выучилась, что и обеспечивало ей работу, которой она сейчас занималась, хотя порой и тяготилась ею. Розмари всегда ужасали отношения между Дереком и Энн. Они были любовниками уже более десяти лет. Тридцатилетняя Энн была секретарем Дерека, его доверенным лицом, а в последнее время, в результате некоторых манипуляций на студии, он добился для нее места администратора и к тому же взял ее на передачу, над которой сейчас работал. Он был лет на двадцать старше ее, женат и не собирался ничего менять в своей хорошо отлаженной жизни.

Ситуация была совершенно банальной, и Розмари уже давно привыкла к повторявшемуся время от времени вопросу Энн: «Неужели он никогда не разведется?» Когда Розмари виделась с ними, ее обычно занимало: «Где они делают это? На заднем сиденье машины? В его кабинете на студии? Хорош ли Дерек в постели?» И сейчас, сидя рядом с ними, отводя взгляд от жующих челюстей Дерека, Розмари никак не могла отделаться от возникшего перед ней малопривлекательного видения – двух потных тел в судорогах страсти.

– Дерек, ко мне сегодня придут, – перебила она продюсера, собираясь уходить. – Элла с приятелем. Кто-нибудь сможет их встретить?

– Конечно, конечно, дорогая. Я все организую.

Розмари пошла в гримерную и, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза и слушала, не вникая, что говорит гримерша. Кто-то ей говорил, что именно в таких местах черпают сплетни для колонок светской хроники бульварные газеты. Розмари вполне верила этому. Слушать сплетни было интересно, стать их объектом – страшно.

Она вернулась в студию, держа в руках сценарий, ручку и блокнот. Помощник режиссера обсудил с ней ход передачи, Мей, поколебавшись, принесла чашку кофе. Музыканты начали репетировать, а Розмари и Аннетт, принимавшая участие в подготовке программы, удалились в тихую пока комнату для гостей, чтобы обменяться последними замечаниями.

– Мне кажется, в этот раз ни один из собеседников не доставит вам хлопот, – сказала Аннетт. – Только не расспрашивайте Джина Наймана о его первом браке.

– Ну да, а это самое интересное, – отозвалась Розмари, не поднимая глаз от текста.

– Так всегда и бывает, правда? – девушка рассмеялась, но смех получился грустным.

Кончился перерыв. В студии сделалось людно и шумно. В качестве обозревателей сегодня были актриса из многосерийной телевизионной мыльной оперы и ведущая телевикторины. Актриса жаловалась, что терпеть не может пьесы, о которой ей предстояло говорить.

– Что я скажу, черт возьми? Если правду, актеры засыплют меня злобными письмами.

– Свалите все на режиссера, – посоветовала молоденькая ведущая викторины.

– И он никогда больше не пригласит меня работать, – скривилась актриса.

Розмари посочувствовала ей. Актрисе предстояла нелегкая задача. Откровенность лучше оставить для бесед дома.

В шесть тридцать прибыли оба гостя передачи, с супругами и сопровождающими, и все, кроме Розмари, последовали за ними в комнату для гостей, а она осталась у себя выпить рюмку виски с содовой, что позволяла себе в день записи. Розмари утверждала, что не следует видеться с собеседниками до передачи, чтобы они «не выболтались» заранее.

В семь пятнадцать с собравшейся в студии публикой начал подготовительную работу актер-»разогревщик», а Розмари стояла за съемочной площадкой, слушала и прикидывала, приехали уже Элла с Беном или нет. Она повернулась к Мей.

– Не знаешь, кто-нибудь встретил моих гостей?

– Сейчас узнаю, – прошептала Мей и исчезла прежде, чем Розмари успела сказать, чтобы она не беспокоилась. Как раз в этот момент Бен меньше всего был ей нужен.

– Готовьтесь, – скомандовал помощник режиссера, и Розмари поискала глазами, куда бы положить свои теперь ненужные записи.

– Все в порядке. Элла и ее приятель здесь, – прошептала Мей и снова исчезла, быстро одернув юбку Розмари и выхватив записи из ее вдруг ставших влажными рук.

– Прошу всех… Тишина в студии!

Начался отсчет.

– Пятнадцать секунд до начала записи.

В этот момент ей захотелось, чтобы каблуки были пониже, а юбка не такой облегающей.

– Десять секунд…

Расстояние до стула на съемочной площадке показалось ей длиннее, чем обычно.

– … пять, четыре, три, два…

Зазвучала мелодия заставки, и невидимый голос пророкотал:

– Добро пожаловать, леди и джентльмены, вот хозяйка нашей воскресной программы Розмари Дауни.

И она включилась. Голова была ясной. Улыбка – естественной. Эта часть ее жизни принадлежала ей. И только ей.

К счастью, передача шла ровно, собеседники Розмари держались спокойно, не отклоняясь от обсуждаемых предметов. Скучновато, но гладко. В этот вечер Розмари и не хотела большего. Без всяких технических помех квартет отыграл финальные аккорды, публика зааплодировала, и запись окончилась. Нужно было подождать несколько минут, чтобы фотографы сделали рекламные снимки участников шоу. Народ начал расходиться. Розмари улыбнулась в камеру, обменялась несколькими фразами с американцем, который теперь оказался более интересным собеседником, чем во время передачи.

«Ничего не изменилось», – подумала Розмари, переводя взгляд на поднимавшихся с мест и покидавших зал людей. И тут же увидела Бена с краю в одном из рядов в середине зала, а рядом с ним – Эллу. Розмари отметила присутствие дочери, и снова взгляд ее вернулся к Бену. Он сидел ссутулившись, подавшись вперед, огромный, спокойный среди снующих вокруг людей. И вдруг встал, давая кому-то пройти, глядя прямо на Розмари. Чуть улыбаясь, склонил голову. Элла помахала матери и жестами показала, что они поднимутся наверх выпить и там дождутся ее. Взяв его под руку, Элла направилась к выходу. Он послушно пошел, продолжая улыбаться. Уголком глаза Розмари видела эту сцену.

Она вернулась в гардеробную, переоделась, непослушной рукой подкрасила губы, пытаясь не испачкать помадой кожу вокруг рта. Как всегда, она почти не прислушивалась к тому, что говорит Мей.

– Какой красивый парень у Эллы. Надеюсь, это наконец всерьез?

– Сомневаюсь, – произнесла Розмари. А про себя добавила: «О, Боже! Только не это!» В смущении от собственных мыслей, предвкушая близкую встречу, Розмари кое-как нацепила клипсы, побрызгала себя духами, явно чересчур щедро, поблагодарила Мей и, как обычно, дала ей на чай больше, чем следовало. Оставшись одна в тишине гардеробной, Розмари почему-то еще раз вымыла руки. На какую-то минуту ей вдруг захотелось оказаться дома. Она представила себе собравшихся наверху людей. Где-то там среди них Бен. Ждет.

Поднявшись в комнату для гостей, она медленно пробиралась, то и дело вступая в разговор, сквозь толпу к тому месту, где Элла и Бен беседовали с Дереком и вечно нерешительной Энн.

Наконец она оказалась поблизости от Бена. Ей приходилось смотреть на него снизу вверх, рядом с ним она казалась маленькой, несмотря на высокие каблуки. Бен, мощный, уверенный в себе, улыбаясь ей, нагнулся и расцеловал ее в обе по-девичьи зардевшиеся щеки, наслаждаясь ее смущением.

– Добрый вечер, Эллина мама.

– Приятно повидать вас снова, Бен. Спасибо, что пришли.

– Отличная передача, ма, – сказала Элла, подчеркнув слово «отличная». Затем без всякого перехода объявила: – Я заказала столик у Джо на половину десятого. Устраивает?

– Чудесно. – Из вежливости она обратилась к Дереку и Энн: – Хотите пойти с нами?

Энн умоляюще посмотрела на Дерека, он ответил ей равнодушным взглядом.

– Нет, – быстро сказал он. – У нас с Энн есть другие дела. Назначено несколько встреч.

– Какая жалость, – солгала Розмари. – Еще раз спасибо. Отличное получилось шоу.

– И скучное, – пробормотала себе под нос Элла, когда они попрощались и направились к выходу.

Дерек вдруг вновь возник рядом, когда они были уже у двери. Он преградил Бену путь и сказал, улыбаясь одними губами, глядя по-прежнему бесстрастно:

– Одна маленькая птичка шепнула мне, что нам следовало бы как-нибудь пригласить вас на передачу. Я слышал: вы делаете карьеру, молодой человек? Не хотите принять участие в одном из наших шоу?

– Да, Дерек, спасибо. Пусть кто-нибудь свяжется с моим агентом.

Розмари облегченно вздохнула, когда Дерек, довольный собой, исчез в толпе. Бен улыбнулся Розмари и чуть пожал плечами.

– Подумаешь, покровитель нашелся! – громко прошипела Элла.

– Ш-ш-ш, – остановила ее Розмари, – это мой работодатель.

– Что не делает его лучше. – Они спускались на лифте, Элла продолжала сердиться. – Господи, ма, с каким дерьмом ты работаешь.

И даже в ресторане спустя двадцать минут она, словно терьер, все не могла отцепиться от матери.

– Как ты можешь общаться с таким человеком уже не первый год?

Бен молча выбирал в меню, что заказать, а между матерью и дочерью происходила привычная стычка.

– Элла, не зли меня. Мне приходится работать с ним, тебе – нет. Радуйся этому.

«Если она испортит вечер, я убью ее», – подумала Розмари, пытаясь решить, что заказать. Всякое желание есть пропало. Бен, казалось, заполнял все пространство кругом.

Элла, будто налетев на невидимый барьер, окружавший ее мать и Бена, недовольная, запорхала от столика к столику.

Еда была заказана, бутылки уже стояли на столе. Оставшись на некоторое время одни, Розмари и Бен взглянули друг на друга и улыбнулись.

– Вы не сказали ни слова.

– Что говорить, когда рядом Элла.

– Простите, она сегодня в колючем настроении.

– Зачем вы извиняетесь? Меня это не задевает, я привык. Просто у нее низкий уровень терпимости. Не может легко переносить дураков.

– В нашей работе приходится.

– Иногда.

Они молча выпили. Розмари помахала рукой каким-то знакомым за одним из столиков. Зал был переполнен.

– Я бы не выбрал этот ресторан, – сказал Бен.

Розмари внимательно посмотрела на него.

– Вам надо было сказать.

Он улыбнулся.

– Сегодня Эллин вечер. Она заказывает музыку.

Последовало долгое молчание.

– И мы позволим ей?.. – спросила Розмари, чтобы заставить его сделать ход.

– У нас масса времени, Рози. – Он быстро накрыл ее руку своей. Пальцы Розмари вздрогнули, вино выплеснулось из рюмки. Не сводя взгляда с лица женщины, Бен удержал рюмку. – Вы не против, что я называю вас Рози?

– Меня никто так не зовет. С самого детства. Но нет, – она улыбалась, – я не против. Как будто снова стала маленькой.

Вернулась Элла. Принесли еду. Розмари и Бен ели мало. Элле подали гамбургер с жареной картошкой. Бен заказал красного вина.

При Элле Бен больше не называл ее Рози. В этот вечер они как бы играли каждый свою роль: Элла дерзила, Бен терпеливо сносил это, не раздражаясь. Розмари мечтала остаться с ним наедине. Она хотела снова ощутить его руку на своей. Элла больше не выходила из-за стола. Затем, уже после полуночи, устав от этих игр, она поднялась и сказала:

– Мне надо в туалет, ма. И закажу такси.

– Я оплачу счет. И не возражайте. Лучше подбросьте меня домой, если вы не против.

Элла удалилась. Бен наклонился через стол к Розмари.

– Может быть, мы посидим вот так где-нибудь, но только вдвоем?

– Хорошо. – В ее голосе не было колебания, только страх, что Элла появится слишком скоро.

– Когда? – спросил он решительно. Определенно. Требуя от нее ответа.

– Позвоните мне.

– Завтра?

У Розмари перехватило горло, она только кивнула. Ее тело вдруг охватил жар, сердце колотилось как безумное.

– Я позвоню завтра в десять утра, – тихо произнес он, заметив возвращающуюся Эллу. – Спокойной ночи, Рози. И не волнуйтесь.

Больше говорить было не о чем. Вернулась Элла, и, дожидаясь машины, они выпили еще по чашке кофе. Розмари и Бен успокоились. Тот миг, когда еще можно было остановиться и повернуть назад, Розмари упустила. Теперь путь был только один. В ней вдруг появилась неожиданная решительность, которая, наверное, пришлась бы по душе Фрэнсис. «Боже, как бы я хотела увидеться с ней. Мне надо с кем-нибудь поделиться».

Пришло заказанное такси. Они отвезли Бена. Выходя из машины и прощаясь, он коснулся ее затылка. По дороге домой Элла уснула. К счастью, обошлось без разговоров. Пошел снег. Вечер кончился.

Снег шел целую ночь, и к утру весь сад был занесен толстым слоем. Эрни, семидесятилетний садовник, неукоснительно приходил дважды в неделю: появлялся в девять и, взглянув вокруг, закрывался в теплице наедине со своими семенами и с сандвичами, за которые принимался в десять.

Розмари, проснувшаяся задолго до прихода садовника, лежала в постели, пока часы в холле не пробили семь. Несколько минут она прислушивалась к царившей вокруг тишине, затем встала и спустилась вниз, в безмолвие засыпанного снегом дома.

Она стояла у окна с кружкой чая, на том самом месте, где стоял Бен в утро их знакомства. Дрозд яростно клевал белый покров, надежно защищавший червяков. Сквозь лаз в двери ворвался кот, как будто за ним кто-то гнался.

– Господи, Бен… – Она вздрогнула, пролив чай на блюдце. – Как ты меня напугал. А ведь считается, что коты ходят бесшумно.

Она положила коту еды, на которую тот не обратил внимания. Он смотрел на нее с неудовольствием и упреком, как будто снег и грязь у него на лапах и отвисшем животе были делом ее рук, как будто забыл про остальные зимы, которые видел за пятнадцать лет жизни.

Розмари не могла дождаться, когда же наконец закончится утро: сначала стояла, потом ходила взад и вперед и наконец уселась в чистой, уютной кухне, не в состоянии распланировать свой день, чего не случалось уже многие годы.

Десять часов. Сидя в кабинете, она старалась говорить по телефону как можно короче, ощущая каждый звонок как посягательство, боясь, что, если линия будет занята, Бен не перезвонит в другой раз. Она не могла думать ни о чем, кроме него.

Пат сварила кофе, не переставая болтать о том, что все мойщики окон исчезли, а садовники попрятались по своим сарайчикам. Розмари кивала и улыбалась, напрягая все силы, чтобы выбросить из головы Бена, страстно желая прекратить это наваждение, слишком непривычное и потому невыносимое. Неистовое желание превращает нас в полных идиотов.

В полдень Пат ушла. Розмари мутило от голода, она встала из-за стола, собираясь пойти на кухню сделать себе тосты. Зазвонил телефон. На этот раз громче – или ей показалось, – чем обычно. В панике она дернулась, уронив на пол стул, судорожно вздохнула. «Я не вынесу этого», – подумала она, протягивая руку к трубке, пытаясь унять сердцебиение, уверенная, что звонит Бен.

– Розмари? – Он тяжело дышал. Затем долгая пауза, когда Розмари слышала только его дыхание и сумасшедшее биение собственного сердца. – Рози? – В голосе звучала настойчивость.

– Это вы, Бен? – Она, цепляясь за остатки прежнего достоинства, сделала вид, что не узнает голоса.

– Простите, Рози. У нас сломался телефон, и я отшагал не одну милю, чтобы найти действующий. – Он объяснял, хотя Розмари не спрашивала. Она заметила это. Но все это не имело значения. Он был. Был здесь. Она слышала его дыхание. Голос в трубке вызывал в памяти его образ.

– Ничего страшного. Я так и думала: что-то помешало вам.

Теперь Розмари была совершенно спокойна. Напряжение и страх исчезли, едва она услышала голос Бена.

– Рози, – сказал он. – Вы заняты сегодня вечером? Давайте поужинаем вместе где-нибудь.

– Давайте. Но где?

– Мы можем встретиться в «Американском баре» в «Савое» в половине восьмого. Хорошо? Или мне заехать за вами?

– Нет, я буду вечером в городе. – «К тому же здесь Элла», – пронеслась у нее мысль. – Я буду занята на Би-би-си до семи часов и проеду прямо оттуда.

Сквозь закрытую дверь кабинета Розмари слышала, как Элла, встав, шумно спустилась по лестнице и, громко хлопнув дверью, прошла на кухню. Сейчас на весь дом раздастся оклик: «Ма!»

Она понизила голос.

– Куда мы пойдем? Чтобы я знала, как одеться.

– Оденьтесь как угодно. Вы будете выглядеть отлично даже в мешковине.

Розмари улыбнулась, ей вдруг сделалось легко от этого неуклюжего комплимента. Его мальчишество придало ей силы.

– Элла проснулась, Бен, я лучше пойду. Я не знаю, насколько ее задевает это.

– Нисколько не задевает. Мы с Эллой добрые друзья. Она уже взрослая девочка.

«Я тоже, – подумала она, – достаточно взрослая и знаю лучше».

Розмари положила трубку. Направляясь к кухне, услышала, как Элла кричит:

– Ма! Я тут! Будешь чай пить?

Приподнятое настроение пропало, сменилось раздражением. Ощущение голода снова исчезло. Дочь, с нечесаными волосами, уже успела привести в полный беспорядок только что убранную Пат кухню.

– Элла, ради Бога, режь хлеб на доске.

– Прости. Слушай, ма, я собралась. И сегодня еду в Ноттингем. Подыскать комнату. Ты не против?

– Нет, конечно.

Чудесно. Путь свободен, ей не нужно упоминать о свидании с Беном. Сейчас Элле совершенно необязательно знать об этом. Пока лучше промолчать. А на следующей неделе она позвонит Фрэнсис. Все меняется так быстро.

В четыре часа мать и дочь стояли рядом с машиной и прощались.

– Когда будешь там, повидайся с Джонатаном, – попросила Розмари.

– Да, да, конечно, но я не смогу бывать у него, даже в уик-энды.

– Я знаю, дорогая. Давай мне знать, где ты. Сегодня вечером меня не будет, но ты можешь оставить сообщение на автоответчике. – Розмари села в автомобиль, и, когда уже собиралась включить зажигание, Элла наклонилась и постучала по окну, наклонив голову, вздрагивая от холода, с растрепанными ветром волосами. Розмари, так и не включив зажигание, нажала на кнопку, чтобы опустить стекло.

– Что случилось, Элла? Я опоздаю, а ты простудишься.

– Ты собираешься встречаться с Беном?

Розмари прочистила горло.

– Да, – сумела она выдавить ответ, еле слышный за спасительным шумом мотора, который сейчас избавит ее от любых объяснений по этому поводу.

– Когда? – В резком голосе Эллы явно слышались театральные нотки.

– Прошу тебя, Элла, не разговаривай со мной таким тоном.

– Не буду. Это просто… ну, не знаю. Ты так наивна…

Непроизнесенные слова повисли в воздухе. В серых глазах Розмари светилась решимость, и Элла отвела взгляд.

Когда стекло поползло вверх, она сказала:

– Мам, будь осторожна.

Потом повернулась и направилась к дому, пригнувшись против ветра, с поднятой для прощания рукой. Розмари несколько секунд смотрела ей вслед, затем быстро поехала.

Она уже приняла решение относительно своего ближайшего будущего. Ей хотелось приключения. Возможно, она нуждалась в чем-то подобном. Жалко, что Фрэнсис нет рядом. Хотя прислушиваться к чьим-либо советам – глупость, и Розмари давно уже распрощалась с этой привычкой. Она постаралась забыть предупреждение дочери – «будь осторожна». В пятьдесят лет не стоит осторожничать. Слишком много страхов и опасений пережито за прошедшие годы. Ее манила новая, свободная от детей, от всех остальных жизнь, полная наслаждений, а возможно, и страданий. Но ей хотелось этого.

Выглянуло солнце, и белые деревья засверкали. Снег скоро начнет таять, капли, похожие на стекляшки, беззвучно посыплются вниз. Внутри у Розмари, как в недрах самой природы, тоже шла хлопотливая подготовка к весне, к своей собственной весне, и это было замечательно.

Швейцар у Лангема узнал Розмари и приветствовал улыбкой, он принял чаевые – банкноту в пять фунтов – и отогнал машину Бог знает куда, где ей предстояло дожидаться возвращения хозяйки. В холле отеля сидел Дерек, читал «Ивнинг стандард» и пил чай. Он поднялся и поцеловал Розмари руку.

– Розмари, у меня отличные новости.

Они уселись, Розмари – тоже с чашкой чая.

– Шоу будет продолжаться?

– Ну да. Осталось еще два, потом до сентября перерыв. Надо будет это отпраздновать. – Он поднял свою чашку в честь Розмари, довольный собственной ловкостью.

– А где же Энн? – спросила Розмари. – Она должна отпраздновать с нами.

Дерек недовольно поморщился.

– Знаешь, дорогая, как раз об этом я хотел с тобой поговорить. Печально, конечно, но для нас с Энн пришло время расстаться, и она это понимает. Осенью все начнется заново: новое шоу, новый режиссер. Пора думать о будущем. Как по-твоему?

Розмари взглянула на его самодовольное улыбающееся лицо и едва удержалась, чтобы не дать ему пощечину. Не потому, что Энн была очень талантлива или особо изобретательна как режиссер. Совершенно ясно, что он решил бросить ее после стольких лет. Возможно, жена в конце концов нажала на него. Розмари только сказала:

– Это твое шоу, Дерек, и, я думаю, ты сам знаешь, как поступить. – И, ненавидя себя за трусость, закончила: – Но то, что мы будем продолжать, просто потрясающе.

– Не выпить ли нам шампанского? – Дерек, довольный тем, как легко ему удалось сказать о разрыве с любовницей, явно спешил начать новую эру, «без Энн».

– Нет, Дерек, для меня рано, к тому же мне нужно будет записываться на радио.

– Да, да, конечно. Мы можем собраться и на будущей неделе. Обсудить проекты и кандидатуры режиссеров. Я приведу Маргарет. – Его голос смягчился, когда он произнес имя жены.

Розмари ощутила, как в ней подымается гнев. Ей вспомнились слова Эллы: «Господи, ма, с каким дерьмом ты работаешь». Но она улыбнулась Дереку и откусила кусок бисквита, чтобы избавиться от ощущения дурноты.

Когда в семь тридцать Розмари появилась в вестибюле «Савоя», там было полно американских туристов.

– Добрый вечер, мисс Дауни, как приятно видеть вас снова.

Знакомый швейцар в высоком цилиндре приветствовал ее, на секунду отвлекшись от нескольких громогласных нью-йоркцев, одновременно желавших заполучить такси. Она поняла, что «Савой» – не лучшее место для встречи. Здесь все ее прекрасно знают. Но это их первый вечер с Беном, слишком поздно отступать, и еще рано беспокоиться о том, что они покажутся вместе на людях.

Розмари пошла налево, миновала гриль-бар и по ступенькам, покрытым толстым ковром, поднялась в «Американский бар». Бен сидел на одном из изогнутых мягких кресел в центре. При виде ее он вскочил. Розмари удивил его торжественный вид – он был в черном костюме, – серьезность и заметное волнение. Волосы, зачесанные назад, блестели от геля. Высокий лоб, густые брови. «Роберт де Ниро или Аль Капоне», – пронеслось у нее в голове. Он взял ее руки в свои и улыбнулся. Напряженно, молча. Задержал их чуть дольше, чем следовало, чтобы избежать некоторой неловкости.

– Бен, я опоздала? – спросила Розмари, твердо зная, что это не так. – С удовольствием выпью чего-нибудь, день был совершенно гнусный.

– Это я пришел раньше. – И он подал знак бармену, который тут же оказался рядом.

– Мисс Дауни, как мило снова встретиться с вами. Вас давно не видно. – Он улыбнулся ей – огромный ливанец, которого она знала уже не первый год, – и добавил оливок на тарелку на их столике.

– Была занята. – Розмари ответила ему улыбкой. – Как дела? Как ваша семья?

– Вам как обычно, мисс Дауни? С семьей все в порядке, спасибо.

Бен сидел рядом с ней, неловкий и чужой.

– И что же вы пьете обычно? – спросил он. Ливанец удалился в сторону бара.

Розмари наклонилась вперед и коснулась его руки.

– Мне жаль, Бен, но здесь меня все знают. Вам неприятно, да?

– Надо привыкать. – Он сделал движение, и его руки накрыли ее ладони.

– Я пью мартини. Здесь лучший в Лондоне мартини. С водкой. А что для вас?

– Виски. – Бен был расстроен. Рот крепко сжат. Взгляд угрюмый, несмотря на улыбку.

«Неверный шаг, – подумала Розмари. – Он продумал сценарий вечера, а ее дурацкая известность спутала все планы».

Она обвела взглядом помещение бара.

– Вы ходите сюда часто? Или это из-за меня?

Он рассмеялся с облегчением и провел большим пальцем по ее кисти.

– Мне недавно хорошо заплатили за фильм. А я всегда в таких случаях веду себя как миллионер, как водится у нас, рабочих парней. Но, вы-то, во всяком случае, – он наклонился к ней, не отрывая взгляда от ее губ, и у нее перехватило дыхание при виде его обещающих глаз, – вы-то выглядите как завсегдатай «Савоя».

Принесли мартини. Они разняли руки, каждый взял свой бокал.

Розмари пожалела, что бросила курить. Когда она волновалась, ей всегда хотелось есть. Вместо этого она слишком быстро выпила полстакана мартини и почувствовала необычайную легкость.

– Где мы будем ужинать? – спросила Розмари и, не в силах устоять, взяла большую зеленую оливку.

– В «Плюще».

– Должна вас предупредить: меня и там знают все.

– Меня тоже. Я играл в одной пьеске в театре на Сент-Мартинс-лейн и посещал это заведение чаще, чем позволял мне кошелек.

«Интересно, – подумала Розмари, – он всех своих женщин водит в один и тот же ресторан?»

Вечер пока что складывался не слишком удачно. Розмари вдруг захотелось очутиться дома и, устроившись перед телевизором, смотреть, например, «Коронейшн-стрит», вместо того чтобы сидеть за одним столиком с этим слишком молодым для нее человеком, пить мартини с водкой и вполне сознавать, что вечер должен завершиться постелью. Жизнь принимала какое-то новое направление, а Розмари не могла контролировать этого, к тому же не была уверена, что ей удастся потом собрать то, что от нее останется. Но когда около восьми вечера они сели в такси, чтобы добраться до «Плюща», и Бен снова положил ей сзади руку на затылок, как и раньше, собственническим жестом, она ощутила неудобство и одновременно перехватывающее дух удовольствие и поняла, что пропала.

Бен, пустив в ход все свое обаяние и опыт, опутывал ее, как паутиной, в которую попалась бы гораздо более искушенная добыча, и к тому времени, как они подъехали к «Плющу», она полностью капитулировала и предоставила ему решать, каков будет вечер.

Он чувствовал себя все увереннее, а Розмари теряла почву под ногами. Разговор превращался в дурацкую, бессвязную болтовню, она видела, что Бен не сводит взгляда с ее губ, и думала о том, сколько обещаний таилось в его жесте – ладонь на ее затылке.

Несмотря на робость и сохранившуюся неискушенность, она завороженно смотрела на приоткрытые губы Бена и розовый кончик его языка, боясь встретиться с ним взглядом, а ее пальцы, горячие и влажные, покоились в его больших ладонях.

– Бен… – начала она, но не нашла слов, чтобы закончить фразу.

Он продолжил вместо нее.

– Что мы будем делать дальше? – Вопрос звучал скорее как утверждение. Его взгляд скользнул с ее губ на шею, грудь, потом погрузился в глубину ее серых глаз. – Здесь чувствуешь себя как-то неловко.

– Да, – прошептала она, и ее пальцы чуть продвинулись в глубину его сложенных ладоней. – Совершенно по-дурацки. В мои-то годы, и все это кругом… Из-за тебя я снова почувствовала себя молоденькой девушкой. И, кажется, это… больно.

– Перестань. – В ответ он слегка пожал ее пойманную руку. – Предоставь все мне.

Спустя недели, месяцы Розмари могла вспомнить во всех подробностях этот первый вечер, он запечатлелся в ее памяти с самыми незначительными деталями. Она перебирала мысленно каждую фразу, каждый взгляд, каждое прикосновение, пока они, накладываясь одно на другое, не сливались в одно целое.

Мимо их столика весь вечер дефилировали знакомые, то и дело прерывая разговор. Взаимное влечение, как туман клубившееся над ними, казалось, не было заметно для друзей, подходивших, чтобы поздороваться.

Его молодость сражала ее всякий раз, как он знакомил ее с кем-нибудь. Никто из его приятелей не носил ни жемчужных серег, ни бриллиантовых колец. Растрепанные прически, потертые джинсы, яркие молодые глаза, обращенные к ней на секунду, без всякой мысли, – очевидно, старина Бен пришел со старой знакомой своего семейства.

Розмари нарочно растягивала этот вечер, длила ожидание, отодвигала неизбежное, сознавая, что власть ее над собой исчезла, осталось лишь желание. Наслаждаясь последними минутами флирта, она продолжала игру, пока между ними не повисло молчание. Руки их, соприкасаясь и ласкаясь пальцами, лежали на столе, в его глазах горела страсть.

Не думая ни о чем, в едином порыве, они поднялись из-за стола, добрались на такси до автомобиля Розмари, который был припаркован у бара, – казалось, с тех пор прошла вечность. Розмари вела машину, не заботясь о безопасности – действовал алкоголь, – не спрашивая, считая вопрос решенным: ехала в Уимблдон.

Вновь пошел снег, и под летящими снежинками она поставила машину и вытащила ключи от дома. Через гараж, через заднюю дверь, и вот уже в кухне, и вздрагивающие пальцы поворачивают выключатель. Бен держал ее свободную руку, он снял сумочку с ее плеча, потом – пальто, поцеловал в уголок губ.

– Может быть, ты хочешь кофе…

Он повлек ее в темный холл, вдруг сделавшись настойчивым; его губы и руки ласкали ее лицо и шею. Судорожно, прерывисто дыша, снял с нее жакет, расстегнул блузку. Ни один из них не произнес ни слова, эмоции захлестывали их. Они очутились на ковре, стремясь получить все, что обещал этот чудесный вечер, ожидая слишком многого друг от друга для первого раза, пытаясь слиянием тел достичь близости душ.

Потом застыли неподвижно, в неуклюжих и совсем не романтических позах: голова Розмари оказалась на первой ступеньке лестницы. Из открытой двери кухни падал свет, выхватывая из темноты разбросанную одежду и полуобнаженные тела мужчины и женщины. «Это неприятнее всего, – думала Розмари, – отлепиться друг от друга. И подобрать трусики. Никогда не получается легко».

Она откашлялась, не в силах отделаться от ощущения, что большое тело, которое она неясно видела над собой, незнакомо ей. Ей хотелось, чтобы в словах прозвучала легкость, какая дается лишь после долгого знакомства.

– Боже, какой ты тяжелый. Ради Бога, сдвинься.

Бен откатился от нее и положил голову на ступеньку, глаза его все еще были закрыты. В пыльном луче света, падавшего из кухни, Розмари увидела, что он улыбается. Улыбка показалась ей самодовольной, и, собирая одежду, она почувствовала, что вот-вот расплачется. Ей отчаянно захотелось, чтобы он исчез, растворился, чтобы его никогда не было; она перешагнула через лежавшее тело, чуть не упала, споткнувшись об огромный ботинок, который валялся рядом, и побежала вверх по лестнице.

Он наконец сел, открыл глаза, улыбка исчезла с его лица.

– Розмари, ты куда?

– Иди на кухню. Я спущусь через минуту. Свари пока кофе.

Разглядывая в зеркале свое пылающее лицо, Розмари боролась с подступавшими слезами. Ей не хотелось спускаться и видеть Бена. В первый раз за эту неделю она ощущала свой возраст, свою неизжитую ранимость. Безумные оргии на ковре – это удел молодости… Но поздно. Все уже произошло. Вот к чему приводит вожделение. В ее годы могло хватить ума сдержаться.

Она включила везде лампы, при свете чувствуя себя в безопасности, и, спускаясь по лестнице, почти надеялась, что Бена в кухне не окажется. Но было два часа. С упавшим сердцем она поняла, что он захочет остаться на ночь.

Бен сварил кофе и удобно уселся за кухонным столом, расставив ноги. Он приветствовал ее улыбкой.

– Хочешь кофе?

– Нет, я тогда не усну. – Она ответила, не думая, не выбирая слов.

Его улыбка стала шире.

– Вот и хорошо.

Розмари тихонько проскользнула на место напротив него. Отчаявшись придумать что-либо, она наконец собралась с духом и сказала быстро, чтобы не утратить решимости:

– Может быть, ты ляжешь в комнате для гостей?

Наступила тишина. Слышно было, как тикают в холле часы. Он смотрел на нее, но она уставилась в чашку с кофе, которую он поставил перед ней. Бен наконец заговорил, и в его тоне слышалась знакомая нежность.

– Конечно, лягу. Если тебе так будет лучше.

Возможно, если бы он хоть чем-то задел Розмари, она тут же порвала бы с ним навсегда. Но он понял ее обиду, ее одиночество после их неловкого соития. Он вел себя с ней как старый друг, и в ней снова пробудилось теплое чувство к нему. Розмари не думала о своем разочаровании концовкой вечера, а помнила лишь предчувствия последних дней, она простила его грубость и, сидя за кухонным столом напротив него, улыбалась. Неловкость прошла.

Они просидели до трех утра, разговаривая обо всем, кроме собственных отношений. Слишком рано было что-либо анализировать. Наконец Бен встал и произнес:

– Я готов, мадам, где моя комната?

– Я провожу тебя.

Она встала и вышла из кухни, Бен последовал за ней. Пустые чашки, так и не убранные, стул посреди кухни, который Бен отодвинул, вставая, нарушали порядок, всегда царивший здесь.

Прежде чем закрыть дверь своей спальни, Бен легонько поцеловал ее в кончик носа; руки прижаты к бокам – чтобы не тронуть ее, – теперь он чувствовал ее настроение. Испытывая благодарность к нему, без всяких желаний, она оказалась в своей неприкосновенной комнате и, не смыв макияжа впервые со времени, когда была подростком, не почистив зубы и не расчесав слипшиеся от лака волосы, скользнула под одеяло.

Розмари проснулась через два часа, глаза резал яркий от выпавшего снега свет. Она пошла в ванную и умылась, затем снова нырнула в постель и погрузилась в благодатный, дающий забвение сон.

4

Солнечный свет, пробившийся сквозь утренний туман, коснулся век Розмари. Но разбудил ее настойчивый стук в дверь спальни. Бен вошел в комнату, держа в руке чашку с блюдцем. Махровый халат оказался ему в обтяжку. Он стоял тихо, чашка чуть позванивала о блюдце, чай плескался через край. Дверь спальни позади него закрылась.

– Я принес тебе чай. – Он говорил шепотом, чтобы не спугнуть утреннюю тишину.

– Спасибо. Как приятно.

С ее губ, еще хранивших поцелуи вчерашней ночи, слетали банальные слова. Она лежала, не шевелясь, и Бен приблизился к кровати. Он поставил чай на библиотечную книжку, наклонился и посмотрел на Розмари. Взгляды их наконец встретились, в них была и признательность, и понимание неловкости ситуации. Вдруг оба неожиданно улыбнулись. Рука Розмари протянулась из-под одеяла и коснулась Бена. Он взял ее и присел на краешек постели, напряжение еще не оставило его.

– Рози, прости меня. Все получилось неудачно и не вовремя.

– Я отношу это за счет твоей молодости.

Рука Бена тронула ее щеку. Провела по ней. Чуткие пальцы очертили овал щеки и подбородка, обвели контур губ. Когда он наклонился поцеловать ее, она, трепеща, затаила дыхание, вновь ощущая желание, чувствуя и собственную силу, и уязвимость. Лицо не накрашено, волосы растрепаны, и еще горький вкус вчерашних ошибок.

Бен легко потянул ее к себе, и тут же все куда-то провалилось…

Наконец они встретились. На этот раз и телом, и душой. Ожидание, нежность обратились в страсть, разделенную обоими. Прощать и получать прощение. Давать и брать. Исполнять желания и пробуждать новые вожделения. Порождать фантазии и отметать их за ненадобностью. Воплощать ожидания…

Кот требовательно царапался в дверь спальни.

– Уходи, Бен, это игра для двоих. – И спустя минуту: – Не ты, другой Бен.

Он целовал ее шевелившиеся губы. Улыбки и смех, безмолвие и тайна… их окутала страсть, одеяло было отброшено, ждущие тела соприкасались, сливались в одно. Чашка соскользнула с блюдца, когда кто-то из них задел прикроватный столик, опрокинулась на брошенный махровый халат. «Потом выстираю», – мелькнула мысль. Желание мучило их, вело и наконец получило завершение, с тем чтобы потом возникнуть снова. Утро сменилось полуднем, теперь их соединяла тишина и близость, они лежали молча: его голова – на подушке, на еще недавно хрустевшей от крахмала наволочке с узором в мелкий цветочек, ее голова – на его груди. Они дышали мерно и слаженно. Затем его рука взяла Розмари за подбородок и повернула ее лицо к себе. Глаза и губы его смеялись.

– Розмари Дауни… – В голосе звучала нежность. – Розмари Дауни.

– Да?

Глаза смотрели выжидающе.

– Вы поразили меня. – Он поцеловал ее в нос, в уголок рта.

– Я и сама поражена.

Они лежали молча, стараясь рассмотреть и запомнить до мельчайших подробностей лица друг друга. Слышно было, как бьются их сердца.

Наконец Розмари отодвинулась от него и взглянула на часы.

– Боже, давно пора обедать. Сейчас я сварю кофе.

– Я спущусь вместе с тобой. Сегодня ты целиком принадлежишь мне. Я не отпущу тебя ни на шаг.

Улыбаясь, она потянулась за одеждой.

– Не надо…

– Что не надо? – обернулась она к Бену.

– Одеваться.

Розмари стояла и думала о предстоящих наслаждениях, трепеща, затаив дыхание. Он поднялся и встал рядом с ней, а она дотронулась до его улыбающихся губ.

– Чудесно…

Они сварили кофе. Свежий, сладкий, с горьковатым привкусом. В кухне было тепло, слышался перестук посуды. Бен целовал ее затылок.

– Перестань, Бен, я что-нибудь уроню.

Они смеялись и болтали, делая тосты, разыскивая джем и ножи. А потом, оставив крошки на столе и на полу, бросив тарелки немытыми, вновь охваченные страстью, не в силах противиться ей, поднялись наверх, в еще недавно казавшуюся девственной спальню Розмари, где их дожидалась сбившаяся, смятая постель. И кофе из кружек, которые они захватили с собой, плеснуло на пододеяльник, а начатая фраза: «Боже мой, Бен, как же мне…» – была прервана поцелуем. И день начал потихоньку клониться к вечеру.

Время от времени они совершали набеги на холодильник и кладовку, а небо темнело, наступала пора уныния и спортивных телевизионных передач, для них превратившаяся в вечер любви.

Она не подходила к телефону, хотя, когда они тихо лежали на скомканной постели, слышала бесплотные голоса, оставлявшие сообщения на автоответчике в комнате внизу.

– Пусть звонят, – сказал Бен, крепче прижимая ее к себе, когда она с чувством вины услышала в голосе третий раз звонившей Эллы панику («Куда же ты подевалась, ма?»).

К девяти часам, когда было слишком поздно, чтобы одеваться, и еще рано, чтобы лечь спать, они спустились вниз. Им хотелось вкусной еды, музыки, чего-то принадлежащего к миру внешнему, не ограниченному объятиями друг друга. К тому же нужно было покормить рассерженного и голодного кота, который, выгибая спину под ласкающей рукой Бена, продемонстрировал им недоеденные остатки какого-то небольшого зверька и предоставил возможность распоряжаться ими, внезапно исчезнув в своем кошачьем лазе в двери с такой скоростью, будто за ним гнался дьявол.

– Я не очень-то люблю кошек, – сказал Бен, сморщив нос, следя, как Розмари убирает остатки самостоятельно добытого обеда своего питомца.

– Это значит – он будет обхаживать тебя, – рассмеялась Розмари, целуя его нахмуренную бровь. Взгляд Бена смягчился.

Они слушали джаз, к которому, как выяснилось, оба питали страсть, и ели копченую семгу с домашним чесночным хлебом. Чесноком хлеб приправил Бен, который, шаря в холодильнике, наткнулся на французский батон. Они валялись на ковре у камина, в котором она разожгла огонь, прислушиваясь к дразнящим звукам Art Pepper и Чарли Паркера.

Поздний вечер субботы сменился ранними часами воскресенья, и, не убираясь в гостиной, они снова отправились в постель. На этот раз – спать. Руки Бена обнимали ее, голова неудобно лежала на его груди, но ей не хотелось отодвигаться.

Затем наступило утро, девять часов. Почтальон с шумом сунул в небольшой почтовый ящик ворох воскресных газет, и это разбудило Розмари. Она отодвинулась от горячего мужского тела, и мысль о том, что он лежит на ее прежде одиноком ложе, наполнила ее радостью.

Бен спал на спине, беззвучно, со спокойным, безмятежным лицом – так спят в молодости. Руки под головой, поза отдыхающего ребенка или даже пляжного «солнцепоклонника», стремящегося выставить на солнце каждый сантиметр тела. Он казался беззащитным. И в воскресное утро, когда кот заскребся в дверь спальни, Розмари вдруг внезапно влюбилась в незнакомца, лежавшего в ее постели. Он во сне дышал глубоко и ровно и не чувствовал, как забилось ее сердце, как потемнели глаза, когда ее душа пустилась в поиски его души. Поэтому как он мог знать, что, когда она спустилась вниз приготовить чай, сердце ее осталось с ним? Вот оно, бремя любви. Никогда не оставаться одному. Ни на минуту. Она ставила чайник на плиту и старалась угадать, повернулся он во сне или нет. Отдавала оставшиеся кусочки семги удивленному и обрадованному коту, не в силах открыть банку «Вискаса», и торопила стоявший на огне чайник, чтобы поскорее вернуться наверх. Розмари, наблюдая, как кот торопится съесть семгу, кося глазом – не передумала ли она, – стояла в тихой кухне, прислушиваясь к стуку собственного сердца, пока из носика чайника не начал идти пар. Она боялась пропустить хоть минуту его бодрствования. Боялась утонуть в его взгляде, когда он откроет глаза навстречу утру. Боялась – вдруг ему захочется увидеть что-нибудь, кроме нее, в это воскресенье.

Розмари осторожно поднималась по лестнице с подносом, на котором стояли сок и чай, легко ступая, не думая о том, что уже давно, с того времени, как кончилось ее замужество, ей не приходилось никому подавать утренний чай. Она открыла дверь спальни, вошла, ногой прикрыв дверь за собой. Бен пошевелился во сне, открыл глаза, увидел ее и какой-то момент смотрел, не узнавая.

– Бен, прости. Я слишком неожиданно разбудила тебя, да?

– Розмари? Рози… прости. – Он сел. – Боже, я видел сон, а потом целую минуту не мог сообразить, где нахожусь.

«В моей постели, – подумала Розмари, – и видишь во сне Бог знает кого, пока я в кухне влюбляюсь в тебя».

Бен улыбнулся ей, а она пронесла поднос через комнату и весьма рискованно пристроила его на покрытом кружевной салфеткой ночном столике. Розмари села рядом с Беном, а он, не говоря ни слова, обнял ее. И теперь, поняв, что влюбилась, Розмари чувствовала, что вся власть перешла к Бену. Она не шевелилась в его объятиях, а он покачивал ее, зарывшись лицом в ее волосы, и ни один из них не произнес ни слова, пока Бен не проснулся полностью. Тогда он тихо сказал ей прямо в ухо:

– Сегодня воскресенье?

– Да.

– У тебя есть какие-то планы или ты все еще моя?

Она откинулась назад и улыбнулась ему.

– Все еще твоя. Что ты собираешься делать?

– Ты имеешь в виду, что еще? Кроме того, что мы делали? – поддразнивал он ее, лаская лицо, обводя пальцами контур щек и губ.

– Мы можем поговорить. Узнать что-то друг о друге. – Она подала ему апельсиновый сок.

– Обо мне нечего узнавать, Рози. Только то, что ты видишь. Больше ничего нет. – Он опустил палец в сок, потом приложил к ее губам, потом сцеловал с них сладость.

Через час, когда Розмари принимала душ, а Бен воспользовался другой ванной, она вдруг поняла, как решительно он отверг ее предложение. «Боже мой, – пронеслось у нее в голове, – влюбленность мгновенно превращает меня в полную идиотку».

В воскресенье утром светило солнце, снег тут же начал таять, и после завтрака они тепло оделись и отправились гулять. Бен накрутил на себя длинный шарф, обнаруженный в комнате Эллы, и перчатки, подходившие по цвету, которые сумел натянуть только до половины своих больших рук. Он уверял, что это лучше, чем ничего, и Розмари смеялась, видя, как он старается засунуть поглубже в перчатку озябшие пальцы. Ему нравилось паясничать. А она раздумывала, что за этим кроется.

Когда они вернулись, Бен разжег камин, а она приготовила кофе. Они снова уселись послушать музыку и молчали, перебирая страницы воскресных газет. В ее памяти запечатлелось лицо Бена, нахмуренное, сосредоточенное, склоненное над очередной рецензией. Розмари, сидевшая напротив Бена, протянула руку и коснулась его лица. Бен, не поднимая взгляда и не говоря ни слова, рассеянно перецеловал ее пальцы. Зазвонил телефон.

– Кто это? – Бен подпрыгнул от неожиданности, вид у него был самый свирепый. Розмари рассмеялась.

– Не знаю. Давай я возьму трубку. – Она потянулась к телефону, стоявшему у него за спиной. Это оказалась Элла.

– Ма, наконец-то. Я звонила тысячу раз. Ты получила мои сообщения?

– Да, но ты не оставила номера. У тебя все хорошо?

– Все прекрасно. Квартиру сняла, но оттуда нельзя звонить. А как твои дела? В порядке?

– Да, дорогая, конечно. – Она одними губами сказала Бену, что это Элла. Он подвинулся на сиденье, освобождая для нее место, затем поднес палец ко рту и покачал головой, показывая, чтобы она не упоминала его. Розмари, нахмурившись, пожала плечами.

Элла спросила:

– Ты виделась с Беном?

– Да.

После короткой паузы Элла напряженно сказала:

– И как?

– Что «и как», Элла? Не играй со мной в игры.

– Ма, это ты играешь. Я хочу знать, что происходит.

– Элла, но ведь это тебя не касается.

Бен вдруг выпрямился, встал с кресла и подошел к окну. Розмари смотрела на его спину. В комнате повисло напряжение. Голос дочери раздавался у самого ее уха так громко, что Бен наверняка слышал.

– Мам, он здесь? Он был здесь?

– Элла, что за глупости. Мы уже говорили об этом.

– О Господи… послушай… а, гадство… Что он там разыгрывает?

Бен повернулся и вышел из комнаты. Розмари, оставшись одна, сердито и смущенно заговорила:

– Послушай, я не знаю, что у тебя было или даже есть с Беном, и не уверена, что хотела бы знать, только скажи, мне это необходимо: у вас было серьезное увлечение?

– С Беном ничего не может быть всерьез. Кроме его честолюбия. Послушай, заставь его поговорить с тобой. Если сумеешь. Сейчас нас с Беном связывает только старая дружба, но, каким бы милым он ни казался, в нем есть то, с чем тебе не справиться. Прошу тебя, поверь. – На этой умоляющей ноте Элла закончила разговор. – У меня больше нет монет. Я позвоню тебе завтра из театра и дам номер телефона. А ты попробуй заставить его поговорить с тобой.

И разговор окончился. Гудки неприятно отдались в ушах Розмари. Она тоже положила трубку и посидела с минуту.

Потом окликнула:»Бен!» – и увидела сквозь широкое французское окно, что он, ссутулившись, стоит в саду и наблюдает, как птицы клюют семена из пакетика, подвешенного к голой ветке яблони. Она стукнула в стекло, Бен обернулся. Улыбнулся ей. Она поманила его рукой.

– Иди сюда! – Но он не двинулся с места, разглядывая ее лицо сквозь окно. Розмари ощутила неуверенность и беспокойство. На улице слышен был только шум проезжавших машин. Она сделала музыку потише и ждала. Наконец Бен направился к дому и вошел, замерзший, посиневший на мартовском ветру.

– Поговори со мной, Бен. Что у тебя с Эллой?

– Ничего. Я ведь сказал тебе. Она из всего делает трагедию. – Он сел на стул, не глядя на Розмари.

– Она сказала, что мы должны поговорить.

– Послушай, Розмари. Мы с Эллой спали вместе. Наверное, около месяца. Ничего серьезного, она при этом была влюблена в другого. Ничего такого, что могло бы что-то значить. Во всяком случае, для меня. Просто развлечение.

– Почему ее так пугает мысль о нас с тобой? Не говоря о том, что мне вся эта ситуация кажется несколько эксцентричной. Но не думаю, что это могло бы задеть Эллу.

– Она любит тебя. Она боится, что я причиню тебе боль.

– А ты?.. – Розмари едва осмелилась задать вопрос.

– Очень может быть. Я всем причиняю боль.

Наступило молчание, которое Розмари не в силах была нарушить.

Бен наклонился и взял ее за руку.

– Розмари, мне тридцать три года, и я страшно честолюбив. У меня нет времени влюбляться. Элла знает об этом. Она также с самого начала знала, что я хочу тебя.

– Почему? Почему именно меня?

– Не знаю. Боже, какая разница? В тебе столько спокойствия. Я хотел тебя. Ты казалась нетронутой. Это интриговало меня. Слушай, почему мы должны обсуждать это сейчас? Что за глупость!

– Я не понимаю. Мне казалось, что мы встретились, понравились друг другу, занимались любовью… что все просто.

– Ничего не бывает просто.

– Во всяком случае, с тобой.

– Ни с кем. Так или иначе, Элла явно считает, что я решил заполучить тебя – и так и сделал. То есть заполучил. И ей это не нравится. Вот и все. – Он ласково погладил руку Розмари. У нее не было никакого сомнения в том, что это далеко не все. Но она услышала достаточно. Она оказалась для Бена сложной задачей. Причем поставленной ни о чем не подозревающей ее собственной дочерью. Неудивительно, что Элла смущена, растеряна. Ее мать попалась в ловушку, как любая другая женщина, да еще так скоро.

Она спросила:

– И что теперь?

– О чем ты? – Он улыбнулся ей.

– Будем ли мы продолжать? Как по-твоему? Уик-энд кончился, приключение тоже. Ты «заполучил» меня, так, кажется, ты выразился? «Заполучил» меня? Это не отняло у тебя много времени. Ты добился, чего хотел. Вы все плетете интриги подобным образом?

– Ты хочешь сказать – все мужчины?

– Все молодые мужчины.

– Не знаю, Розмари. – Он в раздражении отдернул руку.

«Боже, как он не любит, когда его загоняют в угол», – подумала Розмари. Того и гляди сейчас скажет: «Это становится утомительно».

– Это становится утомительно, – произнес Бен, откинувшись на спинку стула.

Розмари рассмеялась.

– Слушай, Бен, почему вы все настолько предсказуемы?

– Не надо покровительственного тона, дорогая. Не нужно, – сказал он, повысив голос, затем поднялся со стула и стоял, наклонив голову, глядя на нее напряженным взглядом. Во всем его облике чувствовался внезапно охвативший его, еле сдерживаемый гнев.

Она села, не говоря ни слова, удивленная внезапной яростью в его голосе, выражением его лица. Горло сжималось от страха. Он постоял с минуту, потом отошел к окну.

Спустя какое-то время Розмари сказала:

– Я не хотела обидеть тебя. Я просто не совсем понимаю, что происходит.

– Мы беспокоимся, что другие люди скажут о нас, – вот что происходит. – Бен говорил не оборачиваясь и уже спокойно. Он положил руку на оконный переплет и поскреб его, стараясь привлечь внимание кота. Человек и зверек смотрели друг на друга сквозь стекло. В комнате стояла тишина, только чуть слышен был изумительный голос Сары Вон из стереодинамика на книжном шкафу.

– Бен. Поговори со мной. Я так не могу.

Он повернулся в ту же минуту и подошел к Розмари. Присел на корточки перед ее стулом, взял ее руки в свои и снова поглядел на ее губы, прежде чем они поцеловались. Ни ее разум, ни тело не сопротивлялись ему. Она ощутила, что какая-то часть ее отныне навеки принадлежит ему. И что размолвка между ними сменилась порывом страсти. А он бесцеремонно опрокинул ее на ковер у камина, целовал, ласкал, гладил ее, отдаляя все вопросы, стоявшие между ними, до тех пор, пока ощущение его, запах заполнили все пространство вокруг и в ней самой, пока он не сделался единственным ответом, который был ей нужен. Они больше не разговаривали о телефонном звонке Эллы. Он снова сделался любовником, рыцарем, паяцем, смешившим ее, и, когда они сели пить чай, могло показаться, что царившая кругом гармония не нарушалась никогда.

Ранним вечером они включили телевизор: показывали шоу, которое Розмари записывала в предыдущий четверг. Когда оно кончилось, Бен сказал:

– Все это так безобидно, правда?

– Что ты хочешь сказать? – Она сидела перед его стулом на полу, между его расставленными ногами.

– Никаких опасных вопросов. Манная каша.

Нахмурившись, она обернулась к нему.

– Ведь это просто развлечение. Что тут плохого?

Он пожал плечами и ничего больше не сказал, продолжая поглаживать ее волосы. Немного погодя она отправилась на кухню сделать сандвичи и принести что-нибудь выпить. Он пошел следом за ней и открыл бутылку вина, которую она достала из холодильника.

Бен сказал:

– Я должен уйти, Рози.

– Хорошо, – и она улыбнулась ему.

Они ели сандвичи и пили вино перед камином, поглядывая на экран телевизора, где шла совершенно бессмысленная программа, стилизованная под комедию положений. Комментарии Бена были гораздо забавнее сценария. Около девяти вечера он сказал:

– Пожалуй, мне пора.

– Отвезти тебя?

– Не надо, я дойду до метро.

– Это же далеко.

– Ну, хорошо. Тебе не трудно? Она быстро вскочила на ноги.

– Конечно, нет. Если хочешь, я могу отвезти тебя домой…

Он не дал ей договорить.

– Не нужно, до метро будет в самый раз.

Пока они ехали, его ладонь лежала на ее затылке, пальцы нежно гладили волосы. Они почти не говорили, а Розмари мучил вопрос, почему ей кажется совершенно невозможным просто спросить: «Где ты живешь?» Она остановилась около метро и выключила мотор.

– Не выходи, – сказал он, удерживая ее. – Мне не хочется, чтобы ты стояла тут. – Он склонился к ней, обхватил ее лицо ладонями и поцеловал в губы. Легко и коротко, она даже не успела закрыть глаза. И глаза Бена, тоже открытые, взглянули на нее без всякого выражения. Она вздрогнула, ощутив внезапный необъяснимый страх. Не отпуская ее, Бен сказал:

– У меня был потрясающий уик-энд. Нам надо как-нибудь повторить его.

– Да. Непременно. – Ее губы сложились в улыбку, такую же, как у него.

– Розмари Дауни, – продолжил он. – Вы завели себе любовника.

И начал вылезать из машины. Она подалась вперед, ее голос задержал его, когда он уже почти захлопнул дверцу.

– Бен?..

Он наклонился и улыбнулся ей.

– Я позвоню тебе, Рози. Хорошо?

И он ушел. Прежде чем исчезнуть во входных дверях, еще раз обернулся, помахал ей, посылая воздушные поцелуи. Она смеялась, глядя, как он паясничает, пока фигура его не скрылась.

Прежде чем ехать домой, Розмари посидела минутку, встревоженная, неудовлетворенная, не в состоянии собраться с мыслями. Она пустилась в обратный путь, включила радио, но не слышала ни слова из передачи. Усталая, не в состоянии не думать ни о чем, она оставила в гостиной все как было и отправилась наверх, в постель. В аптечке в ванной нашла снотворное, когда-то прописанное ей и с тех пор почти не употреблявшееся. Она приняла одну таблетку, затем тщательно и неторопливо проделала все предшествующие сну процедуры и наконец, совершенно измотанная, оказалась под одеялом, в измятой постели, хранившей запах Бена.

Неожиданно Розмари разбудил телефонный звонок, звук его неприятно отозвался в ушах. Она взялась за трубку и посмотрела на часы. Час ночи.

Голос Бена донесся до нее сквозь гул в голове от начавшей действовать таблетки.

– Рози? Я разбудил тебя?

– Бен, это ты?

– Разве еще кто-нибудь зовет тебя «Рози»?

– Что-нибудь случилось? – Она боролась со сном.

– Я просто хотел пожелать тебе спокойной ночи.

Он говорил так тихо, что Розмари едва могла расслышать. Сама она и не пыталась ничего сказать, только старалась удержать глаза открытыми. Потом все же позволила векам сомкнуться и откинулась на подушку, прижав трубку плечом. В спальне было прохладно, она подтянула одеяло к подбородку.

Он спросил:

– Ты еще здесь?

– Да.

– Я хотел удостовериться, что тебе снятся приятные сны и все про меня. – Его голос ласкал, соблазнял ее.

Она улыбнулась.

– Конечно, так и будет.

– Спокойной ночи, дорогая. – И он повесил трубку.

Она снова провалилась в сон, но на этот раз, завороженная его словами, с ощущением покоя. «Просто начались страдания», – подумала она. А вслух произнесла, как бы примериваясь к словам:

– Мне кажется, я люблю тебя, Бен.

Уик-энд закончился.

5

В понедельник утром, открыв глаза, Розмари обнаружила, что проспала. Было уже почти восемь. Таблетка снотворного и воспоминания о Бене заполнили ее ночь бурными сновидениями; она еще пыталась смыть их душем, когда услышала, что почти одновременно зазвонил телефон, а Пат открывает входную дверь. Завернувшись в полотенце, оставляя мокрые следы, она бросилась к телефону, по дороге сдергивая купальную шапочку. Звонила Фрэнсис.

– Ты вернулась! – В голосе Розмари звучала радость.

– Да, вернулась. Как твои дела? Я пропустила дивный день рождения?

– Боже мой, Фрэнни, кажется, это было уже тысячу лет назад. Мне столько нужно рассказать тебе. Когда можно с тобой повидаться? – слова вылетали так быстро, что почти теряли смысл. Она вдруг снова почувствовала себя пятнадцатилетней девчонкой.

– Ты хочешь сказать, что произошло нечто важное? – спросила Фрэнсис. – Знаю, знаю, Элла уехала.

Розмари засмеялась, несказанно обрадованная возвращением подруги.

– Не в этом дело, дурочка. Но Элла действительно в Ноттингеме, в театре, у нее контракт на три месяца.

– Тогда, значит, лондонский «Мак-Дональдс «прогорел.

– Не представляешь, как я рада слышать твой голос. Когда у тебя есть время?

– Если хочешь, встретимся сегодня. Может быть, в «Плюще»? – предложила Фрэнсис.

– Нет, – быстро сказала Розмари, – где-нибудь в другом месте.

– Понятно. А что произошло в «Плюще»? – В голосе Фрэнсис звучало любопытство.

– Я все расскажу тебе, когда мы увидимся.

– Может быть, позавтракаем вместе? – Настойчивость Фрэнсис позабавила Розмари.

– Это нужно рассказывать без свидетелей. А я сегодня запаздываю. Пат уже здесь, а я еще не одета.

– Не одета! И это в восемь часов! Теперь я и вправду сгораю от любопытства. Знаешь, напротив театра «Друри-лейн» есть чудесный итальянский ресторанчик «Сан-Франческо». Не бери машину, и мы сможем напиться. Ты на диете?

– Нет. Конечно, это будет замечательно. В половине восьмого, хорошо? – Розмари прикидывала, что нужно сделать за день.

– Буду ждать с нетерпением. Удачного тебе дня. – И Фрэнсис положила трубку.

Очутившись внизу, Розмари полностью погрузилась в дневные дела и заботы. Она не помнила, где спал Бен ночью в пятницу, и была удивлена, когда Пат крикнула сверху:

– Поменять постель в гостевой комнате?

– Что? – Розмари просматривала почту, жуя тост, и, подойдя к кухонной двери, посмотрела на Пат поверх очков, которые надевала для чтения.

– В одной из гостевых комнат кто-то спал. Сменить постель или гость еще вернется?

Тут она вспомнила.

– Нет, Пат, смените. И можно убраться как следует у Эллы. Ее не будет три месяца.

– Ну, это я оставлю на другой раз, когда будет больше времени. Я не убиралась в ее комнате Бог знает сколько. Представляю себе, что там творится. – Голос Пат сделался глуше, – продолжая бормотать себе под нос, она полезла в шкаф, чтобы положить туда чистые простыни.

Розмари отложила второй тост и подлила себе чаю, собираясь взять чашку с собой в кабинет, где обычно дожидалась Дженни.

Большинство звонков в это утро было деловых, в основном относительно записи шоу в следующий четверг. К большому удивлению Розмари, около одиннадцати позвонила мать. Обычно она дожидалась, пока позвонит дочь.

– Розмари?

– Мама? Вот это сюрприз. А я собиралась позвонить тебе сегодня ближе к вечеру и узнать, когда у тебя на этой неделе есть свободное время.

– Свободное? Что ты хочешь сказать? Я никогда никуда не хожу. Я звоню, потому что несколько дней ничего не знаю о тебе и хочу проверить, все ли в порядке. Когда мы виделись в последний раз, мне показалось, ты чем-то обеспокоена.

– Обеспокоена? Нет, все в порядке. Просто была занята. Я хочу сказать: в этот уик-энд. Прости.

Бетти казалась недовольной.

– Элла уехала?

– Да, в прошлую пятницу.

– А ты уезжала куда-нибудь на уик-энд?

Розмари помолчала.

– Нет. У меня был… друг здесь. – Она поколебалась, прежде чем произнести «друг», но любое другое определение шокировало бы мать. Она перевела разговор: – Водонагреватель работает? Ты попросила их прислать счет мне?

– Да, прекрасно работает. Счет пошлют тебе. Я не могла разобраться, как действует регулировка времени, но миссис Друэтт, соседка, заглянула на чашку кофе и любезно все мне объяснила. Не знаю, что бы я без нее делала.

Розмари всегда поражало, как легко мать умеет заставить ее почувствовать себя виноватой в том, что не уделяет ей достаточно внимания. Почти всегда в разговорах с матерью Розмари испытывала желание извиниться неизвестно за что. Она снова спросила:

– Так какой вечер тебя больше устраивает? Я занята сегодня и в четверг.

– Дважды на этой неделе я иду играть в бинго. Позвони мне, когда ты будешь свободна. Передавай привет Элле, если она позвонит. Надеюсь, ее спектакль пройдет с успехом.

В раздражении, не понимая, зачем мать звонила, разве что напомнить дочери о своем существовании, Розмари услышала, как на том конце провода щелкнула о рычажок трубка.

Вечером Розмари отправилась в супермаркет, останавливаясь перед каждым прилавком, чтобы что-то бросить в тележку, и раздумывая, что покупать, если Элла так надолго уехала. Может быть, сесть на диету? Она взяла несколько упаковок замороженных малокалорийных блюд и решительно прошла мимо кондитерского отдела, вдруг сообразив, что впервые за много лет пошла в магазин без списка покупок.

Потом зашла в магазин деликатесов, где они с Беном были в то первое воскресенье, и улыбнулась, почувствовав, как при одном воспоминании всю ее охватил жар. Она сделала несколько покупок и поспешила домой на случай, если он вдруг позвонит. На автоответчике было четыре сообщения. Все касались следующего шоу. От Бена – ничего.

Разочарование не покидало ее, пока она готовила чай и пила его, доедая два последних шоколадных печенья. «Завтра я приду в порядок», – уверила она себя и, оставив чашку на столе, поднялась наверх, чтобы подготовиться к встрече с Фрэнсис. В четверть восьмого, когда Розмари появилась в «Сан-Франческо», Фрэнсис уже была там. Она заказала бутылку «Фраскати» и сидела с бокалом и непременной сигаретой, которую держала на отлете, и что-то оживленно говорила внимательно слушавшему официанту.

– Как же я рада тебя видеть. Я так соскучилась, – сказала Розмари, усевшись.

– Как это вино, подойдет? Пей скорее, догоняй меня. Это развяжет тебе язык, и я услышу все твои новости.

Официант налил Розмари вина и принес им меню. Фрэнсис подняла рюмку.

– Салют, дорогая моя. Прости мне сигарету, я опять начала курить. Не сердись.

Розмари засмеялась и сказала:

– Что за ерунда, дай и мне одну.

– Боже мой! – Фрэнсис поднесла к сигарете подруги горящую свечу, затем попросила: – Позволь мне заказать. Ты голодна?

– Весь день почти ничего не ела.

– Прекрасно. – Фрэнсис подняла руку, подзывая официанта. – Alfredo, per favore… – И ужин был заказан.

Дожидаясь, когда принесут еду, они тихо беседовали, сидя за маленьким столиком в углу.

– Ну, – сказала Фрэнсис, – что за чертовщина могла случиться в твоей размеренной и спокойной жизни?

Розмари улыбнулась.

– Я встретила человека. Не знаю даже… Почти юношу.

– И что же ты? Завела себе пажа?

Розмари представила себе Бена.

– Пажом его ни в коем случае не назовешь. – Она засмеялась при этой мысли. – Мы познакомились у меня на дне рождения. Он – приятель Эллы, то есть бывший. Через неделю он пригласил меня поужинать, и я согласилась. Скорее всего потому, что всю неделю не могла выкинуть его из головы. Так или иначе, но мы провели уик-энд вместе. У меня дома. Преимущественно в постели.

– У меня нет слов… – Фрэнсис через стол коснулась руки подруги. – Ну и как, хорошо было? С тобой все в порядке? Значит, все-таки не совсем исчезло…

Они обе рассмеялись старой шутке, затем Фрэнсис спросила:

– Сколько ему лет? Чем он занимается?

– Ему тридцать три. Очень красивый. Во всяком случае, мне так кажется. И просто боюсь тебе сказать, что он актер.

– Да, моя дорогая, ты ничего не делаешь наполовину. – Фрэнсис откинулась на спинку стула и прикурила новую сигарету от еще не погасшей. – Дай-ка я теперь перескажу тебе, как я это поняла. После нескольких встреч ты приглашаешь молодого красавца актера провести уик-энд у тебя дома, в постели. Ничего не упустила? Неплохо для женщины, клявшейся провести остаток жизни в целомудрии.

Розмари сказала:

– Существует проблема. Связанная с ним. И с Эллой, как я думаю. Не знаю… Он довольно скрытен.

Фрэнсис внимательно смотрела на нее сквозь сигаретный дым.

– А что с Эллой?

Розмари отпила вина. Помолчала. И наконец сказала:

– Он бывший любовник Эллы.

Несколько минут стояла тишина. Затем Фрэнсис расхохоталась. Розмари смяла в пепельнице окурок сигареты. Она была уверена, что посетители ресторана смотрят на них, привлеченные ее известностью и хриплым смехом Фрэнсис.

– Ш-ш-ш, – попробовала успокоить ее Розмари и, не выдержав, улыбнулась сама.

Наконец Фрэнсис произнесла:

– Я всегда в тебе что-то такое подозревала. Что, ты действительно отбила у дочери любовника?

– Нет-нет, там все давно кончилось, они оба это сказали. Это не совсем так. – Розмари понизила голос. – Очень странное ощущение, Фрэнни. Я все думаю: неужели он сравнивает нас?

– То есть, – тоже прошептала Фрэнсис, – так ли ты хороша в постели, как Элла?

– Ради Бога, не говори так, – торопливо пробормотала Розмари.

Она чувствовала, как вино ударило в голову, а сигарета с непривычки еще усилила его действие. Она взяла из вазочки, наверное, уже пятый или шестой гренок и намазала его толстым слоем масла, прежде чем отправить в рот.

Фрэнсис поглядела на нее, затем взяла тарелочку с маслом и быстро сунула ее проходившему мимо официанту.

– Что это ты делаешь? – спросила она. – Хочешь быть толстой и пятидесятилетней, дорогая?

Розмари рассуждала вслух:

– Я подозреваю, что Бену – его зовут Бен – нравится мысль о матери и дочери. И к тому же я ничего не знаю о нем, кроме того, что Элла в какой-то мере пыталась меня предостеречь.

– Трахнуть такую изысканную, как ты, даму после Эллы – это, должно быть, необыкновенно освежающе, – заметила Фрэнсис.

– Фрэнни, ты просто невыносима.

– Как ты думаешь, она и в постели говорит на своем ужасном жаргоне? – не унималась Фрэнсис. – Спроси у него в следующий раз.

– Не знаю, где будет и будет ли следующий раз, – сказала Розмари. – Он просто сказал… постой, как же? Ах да: «Я позвоню тебе». И позвонил совсем поздно – пожелать мне спокойной ночи. Я к этому времени давно спала, мне даже показалось, что все это сон. Я приняла снотворное.

– Почему ты так быстро расклеилась?

– Бог знает. – Розмари отодвинула полупустую тарелку и взяла еще одну сигарету из пачки на столе. – Послушай, Фрэнни, этот человек просто заворожил меня, хотя так говорить, наверное, глупость и сплошное детство. Я думаю, что влюбилась в него. А у меня совершенно никакого опыта.

– Не знаю, что и сказать тебе. Кроме того, что ты торопишься. Ты видишь впереди одни несчастья. Сделай так, чтобы мы с ним увиделись. Я взгляну, подходит ли он тебе. – Френсис рассмеялась над собственной самоуверенностью. – Хотя я вряд ли могу решать, кто тебе нужен.

– Я даже не знаю, где он живет, – призналась Розмари. – И не знаю его телефона.

– Ты и не должна ему звонить, – заявила Фрэнсис. – И больше никаких таблеток. Так ты только одурманишь себя, радость моя, а, судя по всему, ясная голова тебе не помешает. Вот твоя еда. Ешь, пей и благодари Господа Бога, что я вовремя вернулась домой.

Наступил четверг, а Бен так и не позвонил. Розмари дотерпела до среды, потом не выдержала и приняла на ночь снотворное. Наутро и в лимузине, и даже у парикмахера она никак не могла стряхнуть сонливость. Прихлебывая черный кофе, она разглядывала себя в зеркале в ожидании своего всегдашнего стилиста.

– Вы сегодня молчаливы, – заметил он, появившись наконец.

Она улыбнулась его отражению.

– Разглядывала новые морщины.

– Я не вижу ни одной. Но под глазами небольшая припухлость. Не спали?

– Нет, все в порядке, Мартин. Спала слишком много, и сны замучили.

– Вот что значит – весна. Как только приходит апрель, в нас начинает бродить кровь. Готов поклясться – это время эротических грез. Я бы мог написать на эту тему книгу.

Розмари рассмеялась.

– Кто сказал, что мне снились эротические сны? – Ее не задевала его фамильярность. Они слишком давно были знакомы.

Он удивленно вскинул брови.

– А что же еще может мучить в нашем возрасте? – И стал расчесывать ее волосы. – Ну что, как обычно? Или кровь и в голову ударяет?

Розмари посмотрела на себя в зеркало. Вдруг ей припомнились слова Эллы: «Почему твоя прическа всегда напоминает футбольный мяч?» – И попросила:

– Нет, Мартин, сделайте что-нибудь новенькое. Что вам приходит в голову?

– Вот это да… Вы меня просто с толку сбили. Хотите подстричься? Станете гораздо моложе.

– Вот и хорошо. Хочу. Сделайте мне – как же это называется? А, вспомнила. Подстригите меня под мальчика.

– Нет, не рискну. Вы еще, чего доброго, в суд на меня подадите. Предоставьте решать мне. Клянусь, Рэчел Уэлш позеленеет от зависти.

Через два часа она приехала на студию.

– Ой, как вы изменились, – удивленно сказала Мей и пошла гладить костюм, который Розмари выбрала для сегодняшней записи.

Охранник, приветствовавший ее у двери, заметил:

– Замечательно, мисс Дауни, вы просто как молоденькая девушка.

– Спасибо, Джордж. Вы очень догадливы, я затем и подстриглась.

Гримерши пришли в восторг, но ее на минуту смутило то, что в комнате оказалось четыре женщины с одинаковыми прическами. Это бы не так страшно, только все остальные были не старше двадцати пяти.

«А, черт, – подумала она. – Кто это придумал, что барану не замаскироваться под ягненка? Вероятно, человек».

Розмари сидела за ленчем с Дереком, но без Энн.

– Занята, – доверительно сообщил Дерек. – Шлет извинения, зайдет к вам, когда будет перерыв на чай.

Розмари, подавив стремление сунуть его головой в блюдо с пирожными, принужденно улыбнулась ему поверх меню. Он не заметил ее новой прически.

Во время перерыва на чай, когда Розмари сидела у себя в комнате, ей позвонила Фрэнсис. Внезапный звонок оторвал ее от записей, связанных с предстоящим шоу. Сердце колотилось в самом горле. Она взяла трубку, надеясь, что звонит Бен.

– Да? – Она затаила дыхание. Голос едва заметно дрожал.

– Это я, золото мое, – сказала Фрэнсис. – И по твоему тону могу понять, что это тебя разочаровывает.

– Нет-нет, – засмеялась Розмари. – Ты придешь сегодня?

– Да. Мне придется сидеть в контрольной будке вместе с этим раболепным Дереком?

– Чудесно. Я скажу ему. Он будет в восторге. Дерек убежден, что ты находишь его привлекательным.

– О, Боже, самонадеянность мужчин не знает границ. Я охотнее пересплю с Эллой.

– Фрэнни, ты становишься невыносимой.

– Я догадываюсь, дорогая, это возраст виноват. Прости меня. Появлялся ли тот молодой человек? Или мы не будем говорить об этом?

– Не будем говорить об этом. С каждым днем я все больше чувствую себя дурой. Мне кажется, он больше никогда не позвонит.

– Так не бывает. Он не устоит. Как раз когда ты начнешь приходить в себя, он позвонит. Они все поступают именно так. Выясняют, на чьей стороне сила.

– Увидимся попозже, Фрэнни. В проходной тебя будут ждать, а я встречусь с тобой в комнате для гостей после шоу. Ты заказала места в ресторане?

– Сейчас закажу, – живо ответила Фрэнсис. – Скоро увидимся, дорогая.

Стоя позади команды телевизионщиков, Розмари наблюдала на мониторе за работой актера, «разогревавшего» публику, и вспоминала свои ощущения недельной давности. Она чувствовала, что изменилась, возможно, даже несколько повредилась рассудком, сейчас ей хотелось, чтобы в прошлый четверг все решилось по-иному. Даже внутренне собравшись, приготовившись к передаче, она не могла не чувствовать некоего облачка, омрачающего ее восприятие. Подошла Мей и театральным шепотом проговорила:

– Ваша подруга уже в будке, Дерек принес ей выпить. Вам еще нужны записи?

– Спасибо, Мей. Нет, забери, пожалуйста. – Она отдала бумаги и беспокойно потрогала новую прическу.

– Я начала привыкать к вашей новой стрижке, – сказала Мей. – Мне нравится, по-моему, вам идет.

– Спасибо. – Розмари улыбнулась ей.

Мей отошла, но в тот момент, когда помреж объявлял, что до начала записи осталось пять минут, снова на минуту подбежала к Розмари.

– Ах да, чуть не забыла. Пришел приятель Эллы, Дерек посадил его тоже в будку.

И она исчезла.

Ноги у Розмари подкосились, она ухватилась за монитор, около которого стояла.

– Мей! – крикнула она, вернее, как-то хрипло прошептала – голос не повиновался ей. – Мей, вернись. Какой приятель?

Но костюмерша уже ушла. Венди, в обязанности которой входило проверять грим перед съемкой, коснулась расческой волос Розмари на затылке.

– Не трогай! – сердито крикнула Розмари.

Девушка отступила на шаг.

– Извините. Я хотела поправить, – с удивлением в голосе сказала она.

– Прости меня, Венди. Я сорвалась. Нервы разыгрались. У тебя есть зеркало?

– Вы прекрасно выглядите.

Розмари взглянула в маленькое зеркальце и встретилась глазами с молодой женщиной, которая стояла, как всегда, на том же самом месте, как и неделю назад. Ей было ясно, что причиной всему – присутствие Бена. Вечер простирался перед ней чудесный и заманчивый, а шоу было всего лишь небольшим холмом, который нужно преодолеть.

Шоу пошло плохо. Розмари несколько раз запиналась, и каждый раз приходилось останавливать запись и начинать сначала. Телесуфлер полностью вырубился, и Розмари, совершенно беспомощная без своих заметок, безуспешно пыталась вспомнить хоть что-нибудь из заранее подготовленных вопросов гостям. В конце концов она окончательно запуталась, и Дерек, прервав запись, отправил Энн поговорить с ней.

– Розмари, хочешь подождать, пока будет готов другой телесуфлер? – спросила Энн.

– Сколько?

– Не знаю.

– Боже мой, на что ты годишься. Попроси Мей принести мои записи. Я справлюсь.

Энн почти в панике убежала, сдерживая слезы, уязвленная презрением, прозвучавшим в голосе Розмари и явно написанным на ее лице. Розмари готова была откусить себе язык.

«Ну и молодчина ты, Розмари, – подумала она, – ударить поверженную». Она решила завтра послать Энн цветы и записку с извинениями. Публика в студии начала вставать с мест, некоторые выходили из зала. Дерек послал «разогревщика» усадить всех на места, а сам подошел к Розмари. Венди поправляла ей макияж.

– Все в порядке, Розмари? – обратился к ней Дерек. – Ничего страшного, подумаешь, несколько оговорок.

Она прикрыла рукой приколотый к платью микрофон.

– Дерек, наш знаменитый гость, который должен приехать, боюсь, может оказаться пьяным. Пусть кто-нибудь приглядит за Тони. Я знаю за ним такую привычку.

– Будет сделано.

– И, пожалуйста, передай Энн мои извинения. Я не хотела ее обидеть. Просто слегка поддалась панике.

Розмари улыбнулась ему. Дерек ответил улыбкой и поднял большой палец, подбадривая ее.

Шоу продолжалось. Когда раздалась музыка в честь появления последнего гостя, сердце Розмари упало. Увидев его, она поняла, что он слишком пьян, чтобы все сошло благополучно. Она встала, вытянула руку в приветствии, дожидаясь, пока квартет закончит мелодию.

– Тони, как приятно увидеть тебя снова. Добро пожаловать.

Гость споткнулся, поднимаясь на подиум, где стояли диван и кресла для участников беседы, а Розмари поспешно протянула руки, чтобы помочь ему устоять на ногах.

– Ух, вот это да, детка, – пробормотал он. – Что за идиот понаделал здесь ступенек?

С этой минуты шоу приобрело совершенно ему не свойственные черты балаганного действа. Публика глядела во все глаза, смеялась и, затаив дыхание, ждала реплик актера, который был всем известен и как блестящий исполнитель сложнейших ролей, и как горький пьяница. Розмари знала, что цветистые выражения потом можно будет вырезать, но добиться от этого человека связных ответов оказалось довольно тяжелым делом. Не в первый раз она сталкивалась с трудным собеседником. За несколько минут до финальных аккордов помощник режиссера стал знаками показывать ей, что пора заканчивать беседу. Актер же в это время совершенно запутался в длиннейшей фразе и, казалось, не совсем понимал смысл того, что говорил.

– Тони, дорогой, нет слов, как чудесно было снова побеседовать с тобой. Жаль, мы не можем продолжить наш разговор. Ты так замечательно говорил, что время пронеслось незаметно и наша передача подошла к концу. – Она накрыла его ладонь своей.

Актер посмотрел на нее мутными, налитыми кровью глазами.

– Боже, терпеть не могу баб, которые перебивают меня. – Он выдернул свою руку и поднялся, заметно пошатываясь. – Неужели у вас тут нет ни одной сволочи, чтобы принести выпить?

Публика застыла, разинув рты, а Дерек из контрольной будки завопил:

– Да уберите от этого идиота камеру! В сторону! И валяйте вашу чертову музыку!

Квартет заиграл громко и поспешно, пианист пытался громкими аккордами заглушить собственный смех. Розмари встала, отколола от платья микрофон, сошла с подиума и направилась из студии в контрольную будку. Актер-»разогревщик» остался заговаривать донельзя возбужденную публику, а смущенная ассистентка помогла подвыпившему нарушителю спокойствия удалиться. Его голос раскатывался вдалеке, чувствовалось, что он вполне доволен произведенным переполохом.

Энн была бледна, ее трясло. Розмари взглянула на нее.

– Где Дерек? – спросила она спокойно, не давая заметить своей злости.

– Идет, – тихо ответила Энн.

Звукооператор стоял, прикрыв рот рукой. Скорее всего пряча ухмылку, но Розмари в этот момент было не до веселья.

– Дерек, что случилось? Похоже, ему просто подсунули бутылку!

– Мне очень жаль, Розмари. Я разберусь с этим. Думаю, при монтаже кое-что удастся спасти. – И он коснулся руки Розмари. Она вздрогнула.

– Пусть его выкинут отсюда, – сказала Розмари и направилась в свою комнату. Оказавшись там, она налила себе виски и, пока переодевалась, выпила.

Мей, убирая ее костюм, покачивала головой.

– Ужасный человек. С вами все в порядке?

– Да, вполне. У тебя нет сигареты?

– С собой нет. – Было заметно, что Мей удивлена.

– Ну да, это не важно. Я просто спросила. Увидимся на следующей неделе.

– Да, в последний раз. Ну, уж хуже, чем сегодня, быть не может.

Наверху, в комнате для гостей, как обычно, толпился народ. Только пьяницы Тони и его свиты нигде не было видно. Розмари направилась прямо к Фрэнсис и Бену, стоявшим с бокалами в руках и слушавшим Дерека.

– Здравствуй, сокровище! – по обыкновению громко приветствовала ее Фрэнсис. – Принесите же этой женщине выпить. Ей это необходимо. Хочешь сигаретку?

Они поцеловались, и Розмари улыбнулась Бену через плечо подруги.

– Привет, Бен.

Он наклонился и коснулся губами ее щеки. Прикосновение небритой щетины пробудило в ней воспоминания о прошедшем уик-энде.

– Привет, Рози. Не сердишься, что я появился без предупреждения?

– Н-н-нет, пожалуй, нет. Но, должна сказать, ты выбрал подходящий вечер. – Она взяла из чьей-то руки протянутое ей виски и повернулась к Фрэнсис: – Кажется, я возьму у тебя сигарету.

– Держи, радость моя.

Дерек мгновенно поднес ей зажигалку.

– Похоже, никто не знает, каким образом этот тип ухитрился напиться. Но ты, дорогая, как всегда, была великолепна.

За его спиной Фрэнсис делала Розмари знаки.

Розмари спросила:

– Ты заказала где-нибудь столик, Фрэнни?

– Да, конечно. Я пригласила Бена пойти с нами. И просто в отчаянии, что твой замечательный продюсер торопится домой.

Дерек повернулся и поцеловал ей руку. Розмари и Бен улыбнулись. Глаза их встретились, и они долго смотрели друг на друга. Он коснулся ее локтя. Кожа ощутила знакомое возбуждающее прикосновение его пальцев. Тревога и сомнения, мучившие ее, исчезли. Он был здесь. Их ждала ночь.

– Пойдем ужинать, – торопливо сказал он, как будто хотел, чтобы прелюдия вечера поскорее закончилась.

Впервые за двадцать пять лет знакомства ей захотелось, чтобы Фрэнсис не было рядом. Попрощавшись со всеми, они отправились в «Каприс» на студийном лимузине. Все трое уселись на заднем сиденье, Фрэнсис усадила Бена в середину. Розмари чувствовала легкое опьянение, голова кружилась после сигареты. Бен взял ее руку и нежно поглаживал большим пальцем, перебирая кольца. Она, поражаясь собственной смелости, считала часы до того момента, как они окажутся в постели.

6

Вновь это был ужин втроем. И опять ресторан оказался битком набит знакомыми.

Как только они сели за столик, Бен сказал:

– Сегодня у тебя получилось настоящее шоу, Рози.

– Нам очень понравилось. – Фрэнсис помахала официанту, чтобы тот принес вина.

– Просто кошмар, – отозвалась Розмари. – Я все время боялась, что случится нечто подобное.

Бен рассмеялся.

– Да брось ты, это было великолепно. Mне доводилось слышать восторженный рев в театре, но чтобы по ящику!

– Энн совершенно безнадежна, – сказала Фрэнсис, меняя тему. – Как ей, черт возьми, удается сохранить работу? По-прежнему cпит с этим скотом?

– Дерек помирился с женой. Осенью Энн выставят из шоу.

– Бедная дуреха. Они так хорошо подходили друг к другу. Представить невозможно, как кто-нибудь из них сможет совокупляться с другим партнером. Ух, даже мысль об этом вызывает отвращение. Впору вообще отказаться от секса.

– Не обращай внимания, Бен, – сказала Розмари. – К концу дня Фрэнсис способна говорить одни лишь гадости. Но она хороший человек, и я ее люблю.

– Да я не против, – ответил Бен. – Мне нравится, когда женщины крепко выражаются.

Они с Фрэнсис улыбнулись друг другу. Розмари могла бы и приревновать, если бы не знала свою подругу как облупленную. А вот Бен оставался величиной совершенно неизвестной, да и мысли об Элле не давали покоя.

Они сделали заказ и потягивали вино в ожидании еды. Бен, сказав: «Мне надо кое-куда отлучиться, прошу у дам прощения», встал, но задержался у соседнего столика поговорить с хорошенькой бойкой девицей. Розмари смотрела на него обожающими глазами. Фрэнсис наблюдала за ней.

– Слишком уж откровенно, сокровище мое. Он знает, что получил тебя.

Розмари повернулась к подруге.

– Я совсем обезумела, правда? Он тебе нравится?

– Совершенно очарователен. Ты довольна? Но я-то не влюблена. Они становятся совсем другими, стоит только подпасть под их обаяние.

– Послушать тебя, так это ужасно.

– Скорее опасно. Ты слишком доверилась ему. Оставь что-нибудь про запас.

– Не могу. Не знаю, как это сделать, да и поздно уже.

Фрэнсис, наклонившись через стол, покачала головой.

– Радость моя, ты разносишь свою жизнь в клочья. Нельзя разрушать все и к тому же так быстро. Хотя бы узнай его поближе. Пойми, что он за человек.

– Я знаю, что это долго не протянется, Фрэнни. Я не дура. Между нами разница в семнадцать лет, какое уж тут, к черту, будущее?

Достав сигарету, она поспешно закурила.

– Но, я думаю, что мне этого все равно хочется. В общем, не знаю… Я уже позабыла, как это бывает. И жду не дождусь, когда он притронется ко мне. Что с этим поделаешь?

Фрэнсис серьезно посмотрела на нее, а потом рассмеялась.

– Ну, тогда вперед, детка. Ты всегда сумеешь склеить осколки. Ты сильнее любого из нас. Однако именно тебепридется быть страдающей стороной… А о чем вы с ним говорите?

– Мы не так уж много и говорили. Он обожает заниматься любовью, есть и молчать. Именно в таком порядке.

Фрэнсис засмеялась громче, и несколько человек обернулись в их сторону.

– Что ж, мой ангел, меня бы это вполне устроило, поэтому скажу тебе одно – если ты видишь какую-то перспективу, возможно, все будет в порядке. Ему отчаянно хочется поскорее содрать с тебя юбку сегодня вечером, так что не мешкай.

– Ты слишком… романтичная, – сказала Розмари с иронией. – Я бы выразилась иначе.

– Постарайся сделаться ему необходимой, – понизила голос Фрэнсис. – Таких, как он, только этим и берут.

– Что значит «таких, как он»? Каких? – быстро спросила Розмари, нахмурившись при мысли, что подруга углядела в Бене нечто такое, что она сама пропустила.

– Вспомни свое первое впечатление о нем. Это основной инстинкт. Он редко обманывает, а ты птаха старая и мудрая, тебя не проведешь.

Фрэнсис приложила палец к губам – вернулся Бен и уселся на свое место. Он притронулся к руке Розмари, все еще напряженной, облизнул губы, показывая ей кончик розового языка и глядя на нее невозмутимо, но со значением. Несомненно, он знал, что говорили именно о нем, и, как поняла Розмари, радовался этому. Она отняла руку и уставилась в тарелку с устрицами, которую только что поставили перед ней. Внезапно от этой бесподобной самонадеянности Бена она почувствовала дурноту, и ей совершенно расхотелось есть.

В час ночи Фрэнсис по обыкновению безапелляционно произнесла:

– Не вздумайте спорить – за ужин плачу я.

Розмари стала возражать, а Бен, крепко сжимая под столом ее руку, поблагодарил.

– Я собираюсь взять такси, – сказала Фрэнсис, которая жила в восточной части Лондона.

– А меня не подбросите? – спросил Бен. – Это в Хэкни.

Фрэнсис выдержала паузу, глядя на него во все глаза. Розмари почти перестала дышать, а сердце у нее колотилось очень сильно и, она была уверена в этом, очень громко.

– Вы поедете домой? – осведомилась Фрэнсис.

Бен повернулся к Розмари.

– Мне нужно забрать кое-какие вещи. Рано утром у меня деловая встреча. Можно будет потом приехать к тебе? Я возьму свою машину. Ты не оставишь мне ключ? Под ковриком или еще где-нибудь. Я долго не задержусь, обещаю.

Розмари чувствовала, как смотрит на нее Фрэнсис. Бен склонился к ней, не обращая внимания на последних посетителей уже опустевшего ресторана, поцеловал ее в слегка приоткрывшийся рот, коснувшись губ языком.

– Мне нужно зайти в одно местечко, – нарушила молчание Фрэнсис. – Значит, вызываю такси, о'кей?

Оставив их вдвоем, она пошла в дамскую комнату и, обернувшись, быстро взглянула на них.

Бен, держа в ладонях ставшие влажными руки Розмари, сказал:

– Я проберусь тихо, как мышка, если ты будешь спать.

Он говорил еле слышно и вкрадчиво, уверенный в ее согласии, ощущая нараставшую в ней дрожь.

– Бен… – только и смогла она выговорить наконец.

– Я знаю, что это против правил, Рози, и если ты скажешь «нет», я отправлюсь домой. На следующей неделе у меня съемки. Нам слишком долго придется ждать следующей встречи.

Он мог бы и не добавлять этого. При одной мысли, что ей предстоит провести без него несколько недель, все внутри нее сжалось; она порылась под столом в сумочке.

– У меня есть гостевой ключ от входной двери. Уверена, что не засну, но на всякий случай…

Она протянула ему тот единственный ключ, что всегда носила с собой. На какое-то мгновение они оба сжали ключ, который исчез затем в кармане его пиджака. Она не сводила с него глаз, чувствуя, как вместе с ключами теряет свою независимость. Потянулась вперед, словно желая вернуть ключ назад, но Бен, завладев ее пальцами, стал целовать их влажными, манящими губами.

– Рози моя, ты восхитительна. Моя навеки.

Она вздрогнула, страшась своей слабости, ощущая его силу, не зная, как повернется ее жизнь.

– Я мог бы и тебя положить в карман, – сказал он, – чтобы взять с собой в Испанию. Ты бы поехала?

– На следующей неделе у меня еще одно шоу. Сколько времени тебя не будет?

– Три недели. Приезжай, когда закончишь. Я оплачу дорогу.

На этот раз она улыбнулась.

– Я сама оплачу дорогу, если ты не против. Ради Бога, не лишай меня остатков самоуважения.

Он засветился от радости.

– Со мной тебе ничего такого и не нужно. Оставь это для других. Сегодня вечером ты была великолепна.

– Что ты имеешь в виду?

– В студии. Когда ты обезумела от ярости. Никогда не видел ничего более потрясающего. Я глаз не мог отвести.

– Нечто в этом роде ты и раньше говорил. У тебя вызывает отвращение то, чем я занимаюсь?

– В постели – нет.

Он смотрел на ее рот, не отрываясь.

– Ты знаешь, что я имею в виду не это.

– Твое шоу мне не кажется интересным. А вот ты кажешься.

Она была обижена. Уязвлена. Хотела, чтобы он ушел, и жалела, что дала ему ключ. Фрэнсис вернулась из туалета, и Розмари не успела ответить – осадить его.

Фрэнсис и Бен уехали на такси. Розмари с несчастным видом уселась на заднее сиденье поджидавшего ее лимузина и забилась в угол, желая сейчас только одного – никогда больше не видеть Бена Моррисона. Он заставил ее почувствовать свою неполноценность. Дал понять, что она хороша только для постели, и ей не удалось ответить ему должным образом. Она уже почти решилась закрыть дверь на засов, но подумала, что он скорее всего начнет громко стучать, чтобы его впустили. Возможно, она просто устала, поэтому слова Бена задели ее. В конце концов разве все должны приходить в восхищение от нее и от ее шоу? А может быть, он шутил? Она вспомнила прикосновение его руки к своей, как он брал влажными губами ее пальцы, и поняла, что по-прежнему хочет его.

– Кажется, я действительно влипла, – пробормотала она коту, оказавшись наконец у себя на кухне.

Тезка Бена подошел к ней, мягко ступая лапами, громко мурлыча, и начал тереться об ее ноги, а она застыла на месте, так и не сняв пальто, не в силах принять решение: идти ли ей спать сразу или все же ждать Бена. Розмари налила себе бренди и порылась в верхнем ящике буфета – в слабой надежде обнаружить хоть одну сигарету среди хранившегося там хлама. Поиски оказались тщетными. Она открыла коробку с печеньем и нашла на дне лишь любимые Эллой «джефе-кейкс».

– Господи, как я ненавижу «джефе-кейкс», – сказала Розмари коту, который уже карабкался вверх по ноге.

Взяв три печенья, села за стол и стала есть, запивая каждый кусок глотком бренди. Пальто она так и не сняла, мурлыкающий кот уютно расположился у нее на коленях, выпуская когти и царапая ей бедро сквозь шелковую ткань платья.

На часах в холле пробило два. Она решила оставить свет включенным для Бена и пойти спать. Закрыв коробку с печеньем и оставив ее на середине стола, Розмари встала. Кот с протестующим воплем скатился с ее колен на пол.

– Прости, дорогой, – обратилась она к гневно задранному и ходившему ходуном хвосту. – Сегодня я ловлю другую рыбку.

Она поднялась наверх, бросив пальто на перила лестницы. Досадуя на себя за то, что ела печенье, разделась и повернулась спиной к высокому зеркалу, пытаясь рассмотреть себя сзади. Во время их первого уик-энда Бен сказал: «Никогда не видел женщину с такими красивыми ямочками на пояснице». Она через плечо улыбнулась ему, ибо поверила в привлекательность своей наготы после того, как они занимались любовью.

Розмари откинула волосы с лица и стерла макияж, радуясь, что может без помех подготовиться к встрече с любовником, пользуясь неожиданным уединением. Надела новую белую ночную рубашку, от которой еще пахло фабричной тканью, и скользнула в постель между двумя свежевыглаженными простынями. Чувствуя себя красивой на белой кружевной наволочке, она оставила свет с той стороны, где должен был лечь Бен. Протянув руку, притронулась к пышной, еще не примятой подушке в жажде поскорее увидеть его здесь. На часах внизу пробило три. Она пыталась бороться со сном, но не выдержала – уставшие глаза сомкнулись, и она провалилась в тревожное беспамятство, полное грез. Неплотно прикрытая дверь спальни подалась на несколько дюймов, пропуская кота, который ждал, что его, как обычно, прогонят вниз, в собственную корзинку. Но Розмари уже заснула и лежала неподвижно, так что в безмолвии комнаты слышалось только ее дыхание. Украдкой прыгнув на кровать, кот завозился в ногах, чтобы поудобнее устроиться на пуховом одеяле. Мурлыканье его, сначала громкое, постепенно стихло, и он тоже заснул, не веря своему счастью, очень довольный собой и своей ловкостью.

Ее разбудил голос Бена, который уже лег в постель.

– Господи, Рози, ты спишь с этим чертовым котищем.

Взметнулось одеяло, и бедный кот полетел на пол. Негодующе посмотрев на здоровенного детину, вторгшегося в комнату его хозяйки, он гневно мяукнул в знак протеста, задрал хвост и побежал к двери. Бен поднялся с кровати, чтобы открыть ее, и занес ногу, готовясь пнуть своего донельзя оскорбленного тезку.

Розмари произнесла сонно:

– Я не знала, что он здесь. Он прокрался незаметно.

Затем, окончательно проснувшись, добавила:

– Не трогай его, Бен.

– Извини, дорогая, я не хотел.

Улыбка его была обезоруживающей. Он быстро залез в постель, торопясь согреться теплом ее тела, и натянул одеяло. Они лежали, тесно прижавшись. Бен нежно целовал ее шею и гладил грудь озябшими руками.

– Боже, какой ты холодный, – сказала она.

– Так согрей меня.

Его рука проникла между ее сомкнутыми бедрами. Она крепко зажала ее, уже готовая принять его.

– Который час? – спросила она.

– Наш час, Рози.

Он повернул ее к себе и начал целовать в губы, не выключив свет, бивший ей в лицо, так что она вынуждена была закрыть глаза.

Они любили друг друга в молчании. Она – с томной усталостью, нежно, а он брал ее с самоуверенностью, которая и возбуждала, и приводила в смятение. Он не издал ни звука, и она не могла бы поручиться, достиг ли он оргазма. А потом заснул, и она тоже – прежде чем успела задать ему хоть один вопрос.

Он разбудил ее в шесть утра и снова овладел ею так же, как и ночью, удивительно безмолвно. В семь она уже принимала душ: вода освежала усталое тело, успокаивая ее и одновременно прогоняя остатки сна. Когда она надевала домашний халат на еще влажное тело, Бен зашевелился и сказал:

– Включи ящик, Рози. Я хочу посмотреть новости.

– Какой канал?

– Би-би-си. Остальные меня раздражают.

Она включила телевизор, кинула ему коробку дистанционного управления и уселась за туалетный столик. Привалившись к подложенным за спину подушкам и глядя на экран, он спросил:

– Что ты делаешь сегодня утром?

– Предстоит разговор с Дереком о вчерашнем шоу. Так сказать, после похорон.

– А у меня в десять деловая встреча в Кенсингтоне.

– По поводу фильма?

Он кивнул, а потом сказал:

– Может, пообедаем вместе?

– Не могу. Этот день ничем нельзя занимать. Возможно, они захотят что-нибудь переснять после вчерашнего провала.

Он повернулся к ней, и их взгляды встретились в зеркале.

– В понедельник я еду в Испанию. Только сегодня у меня будет возможность повидаться с тобой.

Она нахмурилась.

– А в этот уик-энд ты не заглянешь?

Он вновь уставился в экран телевизора.

– Этот уик-энд у меня занят. Она ничего не сказала, не смея задать вопрос. Он улыбнулся и опять взглянул в зеркало на ее растерянное лицо.

– Просто надо оборвать кое-какие концы до отъезда, Рози, чтобы расчистить поле для нас, когда я вернусь.

– Могу я спросить, что это?

Он смотрел на нее с той же улыбкой.

– Ты просто верь мне.

– А если я не могу?

Он нажал на кнопку дистанционного управления, швырнул коробку на одеяло и, вставая, спустил ноги с кровати.

– Это плохо, – бросил он, быстро чмокнув ее, и пошел в ванную, по-прежнему голый.

Она красилась дрожащими руками, злясь на себя и на него – за самоуверенность. Он крикнул:

– Я приму душ, не возражаешь?

– Бен, – сказала она, подойдя к открытой двери ванной.

Он смотрел на нее, сидя на унитазе.

– Извини, – попятилась она.

– Все в порядке, дурочка, – рассмеялся он. – Я не из стыдливых.

– А я наоборот, – возразила она. – Никогда не встречала таких людей, как ты.

Он спустил в туалете воду и подошел к ней. Развязал пояс халата и прижал к себе очень крепко, смеясь над ее целомудренной щепетильностью.

– Давай встретимся днем, Рози. Пошли Дерека куда подальше. Вчерашний облом – его рук дело, пусть сам и расхлебывает.

– Ты сбиваешь меня с пути истинного, Бен Моррисон.

Он жарко дышал ей в шею, касаясь языком уха.

– Ну, хорошо, – сказала она. – Сдаюсь. Как-нибудь разберусь с этим. Где мы встретимся?

Он засмеялся, радуясь своей победе.

– Если бы ты была повыше, Рози, наши штучки совпадали бы при таком крепком объятии.

– Сегодня утром я не готова к твоим штучкам, – прошептала она, с улыбкой отстраняясь от него. – Пат явится с минуты на минуту, и мне нужно сделать массу дел до прихода Дженни.

– Так одевайся. – В шутку он неожиданно хлопнул ее по заду. Она поежилась. – Ой! – сказал он. – Не рассчитал.

– Принимай душ, – торопливо посоветовала она. – Увидимся внизу, когда ты оденешься.

В девять Бен уехал, сев в поразительно старый и грязный «метро».

– Машина маловата для такого крупного мужчины, – заметила Пат, когда они с Розмари стояли у входной двери, провожая его взглядом. – За рулем он, должно быть, упирается коленями в лоб.

В ожидании Дженни Розмари пошла в кабинет. Дерек позвонил в десять.

– Сегодня днем можно сделать перезапись, Розмари, – сказал он. – Я мог бы вырезать лишнее и смонтировать, но тогда останется лишних две минуты.

– И что ты намерен предпринять? – Она говорила сухо и коротко, не желая упустить ленч с Беном.

– Джерри со своими мальчиками приготовил для нас номер, – ответил Дерек. – Но нам нужна ты, чтобы объявить об этом и переделать всю концовку.

Розмари закрыла глаза. Использовать заурядную и довольно пошлую группу, чтобы заполнить пробел, – это просто ужасно!

– Какая дешевка, Дерек, – сказала она с иронией, а потом спросила: – И когда же это будет?

– Если ты не против, часа в два.

Она вздохнула.

– Не могу. Я освобожусь только к четырем.

– О, Боже мой, – пробормотал он, обращаясь больше к самому себе, стараясь не взорваться, хотя терпение, как хорошо знала Розмари, отнюдь не входило в число его добродетелей.

Она заговорила вновь – жестким, но в то же время и виноватым тоном.

– В четыре, Дерек, думай: согласен или нет. Крупицы воображения хватило бы, чтобы избежать вчерашнего вечера.

– Я переговорил с Энн, дорогая, – высокомерно отозвался он. – Она поняла, что кому-то надо было присмотреть за Тони. Розмари с трудом удержалась от замечания в стиле Эллы, и слова «об этом ты и должен был позаботиться, бездарь» произнесла мысленно. Положив трубку, она повернулась к Дженни и сказала сквозь зубы:

– Он с каждым днем становится все противнее.

Дженни подняла голову, удивленная злобными нотками в обычно мягком голосе Розмари. Но ничего не ответила. Ее смущала даже новая прическа работодательницы, не говоря уже о внезапно исчезнувшем обаянии и спокойствии.

Бен предложил пообедать в маленьком и довольно незаметном итальянском ресторанчике, который расположился на одной из улочек между Уордор-стрит и Бервик-маркет. Встречу назначил в полпервого, но, когда она явилась, опоздав всего на десять минут, его еще не было. Старший официант узнал ее и усадил за столиком у окна, так что в профиль она была видна и прохожим на улице, и обедающим в зале. Не подумав об этом, она села и вскоре почувствовала, что попала в глупое положение, ощутив направленные со всех сторон взгляды. Она уже давно выработала вполне успешную методу, позволявшую скрываться от охотников за автографами и от слишком рьяных почитателей – ни при каких обстоятельствах не следовало ни с кем встречаться глазами. Смотри прямо перед собой, когда двигаешься, и имей при себе что-нибудь почитать, если сидишь в общественном месте. К счастью, меню оказалось непомерно длинным, и она углубилась в чтение, притворившись, будто целиком поглощена этим занятием. Заказала минеральную воду и сидела, мечтая о сигарете. Через каждые две минуты она смотрела на часы.

В час к столику одновременно подошли Бен и одна из обедающих. Бен стоял позади любительницы автографов – словоохотливой дамочки средних лет («Приехала в Лондон всего на один день, поболтаться по магазинам и сходить на шоу. Мисс Дауни, как это здорово, что я вас встретила, вы уже вторая знаменитость за последние полчаса, в Ковент-гардене я видела Джереми Бидла, очаровательный мужчина, правда?»). Получив автограф, Розмари расписалась на корешке чековой книжки, прекрасно зная, что автограф выкинут, как только будет использован последний чек. Дама повернулась к улыбающемуся Бену.

– О, прошу прощения, молодой человек. Еще один ваш поклонник, мисс Дауни.

– Сегодня мы обедаем вместе, – сказал Бен.

Женщина снова повернулась к Розмари.

– Ваш сын? Я знаю, что у вас есть сын, прочла об этом в «Вумэнз Релм». – Она пожала Бену руку. – Вы, должно быть, очень гордитесь своей мамочкой. Она доставляет нам такое наслаждение. Приятного вам аппетита. Сегодняшний день я прожила не зря!

Она заторопилась к своему столику, где ее с нетерпением поджидали три другие дамы, которые затрещали, перебивая друг друга, едва лишь удачливая подруга заняла свое место.

Бен, расхохотавшись, наклонился и поцеловал Розмари.

– Мамуля, ты выглядишь, как всегда, очень сексуально. Прости, я опоздал.

– Я готова убить тебя, – сказала она, изо всех сил удерживаясь от смеха, поскольку четыре женщины продолжали смотреть на нее во все глаза, стараясь запомнить во всех деталях ее серый костюм и дорогие туфли. – Где ты был? – спросила она, когда официант принес им меню.

– Прождал целый час напрасно, пришлось зайти к моему агенту. Знаешь, Рози, садись вот сюда, спиной к залу, а я прикрою тебя спереди. Совершенно забыл, какая ты знаменитая.

Они поменялись местами, переставив заскрежетавшие по деревянному полу стулья, а когда снова сели, он перегнулся через стол и взял ее за руку.

– Это приведет их в замешательство, – сказал он шаловливо.

– Мы попадем в бульварную прессу, если ты будешь вести себя так неосторожно, – прошептала Розмари.

Он тут же отнял руку.

– Господи, я об этом не подумал. И еще не готов предстать перед публикой.

Она уставилась на него. Бен пристально смотрел на ее рот.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Дорогая Рози, в моей нынешней жизни есть некоторые сложности. С ними будет покончено, когда я вернусь из Испании.

– Ты с кем-то живешь? Другая женщина? – Она нашла в себе силы задать этот вопрос.

Поколебавшись, он кивнул.

– Да.

В горле у нее встал комок.

– Понятно. Не знаю, что и сказать. Я в замешательстве. Она догадывается, где ты провел уик-энд? Вы давно вместе?

– Она не задает вопросов.

– Намек на то, что и я не должна?

– Нет.

Бен ласково улыбнулся ей, и она вспомнила, что именно улыбка и привлекла ее.

– С тобой все иначе, Рози. С нами все иначе. Я с этим покончу. Верь мне.

– Ты уже второй раз это говоришь.

– Значит, так я и думаю. Что ты возьмешь?

Ей расхотелось есть, и она заказала только салат. Бен принялся истреблять лежавший на столе хлеб, и тогда она сказала:

– Все наши любовные проблемы решаются в постели или в ресторанах.

– Что ж такого?

– Не знаю. Куда мы идем? Думаю, все это кончится катастрофой.

Она почувствовала, как он просунул свою ногу ей между щиколоток.

– Не создавай мне дополнительных трудностей, Рози. Мы с Джил разошлись почти полгода назад. Мне просто негде было жить. А у нее квартира, понимаешь?

Она не поняла, но промолчала.

Повисла пауза. Розмари впервые за сегодняшнее утро вспомнила, что ключ от ее входной двери по-прежнему находится у него. Она не могла сказать того, что ему хотелось услышать. Было слишком рано. Слишком ново для нее. Хоть она и потеряла голову, все же независимость оставалась для нее высшей ценностью в жизни.

Он спросил:

– Ты приедешь в Испанию хоть ненадолго? Я хочу, чтобы ты была там. Это важно.

– Хорошо.

Улыбка промелькнула по ее лицу. На какое-то мгновение в его взгляде появилось выражение беззащитности, и она безошибочно поняла, как сильно он хочет ее.

Он улыбнулся в ответ.

– Ты лучшее из всего, что у меня есть, Рози. Я не хочу потерять тебя. Обещаю, что ничем не разочарую.

И она ему поверила.

7

В конце дня, после чашки кофе, выпитого из сострадания в обществе преисполненной раскаяния и просившей прощения Энн, она поехала домой, ощущая внезапно навалившуюся на нее тоску. При мысли об уик-энде в одиночестве ей стало страшно. Она позвонила матери, в надежде обрести утешение на этой бесплодной почве, и, забывшись на какое-то мгновение, попросила составить ей компанию на выходные.

– Значит, мне придется отложить игру в бинго, – сказала Бетти.

И добавила, прежде чем Розмари успела одуматься:

– Но я не могу оставить тебя одну в этом большом доме, тем более что ночи сейчас такие темные.

– В субботу часы переводятся вперед, – сказала Розмари. – Иными словами, завтра.

– Вперед или назад? – спросила мать. – Никак не могу запомнить.

– Весной вперед, а осенью назад.

– Весьма разумно, – сказала Бетти, и Розмари попыталась прикинуть, сколько раз вели они подобный разговор за последние годы. Ближайшие два дня ей придется терпеть все эти банальности, и она вдруг почувствовала себя глубоко несчастной без Бена.

– Я заеду за тобой утром, ма. Около одиннадцати, о'кей?

Она раскаялась в своем опрометчивом поступке, едва лишь положила трубку. Целый уик-энд – это будет тягостное испытание. Сознавая свою неспособность прекратить ублажать других за собственный счет, она с безнадежным вздохом открыла бутылку вина и налила себе стакан. Внезапно ей пришло в голову, что она слишком много пьет в последнее время. Махнув на все рукой, она купила днем пачку сигарет и сидела теперь с вечерней газетой, пила вино и курила. Сигареты придется спрятать, когда приедет мать. Проще было прибегнуть к этой маленькой хитрости, чем объяснять, почему после стольких лет она вновь поддалась этой, по выражению Бетти, «пагубной и мерзкой привычке».

Было восемь часов, когда позвонила Фрэнсис. К этому моменту Розмари съела две пачки шоколадного мороженого, завалявшиеся в холодильнике, – только Элла могла бы сказать, с какого времени, – два бутерброда с маслом и кусок очень кислого сыра «бри». Ей удалось также почти прикончить бутылку вина, благодаря чему она сумела обдумать в мельчайших деталях все, что говорил или делал Бен. Когда зазвонил телефон, Розмари чувствовала себя молодой и полной сил, вся светилась при воспоминании о словах и ласках, принадлежавших ей одной отныне и навсегда.

– Радость моя, – сказала Фрэнсис, – сегодня был жуткий день! Ты одна?

– Да. В понедельник Бен уезжает сниматься в Испанию. В этот уик-энд мы не увидимся.

– Ты напилась? – В голосе Фрэнсис прозвучало удивление.

– Чуточку. И очень хорошо себя чувствую, Фрэнни. Я сошла с ума?

– Не знаю. Может быть. Ты забрала свой ключ?

Розмари заколебалась.

– Я забыла, – сказала она. – Он вскружил мне голову.

– Я приеду на уик-энд, сокровище?

– Здесь будет мать.

Фрэнсис засмеялась.

– Тогда мне лучше приехать. Порой ты взваливаешь на себя слишком много. «Давай-ка устроим Розмари славную нервную встряску в ближайший уик-энд», так?

– Это смягчает мою вину, – ответила Розмари.

– Завтра приеду. – Фрэнсис еще не оправилась от удивления. – Возьму на себя старую курицу, а ты сможешь вволю помечтать о своем молодом человеке.

– Было бы чудесно на время забыть о нем. Слишком уж он влез в мою жизнь.

– Он имеет тебя именно так, как ему хочется.

– Он сказал, что я лучшее из всего, что у него есть.

– А ты верь.

– Я поверила.

– Прекрасно, – сказала Фрэнсис. – Что слышно о твоем жутком ребенке?

– Ты спрашиваешь об Элле? – спросила Розмари. – Не о Джонатане?

– Боже сохрани, нет. Он еще хуже. Каким образом у такой чудесной женщины могли вырасти подобные детки?

– Господи, Фрэнни, не такие уж они плохие! Просто многое унаследовали от отца.

Фрэнсис снова засмеялась.

– К старости ты становишься снисходительной.

– Это из-за секса, – ответила Розмари с улыбкой.

– Я приеду завтра днем. Мы все с тобой обсудим. Не могу припомнить, чтобы за последние годы секс действовал на меня так же благотворно, как, судя по всему, действует на тебя. Запомни, я по-прежнему убеждена, что ключ следует забрать. Завтра увидимся. Не забудь положить шампанское в холодильник.

Фрэнсис положила трубку. И исчезла. Словно вышла из комнаты, заглянув на минутку, а на Розмари навалилась тишина вместе с начинающейся головной болью. Она отправилась на кухню, поставила чайник и залпом выпила два стакана воды, чтобы утром не страдать от похмелья. Она вдруг подумала, что ничего не знает об Элле с прошлого воскресенья, после того неприятного разговора, что произошел у них во время пребывания здесь Бена, – и удивилась. Как правило, в общении с дочерью не возникало проблем, если все шло успешно, – она любила делиться хорошими новостями. Молчание наступало в случае каких-то неприятностей. Розмари встревожилась. Пошла в кабинет и отыскала номер театра в Ноттингеме.

– Она занята в сегодняшней постановке? – Голос швейцара звучал неприветливо.

– Нет, она участвует в репетициях, я полагаю.

– Тогда ее здесь нет. Они закончили в шесть. Можете оставить сообщение. Завтра она его получит. Я передам в гардероб.

– А разве вы не знаете, где она остановилась?

– Боюсь, что не имею права сообщать вам это.

Ее неприятно поразил важный тон, интонация человека, убежденного, будто выполняет свой долг.

– Я не могу превышать свои полномочия.

Розмари, не устояв перед искушением пришедшего на ум клише, обозвала его фашистом, прикрыв трубку рукой.

– Я ее мать, – произнесла она решительным тоном и даже вытянулась во весь рост, словно желая таким образом подчеркнуть свою значительность.

– Все равно не могу, мадам, пока не увижу удостоверения личности.

«Совсем, что ли, одурел?» – подумала Розмари, чувствуя, как закипает от раздражения.

– Могу дать вам номер телефона режиссера, – продолжал швейцар. – Она, наверное, знает.

– Прошу вас. Большое спасибо за помощь.

Она записала имя – Джоанна Тристрам – и номер, который он продиктовал, а затем положила трубку.

Внезапно ей показалось довольно глупой мысль разыскивать дочь по всему Ноттингему. Элла могла и рассердиться, узнав, что мать подняла столько шума, пытаясь найти ее. Прихлебывая чай, она включила телевизор и застыла перед ним, вряд ли видя и слыша хоть что-нибудь из происходящего на экране. Она не знала, что делать, и не могла решить – звонить дальше или не стоит. Вновь явилась меланхолия, но на сей раз в легкой форме, словно неприятный привкус во рту, который легко прогнать. Казалось, будто Бен всегда существовал в ее жизни, и две недели без него было просто немыслимо представить. У нее по-прежнему не было номера его телефона. Нет возможности услышать его голос, обворожительный голос, порождающий чувство неоправданного самодовольства. Неужели так будет всегда во время его кратковременных отлучек? Как же она допустила, чтобы на склоне лет собственная жизнь выскользнула меж пальцев, оказавшись в его власти? Возможно, эти две недели пойдут ей на пользу. Этого времени хватит, чтобы снова распрямиться. Чтобы оттеснить Бена туда, где ему место. Обыкновенная любовная связь. Интрижка. Возбуждающая, омолаживающая, восхитительная. Тоска исчезла так же быстро, как пришла. Перспектива провести несколько недель без Бена перестала ужасать ее. И даже уик-энд в обществе матери вполне можно будет вынести, поскольку приедет Фрэнсис, которая во всем умеет найти смешную сторону.

Телефонный звонок прервал ее раздумья. Она ответила твердо и весело:

– Хэлло, Розмари слушает.

– Это я, ма.

– Элла, дорогая, куда ты пропала? У тебя все о'кей?

– Даже больше, чем о'кей, ма. А у тебя как? Все тот же Бен?

– Да, – коротко ответила Розмари, решительно пресекая любую попытку дальнейших расспросов.

Элла, поколебавшись, произнесла:

– Ну, если ты в порядке… – В полном порядке, дорогая. Фрэнсис вернулась и приедет ко мне на уик-энд. Вместе с твоей бабушкой.

– Только не говори мне, что пригласила и Бена в компанию этих истеричек.

Розмари набрала в грудь побольше воздуха. – Послушай, девочка. Я не вмешиваюсь в твои дела при условии, что и ты не лезешь в мою жизнь. Помнится, таков был уговор, когда ты вернулась домой?

– Да. Ты права, – сказала Элла, рассмеявшись. – Хочешь записать мой здешний номер?

– Будь добра. И скажи, какого числа у вас премьера.

Элла продиктовала номер и назвала число. Затем торопливо рассказала о репетициях – как ей все нравится и какая потрясающая подобралась труппа. Она была, казалось, очень возбуждена и довольна. Розмари слушала ее болтовню с облегчением, с чувством эгоистичной радости, ибо получила возможность сосредоточиться только на себе в ближайшие недели.

Наконец Элла сказала:

– Мне пора, ма. Другие тоже хотят позвонить. Не волнуйся, если я на какое-то время пропаду. Береги себя. Ах да, передай от меня привет своим милым гостьям.

С этими словами, исполненными нескрываемой иронии, она повесила трубку. Розмари улыбнулась самой себе и пошла за книжкой, чтобы записать телефон Эллы. Предыдущую строку занимала Джоанна Тристрам, и она увидела, что это один и тот же номер. Ей стало приятно, что Элла уже нашла друзей, у которых может остановиться. Впереди ее ожидали весна и лето – свобода, независимость, добровольное уединение и любовная связь. Жизнь показалась ей прекрасной.

Она заехала за матерью на следующее утро, в радостном настроении, ровно в одиннадцать, уже закупив и сложив в багажник разные вкусности, которые нравились Бетти.

Та была в хорошем расположении духа.

– Я все отключила, – выпалила она, едва открыв Розмари дверь.

– Отопление отключать не нужно, ма, еще могут быть заморозки. Как бы трубы не лопнули.

Подхватив собранную с ночи сумку, она взяла мать под руку и повела к машине.

– Я сэкономлю деньги, – быстро возразила Бетти.

– Водопроводчик обойдется тебе дороже. Давай снова включим.

По дороге в Уимблдон Розмари рассказала о том, что Элла звонила и что она, судя по всему, очень довольна.

– А привет она передала? – резко спросила мать.

– Конечно, ма. Элла никогда об этом не забывает. И она очень огорчилась, что не увидится с тобой на уик-энд.

Эта маленькая ложь была вознаграждена улыбкой, осветившей лицо Бетти. Розмари внезапно почувствовала прилив любви к матери и быстро пожала ей запястье, уверенно ведя машину другой рукой.

– Как хорошо, что мы проведем уик-энд вместе.

– Я рада, что смогла выбраться. Мне не хотелось, чтобы ты была одна.

Мысленно улыбнувшись, Розмари не стала настаивать на своем великодушии, уступив это право матери.

– Фрэнсис тоже приедет, – сказала она.

– О, как хорошо. Мы всласть посплетничаем. Она всегда все знает.

«А если не знает, – мелькнуло у Розмари, – то выдумывает».

Мать сидела на кухне и смотрела, как она готовит салат к ленчу. Розмари налила ей и себе шерри – для Бетти послаще. «Просто инжирный сиропчик», – всегда говорила Элла, делая гримасу при мысли об этом любимом аперитиве среднего класса.

Ее взрослая дочь так и не избавилась от подросткового снобизма. Нарезая помидоры, Розмари почти не вслушивалась в болтовню матери о соседях, об их шумных собаках и чумазых ребятишках.

– Мне огурцы не клади, – быстро сказала Бетти. – Или срежь кожуру. У меня от нее несварение желудка.

Розмари приготовила огурцы именно так, как нравилось матери. Они ели на кухне, поглядывая на небо, медленно темневшее перед дождем. Бетти многословно жаловалась на погоду, словно та нанесла ей личное оскорбление.

После ленча Розмари усадила ее в кресло в гостиной и разожгла камин. Кот Бен, вымокший под дождем, устроился у старухи на коленях, а Розмари включила телевизор.

– Викторина или фильм Кеннета Мура? – спросила она мать, заглянув в «Ти-Ви таймс»

– О, Кенни Мур, это чудесно! А чаю ты мне не нальешь?

Розмари, улыбнувшись, наклонилась и поцеловала Бетти в макушку. Ее поразила радость, прозвучавшая в голосе матери в предвкушении банального удовольствия. Идя на кухню, чтобы включить посудомоечную машину и поставить чайник, она задавалась вопросом, настанет ли и для нее время столь же ограниченных желаний. Мысли о Бене пришли, когда она следила за чайником. У нее теплилась надежда, что он позвонит, но телефон молчал. Если бы она знала его номер и могла позвонить – независимо от того, где он сейчас. Просто чтобы услышать, как он скажет: «Рози». Но в этот дождливый день, когда и в его окно, наверное, стучали капли, он скорее всего говорил: «Джил».

Она заварила чай и решительно выкинула Бена из головы.

Фрэнсис приехала в пять, держа в руках тепличные цветы из «Хэрродз» и пластиковые упаковки с копченой семгой и нарезанной селедкой. Бетти подставила лицо для поцелуя. Кот с негодованием встретил мокрый жакет Фрэнсис, который она сбросила на софу, и спрыгнул с колен Бетти, чтобы устроиться поближе к огню. Телевизор был забыт, ибо дом вдруг ожил от громких голосов, смеха и выстрелившей пробки шампанского.

– Выпьешь бокал, ма? – крикнула Розмари с кухни.

– Пожалуй, еще рановато, – с сомнением произнесла Бетти.

Фрэнсис свой взяла сразу, и Розмари внесла в гостиную поднос с двумя бокалами, налитыми до краев.

– Смелее, – сказала Фрэнсис, вручив шампанское отнекивающейся Бетти. – У нас компания девичья, осуждать некому! Розмари, поставь бутылку в холодильник. Ненавижу теплое шампанское! Я умираю от голода – не обедала сегодня. В «Хэрродз» было столпотворение. Кого я только там не встретила!

– Хочешь салата? – спросила Розмари.

– Нет, нет, лучше селедку с крекерами. Поедим попозже. «Сельдь кусочками», – передразнила она. – Поразительно, правда? «Сельдь кусочками». Так сказала девица из гастрономического отдела. Никто уже не говорит «селедка», вы заметили?

Розмари позавидовала огромному аппетиту подруги ко всему, что предлагала ей жизнь, удивляясь ее способности постоянно что-то жевать и при этом не толстеть.

– Вы много тренируетесь? – спросили как-то Фрэнсис, увидев, в каких количествах поглощает пирожки и мороженое эта тоненькая, словно карандаш, женщина. – Занимаетесь гимнастикой?

– Да нет, разве что по магазинам бегаю, – ответила тогда Фрэнсис, покуривая сигарету и запивая десерт бокалом вина.

Она и сейчас закурила, сев в кресло напротив Бетти и протянув пачку Розмари, которая за спиной матери подавала неистовые сигналы отказа. Бетти заулыбалась. Почему-то ее не раздражали привычки Фрэнсис – как и Эллы, если не считать, конечно, постоянных непристойностей, срывавшихся у внучки с языка. Обеим она спускала многое из того, что находила шокирующим. Розмари хотелось, чтобы Бетти проявила такую же терпимость и по отношению к ней, собственной дочери.

Субботний вечер медленно перетекал в воскресную ночь. Бетти настолько увлеклась сплетнями в мастерском исполнении Фрэнсис, что забыла посмотреть свое любимое юмористическое шоу по каналу Би-би-си.

– Давайте не будем накрывать стол, – сказала Фрэнсис, когда подошло время ужина.

– Не возражаешь, ма? – спросила Розмари, зная, как трепетно относится мать к принятым нормам.

– Разумеется, нет, – сказала Бетти оскорбленным тоном, как если бы сама эта мысль показалась ей дикой.

Розмари отметила, что мать охотно берет уже третий предложенный ей бокал шампанского, и шепнула Фрэнсис:

– В девять она будет в постели. Не стоит мешкать с ужином.

– Прекрасная мысль, – шепотом отозвалась подруга. – Мне нужно поговорить с тобой.

Розмари достала подносы и нашла льняные салфетки. Хрусталь засверкал на свету всеми гранями, когда она поднесла бокал к губам. Ее переполняло чувство радостного возбуждения, и причиной тому было не только шампанское. Воспоминание о Бене вкупе с восторженным отношением Фрэнсис к жизни в целом создали в доме атмосферу, какой здесь не было давно.

«Влюбиться, – подумала она, разогревая еду в микроволновой печи, – именно это и надо было сделать еще несколько лет назад».

Мать начала клевать носом сразу же после девяти. Разгорячившись от необычного количества алкоголя, она ела с жадностью, совершенно забыв о своем несварении желудка.

– Я положу тебя в Эллиной комнате, ма, – сказала Розмари, помогая ей подняться по лестнице. – Я достала тебе шерстяное одеяло.

– От таких вещей мне не по себе. Лучше дай мне бутылку с горячей водой.

– Как только ты ляжешь.

Бетти погладила дочь по щеке, когда та укрыла ее.

– Ты ко мне очень добра, – сказала она. – У меня был такой чудесный день.

– Спи спокойно, ма. Утром я принесу тебе чай.

Мать заснула, едва лишь Розмари вышла из комнаты.

– Только надравшись, она становится похожа на человека, – заметила Розмари, когда они с Фрэнсис устроились перед камином с кофе и бренди.

– Иногда, – сказала Фрэнсис, протягивая ей сигарету, – в ней проглядывает та маленькая девочка, какой она когда-то была.

– Удивительно. Она превратила жизнь моего отца в ад. Один Бог знает, почему она так ненавидит мужчин, – произнесла Розмари.

– Ее отец был жив во времена твоего детства? – спросила Фрэнсис, наклонившись, чтобы выключить телевизор.

Розмари покачала головой.

– Я его никогда не знала. Он бросил бабушку, когда мама была еще крошкой. Она никогда не рассказывала о нем.

– Ах, вот что! Ну, это все объясняет. А теперь, радость моя, расскажи об очаровательном молодом человеке, который влез к тебе постель.

Фрэнсис слушала ее молча.

– Значит, он позвонит из Испании, и вы договоритесь? – спросила она под конец.

– Да, именно так. Из Барселоны.

– Когда ты вернешься домой, о вас будут судачить на всех перекрестках, – заметила Фрэнсис. – Ты же знаешь, что за публика эти киношники.

– Знаю. Думаю, я готова предстать перед публикой, если можно так выразиться.

Фрэнсис закурила очередную сигарету.

– Ключ от твоей двери по-прежнему находится у него.

Это прозвучало как утверждение.

– Я забыла забрать его. – Он хочет обосноваться у тебя, дорогая. А как настроена ты?

– Сначала он должен рассчитаться с прежним. Я ему об этом говорила. Более или менее открыто. Он обещал обрубить концы.

– Бедная… как ее там… Джил, да? Любопытно, какова она собой.

– Молодая.

Они обе уставились в огонь. Розмари нарушила безмятежную тишину комнаты. Голос ее был еле слышен за потрескиванием дров в камине.

– Я хочу его, Фрэнни. Мне самой это кажется ужасным. Но я хочу его. Ты когда-нибудь видела меня такой пылкой?

Фрэнсис покачала головой.

– Нет. Но ты никогда не была слабой. Ты всегда твердо знала, чего хочешь, и обычно добивалась своего.

– А сейчас?

Фрэнсис пристально смотрела на нее с непривычно серьезным выражением.

– Не знаю, золото мое. Просто какое-то предчувствие, звоночек в ушах. Я хочу, чтобы ты забрала свой ключ.

Вечер завершился безмятежно, в разговорах на другую тему, и Бен всплыл на поверхность гораздо позже – когда Розмари отправилась спать.

8

Уик-энд закончился. Мысли о Бене неотступно преследовали Розмари. Радость при воспоминании о его объятиях сменялась глубоким унынием, порожденным растерянностью и жаждой узнать наконец, что же он в действительности представляет из себя. Розмари все еще не теряла надежды, что он позвонит, но как она ни заклинала телефон, это не действовало.

Фрэнсис отвезла Бетти домой поздно вечером в воскресенье.

– Ляг в постель и почитай, – сказала она Розмари, усадив в машину свою пассажирку и прикрыв ей колени пледом.

Они расцеловались в обе щеки, на секунду прижавшись друг к другу.

– Постарайся извлечь из этого хоть какое-то удовольствие, душа моя. Не ищи огонь там, где нет дыма, ты уже большая девочка. Я уверена, что он без ума от тебя.

– Спасибо, Фрэнни. Не знаю, чтобы я без тебя делала.

– Постоянно влезала бы в колоссальные неприятности, радость моя. Смотри, что случилось, как только я уехала в последний раз!

Розмари рассмеялась и обхватила себя руками за плечи, стараясь согреться.

– Иди, иди, – сказала Фрэнсис, направляясь к водительской дверце. – Не стой здесь, замерзнешь. Позвони мне, если будут новости из Барселоны. До пятницы я буду в Бирмингеме. Позвоню сама, если не получу от тебя известий.

Розмари помахала рукой, чмокнула мать и побежала в дом, растирая руки, застывшие на мартовском ветру. На следующей неделе в свои права вступал апрель. Начиналось британское лето. Скоро появятся первые почки на рано зацветающих вишнях, а ей осталось записать всего одно шоу, и потом можно будет расслабиться. Испания манила. Ей следовало бы рассказать о Бене матери прежде, чем та прочтет о них в желтой прессе.

«Я обдумаю это позже», – произнесла она мысленно, разбирая постель и ощутив себя вдруг до смешного похожей на юную Скарлетт О'Хара.

Розмари спала плохо и проснулась в семь с опухшими и покрасневшими глазами – от усталости и от выпитого за уик-энд спиртного.

– У Фрэнни никогда не бывает красных глаз, – пробормотала она, поглядев на себя в зеркале ванной и обнаружив темные круги под глазами, – а пьет она как сапожник.

Она сделала быструю и энергичную зарядку, словно желая изгнать Бена из своих мыслей посредством физического напряжения. Приняв душ, накрасившись и одевшись, она уже могла встретить утро лицом к лицу.

«Никакого завтрака», – подумала она, нащупав утолщение на пояснице, появившееся после двух последних разгульных недель.

Она начала день с черного кофе и апельсинового сока. Пришла Пат, а в полдесятого появилась Дженни, как всегда, пунктуальная. Они понесли свой кофе в кабинет.

– Не давай мне печенья в одиннадцать, – через плечо бросила Розмари Пат.

Когда она шла через холл, слишком полная чашка накренилась, и кофе выплеснулось на пол.

– А, черт! Пат, я пролила кофе на ковер. Совсем чуточку. Смой, пока не впиталось. О печенье я сказала серьезно. Сажусь на диету.

– Осталось только «джефе-кейкс», – сказала Пат.

– Отлично. Напомни мне, чтобы я другого не покупала.

В десять позвонил Дерек. Уточнив состав приглашенных на запись в четверг, он спросил, понравилось ли ей вчерашнее шоу. Розмари поняла, что впервые забыла посмотреть его, – как и Фрэнсис и, что всего удивительнее, мать.

– Дерек, ради Бога, извини. Я его не видела. Пришлось отлучиться. Все прошло нормально?

– Изумительно. Мы оставили ровно столько, чтобы пощекотать публике нервы. Выйди и купи прессу. Ты отлично справилась. Все говорят, что никто не берет интервью лучше, чем ты.

– Газеты у меня уже есть. Я перезвоню, когда прочту их.

Она уже собиралась повесить трубку, когда Дерек произнес:

– Тут в «Сан» есть кое-что о тебе и об этом молодом актере. Как его… Бен… Бен Моррисон. Вас кто-то видел в ресторане.

Сердце у Розмари ухнуло вниз.

– О, Господи.

– Неплохая реклама, девочка, без паники. Может, впихнем его в четверговое шоу?

«Только через мой труп он попадет в шоу», – подумала Розмари, а вслух сказала:

– Он в Испании, Дерек. Слушай, дай я прочту газеты. Позже поговорим.

Положив трубку, она повернулась к секретарше.

– Дженни, сходи за газетами. Они в холле, на столике, я полагаю. И спроси Пат, покупала ли она «Сан» и читала ли уже?

Дженни торопливо вышла. Телефон снова зазвонил. Это был Бен.

– Ты где? – спросила она.

– В аэропорту. С тобой все о'кей?

– Да. А что такое? – нервно спросила она.

– Мы попали в бульварную прессу. – Голос его звучал совершенно бесстрастно.

– Знаю. Очень жаль. Вероятно, ленч в пятницу?

– Не терзайся, Рози. Я уже покончил с прежним. Можно рассказывать хоть всему свету.

Сердце у нее снова екнуло.

– А ты не хочешь рассказать мне, как у тебя дела? – спросила она, улыбаясь ему в трубку.

– Из Барселоны. Я позвоню тебе оттуда и скажу, как обстоят дела. Когда ты прилетишь?

– В любое время после ближайшего уик-энда. Я должна поставить игровое шоу к следующему воскресенью. В Манчестере.

– Боже, какая тоска. А ты не можешь плюнуть на все и приехать в пятницу?

Она заколебалась, но, прежде чем успела ответить, он сказал:

– У меня кончились монетки. Я еще позвоню. Не забывай меня.

– Как я могу забыть? – воскликнула она, но он исчез. Их разъединили, и только частые гудки звенели в ее ушах.

В одной из колонок «Сан» ей было посвящено всего несколько строк. Пат пропустила это и теперь, злясь на себя за то, что не смогла лично сообщить подобную новость с утра, с нарастающим раздражением громко и медленно зачитывала газетное сообщение вслух: «Пятидесятилетняя Розмари Дауни была замечена поздно вечером за столиком известного ресторана вместе с подающим надежды актером Беном Моррисоном. Они держались за руки, и было не похоже, чтобы она брала у него интервью».

– О Господи, – сказала Дженни.

– Чертовская наглость, – сказала Пат. – Почему они все время поминают ваш возраст?

– Это был просто ленч, – произнесла Розмари, не обращая внимания на ярость Пат.

Она перечитала заметку еще раз и попыталась вспомнить, кто был в ресторане. Речь шла не о «Каприсе», поскольку там они были вместе с Фрэнсис.

– Всего-навсего ленч, – сказала она, швырнув газету на кухонный стол. – Завтра это превратится в кулек для картофельных очисток, – направляясь в кабинет, бросила она через плечо обеим женщинам. – Я бы выпила еще кофе, Пат. Без молока. Мне нужно позвонить матери. Она всегда читает «Сан».

Но телефон зазвонил прежде, чем она сняла трубку.

– Розмари?

– Слушаю, ма.

– Ты уже прочла газеты?

– Под газетами ты имеешь в виду «Сан»?

– Разумеется.

Розмари ждала следующего вопроса.

– Что это за молодой человек? – осведомилась Бетти. – Вы действительно держались за руки?

– Ма. – Розмари села. – Это приятель Эллы. Они все переврали. Они всегда врут. Я тебе уже говорила.

– Миссис Дрюэтт зашла и рассказала мне. Сама я еще не читала.

Бетти была в ярости, поскольку новости ей сообщила соседка.

– Ты должна подать на них в суд, Розмари. Они пишут об этом так, будто у вас любовная связь.

Розмари вздохнула.

– Я не могу подать на них в суд. В их заметке нет ничего ужасного или клеветнического.

– Но они делают намеки.

– За намеки в суд не подают.

– Это выглядит так мерзко. Все знают, что ты мужчинами не интересуешься. Тебя выставили в глупом виде, потому что любой может прочитать это в газете.

– Это относится только к тем, кто читает «Сан», ма.

Наконец Розмари удалось закончить разговор, и она села работать с Дженни. Газетные отклики о ней и о представлении были хорошими. По поводу ленча с Беном никто больше не звонил. Набрав номер своего импресарио, она предупредила, что на следующей неделе собирается в Испанию. Его, судя по всему, не слишком взволновала заметка в «Сан». Воскресную передачу в Манчестере она не стала отменять – нельзя было терять последние остатки здравого смысла. Импресарио записал для нее воскресное шоу и сказал, что может завезти кассету на велосипеде.

– Ты здорово выступала, Розмари. Думаю, в переговорах об осенней серии денежный вопрос будет улажен без особых споров.

– Не стоит тратить времени, Майкл. В четверг я буду на студии и возьму кассету там. Ты пойдешь на вечеринку после шоу?

– Да. Но без жены. Один из мальчиков заболел гриппом, и Барбара не хочет оставлять его с няней.

«Вот это сюрприз!» – подумала Розмари, когда они простились.

Она вернулась к Дженни, которая принесла еще две чашки кофе. «Майкл Доусон с партнерами» – ее импресарио уже десять лет, и за это время не было случая, чтобы он пришел куда-нибудь без своей супруги Барбары. После двадцати лет совместной жизни они по-прежнему нежно любили друг друга и своих четырех детей.

«Один из мальчиков – это, должно быть, младший», – подумала Розмари.

Джошуа Доусон родился три года назад, когда его матери было сорок три, – она не хотела больше рожать, но очень скоро привязалась к своему последнему малышу. Гораздо больше, чем хотелось Майклу, которому ее привязанность, судя по всему, не слишком нравилась. Розмари еще некоторое время размышляла над этим.

Дни перед заключительным шоу из серии, идущей по четвергам, оказались для нее благотворными. Успокоившись благодаря передышке в отношениях с Беном, радуясь его звонку из аэропорта, зная, что он работает за границей и избавлен от всех неурядиц, подстерегающих его дома, она чувствовала, что он принадлежит ей в большей степени, чем прежде. Обычно склонная сострадать покинутым женщинам, она на сей раз отказывала в сочувствии таинственной Джил, убедив себя, что у них с Беном все закончилось до того, как она появилась на сцене. И не желала думать о том, что он, судя по всему, спал – пусть даже эпизодически – и с Эллой, одновременно живя с Джил. Возможно, он был тогда несчастен. Разве не из-за этого мужчины сбиваются с пути? Розмари плохо знала людей и для своего возраста отличалась непростительной наивностью.

И вот теперь наконец она была счастлива – потому что без памяти влюбилась. Целый день Розмари провела в «Хэрродз», покупая белье для испанского путешествия. Диету соблюдала строжайшую и очень быстро, всего за несколько дней, сбросила семь фунтов, ясно сознавая, что поступает именно так, как положено, если верить молве, как вести себя женщине, охваченной первым порывом страсти.

В пятницу вечером Розмари отправилась на премьеру. Едва лимузин остановился у театра «Олдуич» и они с Майклом вышли из машины, как к ним ринулись фоторепортеры.

– Встаньте вот тут, Розмари, посмотрите сюда, а сейчас улыбнитесь. Спасибо. Теперь поднимите голову, покажите нам ваши зубки!

Она задержалась на несколько секунд, пока вокруг щелкали вспышки. Майкл держался в стороне, оставив ее одну греться в лучах публичного успеха. Наконец, подняв руку в знак того, что с нее хватит, Розмари вновь подошла к Майклу.

– А где молодой человек? – крикнул один из фотографов, чиркая что-то в мгновенно выхваченном блокноте.

Розмари, похолодев, толкнула локтем Майкла.

– Придумай что-нибудь, – прошептала она. – Ради Бога, сбей их с толку.

Он засмеялся и, обняв ее за плечи, наклонился и поцеловал в щеку.

– Это собьет с толку только Барбару, – зашипела она.

И они оба расхохотались.

С вечеринки по поводу премьеры они сбежали. С радостью сославшись на завтрашнее шоу, она даже отказалась пойти на ужин к «Джо Аллену». Около одиннадцати Майкл подвез ее к дому.

– Передай привет Барбаре. Надеюсь, Джош скоро поправится.

– Увидимся завтра, Розмари. Если Барбара все же надумает пойти, я позвоню Дереку.

Они быстро расцеловались в обе щеки, едва касаясь губами друг друга. Теперь в моду вошли такие почти воздушные поцелуи между друзьями. Страдая от голода, но с радостью ощущая, как талия снова становится осиной, она миновала кухню и направилась прямо в кабинет, к автоответчику. Четыре послания. От Фрэнсис, Эллы и два от Бена, из Барселоны.

«Мне не хватает тебя, Рози. Очень, очень не хватает. Позвоню попозже». И четвертая запись: «Где ты, Рози? Почему тебя нет дома? Я в гостинице «Комтес», в Барселоне. Когда ты приедешь? Кровать тут слишком маленькая, но мне не хватает в ней тебя. Позвоню завтра».

Она набрала номер Фрэнсис, зная, что подруга никогда не ложится раньше полуночи.

– Как тебе Бирмингем, Фрэнни?

– Я люблю Бирмингем по-прежнему. Что еще можно сказать? У тебя все хорошо?

– Замечательно. Майкл придет завтра без жены, так что у тебя будет кавалер.

– Отлично, – сказала Фрэнсис. – Он избавит меня от занудного Дерека и его лап. Когда ты отправляешься в Испанию?

– В понедельник лечу. – Розмари, прижав трубку подбородком и освободив руки, закурила сигарету. – Кажется, Бену меня не хватает. Лучше поторопиться, пока он не остыл.

– Были какие-нибудь отклики на заметку в «Сан»? – спросила Фрэнсис.

– Да, в общем, нет, – ответила Розмари не слишком уверенно. – Ты думаешь, мне не следует лететь в Барселону?

– Тогда это перестанет быть секретом.

– Ему все равно. Я говорю про Бена. Он сам так сказал.

– Плюнь на это. Как насчет тебя самой? – сказала Фрэнсис. – Радость моя, ведь это ты у нас знаменитость, и бомба разорвется по поводу тебя. Чего ты сама хочешь?

Розмари потушила недокуренную сигарету в чернильнице, стоявшей на рабочем столе. От никотина на пустой желудок ей стало плохо. Над верхней губой выступили капельки пота, и тело вдруг стало липким – симптомы, говорившие об опасной близости обморока. Она закрыла глаза, чтобы не видеть, как комната внезапно закружилась вокруг нее.

– Фрэнни, дорогая, давай закончим. Мне ужасно нехорошо. Навалилось вдруг. Поговорим завтра.

Повесив трубку, она уткнулась головой в колени.

– Господи, какая же ты дура, – прошептала она самой себе, чувствуя, как рот наполняется горькой слюной, поднявшейся из пустого желудка. – Так может вести себя только девчонка!

Прошло уже много лет с тех пор, как она морила себя голодом из тщеславных соображений.

Через несколько секунд Розмари стояла на кухне, нарезая хлеб для сандвичей. Проглотила она их почти не жуя, потому что в желудке ныло невыносимо. Налила себе сливок. Так и не сняв пальто, она стояла, устроив себе чуть ли не полуночное пиршество. В холодильнике почти ничего не было, а ей слишком хотелось есть – тут не до готовки. Она вела себя как дура. Хотела добиться одобрения от мужчины. От Бена. Жаждала сохранить свое тело молодым в надежде удержать любовника, потому что в ее возрасте всегда чувствуешь себя неуверенно, боишься, что красота уходит. Она смалодушничала. Как же дошла до этого так быстро? Разве перестала она быть той Розмари, которую он, увидев, так страстно возжелал? Ведь он не выражал никаких претензий – зачем же нужно это самоистязание?

Она пошла спать, желая теперь вернуться к себе прежней, какой была до дня рождения, но понимая, что уже слишком поздно. В тоске по его объятиям, она ласкала саму себя и беззвучно оплакивала свою глупость, безвозвратно ушедшие двадцать лет – и в этих безрадостных мыслях наконец заснула.

Наступил четверг, и, как всегда, явились парикмахеры, лимузины, костюмеры, гримеры с их вечной болтовней и режиссеры с вопросами. На ленче, как обычно, она была с Дереком и, по случаю последнего шоу, с распорядительным директором компании, отвечающим за составление программ. Энн сидела за столиком для сотрудников, в обществе одного из операторов, но смотрела только на Дерека. Розмари стало стыдно, что она никак не поддержала ее в трудное время. Энн получила отставку как в личной жизни, так и по службе – и Розмари сказала себе, что уж ей-то следовало проявить женскую солидарность. Ни один человек не заслуживал такого бессердечного предательства, какое совершил Дерек по отношению к своей прежней любовнице.

Розмари улыбнулась через зал, в ответ искра оживления мелькнула на печальном лице Энн.

«Господи, как мне ее жалко, – подумала Розмари. – Куда ей приткнуться с такой унылой физиономией?»

Она повернулась к своему сотрапезнику. «Не взваливай весь мир себе на плечи, ласточка моя, – сказала бы Фрэнсис. – Со своими бы проблемами справиться, а уж потом можно и силу проявить, если она осталась».

«Не знаю, куда моя испарилась», – подумала Розмари и отпила глоток из бокала с противным теплым белым вином.

Она с трудом проглотила жидкость и отставила бокал. Ленч лежал на тарелке нетронутым. Чувство голода исчезло бесследно.

– Сыр, бисквиты и кофе, – сказала она в ответ на вопрос Дерека о десерте и принудила себя немного поесть, когда на подносе перед ней появился большой кусок мягкого «чеддера».

Генеральная репетиция наконец закончилась, и, оставшись в одиночестве в своей уборной, Розмари позвонила Элле в театр.

– Долго болтать не смогу, ма. У нас перерыв на чай. – Голос Эллы звучал радостно.

– Когда у вас премьера, дорогая? – спросила Розмари.

Она приложила руку ко лбу, чувствуя подступающую головную боль.

– Я же тебе говорила. Ты прямо, как бабуля, черт подери. Она никогда не слушает других.

– Не кричи на меня, Элла. У меня ужасно болит голова, – сказала Розмари ровным тоном. – Записная книжка осталась дома, и я забыла число.

– Тринадцатого апреля. Я и не думала кричать. У тебя все в порядке?

– Да, дорогая.

Сердце у нее екнуло. Тринадцатого апреля она будет в Испании.

– Ты приедешь на премьеру, ма?

Розмари заколебалась, прежде чем ответить.

– Я не смогу, Элла. В понедельник я уезжаю. В Испанию.

Наступила короткая пауза, и на линии словно что-то хрустнуло.

– Все правильно. Ты заслужила отдых. Едешь с Фрэнсис?

«Отчего вдруг такая кроткость? – подумала Розмари. – И откуда такая непонятная радость во время репетиций? Очень не похоже на Эллу».

– Бен снимается в Барселоне. Я еду к нему.

– Да?

Видимо, больше говорить им было не о чем, и, прежде чем разговор принял опасный оборот, они попрощались. Розмари не могла припомнить случая, чтобы она пропустила премьеру Эллы. Вошла Мей, и Розмари отправила ее за таблетками от головной боли.

После записи, во время вечеринки последнего шоу серии на верхнем этаже студии, Фрэнсис сказала:

– Ты выглядишь ужасно, дорогая. Тебя радует этот твой роман?

– Да, когда я с Беном.

– Это бывает не часто.

– Пока достаточно.

Фрэнсис взглянула на нее пристально, а затем наклонилась, чтобы взять ее за руку.

– Беру свои слова назад. Тебе не надо продолжать. Ты несчастлива. Какой же в этом смысл? Почему бы тебе не развязаться с этим к дьяволу, дорогая?

– Если бы я могла быть уверена в нем, – с тоской произнесла Розмари.

– Ради Бога, ведь это длится две недели.

– Но меня все равно бросает то в жар, то в холод. Он кажется таким непостоянным.

Фрэнсис, скрипнув зубами, вручила подруге сигарету и поднесла огонь.

– Розмари, я говорю серьезно: развяжись с этим сейчас. Он очарователен и очень сексуален, но, похоже, способен сделать тебя счастливой только на жалких пять минут в день.

– В чем же его вина?

– Он вывел тебя из равновесия, вот и все. Откажись от поездки в Испанию. Обещаю тебе, через неделю ты о нем забудешь.

– Что забуду? Я не знаю, кто он и что он. Просто я перестала быть сама собой.

Она почувствовала, как дневная головная боль мстительно возвращается, и стала рыться в сумочке в поисках таблеток.

– Сегодня мне бы не хотелось заниматься любовью, – сказала она.

– А как насчет вчерашнего дня? – спросила Фрэнсис, удивленная раздраженными нотками в голосе подруги.

Розмари посмотрела на нее, а затем, осознав свою детскую непоследовательность, рассмеялась.

– Да, вчера мне хотелось. Какая же я глупая. Неужели ничего не удастся исправить?

– Только если ты займешься этим. На него не рассчитывай. Я не слишком убеждена, что для него это серьезно. Возможно, он просто играет.

– Быть может, именно это и имела в виду Элла, когда предостерегала меня? – Розмари нахмурилась, вспомнив то воскресенье, после которого прошло совсем немного времени.

– Ты ее не спрашивала? – осведомилась Фрэнсис.

– Нет. Мы обещали, что не будем влезать в жизнь друг друга.

Вечер был бесконечным, и Розмари выпила слишком много шампанского в надежде вызвать веселье, которого совсем не чувствовала.

Засыпая около трех утра, она вдруг вспомнила, что Фрэнсис с Майклом о чем-то долго и увлеченно разговаривали. Не она ли стала темой этой длительной беседы? Судя по всему, так оно и было. Казалось, жизнь ее принадлежала теперь кому угодно, но только не ей самой.

9

На следующее утро, в пятницу, она позвонила в барселонскую гостиницу, где остановился Бен.

– Мне хотелось бы кое-что передать сеньору Моррисону. Пусть он позвонит вечером Розмари. Номер он знает.

Она ощутила себя почти прежней. Тут же занялась лихорадочной деятельностью, доделывая все, что не закончила за предыдущий день из-за охватившего ее уныния и вялости. Дженни заказала ей билет на понедельник. Розмари позвонила Майклу и сказала, что будет отсутствовать по меньшей мере неделю, и дала ему номер испанской гостиницы.

– Мне лучше заранее предупредить тебя, Майкл. Я собираюсь встретиться с этим молодым человеком, Беном Моррисоном. От фотографов буду держаться подальше, но от них не скроешься, и слухи распространятся быстро. Ты сумеешь защитить меня от бульварных газет?

– Разумно ли это, Розмари?

Майкл говорил ровным тоном, без всякого выражения. Розмари не помнила случая, чтобы он вышел из себя из-за эксцентричного поведения своих клиентов. Он никогда никого не осуждал, занимал нейтральную позицию, советы давал редко и только когда его просили об этом.

– Возможно, нет, – сказала Розмари. – Но раньше или позже это все равно бы случилось.

Она сознавала, что слова ее звучат непривычно сухо, но была не в силах избавиться от воспоминания о том, как он и Фрэнсис вели прошлой ночью разговор, почти соприкасаясь лбами, чтоб никто их не слышал. Только так могла она показать, что ее жизнь никого не касается и что ему не следует лезть в ее дела. Упрямство овладело ею – в последнее время это происходило все чаще.

– Это так серьезно? – спросил Майкл с некоторой робостью.

Он начал открывать для себя Розмари, с которой прежде никогда не сталкивался.

– Да, – ответила она.

Больше говорить было не о чем.

Вечером она сидела у телефона в ожидании звонка Бена. Позвонила Фрэнсис, и Розмари сказала:

– Долго говорить не смогу, Фрэнни. Жду Бена.

– Когда ты летишь?

– В понедельник днем. В Манчестере проведу все воскресенье. Сама поведу машину туда и обратно. Ты будешь где-нибудь поблизости?

– Думаю, что уеду на уик-энд.

В детали Фрэнсис вдаваться не стала, и Розмари, только положив трубку, поняла всю странность поведения своей обычно словоохотливой подруги. В голосе ее прозвучала нотка, которую Розмари не смогла определить.

– Позвони мне сразу, как приедешь, – сказала Фрэнсис. – И постарайся получить удовольствие. Не принимай все близко к сердцу.

– Ты говоришь как мужчина, – заметила Розмари.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Подчиняйся своему инстинкту, а не тому, что вдолбила тебе матушка. Ты не обязана влюбляться в человека, который тебе понравился, несмотря на твою мораль пятидесятых годов.

Подбирая одежду для воскресной поездки в Манчестер, Розмари думала о самой себе. Неужели она намеревалась всерьез влюбиться в Бена? Что может быть глупее, когда имеешь дело с таким непостоянным существом? Подкрепив себя бокалом вина, она набрала номер матери.

– Я звоню, чтобы сказать, что всю неделю меня не будет, ма.

– О! А куда ты едешь? В хорошее место?

– В Испанию.

– Какая у тебя интересная жизнь. А зачем ты едешь? – В голосе Бетти прозвучала нотка не лишенной раздражения зависти.

На мгновение Розмари запаниковала, не в силах выдумать какой-нибудь убедительный повод для поездки.

– Я еду в Барселону с Майклом. По делу.

Она знала, что мать не станет расспрашивать, поскольку понятия не имела о мире телевидения – ее влекли к себе только романтический ореол съемок и непосредственные впечатления от увиденного на экране. Любое место в мире, за исключением Стритхэма, казалось Бетти прекрасным. Уверившись в успехе первой лжи, Розмари перешла ко второй.

– Я не смогу увидеться с тобой в уик-энд, ма. Еду завтра в Манчестер. Это суббота. А вернусь только в воскресенье вечером.

– О-о! Ну хорошо, я знаю, как ты занята. Прекрасно, что ты уделяешь мне хоть немного времени.

Розмари поморщилась.

«Неужели она действительно думает, что я не знаю, как она злится из-за этого?» – подумала Розмари, торопясь закончить разговор с матерью. Уже много лет ей хотелось, чтобы конфликт между ними не замалчивался.

Но Бетти Дальтон была воспитана в другую эпоху – еще более ханжескую, чем пятидесятые годы. О неприятных вещах говорить не следовало. Родственники обязаны были проявлять вежливость и приязнь даже в том случае, когда опасно закипающую ненависть уже трудно было скрывать. «Мать всегда будет твоим лучшим другом, – часто говорила она и добавляла: – Если человек хорошо относится к матери, с ним все в порядке».

Эти бессмысленные банальности не производили никакого впечатления на молодых женщин, но в пятидесятые годы девочкам-подросткам это было вколочено в голову накрепко. Розмари до сих пор помнила сентенцию, что «мужчине нужно от тебя только одно, и когда он это получает, то теряет к тебе всякое уважение!». Она всегда подозревала, что доля истины в этом утверждении имеется, но в нынешние, девяностые, годы, когда женщины вроде бы обрели свободу, признаваться в подобных мыслях было неприлично. Но сама она так и не избавилась от усвоенного в молодости – пятидесятые преследовали ее с упрямым ожесточением. Каким все казалось тогда простым, и у каждого была своя неизменная роль. Последняя эпоха невинности.

Бен позвонил только в полночь. Она уже легла, но заснуть не могла. Он с ходу произнес:

– Почему ты не приехала сегодня, Рози?

– Бен, дорогой, я не могу бросить работу по одному твоему слову, хотя мне бы этого очень хотелось. Я бы предпочла быть с тобой.

– Когда же ты приедешь?

На какую-то секунду она готова была поклясться, что разговаривает со своим сыном Джонатаном в самый неблагодарный период его возмужания – столько обиды и раздражения прозвучало в голосе Бена. Она подавила улыбку, чтобы не выдать себя, поскольку знала по опыту, что он нуждается в бережном обращении.

– Я приеду в понедельник.

На другом конце провода повисло молчание.

Она спросила:

– Ты все еще здесь?

– Да. Просто я очень расстроен.

Теперь его голос звучал тихо.

У нее внезапно закружилась голова от нахлынувшей радости, в этот момент она была в нем уверена.

– Прости меня, Бен, – мягко сказала она. – Я думала, так будет лучше. В понедельник мы встретимся. Когда ты закончишь сниматься, я уже приеду в гостиницу.

– Приходи в бар. Я сразу зайду туда.

Поколебавшись, она произнесла очень быстро, боясь, что мужество ее оставит:

– Я считаю часы.

– Я тоже. Спокойной ночи.

И он повесил трубку.

Она тут же заснула, торопясь провалиться в сон, полный эротических грез. Казалось, этот понедельник никогда не наступит.

На следующий день она выбрала цветы, чтобы послать Энн, а затем, вспомнив об Элле, заказала белые розы на премьеру. В символическом языке цветов она не слишком разбиралась и не знала, какой оттенок означает «я виновата», но была убеждена, что Элла все поймет и рассмеется.

В воскресенье, направляясь в Манчестер, она подумала, что следует дать матери номер гостиницы в Барселоне, и позвонила Бетти прямо из машины.

– Все в порядке, ма?

– Откуда ты звонишь? Голос звучит как из бочки.

– Я сижу за рулем, ма. Еду в Манчестер.

– А я думала, ты уехала вчера, – сказала Бетти.

– Возникли кое-какие дела, пришлось отложить на сегодня.

Чувствуя себя еще более виноватой, она торопливо продолжила, надеясь, что мать не заподозрит ее во лжи, и зная, что тогда не отвертеться.

– Дать тебе мой номер в Испании? – Пожалуй. Раз Майкл с тобой, то я могу в случае чего и ему позвонить. Я неважно себя чувствую. Именно сейчас навалилось. Ты знаешь, что я попусту никогда не жалуюсь.

– Ты позвонила доктору?

– Не хочу ему надоедать. В любом случае в больницу я не пойду. Миссис Дрюэтт нет дома, а сюда он не явится.

– Что у тебя болит?

– Желудок, как всегда, – сказала Бетти трагическим тоном. – Все та же история. Но я не собираюсь хныкать. В восемьдесят лет другого трудно ожидать.

Розмари хотела напомнить, что ей пока еще семьдесят девять, но прикусила язык. Мать начала прибавлять себе лишний год с последнего дня рождения, в убеждении, что получит таким образом больше внимания. Она жаждала теперь только сочувствия и дружелюбия – если к ней относились с состраданием, это возвышало ее в собственных глазах. Розмари почувствовала жалость к матери и подумала о том, как грустно дожить до такого возраста, когда уже ничего не интересует, кроме болезней.

– Ма, – сказала она, – ты неправильно питаешься.

– Меня это не волнует. Доживи до моего возраста, тогда поймешь.

Впереди показались первые дома Манчестера, и Розмари поторопилась закончить разговор, пока жалость не переросла в раздражение.

– Я позвоню тебе завтра. Приготовь себе бутылку с горячей водой и что-нибудь выпить. У тебя есть бренди?

– Я не выношу бренди.

– Тогда горячее молоко.

Сказав «до свидания», она отключила телефон, но все-таки не успела вписаться в нужный поворот, и пришлось сделать еще один круг, чтобы въехать на автостраду с односторонним движением. Начался сильный дождь, как обычно бывает в это время в Манчестере.

Мать всегда жаловалась на нищету. Розмари с большим трудом удерживалась от напоминания, что деньги ей аккуратно перечисляются из банка дочери. У Бетти было также десять тысяч фунтов на собственном счету – она не прикасалась к ним, но наличие их препятствовало получению каких бы то ни было государственных пособий. Элла постоянно говорила:

– Почему ты не потратишь их, ба? Ты нашла способ забрать их с собой?

Бетти поджимала губы. Деньги – их избыток или недостаток – были запретной темой для леди даже в семейном кругу.

– Это на черный день. Мне их оставил твой дедушка. Решил загладить вину за те муки, что причинил мне. Как будто это можно искупить даже всеми деньгами мира.

– Дорогая ба, – не унималась Элла, – дорогая ба, черный день уже наступил. Порадуй же себя на старости лет. – Элла, это для тебя и для твоей матери, когда я уйду. Вам не придется долго ждать.

Нечего было возразить на подобный аргумент, и все дискуссии немедленно прекращались. Бесполезно объяснять матери, что ей не нужны эти десять тысяч фунтов и что Элла все равно их спустит. И она сознавала, как важно для Бетти оставить небольшое наследство. Это был искренний и старомодный порыв, которого Элле никогда не понять. Поэтому Розмари каждую пятницу посылала матери цветы, платила по ее счетам и давала ей двести фунтов в месяц – и обе они никогда об этом не заикались. Мать принимала как должное то, что давала дочь, ибо в этом и состоял ее долг. С помощью такого сугубо материального соглашения им удавалось скрывать отсутствие истинной привязанности друг к другу.

Фрэнсис спросила как-то:

– Отчего ты решила, что столь многим ей обязана, радость моя?

– Она моя мать.

– Это она обязана тебе. Именно так, а не иначе.

– Элла того же мнения.

– Господи Боже, неужели мы в чем-то сошлись?

Розмари, рассмеявшись, ткнула подругу локтем в бок.

– Как я тебя терплю, если ты ненавидишь мою дочь?

– Я люблю ее, когда она отсутствует. Детей нужно выпихивать из дома в шестнадцать лет.

– Неудивительно, что ты не вышла замуж, Фрэнни, – сказала Розмари. – Мать всю жизнь была одинока. Надо же ей это хоть немного скрасить.

– Вовсе нет, невинное ты создание. Ей нравитсябыть несчастной. Своим великодушием ты лишь усугубляешь ее пошлые понятия о неизбежности мук.

Они обе знали, что Розмари никогда не переменится. Это была одна из причин, почему Фрэнсис, не вполне понимая свою подругу, относилась к ней с неизменным уважением.

В Манчестере все складывалось удачно, и Розмари воспрянула духом. Во время записи юмористического шоу ей встретилась старая знакомая, тоже журналистка. Она очень хорошо относилась к Кэти, которая благодаря своим статьям сделалась знаменитостью и теперь принимала постоянное участие в этом специфическом шоу. Они столкнулись у двери в гримерную и вместе направились в комнату отдыха. Сидя за чашечкой кофе, заговорили о работе.

– Мне понравилось воскресное шоу, – сказала Кэти, – а особенно то, как ты отделала небезызвестного пьянчугу. Экий осел!

– Когда-то он был очень милым парнем.

Розмари нахмурилась при воспоминании о нынешнем сорокалетнем Тони, который в молодости был добрым и веселым парнем.

– Ты с ним здорово справилась, девочка моя! – Кэти слегка подалась к ней и понизила голос. – О Бене Моррисоне будем говорить?

Розмари засмеялась.

– Лучше не надо.

– Как скажешь, но, если захочется, сразу свистни, хорошо?

Распорядитель подошел к ним, чтобы объяснить суть сегодняшней шутливой игры и прокрутить запись предыдущего шоу. Все праздные разговоры откладывались до конца репетиции.

Запись завершилась в девять, и у Розмари не было никакого желания продолжать ненужную беседу.

Прежде чем она успела ускользнуть, Кэти спросила:

– У тебя сохранился мой номер?

– Да.

– Давай сделаем статейку для одного из иллюстрированных журналов. Мы целую вечность не работали вместе. Позвонишь мне завтра?

– Кэти, завтра у меня начинается отпуск. Позвоню, когда вернусь.

Розмари пошла к своей машине. Началась длинная дождливая дорога домой по автостраде. В воображении она уже перенеслась в Испанию, мысленно подгоняя часы и забыв о том, что жизнь не подчиняется нашим желаниям, – истина, которую она часто повторяла своим детям, когда те считали дни до наступления каникул. Она хотела одного – пережить вместе с Беном неповторимые минуты, а все остальное в собственном существовании казалось ей пустым и не стоящим внимания.

Наступил понедельник. Пришла Пат, и Розмари вручила ей памятную записку.

– Что нужно сделать в мое отсутствие. Главное – это кормить кота.

– Корма у вас достаточно? – спросила Пат.

– Полно. Я купила маленькие дорогие баноч-ки. Бен их обожает. На тот случай, если он почувствует себя заброшенным.

Пат подняла брови.

– Что же мне, сидеть с ним каждое утро и разговаривать?

– Не смейся надо мной. Он не выносит одиночества.

– Почему бы не завести ему кошечку? – спросила Пат, ставя чашку кофе на кухонный стол перед Розмари, которая принялась составлять памятную записку для садовника.

– Кошку? Он этого не потерпит.

Пат пожала плечами и, склонившись над раковиной, стала шумно прихлебывать кофе.

– Вам бы лучше оставить свой номер, – сказала она.

– Оставлю.

Все, что нужно было завершить перед отъездом, было исполнено и вычеркнуто из списка. Она сделала необходимые телефонные звонки, ответила на письма, отменила два посещения благотворительных обедов и поручила Дженни уладить вопрос с несколькими встречами, о которых забыла.

– Обратись к Майклу, если что-нибудь произойдет. Я сообщу тебе, когда намерена вернуться.

Оставшись одна на время ленча, Розмари поднялась наверх, чтобы переодеться в дорогу. Заказанное такси пришло на пятнадцать минут раньше, и она, забыв про ленч, немедленно села в машину, не желая упускать такой шанс. Можно будет провести побольше времени в аэропорту Гэтвик: она посидит в комнате отдыха для пассажиров первого класса на северном терминале и купит дорогие духи в «Дьюти-Фри». Она станет свободным и безвестным человеком, как только самолет оторвется от земли. Самолеты еще не успели ей наскучить, и любое путешествие превращалось в приключение, если за рулем была не она сама.

Ей удалось избежать взглядов, спрятавшись за темными очками, поэтому через зал прошла без единого автографа. Если повезет, английских туристов в Барселоне будет немного, и никто не помешает ее встречам с Беном. Она твердо решила использовать это время, чтобы укрепить и до конца прояснить сложившиеся отношения. Вылета она ждала, чувствуя себя гораздо лучше, чем за прошедшие несколько дней, а в дорожной сумке у нее лежали беспошлинные сигареты, духи и даже экстравагантный одеколон для Бена.

Рейс задержали на полтора часа, и только в полседьмого самолет совершил посадку в Барселоне. Пока она меняла фунты на песеты и искала такси до города, прошло немало времени, она чувствовала раздражение и усталость. Но Бен, вероятно, должен быть на съемках до вечера, и она надеялась, что к его появлению успеет распаковать вещи и принять душ.

В полвосьмого Розмари подошла к стойке барселонской гостиницы «Комтес».

– Мое имя Дауни. Полагаю, мистер Моррисон заказал для меня номер.

– Да, да, сеньор Моррисон. Он в баре. Просил передать, что ждет вас там.

Девушка за стойкой говорила по-английски почти без акцента. Она коротко улыбнулась Розмари и позвала по-испански одного из швейцаров.

– Багаж отнесут в вашу комнату. Вы желаете, чтобы вас разбудили утром?

Розмари слегка поморщилась от такого обращения. Она забыла, с каким безразличием относятся молодые женщины с прекрасным маникюром к незнакомым дамам, которые в силу своего возраста не представляют никакой опасности.

– Я сообщу вам позже, – сказала она девушке, и та немедленно занялась другим приезжим.

Розмари, застыв на месте, оглядывалась в поисках бара. Ей хотелось, чтобы встреча с Беном произошла в более старомодном стиле. Хотя бы два часа провести в полном одиночестве и почистить перышки перед свиданием. А сейчас макияж у нее наполовину стерся, изо рта пахло сигаретами, выкуренными за время путешествия, и выпитым шампанским, и она мечтала о чашечке чая. Розмари направилась в дамскую комнату, в надежде хоть как-то исправить разрушительные последствия перелета. Глаза у нее припухли и начали краснеть. Она открыла кран и, морщась от привкуса хлорки, рукой набрала в рот воды. Служительница, сидевшая с вязанием в углу, посмотрела на нее и что-то сказала по-испански. Розмари улыбнулась ей.

– No hablo espanol. Я не говорю по-испански.

Это была одна из немногих известных ей испанских фраз. В школе языки давались ей хуже всего, в молодости же она была слишком ленива, а затем – слишком занята, хотя теперь это выглядело как неспособность. Служительница, пожав плечами, вновь принялась за вязание. Зеркало над раковиной безжалостно отразило усталое лицо Розмари. Она так хотела быть красивой, но неделя дурацкой диеты придала ей облик пятидесятилетней женщины. Когда-то она могла голодать много дней подряд, сохраняя и блеск в глазах, и безупречную стройность.

– Возможно, плохое освещение, – пробормотала она самой себе и обернулась.

Шикарная и богато одетая дама средних лет, несомненно испанка, стояла сзади и с улыбкой смотрела на нее.

– Конечно, освещение, – сказала она с сильным акцентом.

Они обе рассмеялись, и Розмари вернулась в холл, положив несколько песет на блюдце служительницы с вязанием. Та прошептала «Gracias», не поднимая головы и продолжая считать петли. Розмари подошла к дверям коктейль-бара; ее высокие каблуки громко стучали по мраморному полу. Это была деловая гостиница в деловом городе: в холле многолюдно, быстрая и оживленная каталонская речь мешалась с иностранной, по преимуществу английской и немецкой. В баре не так шумно. Еще не настало время даже для рюмки перед ужином, не говоря о самом ужине. Многие работали и после семи, а перед уходом домой заглядывали за местными tapas.

Она нерешительно задержалась у входа в коктейль-бар и быстро огляделась в поисках Бена; когда же заметила его, дыхание у нее прервалось. Он сидел в углу с молодой женщиной и пожилым мужчиной. Девушка с темными волосами и смуглой кожей смеялась, посматривая в бумаги, зажатые в руке. Бен что-то шептал ей на ухо. Розмари увидела, как она вдруг завизжала и начала колотить Бена свернутыми в рулон листами, не обращая внимания на то, что на них начали оглядываться. Она быстро и уверенно возразила ему на испанском, и Бен, откинув голову, расхохотался. От этого смеха, такого знакомого, по телу Розмари пробежала сладкая истома.

Он увидел ее и радостно улыбнулся. Вскочив с места, он протянул к ней руки, поскольку не мог встать и пойти к ней навстречу, зажатый с обеих сторон.

– Рози! Рози, ты приехала!

Он притянул ее к себе через стол, стал быстро и страстно целовать в нос, в губы. Розмари заметила, что мужчина встал и улыбнулся ей, тогда как девушка по-прежнему сидела, явно изумленная происходящим. Розмари поняла, что это англичане и что они оба узнали ее.

– Дорогая, – сказал Бен, продолжая обнимать ее, – это Джерри. Он у нас в картине. А это Бетси. Она и есть картина. Наш мотор.

Девушка уже улыбалась.

«Нервная», – подумала Розмари.

Представив ей своих спутников, Бен помахал рукой бармену и что-то крикнул по-испански.

– Я заказал шампанское, – сказал он. – У испанцев оно очень хорошее.

Он повлек Розмари мимо Джерри, чтобы посадить рядом с собой. Рука его по-прежнему лежала на ее плече, касаясь шеи и волос.

– Простите меня, дорогая леди, если я несколько удивился вашему появлению, – произнес Джерри.

Теперь и Розмари узнала его: это старомодное обаяние и отеческие манеры были памятны ей по многим телевизионным постановкам. Он продолжал:

– Бен сказал нам только, что ждет Розмари, но фамилию назвать не удосужился. Очень скромно с его стороны.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала Бетси. – Нужно раздать текст всем остальным.

Она встала, и листы сценария вместе с ведомостями полетели на пол. Наклонившись, она стала собирать их под столом.

– Оставайся, – сказал Бен. – Выпьем шампанского.

Девушка, которая уже выпрямилась, собрав бумаги, вспыхнула и пробормотала:

– Спасибо, но мне не хочется. Машина заедет за вами в семь. Ждите в холле.

И она устремилась к выходу; на пути столкнулась с официантом, извинилась по-испански и исчезла.

Розмари слегка нахмурилась. Смятение Бет-си и этот вид испуганного кролика были ей знакомы. Достаточно молода, чтобы втюриться в мужчину, который ей не по зубам. В кого-нибудь вроде Бена. Но он даже не взглянул, как она уходит, поглаживая руку Розмари и перебирая ее пальцы.

– Оставайся и выпей с нами, Джерри!

Бен не скрывал радости и готов был разделить ее со всеми. Розмари расслабилась и вновь ощутила восторженное ликование, потому что была рядом с ним.

Джерри остался, не желая обижать Бена отказом и явно заинтересованный отношениями сидевшей вместе с ним пары.

– Это моя дама, – сказал Бен, представляя ее, и Розмари порадовалась, что ей не придется видеть, как вытянулось бы при этих словах и без того несчастное лицо Бетси.

– Разве Бетси не испанка? – спросила она позже, пытаясь определить, какую реакцию вызовет упоминание имени девушки.

Однако Бен, который углубился в меню, чтобы заказать им обоим ужин, даже не поднял головы.

– Наполовину испанка. Родилась в Англии. Ты хочешь рыбу или мясо, дорогая?

– Я хочу тебя.

Уверившись в своей полной безопасности, она произнесла это так смело, что он взглянул ей в глаза.

И улыбнулся.

– Я весь твой, Рози.

10

И он был весь ее в эту первую ночь в Барселоне. Совершенно измученная нетерпеливым ожиданием, она едва прикоснулась к заказанной им еде, а от вина и вовсе отказалась. Розмари хотела иметь ясную голову, чтобы насладиться каждым мгновением страсти, уготованной ей в этой слишком маленькой испанской кровати в конце длинного гостиничного коридора. Ее тело принадлежало ему, ее рассудок изнемогал от желания крикнуть: «Я люблю тебя, Бен Моррисон!»

Но когда позже, в ночи, она наконец насытилась им, смелость покинула ее. Ведь это могло бы оттолкнуть его, напугать. Она заснула в его объятиях, ощущая себя молодой, желанной – и абсолютно беззащитной.

На следующий день он ушел рано, поцеловав ее в губы, но она лишь слегка пошевелилась.

Розмари проснулась в восемь, увидела только смятые простыни рядом и записку на подушке, но запах купленного для него одеколона еще стоял в комнате. Она села в постели, чтобы прочесть послание, написанное второпях карандашом на листке из гостиничного телефонного блокнота почти неразборчивым почерком.

«Рози, есть плохие новости – сегодня мы будем сниматься до восьми вечера. Есть и хорошие новости: завтра и послезавтра я буду свободен. Развлекайся вовсю. Увидимся позже. Постскриптум: ты прекрасно выглядишь утром».

Перечитав записку трижды и не обнаружив ничего, что было бы скрыто между строк, она свернула ее и сунула в сумочку. Он же торопился. Господи Боже, что можно ждать от мужчины в таких обстоятельствах?

Провалявшись в постели дольше, чем обычно, она наконец заставила себя встать и принять душ, подставив лицо и тело под упругие струи, пока окончательно не проснулась.

Она вспоминала теперь об ужине в ресторане вчера вечером: как вновь почувствовала себя довольной и счастливой, предоставив Бену распоряжаться. Когда она сушила волосы, ей внезапно пришло в голову, что Бен читал меню и заказывал по-испански без всякого труда, причем на ее нетренированный слух изъяснялся прекрасно. Улыбнувшись самой себе, она подумала, какие еще удивительные таланты откроет в нем, прежде чем все это ей наскучит.

За окнами на улицах Барселоны ярко светило солнце.

Во время завтрака официант рассказал Розмари о местах, которые могли бы заинтересовать того, кто впервые оказался в Испании. Где лучше поесть или выпить чашечку кофе, какие бары будут для нее совершенно безопасны. Было тепло, и она с удовольствием предвкушала, как проведет в одиночестве этот день, обещавший завершиться свиданием с Беном.

Не поддавшись на призывные гудки желто-черных такси, Розмари прошлась пешком почти по всей Лас-Рамблас, как посоветовал ей за завтраком официант. Она вела себя, как и все прочие туристы. Никто не узнавал ее, никто не просил автограф – она была обыкновенной женщиной, которая, подобно миллионам других, старается занять себя, пока любимый не вернется домой.

По дороге Розмари встретился рынок; запах пищи и предобеденный голод в желудке побудили ее войти внутрь. Она купила нарезанную ломтиками салями и начала есть ее прямо из пакета, встав у стойки с чашечкой крепкого кофе. Выпила бокал терпкого красного вина в темном маленьком баре, который рекомендовал ей все тот же официант. Атмосфера была чисто парижской, и она мысленно пообещала себе: «Когда-нибудь я поеду с Беном туда, в самый романтический город на земле. Если, конечно, он не успеет меня бросить».

Днем у нее кончилась пленка в фотоаппарате, и она уселась на террасе ресторана в большом универмаге на Пласа-де-Каталунья – пила кофе и разглядывала многолюдные улицы, веером расходившиеся от площади. Она курила, наслаждаясь бездельем, зачарованно слушала мелодичную испанскую речь; думала о Бене и о том, сколько возможностей у них появится, если он полюбит ее.

Это было ребячеством, она знала это. Но солнце и полная отстраненность от всего, что имело важное значение для нее в другой жизни, поощряли глупость. Для разумной практичности настанет время, когда она вернется домой. А сейчас был праздник, отпускной роман, и, как всегда бывает в подобных случаях, она позволила себе поверить, что это будет длиться вечно. Она следила за стрелками на своих часах, считая минуты и даже секунды, которые медленно ползли, приближаясь к восьми, когда вновь можно будет насладиться запахом и прикосновениями мужчины, вскружившего ей голову. Каждая клеточка ее тела хранила память о нем. Она грезила о днях, что проведет с ним в Барселоне, где ее никто не знает, и обо всех предстоящих им ночах.

В шесть она вернулась в гостиницу и стала прикидывать, что надеть сегодня вечером. Выбор был невелик. Она никогда не умела покупать вещи, которые хорошо переносят путешествия, поэтому они большей частью прибывали по назначению «сморщенные, словно чернослив», как заметила однажды Фрэнсис, наблюдая за подругой, которая развешивала смятые платья на уродливые гостиничные вешалки.

– Ты всегда выглядишь так, будто только что все выгладила, – завистливо пробормотала тогда Розмари.

– Вопрос практики, радость моя, – ответила подруга. – Моя любовная жизнь протекает в гостиницах, и у кого в наше время хватит терпения дать вещам отвисеться?

Она остановилась наконец на черном шелковом платье – несколько помятом, но Элла говорила, что в нем она выглядит «сексуально». Ей было трудно угодить Бену, поскольку она понятия не имела о его вкусах, помимо секса и еды. День складывался чудесно, и она предпочла не тратить время на объяснения с каталонкой-горничной по поводу утюга. Быть может, завтра Бен переведет ее просьбу. Розмари надушилась дорогими духами от Пату, купленными в «Дьюти-Фри». Их она навсегда сохранит для него.

Телефон на тумбочке у кровати зазвонил, она подошла снять трубку. Раздался голос девушки, работавшей за стойкой:

– Сеньора Моррисон?

Розмари заколебалась, услышав слово «сеньора», а затем робко произнесла:

– Да?

– Сеньор Моррисон просил передать, что вернется рано. В восемь вечера.

Розмари посмотрела на часы. Было полвосьмого.

– Спасибо. Он будет в восемь, я правильно поняла?

– Si, gracias.

– Gracias.

Розмари повесила трубку и улыбнулась своему отражению в зеркале. За кого они ее принимали? За жену или, Боже сохрани, мать? А-а, плевать. Накрашивая губы и внимательно рассматривая себя со всех сторон, она ясно сознавала, что ей нравится чувство принадлежности ему. Втянув живот, она не без грусти вспомнила о молодых годах, когда эту часть тела удавалось сохранять плоской без особых хлопот. Отвернувшись от зеркала, она взяла сумочку, вышла из комнаты и направилась к лифту.

Остановившись на первом этаже, она едва не столкнулась с входящей в кабину Бетси. Девушка, несомненно, недавно плакала, но силилась подавить всхлипы.

– С вами все в порядке?

Встревоженная Розмари хотела взять ее за руку, но Бетси, резко отвернувшись, нажала на кнопку. Двери закрылись перед носом у Розмари прежде, чем та успела сказать еще хоть слово. На мгновение она тупо застыла у лифта, а затем пошла в холл.

Бен стоял у стойки и разговаривал по телефону. Увидев ее, он поднял руку и махнул в сторону бара. Привычной улыбки не было и в помине, и она странным образом, совершенно необъяснимо, почувствовала себя неловко.

Джерри вырос перед ней с бокалом вина в руке.

– Дорогая леди, посидите со мной. Сегодня я за распорядителя. Что будете пить?

– Поскольку мы в Испании, я бы отдала предпочтение хересу.

Розмари заставила себя вслушиваться в хорошо поставленный, актерский голос Джерри, который рассказывал ей о сложностях и радостях съемочного дня. Бен подошел к ней, держа в руках довольно измятый и изрядно исчерканный карандашом текст. Все такой же хмурый, он наклонился и поцеловал ее в щеку, явно думая о своем.

– Все в порядке, Рози?

Прежде чем она успела поздороваться с ним, он продолжил:

– Я отнесу сценарий наверх и приму душ. Жди меня здесь. Ты взяла ключ?

Она отдала ему ключи.

– У тебя все хорошо, Бен?

Он кивнул и похлопал ее по руке.

– Джерри, будь другом, закажи мне пива. Я ненадолго. Развлекай Рози вместо меня.

– Конечно, дорогой мальчик. Очень приятное поручение.

Бен тут же встал. Он шел быстро, не поднимая головы и хмурясь по-прежнему.

Стараясь не глядеть ему вслед и не слишком задумываться как о причинах его быстрого ухода, так и о расстроенном виде, она с улыбкой повернулась к Джерри. Как хорошо воспитанная женщина, она лучилась неискренним дружелюбием, хотя жаждала сейчас только одного – быть с Беном.

– Неудачный день, Джерри? Это у всех так?

– Бена трудно вывести из себя, дорогая леди, работать с ним очень приятно. Нет, нет, все неприятности исходят от дурака-режиссера и идиотов-ассистентов. Я имею в виду, конечно, испанскую команду.

Засмеявшись, он склонился к ней, словно желая поведать какую-то страшную тайну, и заговорил почти шепотом:

– Маленький моторчик, моя дорогая. У Бетси что-то не ладно. Весь день ревет. Очень тяжело работать с людьми, которые не умеют держать себя в руках.

Осушив свой бокал, он поднял руку, чтобы привлечь внимание бармена.

– Еще хереса, дорогая леди?

Розмари замотала головой, накрыв свой стакан рукой, и спросила:

– Бетси не заболела? Я едва не налетела на нее несколько минут назад. Она выглядела совсем подавленной.

Джерри пожал плечами.

– Явно поссорилась со своим мужиком, вернее, надо говорить о мальчике. – Он засмеялся. – Ведь она сущее дитя, дорогая моя. Всего лишь двадцать два. Вспомните, как мы терзали себя в ее годы. Она переживет. Неприятно, что нам приходится отдуваться за нее, в этом все дело. – Он выпрямился и повысил голос. – Во время съемок такое всегда происходит, моя дорогая. Все томятся от скуки и спят друг с другом. А теперь скажите мне, куда собирается отчалить с вами сегодня вечером Бен?

Муки Бетси не заслуживали внимания, и Розмари перестала о них думать. Это ее не касалось. Она любила посплетничать, но предпочитала делать это в женской компании. Мужчины редко проявляли должную заинтересованность, разве что гомосексуалисты или же когда тема затрагивала их лично. Фрэнсис сказала как-то во время особенно долгого и чисто женского ленча:

– Утонченный эгоизм мужчин проявляется в их полном равнодушии к делам других людей.

Розмари попыталась оспорить это утверждение, вспомнив своих приятелей-геев, но Фрэнсис убежденно произнесла:

– Поверь мне, ангел мой.

Через полчаса Бен присоединился к ним, и Розмари с облегчением увидела привычную улыбку на его лице. Поцеловав ей руку, он мягко притянул ее к себе и, пока Джерри ходил за пивом для него, шепнул:

– Мне тебя недоставало.

Улыбнувшись, она погладила его по щеке.

– Неудачный день? – спросила она. – Джерри сказал мне, что кое у кого сдали нервы.

Вернулся Джерри. Вместо ответа Бен взял свой стакан и чокнулся с ним.

Потом они ужинали в рыбном ресторане недалеко от гостиницы.

– Так я заказываю? – спросил Бен, держа ее за руку через стол.

– Где ты научился так здорово говорить по-испански? – спросила она, когда им уже принесли вино и они ждали первого блюда.

– Я говорю на каталанском, – ответил он, отвернулся и стал смотреть, как усаживаются за столик только что вошедшие люди.

– Ну, хорошо, – сказала удивленная Розмари. – Где же ты научился говорить по-каталански?

Он повернулся к ней и уставился на стакан, который держал в руке. Из-за внезапно наступившей паузы банальная реплика Розмари приобрела особую значимость.

– Моя мать из Каталонии. А отец англичанин.

Розмари увидела, как на лице его появилось выражение, уже замеченное ею прежде – совершенно непроницаемое, можно сказать, безучастное.

– Они живы? – спросила она, на мгновение заподозрив, что коснулась трагического воспоминания, упомянув родителей, настолько напряглись у него теперь мышцы лица и шеи.

– Они живут в Испании, – сказал Бен. – Мать приехала сюда три года назад, чтобы ухаживать за умирающей бабушкой, и в Англию они уже не вернулись.

Впервые он коснулся в разговоре своей семьи.

Она быстро произнесла, желая воспользоваться этой внезапной откровенностью:

– В Испании, но где? Ты к ним поедешь, пока снимаешься тут?

Бен налил себе еще вина. Она терпеливо ждала. Торопить его было бы неразумно.

– Они здесь.

Розмари смотрела на него во все глаза, с трудом сознавая смысл его слов.

– Ты хочешь сказать, что они живут сейчас в Барселоне?

– В Бадалоне. Это пригород.

– Ты уже навестил их?

– Нет.

– И не собираешься?

Он пристально взглянул на нее.

– Хочешь познакомиться с ними?

От удивления она рассмеялась.

– Не знаю. Да, если тебе это приятно. О Господи, ты захватил меня врасплох. Вы что, поссорились? Отчего такая таинственность?

– Мать звонила в гостиницу вчера вечером, – сказал он. – Я дал интервью местному журналисту, и она прочла его в газете.

На языке у нее вертелось множество вопросов, однако что-то в его взгляде удерживало ее от любопытства. Она вспомнила, как он разговаривал по телефону, облокотившись о стойку в холле гостиницы. Он глядел на нее теперь без улыбки и очень пристально, исподлобья.

– Ты не хочешь говорить о них? – спросила она с такой мягкостью, как если бы пыталась выведать секрет у ребенка.

– Нет, – сказал он. – Я хочу поужинать и лечь с тобой в постель.

Понимая, что на этот раз потерпела поражение, она пожала плечами.

– Очень хорошо.

Она взяла его руку, поцеловала пальцы и, увидев, что взгляд его обрел прежнюю уверенность, повторила:

– Очень хорошо.

Официант поставил перед ними тарелки с рыбным супом, и Бен, явно обрадованный ее чувственностью, стал расспрашивать, как она провела день.

В этот вечер Розмари так и не удалось получить ответа на терзавшие ее вопросы. За весь ужин Бен ни разу больше не заговорил о родителях. Она ожидала откровенных признаний с его стороны, но он молчал. И любопытство ее превратилось в настоящую жажду. Один раз за все время она спросила о Бетси.

– Девушка выглядела расстроенной, – сказала она.

Бен пожал плечами.

– Она все воспринимает слишком драматически.

– Поссорилась со своим парнем?

– Кто знает? Да и кому это, черт возьми, интересно? Не ввязывайся в это.

– Ты говоришь, как Элла, – со смехом возразила она.

– Как ты можешь, – шутливо произнес он. – Я сегодня ни разу не выругался.

– А теперь ты говоришь, как Фрэнсис, – заметила она.

Они прикасались друг к другу, накладывая себе десерт, и она, возбуждаясь от его прикосновений, вновь ощутила тот голод, который нельзя было утолить пищей, что стояла перед ней.

– Я хотел повести тебя в один маленький бар, но понял, что тебя хочу куда больше, – сказал он. – Пойдем отсюда.

Он заплатил по счету, не слушая ее возражений, и они сели в такси, торопясь вернуться в гостиницу, в маленькую испанскую постель.

11

На следующее утро они проснулись поздно, небо хмурилось. Бен заказал завтрак и кофе в номер; они валялись в постели, слушая, как стучит дождь в окно, и много смеялись, когда он принялся переводить ей газетную статью о рогаликах и начал поддразнивать и забавно копировать ее акцент в испанских фразах. Хлебные крошки сыпались под одеяло на простыню и в конце концов прогнали их из кровати под душ.

Завернувшись в полотенце, она спросила:

– Что мне надеть? Куда мы пойдем?

Он взглянул на ее отражение в зеркале.

– Который час, Рози?

Она пошла за часами, которые положила ночью на столик у кровати.

– Полдвенадцатого.

– Время для tapas.

– С сексом закончили, – сказала она, – пора и за еду.

– А что тебя удивляет? – ухмыльнулся он.

– Я надену спортивный костюм.

Она начала одеваться.

– Если так пойдет дальше, то на меня, кроме него, ничего не налезет!

Они выпили кофе внизу, в баре. Она увидела, как Бетси, пройдя за спиной Бена, в одиночестве уселась в углу. Девушка выглядела все такой же несчастной. Розмари помахала ей, и девушка подняла руку, отвечая на приветствие.

– Кому ты машешь? – осведомился Бен и повернулся, чтобы посмотреть.

– Пригласить ее к нам? – спросила Розмари.

– Нет. Мы никогда от нее не отделаемся. Хочешь что-нибудь выпить?

Она взглянула на него.

– Слишком рано для меня. Я не обладаю испанской выносливостью.

В затылке у нее возникло какое-то неприятное ощущение, но она не могла понять, в чем дело.

Они пили кофе, и между ними повисло молчание. Бен уткнулся в свой текст, лица его не было видно, и Розмари через его плечо поглядывала на Бетси, которая сидела, откинув голову и закрыв глаза, не притрагиваясь к стоявшему перед ней кофе. Внезапно, безо всякой, казалось, причины, Розмари стало не по себе.

Посмотрев на часы, Бен произнес наконец:

– Пойдем куда-нибудь поесть. Ты голодна?

– Да, – сказала она, солгав с легкостью, чтобы доставить ему удовольствие.

Они пошли к выходу мимо Бетси. Ее глаза скользнули по Розмари и уставились на Бена с выражением нескрываемой муки. И Розмари вдруг осознала, что скрывалось за неприятным ощущением в затылке. Только другая женщина могла уловить и понять взгляд Бетси.

– Привет, Бетси. Все о'кей? – сказал Бен.

Он остановился у столика, где сидела девушка, и Розмари немедленно встала между ними, взяв его под руку. Она прекрасно сознавала, что это жест собственницы.

Бетси ответила:

– Привет. Да, все прекрасно. Собираетесь пойти куда-нибудь?

– Идет дождь, – безо всякого повода заметила Розмари, желая оборвать невидимую, но осязаемую нить, связывавшую этих двоих, чтобы они перестали смотреть друг на друга.

Взглянув на нее, Бетси слабо улыбнулась.

– А кое-кто из наших идет в кино. Вот так и растрачиваем выходной день. – Она снова перевела взгляд на Бена. – Мы ведь соберемся потом все вместе?

– Где? – спросил Бен.

– В баре. Около восьми, идет?

– Хорошо. Буду рад тебя видеть. Не скучай.

И он наклонился, чтобы поцеловать девушку в щеку, а Розмари держал за руку так цепко, что она не могла двинуться с места. Она чувствовала, как прежнее неприятное ощущение переходит в тошноту.

Они поехали на такси к бару, который Бен, видимо, хорошо знал. Здесь было полно посетителей из местных – но одних лишь мужчин. Он заказал множество всяческих блюд, и они уселись в углу, на высоких стульях, за столиком, явно предназначенным для двоих. Воздух казался тяжелым от сигаретного дыма и слишком громких голосов. Он выбрал красное вино, и Розмари выпила свой первый бокал слишком быстро, в надежде как-то облегчить терзавшую ее муку.

Бен, казалось, не замечал перемен в ее поведении. Он держался уверенно и подбивал ее попробовать каждое блюдо, не догадываясь, что у нее совершенно нет аппетита. А она хотела только одного – разобраться в тех смутных ощущениях, которые не могла выразить словами. Пусть он объяснит ей, что происходит. Он был даже более очарователен, чем обычно. Или притворялся таким. Быть может, у нее разыгралось воображение? Она вспомнила, как он держал ее за руку, когда наклонился, чтобы поцеловать Бетси. Кого он хотел задобрить? Ее или девушку? В любом случае он сумел сбить с толку их обеих – по крайней мере ей почудилось это во взгляде Бетси, когда они уходили.

После кофе Бен спросил:

– Поедем сегодня в Бадалону?

Розмари забыла о его родителях.

– Я не одета, – сказала она.

Бен, закинув голову назад, расхохотался.

– О, Рози, как я тебя люблю. Ты такая буржуазная.

– Правда? – спросила она.

– Что правда?

– Ты, правда, любишь меня?

Он улыбнулся ей.

– Без всякого сомнения. Иначе я вряд ли выдержал бы твои старомодные собственнические повадки.

Она быстро произнесла:

– Ты спал с Бетси?

Она сама была потрясена своим вопросом и вовсе не хотела получить ответ, но без этого не смогла бы выдержать остаток дня в его обществе.

Он смотрел на нее во все глаза.

– Мне никто ничего не говорил, – поспешно сказала она. – Просто я знаю.

– Это не имеет значения, – сказал он.

– Что именно?

Он опять сбил ее с толку.

– Спал я с Бетси или нет. Это не имеет значения. – В голосе его прозвучало раздражение.

– Для меня имеет.

– Почему? – спросил он, прихлебывая вино.

– Что ты имеешь в виду? Почему это имеет для меня значение или почему не имеет значения, что ты спал с Бетси?

– Это одно и то же.

Он пожал плечами и взглянул на нее искоса. Затем спросил:

– Кофе хочешь?

– И это все, что я заслужила? – выкрикнула она, сама ощущая истерические нотки в своем голосе.

– Ты можешь выпить и вина, Рози, – сказал он шутливо, забавляясь ее яростью.

Она почувствовала, что теряет всякое чувство реальности. Он наклонился над маленьким деревянным столиком, взял ее дрожащую руку в свои. И сказал быстро, с тихой нежностью, словно бы желая, чтобы и она сбавила тон:

– Бетси не имеет никакого значения.

– Я не понимаю. Зачем ты спал с ней?

– Почему бы и нет? Теперь я не понимаю. Почему ты пришла в такое состояние? Ради Бога, Рози, к чему все эти блядские вопросы? Ты говоришь, будто жена.

Разозлившись, он отпустил ее руку, но голоса не повысил, хотя и говорил сейчас жестким, решительным тоном.

Она сознавала свою глупость, чувствовала себя загнанной в угол, была не в силах объяснить свою растерянность и страдание.

Бен со вздохом поднялся.

– Женщины, – пробормотал он сквозь зубы.

– Я хочу домой, – пролепетала она. – Я хочу домой.

Никто в баре даже не посмотрел в их сторону.

– Ты сказал: «Я люблю тебя, Рози», – прошептала она.

Он снова сел. Погладил ее по щеке, и она внезапно расплакалась. Как Бетси. Как ребенок. Как глупая девчонка.

«Помоги мне, Бен», – подумала она, и слезы медленно потекли по ее щекам в этом шумном и грязном «тапас-баре», в залитой дождем Барселоне.

– Помоги мне, Бен, – еле слышно сказала она.

Продолжая гладить ее по щеке, он смотрел, как она плачет. Никто не обращал на них внимания. Они были одиноки в своей беде. Волны громких разговоров бились об этот берег, где разворачивалась их маленькая драма.

– Перестань, Рози, – сказал он наконец.

Когда слезы иссякли, он наклонился, чтобы снять губами потекшую краску с ресниц.

– И зачем только женщины мажутся этой гадостью? – сказал он.

– Дай я сама.

Оттолкнув его руку, она нашла в сумочке зеркальце и салфетку.

– Не думал, что ты так расстроишься, – сказал он. – Разве я обещал хранить верность? Как же мы дошли до этого за такой короткий срок?

Она ответила уже более или менее твердым голосом:

– Прошу прощения. Я вела себя ужасно. Я же говорила тебе, что у меня никого не было много лет. Потеряла сноровку. К тому же еще и влюбилась.

– А ты действительно влюбилась, Рози? – Он улыбался ей.

– Да.

Она положила пудреницу в сумку и сделала глубокий вдох.

– Теперь все в порядке, – сказала она. – Куда мы отправимся?

– Может быть, вернемся домой? – спросил Бен.

– Нет, я не хочу. Впрочем, если ты хочешь…

– Я бы предпочел, – сказал он, расплывшись в улыбке. – Ну что, Бадалона?

– Боже мой, да. Я опять забыла.

Она снова сделала глубокий вздох. Когда они ждали такси, укрывшись от дождя под навесом какой-то лавчонки, она взглянула на него снизу вверх и спросила:

– Кто я такая, если твои родители станут интересоваться?

– Просто Рози. Все остальное будет понятно. Никого другого нет. Верь мне.

Он поцеловал ее в макушку, влажную от дождя, и обнял рукой за шею. Они сели в такси.

Больше Розмари не задавала вопросов – даже самой себе. Видимо, она желала его сильнее, чем нужно, чтобы сохранить самоуважение. Если она будет вести себя, как Бетси, то отпугнет его. Произошла некрасивая сцена, и в этом была ее вина. Ей предстояло многому научиться.

Позволив ему тесно прижаться к себе, ощущая его губы на своих волосах, его пальцы на спине и плечах, Розмари простила ему все – молодость в том числе. Обещая себе, что никогда больше не выдаст ему свою уязвимость и зависимость, она прекрасно сознавала, что он был в полном восторге от всего случившегося.

Стоя рядом с Беном, она ждала, когда откроется выкрашенная голубой краской дверь в квартиру его родителей на седьмом этаже. Они стояли молча, и она чувствовала его напряжение, видела знакомую складку между бровями, не то страдальческий, не то гневный взгляд, который появлялся у него в моменты растерянности. А может, это был панический страх? Дождь хлестал по балконам всех семи этажей, неотличимым друг от друга, с одинаковыми горшочками герани, типичными для пригорода.

– Муниципальные дома? – спросила Розмари, оглядываясь вокруг.

Бен покачал головой.

– Они купили эту квартиру два года назад. Вид унылый, правда?

Голубая дверь распахнулась.

– Здравствуй, папа.

Бен улыбнулся мужчине в рубашке с длинными рукавами, в домашних тапочках. Одной рукой тот придерживал дверь. Высокий, как Бен, и худой; его сощуренные за очками глаза просияли при виде сына.

– Бен, мой мальчик, как я рад тебя видеть! Входи же, входи. Мать отдыхает. Мы ждали тебя позже. Но мы так рады! Входи, входи.

Он повлек сына в тесную прихожую, и Розмари неловко двинулась следом. Дверь закрылась за ними, мужчины обнялись и расцеловались в обе щеки, улыбаясь друг другу. Отец Бена снял очки, глаза у него увлажнились от волнения.

– Это Розмари, – сказал Бен, подталкивая ее вперед.

– Ты с подругой, мой мальчик? Какой сюрприз. Очень рад. Здравствуйте, Розмари. Проходите, проходите. Я сейчас разбужу мать.

Он повел их, слегка подталкивая, в квадратную комнату строгого вида, с громоздкой темной мебелью, которая казалась еще больше из-за слишком маленьких окон, наглухо отгороженных от серого неба снаружи резными жалюзи. В гостиной пахло лаком.

– Садитесь же, дорогая.

Розмари села на черный кожаный диван. Желтые пышные подушки по углам были столь безупречно чистыми, что она невольно подвинулась к центру. Бен, устроившись рядом, отодвинул ее в сторону.

– Подвинься, – прошептал он. – Я знаю, в это трудно поверить, но здесь можно сидеть.

Его отец вышел из комнаты, чтобы разбудить жену. Розмари огляделась.

– Здесь так темно, – сказала она.

Бен встал и поднял жалюзи.

– Мать думает, что даже от крохотного луча солнца у нее выцветут ковры.

– Господи Боже, – прошептала Розмари.

Очень хотелось курить, но нигде не было видно пепельницы. Перед ней стоял кофейный столик; газета, явно брошенная второпях при звонке в дверь, лежала рядом с низкой вазой, в которой стояли стерильно чистые искусственные розы – в воде, уму непостижимо!

– Господи Боже, – повторила Розмари.

Бен, повернувшись от окна, рассмеялся. Его отец вернулся в гостиную. Он надел голубой вязаный джемпер, на более темном, синем, кармане было вышито его имя «Джек». Встав рядом с Беном и держа сына за руку, он с улыбкой произнес:

– Розмари, дорогая, вы не хотите кофе?

– Спасибо. Да. Спасибо, мистер Моррисон.

– Называйте меня Джек. – Он повернулся к Бену. – Мать сейчас придет. Она одевается.

– Плохо себя чувствует? – спросил Бен.

– Нет. Конечно, нет, сынок. Сиеста. Ты забыл.

– Господи, так и есть. Прости, папа.

Бен посмотрел на часы. Было полчетвертого.

– Открой бутылку вина, папа.

Джек Моррисон посмотрел на него с сомнением.

– Ну, я не знаю, сынок, твоя мама…

– Джек Моррисон, открой бутылку вина. Мой сын приехал.

Стоявшая на пороге женщина говорила громко и самоуверенно, с сильным акцентом. Розмари с трудом удержалась от того, чтобы не вскочить с места.

Мать Бена застыла на пороге, освещенная лучами света, шедшего из коридора. Дородная и внушительная темноволосая женщина, глаза и брови, как у Бена, губы тонкие и крепко сжатые, а недовольство сыном безошибочно угадывалось даже в адресованной ему улыбке. Бен двинулся к ней. Они поцеловались. Напряжение ощущалось в каждом его жесте.

– Здравствуй, ма, – сказал он.

Розмари поймала взгляд женщины из-за плеча Бена, нагнувшегося, чтобы поцеловать мать. Хотя выглядела она очень внушительно, но была ниже ростом, чем поначалу показалось Розмари. В каждой ее черточке, в каждом движении ощущалось, что Бен мог быть только ее сыном. Он произнес:

– Это Розмари, ма.

– О, как приятно, он редко приводит друзей.

Магдалена Моррисон (Розмари увидела это имя на салфетке под лампой и поняла, что оно может принадлежать лишь хозяйке дома) величественно двинулась по направлению Розмари, сидевшей на диване. Всего три шага, но это превратилось в настоящее шествие. Не в силах удержаться, Розмари встала, чувствуя себя очень глупо – словно девочка, которую покорный и любящий сын представляет своей матери. Она протянула руку со словами:

– Очень рада познакомиться с вами, миссис Моррисон. У вас замечательно.

Пошлый комплимент слетел с ее губ помимо воли, и она в очередной раз прокляла свое воспитание. Бен, стоявший за спиной матери, деланно улыбался. И Розмари, к своему ужасу, вспыхнула. Улыбка Магдалены стала шире от похвалы. Розмари сказала именно то, что нужно, и была вознаграждена вежливым поцелуем в щеку. Она подумала: «Мне нравится, как целуются испанцы. Они хотя бы делают это от всей души».

Джек Моррисон вошел с бутылкой красного вина и аккуратно расставил перед ними бокалы на маленьких серебряных подносах. Все четверо сели. В комнате было темно из-за дождя, бившего в окна. Магдалена стала разливать, держа Бена за руку. Она села рядом с Розмари, и обе женщины застыли в официальных позах, держа спину очень прямо: одна – от страха, а вторая – от сознания своей власти в доме.

Джек принес печенье и домашние коржики. Перед каждым была поставлена тарелка с кружевной салфеткой.

– Мы уже ели, ма, – проворчал Бен.

Он и его родители начали говорить по-испански; голоса их звучали оживленно, и они обменивались короткими смешками. В воздухе витало напряжение, и Розмари казалось, будто перед ней разыгрывают какую-то нелепую шараду – она была в смятении, чувствовала себя не в своей тарелке, с трудом сохраняла самообладание. И поэтому безостановочно поглощала крохотные миндальные пирожные, стараясь есть быстро и пугаясь крошек, которые падали на безупречно чистый кофейный столик.

«Господи, – подумала она, – эта женщина еще хуже моей матери. А, черт, она хуже меня».

Наконец мать Бена повернулась к ней и заговорила по-английски.

– Вы заняты с моим сыном в съемках фильма, Розмари?

Ее глаза, столь же бездонные, как у Бена, бесстрастно изучали гостью.

– Нет, нет, миссис Моррисон.

– Пожалуйста, называйте меня Магдалена.

– Магдалена. Спасибо. Нет, я, я…

– Она приехала повидаться со мной, – сказал Бен.

Мать повернулась к нему.

– Но мне знакомо лицо Розмари. Она актриса, да?

– Нет, ма. Она ведет телевизионное шоу в Англии. Возможно, ты помнишь ее.

Магдалена вновь уставилась на Розмари.

– Да, да. Отец, ты помнишь?

Бросив на Розмари пронзительный взгляд, она что-то сказала мужу по-испански.

Родители Бена смотрели на нее теперь с любопытством. Потом Джек произнес:

– Ну, конечно же. Мы помним. Прекрасно, прекрасно. Среди нас знаменитость.

– Господи Иисусе, – проворчал Бен. – Экий я болтун. Через минуту они побегут звать соседей.

Розмари засмеялась, с облегчением почувствовав себя принятой в круг. Джек подлил всем вина.

– Вы здесь в отпуске, Розмари? – спросила Магдалена.

– Да.

– А где вы остановились? Это хорошее место?

Розмари покосилась на Бена, который сворачивал брошенную на стол газету. Он не поднял головы, всем своим видом показывая: «Выпутывайся сама, меня это не касается».

Она сказала:

– Я живу в одной гостинице с Беном.

Наступило молчание. Затем Магдалена повернулась к сыну.

– Как поживает Джил?

Бен взглянул на мать и мрачно улыбнулся.

– Прекрасно.

Мать с сыном уставились друг на друга. Женщина заговорила первой:

– А как мальчик?

На сей раз пауза затянулась, и Розмари посмотрела Бену в лицо. Он сказал:

– Тоже прекрасно, ма. Почему бы тебе не позвонить им и не спросить самой?

Он скрипнул зубами, и Розмари почувствовала, что сейчас разрыдается.

Магдалена вновь повернулась к ней.

– Вы видели его мальчика? Моего внука?

Розмари, вздернув подбородок, внимательно рассматривала эту женщину, которая была немногим старше ее. Мать мужчины, в которого она так неожиданно влюбилась. На лицах обеих появилось вызывающее выражение.

– Нет, – сказала Розмари. – Но Бен мне о нем все рассказал. Надеюсь, мы с ним скоро увидимся.

Она выиграла этот раунд благодаря сохранившимся еще жалким остаткам достоинства, которое таяло на глазах. В обращенном к ней взгляде Бена она прочла гордость, но отвернулась, поскольку с трудом удерживалась от желания влепить ему пощечину. Поставить ее в такое глупое положение было непростительно. Второй раз за этот день она сталкивалась с тем, что посторонние люди сообщали нечто новое о нем. Сначала Бетси с ее каким-то больным от любви взглядом, а теперь еще и это. Не только Джил, с которой он живет или жил. У него есть сын. Неужели он совершенно не способен рассказать о себе? И привез ее сюда нарочно?

Они просидели в этой холодной, чистенькой квартире до полшестого, пока разговор не иссяк настолько, что не хотелось и пытаться продолжить его. Тогда Бен сказал, что им пора возвращаться в гостиницу. Все четверо неловко столпились у входной двери – Бен с Розмари снаружи. Родители, мешая друг другу, расцеловали его на прощание.

– Желаю вам приятно провести отпуск, Розмари. – Джек поцеловал ее в щеку, одновременно пожимая ей руку. – Вы к нам еще заглянете?

– Нет, мистер Моррисон. Я скоро возвращаюсь домой. Но благодарю вас за гостеприимство. Рада была познакомиться с вами. С вами обоими.

Магдалена кивнула. Она держалась опасливо, помня об их небольшой стычке.

– Приезжай к нам скорее, сынок. – Магдалена вцепилась в руку Бена, и по щекам ее внезапно потекли слезы. – Приезжай скорее.

– Я позвоню, ма, о'кей?

Бен и Розмари в молчании спустились по бетонным ступенькам вниз, поскольку не смогли вызвать лифт, застрявший где-то между этажами. Бен шел сутулясь. Она следовала за ним; оказавшись на улице, поежилась под каплями дождя. Такси, вызванное по телефону, запаздывало, и теперь приходилось ждать. Наконец машина появилась.

– Гостиница «Комтес», – сказал Бен шоферу и открыл ей дверцу.

Они ехали молча. Бен угрюмо смотрел в окно. Розмари бесилась все больше и больше. Он спросил:

– Ты на меня злишься?

– А ты как думаешь?

– Думаю, ты вне себя.

– Зачем же спрашиваешь?

По-прежнему не глядя на нее, он буркнул:

– Прости.

– Простить? Разве не этого ты добивался? Написал сценарий, который мы разыграли как по нотам.

Он повернулся и попытался взять ее за руку.

– Она знает, что у нас с Джил все кончено. Я говорил ей. Но она не желает с этим смириться. У меня ведь сын, понимаешь…

– Бен, ради Бога, отчего ты не сказал мне, что у тебя есть сын? Зачем превращать меня в дуру? Зачем напускать на себя такую таинственность?

Она отдернула руку, раздраженная его неспособностью быть откровенным и злясь на себя за то, что пытается втолковать это ему. Затем сказала:

– Расскажи мне о своем сыне.

– Ему четыре года. Зовут Джеймс. Это все.

– Чем занимается Джил?

Он смутился, а потом, словно сомневаясь, бросил:

– Она учительница.

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю.

Розмари уставилась на него. Он выглядел таким несчастным и таким юным, что она инстинктивно прикоснулась к нему.

– Господи, Бен, ты невозможный человек. Не знаю, до чего я с тобой дойду. Но я не хочу возвращаться домой, не хочу вести себя как капризная девчонка. Не хочу портить свой отпуск.

Он улыбнулся.

– Ты была бесподобна.

– С твоей матерью?

– Да. С моей матерью. Чудовищная женщина, правда?

– Как, черт возьми, вы до этого докатились?

Он пожал плечами.

– Папа нормальный человек. Только напуганный.

– И очень опрятный.

Он засмеялся так же, как его мать, и ее невольно передернуло.

– Ты ненавидишь ее? – спросила она, ощутив внезапное сострадание к его очевидной уязвимости, которую он не смог скрыть от нее.

– Возможно. Мать просто чудовище. Разве ты не согласна?

Розмари ничего не ответила, она не настолько жестока, чтобы согласиться с ним.

– У меня есть сводная сестра, – сказал он. – Дочь отца от первого брака.

– Неужели? Она живет с ними?

– Нет.

Наступило молчание, а затем он добавил:

– Мать выставила ее из дома за то, что она забеременела. Ей было семнадцать лет. Ее зовут Джейнина.

Машина остановилась у гостиницы, и они побежали к дверям, спасаясь от дождя.

– Надо чего-нибудь выпить, – предложил Бен. – Я хочу принять душ и переодеться.

После душа, заказав вино в номер, они облачились в махровые халаты и неловко уселись на кровать в ожидании заказа. Не в силах прикоснуться друг к другу, они застыли в молчании, пока, наконец, официант, принеся вино, не оставил их одних, получив свои чаевые.

– Налить нам обоим? – спросил Бен все так же неуверенно. Волосы его, влажные после душа, в беспорядке упали на лоб, взгляд молил о снисхождении.

– Обоим, – сказала она. – Если ты уверен, что хочешь именно этого.

– Что тебе дает наша связь, Рози?

– Все, чего у меня никогда не было, и я даже не подозревала, что хочу этого.

Тогда он, засмеявшись, привлек ее к себе.

– Ты любишь меня, Рози?

– Да. А ты любишь…

– Ты обидишься, – сказал он, прежде чем она закончила вопрос.

– Я готова рискнуть.

Наверное, глупо было спрашивать его об этом, но она почувствовала неведомую ей прежде уверенность в себе. Теперь она знала о нем гораздо больше, и это делало его ближе.

– А твой отец виделся с ней с тех пор?

Она задала этот вопрос внезапно, лежа в его объятиях, но на сей раз скованная и безучастная.

– С кем? С Джейниной?

Она кивнула.

– Я никогда не спрашивал. Ей сейчас сорок лет. Мы никогда об этом не говорим. Даже мать.

– Бедная Джейнина.

Протянув руку, она отвела ему волосы со лба.

– Бедный папа.

– Бедный Бен.

Она вновь притронулась к его щеке, на которой к вечеру пробилась щетина.

– Я люблю тебя, Бен.

– Давай радоваться этому. Больше никаких семейных визитов.

– О'кей. – Она поежилась. – Какой был ужасный день.

– Среды всегда были говенными. По средам в школе мы занимались столярными работами. – Он улыбнулся своему воспоминанию. – Я ненавидел столярные работы.

– А у нас было вышивание, – проворчала она.

– Четверг будет лучше.

– По четвергам бывали народные танцы, – сказала она. – Тоже радости мало.

12

Вечер среды они провели вдвоем, избегая бара и команды киношников. Ужинали поздно, в ресторане по соседству. Бен уже успокоился и обрел прежнюю самоуверенность. Розмари все еще сомневалась в нем, но твердо решила не портить себе оставшиеся дни недели и относиться к происходящему по возможности беспечно.

Он много рассказывал ей о матери и, наконец, к великому ее облегчению, заговорил о своем сыне Джеймсе и о пятилетней связи с Джил. Он ушел из дома в шестнадцать и поселился вместе с друзьями из католической школы, туда ходил с одиннадцати лет. В то время ссоры с матерью были ужасными, и он никак не мог забыть тех сцен, которые произошли еще раньше, когда была изгнана из дома его молоденькая сводная сестра. Неспособность отца постоять за себя подтолкнула Бена к бурному разрыву с пугающе опрятным родительским домом в северной части Лондона. Он и его школьные друзья – два мальчика и одна девочка – сняли квартиру с пансионом в ветхом здании на Олбани-стрит. И первое время он очень радовался тому, что сам распоряжается своей жизнью.

Мать его с ужасом обнаружила, что по закону не может принудить его вернуться. В школу он заглядывал изредка, и в конце концов его исключили. Он зарегистрировался как безработный. Когда у него появлялись какие-то деньги, он покуривал травку и несколько раз попробовал кокаин, однако к героину его никогда не тянуло.

– Думаю, во мне слишком силен инстинкт самосохранения, – сказал он Розмари, которая слушала, в изумлении раскрыв рот.

По сравнению с ним ее жизнь была упорядоченной и, если можно так выразиться, «благопристойной».

– Как же ты стал актером? – спросила она.

– Это началось в юношеском клубе. Теперь их немного осталось. Тэтчеровское правительство сделало их платными. Бог знает, чем бы я кончил без этого.

– Ты работал?

– В барах. Забавная работенка. Вот баров по-прежнему полно, куда ни глянь. – И Бен приложил руку к глазам козырьком.

– Дальше. Что было с родителями? Каким образом вы помирились?

– Это все руководитель юношеского клуба. Я стал ходить в драматическую студию. Получил аттестат. У меня были совсем неплохие оценки в средней школе, и он убедил меня пойти учиться дальше, в вечернюю школу.

Бен умолк и продолжил после паузы:

– Пришлось вернуться домой, когда я поступил в колледж. Мне было тогда почти девятнадцать.

– Мать приняла тебя с распростертыми объятиями?

Бен засмеялся.

– Боюсь, именно так и было. Я вновь оказался в ее власти. Я и отец. Два года терпеливо сносил все ее капризы. Должен признать, что она стала куда более сносной – из-за колледжа. Актерство было моим спасением, это точно. Господи, как же я ненавидел ее. Все эти жуткие вязаные джемперы, которые она заставляла меня носить. Я сбрасывал их в метро. Предпочитал дрожать от холода, даже в разгар зимы. Они все были голубые и желтые, а я тогда был… большой.

– Что, толстый? – удивленно спросила Розмари.

– Толстый. Поверь мне. Раздулся, как авокадо. Мать меня закармливала. Думаю, у нее была своя теория на сей счет – чем толще станут окружающие, тем изящнее будет выглядеть она сама.

Розмари расхохоталась.

– Папа у тебя худой.

– Папа болеет. Уже много лет. У него язва.

– О…

Он взял ее за руку через стол, вырвал сигарету и потушил в пепельнице.

– Ты слишком много куришь, – сказал он с улыбкой.

– Это опять началось.

– Почему?

Розмари пожала плечами. Ей не хотелось объяснять, какой разлад он внес в ее жизнь.

– А как насчет Джил? Ты мне о ней расскажешь?

Бен посмотрел на стоявшую перед ним пустую чашку и попросил официанта принести еще кофе. Руку Розмари он по-прежнему держал в своих ладонях.

– Ты задаешь очень много вопросов.

– Разве я не имею на это права? – сказала она. – Я должна разобраться в наших отношениях. Не думаю, чтобы мне хотелось иметь дела с человеком, который спит со всеми подряд. Во всяком случае не сейчас.

– Мы вместе работаем. Разве такое не может случиться? – спросил он.

– Бетси?

– Именно это я имел в виду. – Он ближе склонился к ней. – Послушай, принимай меня таким, как есть, или откажись совсем. Я без ума от тебя и жажду быть с тобой при любой возможности, но не могу и не хочу обещать что-либо еще. Рози, дорогая, так уж я создан.

Она попыталась вырвать руку, но он держал ее крепко.

– Давай договорим до конца, Рози. Ты хочешь меня?

– Да.

– Тогда возьми меня. Больше ничего не нужно.

– Как же насчет Джил?

– У нас все закончилось полгода назад. Мне просто нужно переехать от нее. У Джил все в порядке, но Джеймс мой сын, и это мое дело. Тебя оно не должно затрагивать.

– О, Бен, даже не знаю, я не гожусь для случайных связей.

– Это вовсе не случайная связь. Я твой. Верь мне, прошу тебя. Именно ты нужна мне. Зачем же рвать?

– Почему я?

– Ты уже задавала этот вопрос.

– Скажи мне еще раз.

– Ты сильная. Не такая, как другие. Ты выглядишь несокрушимой.

Розмари умолкла, точно зная, что меньше всего на свете ей хотелось бы выглядеть несокрушимой. Она была не в силах отказаться от мысли, что его можно изменить, но вынуждена была отступить перед непосильностью этой задачи. Признавая свое поражение, она улыбнулась ему.

– А ты невозможный человек, Бен Моррисон. Наверное, мне следовало бы убедить себя, что я натерпелась достаточно.

Бен улыбнулся в ответ.

– Что ж, это недурная мысль.

В гостиницу они вернулись в полночь и на пути к лифту оказались у входа в бар.

– Стаканчик на ночь? – спросил Бен.

– Они все там, – заметила Розмари. – Ты справишься?

– Положись на меня.

Они вошли, и Бен направился к группе, занявшей один из столов. Бетси сидела на маленькой софе между Джерри и другим мужчиной – вторым ассистентом, как выяснила Розмари. Она поздоровалась с режиссером, двумя актерами и пожилой актрисой. Роберт, режиссер, придвинул два стула от незанятого столика рядом, и Розмари села. Бен исчез, чтобы сделать заказ в баре, затем вернулся и сел возле нее.

– Хороший был фильм? – спросил Бен.

– Джеймс Бонд на испанский лад, дорогой мальчик, – отозвался Джерри. – Я видывал фильмы и получше. А Джессика все проспала.

Пожилая актриса засмеялась.

– Я всегда сплю в кино. – Она повернулась к Розмари. – Ведь в нашем возрасте это так естественно, правда, дорогая? После десяти вечера я уже ни на что не гожусь.

– Я тоже лучше себя чувствую по утрам, – с улыбкой ответила Розмари.

– Конечно, ведь зубы уже вставлены и мох из ноздрей вычищен, – сказала Джессика.

Сидящие за столом недовольно заворчали.

– Заткнись, Джесс. – Роберт ткнул ее локтем в бок. – Иначе отправим баиньки.

– Забавно, что именно ты это говоришь.

Розмари смотрела на Бетси, а та не сводила глаз с Бена, который перебирал пальцы Розмари. Они просидели в баре до полвторого ночи, а потом разошлись, слегка захмелевшие, по своим комнатам, и в коридоре еще долго звучали смех и голоса.

Розмари с Беном легли, обнявшись, измученные настолько, что хотели только спать. Уже наступил четверг.

– День народных танцев, – прошептал Бен, уткнувшись лицом в ее волосы, и почти сразу провалился в сон.

В четверг выглянуло солнце, и это означало, что они могут весь день спокойно «пастись на травке». Обитатели Барселоны, кажется, только этим и занимались: еда была, безусловно, главным местным развлечением.

– Если мы подойдем к вопросу со знанием дела, то сможем сегодня поесть не меньше пяти раз, – сказал Бен, когда они около десяти утра сидели за чашечкой кофе в одном из баров.

Розмари взяла только половину круассана.

– Я растолстею, как свинья, когда вернусь домой.

– Ты прекрасна такая, как есть, – сказал он. – Я люблю, чтобы мои женщины были дородными.

– Ну, спасибо! – Розмари пнула его под столом ногой.

– Ух, мы уже драться лезем? Неужели с похмелья?

Они бродили по городу почти до двух, снимаясь на фоне памятников архитектуры, а потом зашли в ближайший «тапас-бар», все еще чувствуя усталость после вчерашнего вечера.

– Как люди едят все это? К старости они, наверное, невероятно жиреют? – спросила Розмари, вспомнив о своей матери.

– Люди пылкие с этим справляются.

Она посмотрела на него. Он улыбался.

– Я знаю, что нарываюсь, – сказала она, – но все-таки спрошу. Каким образом? Каким образом они справляются?

– С помощью секса и болтовни. Шумные и чувственные – больше про испанцев сказать нечего.

– А что унаследовал ты от своих родителей? Он обнял ее и привлек к себе. Они долго и с многозначительной улыбкой вглядывались друг в друга.

– А ты обнаглела, – прошептал он. – Хочешь завалиться в постель на весь день?

– Нет, я просто больше не хочу тапас, Бен Моррисон.

В пятницу он ушел на съемки в восемь утра. На подушке рядом с ней лежала записка с адресом. «Приезжай, пообедаем вместе».

Она села за телефон в спальне, чтобы сделать несколько звонков.

– Фрэнни? Это я.

– Дорогая девочка, ты хорошо развлекаешься? Мне тебя не хватает.

– Иногда. Я говорю о том, как я развлекаюсь.

– Ну, ты заслуживаешь большего, я полагаю. Как Бен?

– Прекрасно, а я слишком много ем.

– Звучит зловеще. Когда ты вернешься?

– Не знаю. Я должна позвонить Майклу. Кажется, у меня встреча на радио в следующий вторник. Я вернусь в понедельник вечером, если это действительно так.

– Заехать за тобой?

– Я тебе позже сообщу.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала Фрэнсис непривычно серьезным тоном.

– О чем? О Бене?

– Да нет же, идиотка. Есть и другие люди вокруг, мне кажется.

– Прости. О тебе? У тебя все в порядке?

– Да. Но, боюсь, я слегка запачкала дегтем собственную дверь. Ты вряд ли одобришь.

– Вот гадство.

– Именно.

– Дорогая, я позвоню тебе во время уик-энда. Поговорим, как только я вернусь.

Положив трубку, Розмари тут же сняла ее, чтобы позвонить Майклу.

– Его нет в офисе, – сказали ей.

– Когда у меня работа на следующей неделе? – спросила Розмари Сью, его секретаршу. – Я знаю, что на меня это не похоже, но я забыла свое расписание.

В голосе секретарши Майкла послышалось удивление.

– Да, на вас это не похоже. Хотите, я позвоню Дженни, чтобы она связалась с вами?

– У Майкла должно быть записано, – сказала Розмари.

Она стала ждать ответа Сью.

– «Грезы Олвена», – оглушительно раздалось в трубке, и Розмари отставила ее от уха. – В пятницу вы приглашены на благотворительный ленч в Рединге, – сказала наконец Сью.

– А во вторник ничего?

– Запись на радио в пять. Да, черт возьми, Майкл хотел пообедать с вами во вторник. Что-то по поводу новой серии шоу.

– Я позвоню ему завтра. А сейчас пойду прогуляться. Надо сбросить три тонны жратвы, которые я поглотила здесь.

Сью засмеялась.

– Завидую, – сказала она и повесила трубку.

Розмари надела спортивные брюки и вышла из гостиницы, чтобы пройтись перед ленчем.

На съемочную площадку она приехала примерно в полвторого, когда все уже либо ели, либо стояли в очереди к большому столу в буфете, заставленному разнообразными салатами. Бена нигде не было видно. Второй ассистент приветственно помахал ей из громадной брезентовой палатки, отведенной для обедающих.

– Розмари, иди сюда, садись. Я пошлю кого-нибудь за Беном.

Она подошла к большому деревянному столу. Ассистент подвинул ей стул на длинной ножке и представил тем, кто сидел рядом. Было очевидно, что англичане из съемочной группы ее узнали.

– Привет, Дерек, – сказала она, усаживаясь рядом со вторым ассистентом. – Всегда чувствую себя нахлебницей в подобной ситуации. Все работают, а я нет.

– Ерунда. Сейчас принесу тебе поесть.

– Только салат.

– Куда подевалась Бетси, черт бы ее побрал? – крикнул Дерек девушке, которая наливала себе сангрию.

Девушка подняла голову.

– Полчаса назад она понесла еду в трейлер Бена.

– Вот черт. – Дерек встал. – Не отвлекайся, Розмари, – сказал он. – Я схожу за ним.

– Да нет, не надо… все в порядке…

Но Дерек уже направился к трейлерам, стоявшим неподалеку от брезентовой палатки.

Джессика, сидевшая напротив, улыбнулась ей, и Розмари спросила себя, действительно ли во взгляде актрисы промелькнуло смущение. Розмари поняла, что вступить в разговор не сможет. Ей вдруг показалось, что все вокруг избегают встречаться с ней глазами, а разговоры смолкли сами собой. Во рту у нее пересохло, она мечтала о сигарете.

– Не возражаете, если я закурю? – спросила она.

Джессика, наклонившись, протянула ей пачку местных сигарет, щелкнула зажигалкой.

– Хотите выпить, дорогая? – прошептала она.

– Не откажусь. Это сангрия?

– Подождите. Я сейчас принесу. Как насчет салата?

– Нет, спасибо. Только немного выпить.

Актриса вышла, попыхивая сигаретой, и вернулась с двумя стаканами.

– Подозреваю, что винцо слабенькое, дорогая. Думаю, они опасаются пьяных актеров.

– И размытых крупных планов.

Произнесший эти слова мужчина склонился над ними и вытащил сигарету из пачки Джессики. Та шлепнула его по руке.

– Спрашивать надо. К тому же, я думала, ты бросил.

– А я и бросил. Поэтому своих не купил.

Дерек появился вместе с Беном.

– Рози… прости, мне никто не сказал, что ты уже здесь.

Она смотрела на него. Он улыбался, как всегда, спокойный и невозмутимый, хотя Розмари ожидала увидеть некоторые признаки растерянности и смущения – ведь его обнаружили в трейлере вместе с Бетси. Но ничего подобного не было, и она спросила себя, не почудилась ли ей напряженная атмосфера за столом. Наверное, у нее начиналась паранойя, тем не менее ей хотелось очутиться в любом другом месте, но только не здесь. Она чувствовала себя неуверенно, неуютно, не в своей тарелке. Бетси нигде не было видно.

– Ты уже пообедала? – спросил Бен.

Она покачала головой.

– Я не хочу есть.

– А я пообедал.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Я знаю.

К ее смятению, он тут же отвел глаза, и она сразу поняла, что первое впечатление оказалось верным. Бен отвернулся не настолько быстро, чтобы она не успела поймать его виноватый взгляд. Она понятия не имела, как ей вести себя в подобной ситуации. Не знала, что говорить и что делать. Поэтому продолжала сидеть на своем месте, курила и пила свою сангрию, затем попросила налить еще и снова закурила. Джессика о чем-то рассказывала, и Розмари смеялась.

Бен, внешне спокойный, молча слушал.

– Хочешь кофе? – спросил он наконец.

– Нет. Спасибо.

Она была не в силах смотреть на него. Ярость накатила на нее, как болезнь. Когда Джессику позвали в гримерную и все киношники разбрелись, она спросила:

– Хорошо провел утро?

– Неплохо.

Явно обрадованный нормальным началом разговора, он потянулся, чтобы взять ее за руку. Она упорно держалась за свою сигарету.

– Что-то не так? – спросил он.

– Боюсь, мне надо возвращаться, – сказала она, по-прежнему избегая его взгляда. – Я говорю о возвращении в Лондон, – добавила она.

– Ну вот.

На этот раз она повернулась к нему.

– И это все, что ты можешь мне сказать?

Он пожал плечами.

– Вот что, Бен, вызови мне такси. Я закажу билет из гостиницы.

– Не уезжай.

– Ты, вероятно, принимаешь меня за дуру. Меня никогда в жизни не подвергали такому унижению, и если я не уеду отсюда сейчас же, то и тебе не избежать унижения.

– О чем ты говоришь?

На лице его появилось выражение простодушного изумления.

– Я знаю, что ты великолепный актер, Бен. Но со мной разыгрывать эту сцену не стоит. Просто закажи такси, о'кей?

Он встал и отошел от нее, направляясь к одному из трейлеров. Народ начал подтягиваться к съемочной площадке. Актеры входили в трейлер, служивший гримерной, а прочие члены группы занялись своими обязанностями.

К ней подсела Джессика.

– Забавно, как мало им теперь требуется времени, чтобы состарить меня, – сказала она.

Розмари улыбнулась ей, радуясь, что она появилась и помогла справиться с подступающими рыданиями.

– Вы останетесь с нами? – спросила актриса.

– Нет. Бен сейчас вызовет мне такси. Я приехала попрощаться. Сегодня вечером улетаю в Лондон.

Ее собеседница помолчала, пристально вглядываясь в нее.

– Очень разумно, моя дорогая. В нашем возрасте нам необходимо бережное обращение, а не грубые выходки.

За спиной Джессики возникла Бетси.

– Джесс, пора на съемочную площадку.

– Подумать только, когда-то они именовали меня мисс Дэмиен, – сказала она, вставая, и взяла Розмари за руку. – Желаю благополучного возвращения, дорогая. Если не произойдет чуда, здесь будет лить всю неделю, так что нам не позавидуешь.

Она ушла, а Бетси улыбнулась Розмари.

– Привет, – сказала она.

– Привет, Бетси. Вам уже лучше?

К большому удовольствию Розмари, девица вспыхнула, кивнула и побежала на съемочную площадку.

Вернулся Бен.

– Такси вызвал. Будет примерно через двадцать минут.

– Прекрасно. Там еще осталось вино?

– А тебе не хватит?

– Бен, – тихо произнесла она, – я уже большая девочка и знаю, когда мне надо выпить, и знаю, когда надо возвращаться домой. И не пора ли тебе на съемку?

– Я не занят в первой сцене.

Он отошел за выпивкой, а потом присел рядом с ней.

– Может, зайдем в мой трейлер?

Она была потрясена его бесчувственностью. – Эта мысль кажется мне в высшей степени неудачной.

Он попытался вновь взять ее за руку, но она даже не посмотрела на него.

Большинство актеров и других членов съемочной группы уже покинули палатку, и служители стали убирать посуду. Только два бутафора еще сидели за соседним столом. Они играли в карты и не обращали на Бена с Розмари ни малейшего внимания.

– Рози, ты ничего не хочешь мне сказать?

– О чем?

– Обо всем. Почему ты возвращаешься домой. Почему ты взбесилась. Ведь ничего не изменилось. И я не изменился. И мои чувства к тебе не изменились.

– Боюсь, что не смогу вынести этого, Бен. Твоих чувств. Я знаю, что мы недолго были вместе, но уже чувствую себя совершенно без сил. Просто опустошенной. А я слишком стара для всех этих подростковых шалостей.

– Послушай…

– Нет, это ты послушай. Не удерживай меня, дай мне уехать. Я тебе не нужна. Ты одиночка. Во всех отношениях. Наслаждайся этим. Но без меня. Это была ошибка. Элла была права.

– К черту Эллу, – в бешенстве взревел он, отшвырнув в сторону стул. Оба бутафора посмотрели на них, оторвавшись от своей игры. – К черту твою Эллу!

– Ну, это, по-моему, уже случилось, – очень спокойно сказала Розмари.

Бен уставился на нее с окаменевшим лицом.

– Розмари, за вами пришла машина.

Возникшая у них за спиной Бетси растерянно и с некоторым испугом смотрела на Бена, на его рассвирепевшую физиономию и сжатые кулаки.

– Отвали, Бетси. Скажи: пусть подождут.

Девушка отпрянула, и на глазах ее выступили слезы.

Розмари встала.

– Довольно. Вполне достаточно. Позволь мне уйти отсюда. Именно сейчас. Этого унижения мне хватит на всю оставшуюся жизнь. И даже дольше.

Вернувшись в гостиницу, Розмари позвонила в аэропорт. Ей удалось взять билет на вечер, в салоне бизнес-класса Британской авиакомпании. Она позвонила Фрэнсис.

– Я прилетаю в Гэтвик в девять тридцать сегодня вечером, Фрэнни. Не задавай мне вопросов. Ты меня встретишь?

Она оставила пачку испанских песет на столике у кровати – вместе с чеком, который, как ей казалось, должен был покрыть стоимость ее пребывания здесь. Зная, что это разозлит его, Розмари ощутила некоторую радость. Записки она не оставила.

В барселонский аэропорт она приехала в полпятого и провела в баре все время, пока не объявили посадку на ее самолет.

На обратном пути Розмари пила шампанское и выкурила почти пачку сигарет. Мысль о еде вызывала у нее отвращение, и когда она, пройдя таможню, рухнула в объятия Фрэнсис, то чувствовала себя совсем больной. Фрэнсис, едва взглянув на ее растрепанные волосы, на лицо без малейших следов косметики, на мертвый взгляд из-под темных очков, тут же подхватила багаж и усадила ее в машину без единого вопроса.

– Отвези меня домой, – прошептала Розмари, – отвези меня домой, и я тебе все расскажу.

13

Фрэнсис устроила свои дела, чтобы остаться с ней на ночь и, если будет такая необходимость, на уик-энд. Это оказалось необходимо. Розмари была в гораздо худшем состоянии, чем думала, – после долгих лет спокойной и упорядоченной жизни она была не в состоянии справиться с давно забытыми ею юношескими страданиями.

– В этом все дело, сокровище, – сказала Фрэнсис, когда они пили ночью кофе. – Так страдают только подростки. Помнишь?

– Даже слишком хорошо. Зачем, зачем я снова в это влипла? Господи, в моей жизни все было так гладко и ровно.

– Что-то должно было рухнуть, куколка. Никому не удается всегда вести такую размеренную жизнь. Но ты действительно бросилась с моста вниз головой. Глупо и безрассудно. Я говорю это, потому что люблю тебя.

– Но за что, Фрэнсис? Почему именно я? Чего он добивался?

– Тебя, моя радость. Чтобы держать под каблуком. И у него это вышло.

Розмари подняла взгляд от стакана с бренди, который согревала в руках.

– Ты говоришь в прошедшем времени?

Фрэнсис пристально взглянула на нее сквозь сигаретный дым. Розмари тоже закурила.

– Ты думаешь, все закончилось, Фрэнсис?

– Разумеется. Ты должна это понять. Пусть он занимается молоденькими, ласточка моя. Такие потрясения уже не для нас. Господи, Розмари, брось это, умоляю тебя. Не ввязывайся снова. Все будет по-прежнему. Его не переделать.

– Как я смогу забыть его? Ту радость, которую он принес? Ведь мне было хорошо с ним – лучше, чем с кем-либо другим. В пятьдесят лет это немало.

Фрэнсис покачала головой.

– Это просто секс, дорогая. Секс и ничего больше. Он из тех, кому все равно с кем. Смирись с этим и забудь о нем, иначе пропадешь.

Розмари молчала. Фрэнсис смотрела на свою подругу, удивляясь, как эта женщина, которую она знала много лет, ухитрилась оказаться в ситуации, совершенно чуждой ее натуре.

– Это не любовь, дорогая, – наконец сказала Фрэнсис.

– Что ты имеешь в виду? Если это не любовь, то что же? – спросила Розмари.

– Наваждение, – ответила Фрэнсис. – Он поймал тебя на том, в чем ты слаба. Держу пари, что сейчас ты думаешь: «Возможно, я вспылила напрасно, возможно, Бетси не имеет никакого значения».

Возникла короткая напряженная пауза. Затем Фрэнсис заговорила вновь:

– Я права? Ты уже готова простить его?

– Фрэнни, возможно, я и в самом деле вспылила напрасно. Нет, дай мне сказать. Сейчас, когда я дома, когда все это осталось позади, я начинаю думать, что Бетси, возможно, всего лишь принесла ему ленч. Он никогда не обещал мне хранить верность, он об этом прямо сказал… О, Господи, что я наделала?

Розмари встала и пошла к раковине. Желудок конвульсивно сжимался. Слишком много кофе, алкоголя и бесконечные сигареты… Ее стало рвать, Фрэнсис поддерживала ей голову.

Телефон на стене зазвонил, и женщины уставились друг на друга.

– Это он, – сказала Розмари хрипло.

Горло у нее ныло после рвоты, глаза покраснели, лицо пошло пятнами, на висках вздулись вены от мучительных позывов.

– Я сама отвечу, – твердо произнесла Фрэнсис и сняла трубку, а Розмари стала мыть и прочищать свою раковину.

– Да? – спросила Фрэнсис жестким, отрывистым тоном. – И после паузы: – О, прости, Майкл. Привет. Да, она здесь. Хочешь поговорить с ней?

Она что-то нежно проворковала в трубку, но Розмари не расслышала ее слов из-за шума льющейся воды.

– Это Майкл? – спросила Розмари, едва Фрэнсис повесила трубку, и посмотрела на часы. – Полночь. Он никогда не звонит так поздно. А как он узнал, что я дома?

Она тяжело плюхнулась в кресло и закрыла лицо руками.

– Господи, как мне стыдно, Фрэнсис. Только ты одна во всем мире можешь помочь, когда мне плохо.

Фрэнсис, сев на подлокотник, повернула ее к себе и обняла, баюкая, как ребенка. Тогда Розмари начала плакать – уже не чувствуя горя, а просто донельзя измученная.

– Я так устала, Фрэнни. Я такая опустошенная и такая… глупая. Я знаю, что ты права.

Фрэнсис осушила ей слезы бумажным кухонным полотенцем.

– Господи Боже, дорогая, эти дрянные салфетки, может быть, и удобны, но для наших морщин уже не годятся.

Розмари засмеялась.

– Они не предназначены для того, чтобы вытирать лицо.

– Если ты не откажешься от своего «неотразимого Бена», тебе придется вытирать лицо в течение многих месяцев.

Розмари внезапно выпрямилась.

– Ты права. Я не нуждаюсь в этом. Я не желаю терпеть подобного обращения. У нас разные представления о том, что такое любовная связь.

– Умница. – Фрэнсис встала. – Ну, а сейчас тебе нужно поесть. Что ты хочешь? – Тосты с маслом, мороженое и ватрушку.

Обе рассмеялись. Фрэнсис протянула ей руки, и Розмари, ухватившись за них, поднялась на ноги.

– Ты чудо, Фрэнни. Без тебя я бы не выдержала.

– Выдержала бы. Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю. Помни об этом. Особенно когда позвонит Бен и тебе надо будет потребовать назад свой ключ.

Розмари прикрыла ладонью рот.

– Господи. Мой ключ.

– Не паникуй. Как долго он пробудет в Испании?

– Еще три недели. У них все расписано.

– К этому времени все кончится. Правда. И если на свете существует хоть какая-нибудь справедливость, его мамочка будет постоянно торчать на съемочной площадке. А теперь пошлем мужиков к черту и поедим.

За едой Розмари сказала:

– Никак не пойму, зачем Майкл звонил.

– Ты ешь. Завтра я тебе расскажу. Как говорила Скарлетт: «Завтра все будет иначе».

Когда Розмари открыла глаза в пятницу утром, было уже почти одиннадцать часов. Она еще повалялась в постели, прислушиваясь к голосу Пат, которая о чем-то беседовала с Фрэнсис внизу. Телефон зазвонил, и кто-то снял трубку прежде, чем Розмари успела высунуть руку из-под одеяла. Лежа в постели, она ощущала в себе спокойную пустоту. Муки и смятение куда-то исчезли, и она чувствовала странную радость, что находится дома. Солнце, внезапно выглянув из-за облаков, осветило ее спальню. Она знала, что за время ее недолгого отсутствия появились новые нарциссы. Сейчас она встанет и выйдет прогуляться в сад. Но продолжала лежать, пытаясь разобраться в своих чувствах. Слезы иссякли, осталось только сожаление о собственной глупости. Она уцепилась за успокоительную мысль, что рассталась с Беном, сохранив хотя бы толику достоинства. Спросила себя, когда же он проявится вновь. Она знала, что это произойдет, что дело еще не закончилось и что впереди ее ждут испытания. Но сейчас несколько успокоилась, и этого было достаточно. Дав себе передышку после пережитого потрясения, она стала вспоминать о днях, проведенных вместе с ним в Испании. О хорошем и о плохом. В это утро плохое явно возобладало, и она мысленно взмолилась, чтобы так это и оставалось, зная, что смягчится, простит и начнет мечтать о нем вновь, если вспомнит, как было хорошо в его объятиях, когда он дышал ей в волосы.

Но сейчас нахлынули воспоминания о Бетси и его сыне – и она опять задохнулась от ярости. В дверь постучали, затем Фрэнсис заглянула в щелку.

– Я проснулась, – сказала Розмари, – входи. Чувствую себя прекрасно.

– Хочешь чаю? Я могу принести.

– Правда? Я пока не в состоянии видеться с Пат.

Фрэнсис засмеялась.

– Не паникуй. Я принесу чай с тостами. И сказала ей, что тебе пришлось неожиданно вернуться из-за нескольких интервью.

Она вышла. Розмари поднялась, надела халат. Постояв у окна, которое выходило на восточную сторону сада, она открыла дверь и ступила на маленький балкон. У ее ног покачивались в каменном желобке молоденькие нарциссы, и она, наклонившись, нежно прикоснулась к ним пальцами, отекшими после долгого сна. Она стояла и смотрела на кота, а тот зачарованно наблюдал за прудиком, терпеливо и настойчиво выслеживая кого-то. Старик Эрни вышел из сарая, держа в трясущихся руках крышечку от термоса, где был налит кофе, от которого шел пар. Подняв голову, он помахал ей в знак приветствия и исчез за кустами. Она в который раз спросила себя, хватит ли у нее духу заменить его другим садовником, хотя было ясно, что работать по-прежнему он уже не в силах и лишь без толку слоняется по саду.

Дверь за ее спиной распахнулась.

– Вместо чая я сделала кофе, ты не против?

– Чудесно.

Розмари вернулась в комнату и захлопнула балконную дверь, поежившись от холодного ветра.

– Прекрасный день, – сказала она.

Они уселись у окна – Розмари на обитом ситцем пуфике, Фрэнсис в кресле.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – произнесла Фрэнсис.

Очнувшись от своих грез, Розмари повернулась к подруге.

– Господи, ты говоришь таким серьезным тоном.

– Радость моя, не дрожи так, к тебе это почти не имеет отношения. Просто ты должна услышать это именно от меня. Мы давно знаем друг друга.

Розмари пристально посмотрела на нее, а затем сказала:

– Я, кажется, поняла, о чем ты собираешься говорить.

– Правда?

– У тебя связь с Майклом, да?

– Ты у меня умненькая девочка. Как ты, черт возьми, догадалась?

– Я догадалась только сейчас. Должна признаться, ты меня удивила. Он всегда казался верным мужем. Может, это влияние атмосферы, как думаешь? А Барбара знает?

– Понятия не имею. Подозреваю, что теперь ей на это наплевать. Если он не врет, то ее гораздо больше интересуют дети.

– О, Господи. Бедная Барбара. Они были так счастливы, пока не родился Джош.

– Он говорит то же самое.

– Это началось во время моей последней записи, да? – И, не дожидаясь ответа, Розмари добавила: – А как ты, Фрэнни? Не боишься разочароваться?

– Сердце мое, он мне нужен временами в постели, а не навечно в жизни. У нас все прекрасно, он требует немного, что меня вполне устраивает, потому что я, похоже, и давать способна немного.

– Ты когда-нибудь влюблялась?

– Я влюблена уже много лет.

Брови Розмари поползли вверх.

– В кого же?

– В себя саму, дурочка ты моя. В себя… в жизнь… во все вокруг. Я никогда не стремилась к вещам, из-за которых убивались другие. Я никогда никого не слушала. И не строила жизненных планов, как ты.

Розмари вздохнула.

– Поэтому я всегда тебе завидовала. За одним исключением – я имею в виду детей. Я рада, что стала матерью.

Она вдруг вспомнила об Элле.

– Господи, сегодня у Эллы первый закрытый просмотр. Я должна там быть.

– Нет, – твердо сказала Фрэнсис. – Сегодня ты начинаешь свой роман с собой. У Эллы все прекрасно. Скорее всего она сейчас приятно проводит время в чьей-нибудь постели, а может быть, в постели всех своих знакомых.

– О, прошу тебя, не надо, – пробормотала Розмари. – И добавила: – Она оказалась права насчет Бена.

– Потому что только Элла и способна его вынести.

– Я ей позвоню.

Она потянулась к телефону, стоявшему на столике у кровати.

– Против этого ты не можешь возразить.

– Пожалуйста, если тебе так хочется.

– Не могу вспомнить номер. – Розмари внезапно положила трубку. – Как странно. У меня всегда была фотографическая память на номера телефонов детей, даже если они куда-то уезжали.

– Вот и оставь. – Фрэнсис подлила кофе в чашку Розмари. – Пусть живет сама по себе. Когда Пат уйдет, мы спустимся вниз и решим, чем нам заняться в этот уик-энд. Все думают, что ты в отъезде.

Розмари неожиданно просияла.

– Боже мой, это так чудесно, просто замечательно. Надо включить автоответчик. Хотя, если подумать…

Фрэнсис посмотрела на нее.

– Ты все еще надеешься, что он вдруг позвонит?

– Да.

– Ты сошла с ума.

– Я знаю. Но, Фрэнни, это не может кончиться так просто.

– Хорошо, хорошо. – Она подняла руки. – Хоть ты и сошла с ума, я больше ни слова не скажу. Но не сердись, если я буду мысленно заклинать его не звонить тебе.

– Может, мне самой позвонить?

– Не позорься! Ты сделаешь это только через мой труп! Ради Бога, веди себя так, как подобает в твоем возрасте.

Для Розмари это был унылый день. Она распаковала вещи и приняла душ, поговорила с Фрэнсис и прогулялась в саду – и при этом все время ждала телефонного звонка. К шести вечера единственным, за исключением Фрэнсис, человеком, с которым ей удалось перемолвиться словом, оказался Майкл – и то лишь потому, что она сама ему позвонила.

– Ты в порядке, Розмари?

– Прекрасно, Майкл. Уверена, Фрэнсис тебе обо всем рассказала, так что в подробности входить не буду. По правде говоря, я чувствую себя немного дурой.

Она язвительно посмеялась над собой и, передав трубку Фрэнсис, вышла из комнаты, чтобы они могли поговорить без помех. Было шесть вечера, она стояла в гостиной, глядела в сад и курила сигарету. И вспоминала, как Бен играл с котом в то первое воскресенье, когда у них произошла стычка с Эллой. Три короткие недели.

Фрэнсис подошла к ней сзади. – Давай я сделаю нам мартини.

Розмари обернулась.

– Чудесно. У тебя это получается лучше.

Фрэнсис сказала:

– Идем со мной, поболтаем, пока я буду готовить.

Они вернулись в сад, и Розмари решила покормить кота, пока Фрэнсис вынимала водку, мартини и лед.

– Тебе с оливками или с лимоном? – спросила она, сунув голову в холодильник.

– И то и другое. – Розмари поставила миску, и кот немедленно появился, как обычно, шумно. – У него шестое чувство.

Она с улыбкой нагнулась, чтобы погладить своего любимца.

– Надо бы сменить ему имя.

– Зачем, дурочка?

Фрэнсис, разлив коктейль в длинные высокие стаканы, протянула один подруге.

– Я хочу забыть, навсегда забыть о последних трех неделях. Надеюсь, он не позвонит.

Сквозь стекло бокала Фрэнсис задумчиво и пристально смотрела на нее.

– Ты лжешь, сокровище мое. Это я надеюсь, что он не позвонит, а ты надеешься, что он позвонит, и станет молить о прощении, и будет уверять, что подобного больше никогда не повторится.

Розмари пожала плечами. Зазвонил телефон, они обе подпрыгнули.

– Господи Боже, я превратилась в такую же идиотку, как ты, – сказала Фрэнсис и подняла трубку. – Да?.. Привет, Элла! Какой сюрприз. У тебя сегодня премьера? – Розмари, поставив стакан, жестом попросила Фрэнсис передать ей трубку. – Нет, она здесь. Пришлось вернуться раньше. Даю ее тебе.

Фрэнсис передала трубку Розмари.

– Привет, дорогая. Как ты, черт побери, узнала, что я приехала?

– Я этого не знала, ма. У тебя все о'кей?

– Да, а почему ты спрашиваешь?

– Я думала, ты пробудешь там дней десять.

– Не получилось… – Розмари метнула взгляд на подругу, а та, пожав плечами, пошла из гостиной. – Фрэнсис понадобилась моя помощь.

– Да простит тебя Господь, – прошипела Фрэнсис и хлопнула дверью.

– Ты хорошо провела время, ма?

– Все было чудесно. Не беспокойся обо мне, девочка. Как у тебя дела?

– Замечательно. Блядски здорово, ма! Послушай, нам бы надо увидеться. Ты никуда не уедешь?

– Не знаю, дорогая. У тебя неприятности?

– Да нет. Просто нужно кое о чем тебе рассказать и попросить о большом одолжении.

– Что такое?

– Да гадство какое-то, у меня разлетелись все деньги.

– Позвони мне, и мы переведем на мой счет.

– После представления, ма, хорошо?

– Желаю удачи, дорогая. Веди себя хорошо.

На линии воцарилось молчание, и Розмари положила трубку. Взяв свой мартини, направилась в гостиную. Фрэнсис смотрела новости по телевизору и взглянула на Розмари, едва та вошла.

– У нее все порядке, да?

– «Блядски здорово», так она выразилась.

– Значит, все хорошо, беспокоиться не о чем.

– Просит об одолжении. Позвонит попозже.

– Будем надеяться, что речь идет только о деньгах, золото мое.

В этот вечер они поужинали в итальянском ресторане за углом – Розмари там не раз бывала. Предложила это Фрэнсис, ворчливо сказав:

– Я не могу сидеть тут и смотреть, как ты не сводишь глаз с телефона.

На автоответчике не было никаких записей, когда они вернулись ближе к ночи. Они уселись с кофе, бренди и коробкой шоколадных конфет перед выключенным телевизором, предпочитая разглядывать обои, которые не мешали разговаривать.

– Я пью как сапожник, – сказала Розмари. – Что это со мной случилось?

– Бен Моррисон.

– Не упоминай больше его имени.

– Через неделю тебе это будет безразлично. Попомни мои слова.

Розмари ответила после паузы:

– Не знаю, Фрэнни. Я говорю, ем и пью, что-то делаю… все, как обычно, но он по-прежнему здесь. Меня словно бы оглушили. Как я сумела так глубоко влипнуть всего лишь за три недели?

– Единственная любовная связь, которая причинила мне настоящие муки, продолжалась один уик-энд.

– Господи Боже! Неужели правда? Ты по-прежнему думаешь об этом… как его звали? Джефф?

Фрэнсис кивнула.

– Иногда на улице мне чудится, будто это он идет, и я бросаюсь к совершенно незнакомому человеку, который думает, что я спятила.

– Но почему именно Джефф? Вот уж кого бы не заподозрила.

– Он был такой недоступный. Такой высокомерный… В общем, не знаю.

– Как Бен, ты хочешь сказать?

– Именно. Как твой Бен.

– Он не мой Бен.

– Ты совершенно права. Лучше говорить – общий Бен.

Зазвонил телефон.

– Ты можешь не подпрыгивать так? – засмеялась Фрэнсис. – Из-за тебя я чуть не пролила бренди.

Звонила Элла.

– Все прошло хорошо? – осведомилась Розмари.

– Закрытый просмотр или представление в целом?

– И то и другое.

Элла вздохнула.

– Ну, паниковать рано. Пресса появится только в следующую среду.

Розмари сказала:

– Ты упоминала о каком-то одолжении, дорогая?

– Могу я привезти кое-кого на следующий уик-энд?

Розмари удивилась.

– Конечно, дорогая. Разве я когда-нибудь запрещала? Почему ты просишь об одолжении?

– Я не хочу, чтобы Бен был здесь.

– Его не будет.

Элла помолчала.

– Что-то случилось, ма? Я слышу по твоему голосу. Этот недоносок опять взялся за старое?

– Что значит «за старое»?

– Он всегда шел на поводу у своего члена.

Розмари невольно рассмеялась.

– Нечто вроде этого и произошло, дорогая.

– О, ма, – прошептала Элла. – Это было ужасно для тебя?

– Я в полном порядке. Все прошло. Давай не будем это обсуждать. Скажи мне, что у тебя.

– Я влюбилась, ма.

У Розмари перехватило дыхание.

– О, дорогая, как это замечательно. Просто… просто чудесно… я даже слов не подберу. Но, признаться, не ожидала.

– Я хочу вас познакомить.

– Буду очень рада. В следующий уик-энд?

– Да. Мы приедем в воскресенье утром.

– Не в это воскресенье?

– Нет. Только после премьеры. Это нормально?

– Конечно.

– Я очень хочу, чтобы она понравилась тебе, ма.

– Прости?

– Я сказала, что очень хочу, чтобы она тебе понравилась. Она для меня много значит. У нас особые отношения.

Розмари ответила дочери очень ровным тоном:

– Надеюсь, так оно и будет. Итак, в следующее воскресенье? Дорогая, удачи тебе в среду.

Но Элла уже не слушала, чмокнув трубку и обращаясь к кому-то стоявшему рядом.

Розмари вернулась к Фрэнсис, которая вновь наполнила стаканы. Она взглянула на подругу, появившуюся в дверях. Розмари сотрясалась от смеха, и слезы катились у нее по щекам.

– Что? Что такое?! – вскрикнула Фрэнсис. – Господи, да у тебя истерика? Что случилось?

– Элла влюбилась, – с трудом проговорила Розмари.

– Она сама так сказала? «Я влюбилась». Именно этими словами? – Розмари кивнула. – Хорошо, – сказала Фрэнсис. – Я полагаю, в конце концов это должно было произойти. Если постоянно открывать форточку, то кто-нибудь подходящий и сунется. Меня всегда поражало, как это ей удалось не подцепить венерическую болезнь. В этой жизни даже крабам иногда приходится расплачиваться за грехи.

– О, Фрэнни, заткнись. Это у нее серьезно. Она влюбилась и привезет ее сюда, чтобы мы познакомились.

Фрэнсис ошеломленно уставилась на подругу, затем обе они начали хохотать.

– Это то, что тебе нужно. Замечательно. Ты должна немедленно рассказать обо всем матери. Она не вынесет такого удара, и ты одним махом освободишься ото всех.

– Ну, по крайней мере, ей не грозит подцепить венерическую болезнь, – сказала Розмари. – Выпьем.

Она опрокинула свой стакан.

– Это решает все проблемы. Давай прикончим бренди. Кажется, я становлюсь алкоголичкой.

14

Мысли об Элле преследовали Розмари всю неделю, и это пошло ей на пользу – отвлекло от тяжелых дум о Бене. Она приняла участие в радиопередаче, позвонила матери, навестила ее, попотчевав баснями о замечательном отдыхе в Барселоне, и пообедала с Майклом.

– Чтобы не ставить друг друга в неловкое положение, Майкл, скажу сразу, что я знаю о Фрэнсис. Обсуждать, надеюсь, не будем?

– Мне все-таки хотелось бы объяснить. Мы ведь давно знакомы, Розмари. Все это так необычно.

Она лениво ковыряла вилкой в салате.

– Запачкать собственную дверь дегтем. Это слова Фрэнсис – не мои.

Отодвинув от себя поднос с почти нетронутым ленчем, она продолжала:

– В любом случае это не мое дело, а Фрэнсис способна о себе позаботиться лучше, чем кто бы то ни был. К тому же я не в ситуации, чтобы подавать советы, не так ли?

Майкл, пожав ей руку через стол, ничего не ответил.

– Надеюсь, что здесь не будет грязи, – сказала Розмари. – Ради вас самих, и особенно ради Барбары. Кажется, из вас троих она самая уязвимая.

Больше она не затрагивала эту тему, и исполненный благодарности Майкл перешел к деловым вопросам. Он полагал, что новая серия на телевидении будет перенесена на более позднее время.

– Ты уже говорил с Дереком?

– Он в Штатах, но прошел слух, что до ноября денег раздобыть не удастся.

– Ты уверен? – спросила Розмари.

В этот момент она чувствовала только облегчение при мысли, что почти весь год можно будет не заниматься серьезными делами.

– Розмари, я не могу сказать точно. Ты знаешь, сейчас у всех дела идут неважно. Но воскресная радиопередача наверняка уцелеет, и я хочу закинуть удочку насчет утреннего юмористического шоу для Би-би-си.

Розмари равнодушно пожала плечами. Есть ей не хотелось, и она налила себе вина.

– Я бы предпочла пока ничем не заниматься, Майкл. На месяц-другой исчезнуть даже с газетных страниц. Ты не будешь сердиться?

Майкл покачал головой, но выглядел расстроенным, когда расплачивался с официантом.

Розмари поехала домой. Уже наступила среда, а от Бена по-прежнему ничего не было. Она стала подумывать, не отправиться ли ей в Ноттингем, на Эллину премьеру. Приветствие на видеокассете и цветы были уже отосланы. Она села к телевизору, чтобы посмотреть «Коронейшн-стрит».

Фрэнсис позвонила в восемь.

– Как у вас прошло с Майклом? – спросила она.

– Шоу откладывается. Остаются небольшие передачи, но, по правде говоря, Фрэнни, меня ни к чему не тянет. Я бы сидела и смотрела повтор «Коронейшн-стрит» до конца жизни – вот такое у меня настроение.

– Послушай, детка, давай съездим куда-нибудь. К понедельнику я все устрою. Ты можешь подождать?

– А куда?

– На ферму в Шраблендс.

Розмари встала, обдумывая услышанное.

– О, Фрэнни, это замечательная мысль. Ты сама этим займешься или доверишь мне?

– Сердце мое, я думаю, ты сейчас способна провалить что угодно. Положись на меня. Поужинаем вместе в пятницу?

– Приезжай ко мне. Ты знаешь, что наступает Пасха? Я только что вспомнила.

– Правильно, я привезу тебе яичко. Пока ты не села на диету. Пожалуйста, выспись как следует.

– Я сплю теперь, как сурок. Забавно, правда?

Почувствовав себя лучше, она позвонила матери.

– Прекрасно, прекрасно, – сказала Бетти. – Сначала визит, потом звонок. За что такая честь?

– Я сейчас мало работаю, ма.

Вовремя прикусив язык, она продолжала:

– И я подумала, что ты не откажешься поехать со мной за покупками в пятницу.

– Куда?

– В «Теско». Элла приезжает в воскресенье, и не одна, а у меня в холодильнике пусто.

– Хорошо. Ты знаешь, она даже не удосужилась прислать мне открытку, – произнесла Бетти с раздражением.

– Ма, будь справедлива, она сейчас очень занята. Сегодня вечером у нее премьера. Ты ведь не послала ей открытку, верно?

Мать не ответила, и Розмари поняла, что так оно и есть.

– Я заеду за тобой в пятницу около десяти, – сказала Розмари. – Это нормально? И если ты будешь хорошо себя чувствовать, поведу тебя обедать в ресторан. На Пасху можно поесть наши славные старые булочки с изюмом.

В детстве Розмари больше всех других праздников любила Пасху: они накупали яиц, поедали шоколад в огромных количествах, а в воскресенье готовили индейку. Она решила не приглашать мать на воскресный ленч, чтобы иметь свободу действий. Предстояло знакомство с Эллиной подругой-любовницей, и Бетти была бы здесь только помехой. Элла, разумеется, сразу же выложила бы бабушке правду, а Розмари знала наверняка, что ни к чему хорошему это бы не привело.

В страстную пятницу «Теско» был переполнен, и Розмари слишком поздно поняла, какую ошибку совершила. Она забыла о своей популярности. На нее глазели, останавливали и обступали со всех сторон – ей пришлось раздать больше двух десятков автографов. Откуда-то появились даже фотографы: к ее ужасу и к нескрываемому раздражению Бетти, они щелкнули вспышками в тот момент, когда она в мясной секции наклонилась, чтобы выбрать небольшую индейку.

– Как поживает ваш юноша? – крикнул ей один мужчина, стоявший у прилавка с тележкой, куда его жена складывала пакеты с картофелем и горохом.

Розмари, сделав вид, что не слышит, стремительно направилась в секцию мороженого.

– О чем это он? – спросила Бетти. – Почему все мужчины такие ослы?

– Бог знает, – сказала Розмари, ответив сразу на оба вопроса.

Девушка за кассой, заметившая ее еще в очереди, улыбалась и хихикала, подсчитывая стоимость покупок. Общая сумма превысила сто фунтов.

– Я могу заплатить чеком? – спросила Розмари.

– Мне нужно удостоверение личности, мисс Дауни, – сказала девица.

Розмари на секунду оторопело уставилась на нее, а затем со смехом достала из сумочки водительские права и кредитную карточку.

Она отвезла мать домой, чтобы та уложила свои продукты в холодильник, а потом они отправились в большой итальянский ресторан на Стритхэм Хай-стрит.

За кофе Розмари сказала:

– Я собираюсь уехать в понедельник.

– Ты же недавно вернулась. Куда теперь?

– Мы с Фрэнсис решили отдохнуть на ферме в Шраблендсе. Помнишь, мы там были в прошлом году?

– Еще один отпуск? Что ж, кое-кто может себе такое позволить.

Розмари вздохнула.

– Ма, прошу тебя, не надо. Ты знаешь, что я готова оплатить любую твою поездку. Ты уверяешь, будто не любишь ездить, и говоришь, что в твоем возрасте нужно спать в собственной постели.

Бетти ничего не ответила.

Когда Розмари наконец вернулась домой со своими покупками, мороженое превратилось в кисель. Она быстро положила его в морозилку. Купленное для Фрэнсис пасхальное яйцо – просто шутки ради – тоже сунула в холодильник. Заварила себе чай, смешав «Эрл Грей» с индийским – и это напомнило ей о Бене. На автоответчике по-прежнему ничего не было. Потом села за кухонный стол, стала пить чай и закурила сигарету, о которой мечтала весь день. На следующей неделе все придет в норму. Она подумала о Бене, спрашивая себя, что он делает, о чем размышляет или говорит. За кухонным окном суетливо сновали птицы. Настала пора вить гнезда для будущих птенцов. Нарциссы распустились повсюду, и Пасха в очередной раз громко заявляла о весне.

Неожиданно для себя она начала плакать. У нее не было сил даже достать платок из сумки или вынуть салфетку из буфета. Жалость к себе затопила ее волной – злость и тоска одновременно. В прошлую Пасху жизнь ее текла так размеренно. Она была спокойна – не бредила любовью, не впадала в восторг от счастья, но зато была спокойна. Довольна жизнью и собой. А сейчас лучи весеннего солнца и щебет строивших гнездо птиц не вызывали в душе радости. Она просидела на кухне больше часа, затем встала и побрела в гостиную, чтобы включить телевизор.

«Что я делаю?» – подумала она, но не двинулась с места, когда австралийская мыльная опера вторглась в ее смятенный рассудок.

Она знала, что вернется к Бену, если он позвонит, потому что жажда прежнего чувства была сильнее, чем оскорбленная гордость и негодование на его неверность. Почему он не позвонил? Она посмотрела новости, потом взялась за газеты. В «Гардиан» была благожелательная рецензия на спектакль Эллы, но имени ее дочери не упоминалось.

Фрэнсис приехала после восьми.

– Выключи этот чертов телевизор, мы будем есть на кухне. Я накупила японских деликатесов. Боюсь только, что все сырые и их надо готовить… Ты выглядишь страшнее смерти, сокровище. Где ты, черт возьми, шлялась?

– Провела весь день с матерью. Мы были в «Теско».

– Ты не купила себе власяницу?

В субботу днем Фрэнсис уехала, чтобы навестить приятеля в Брайтоне.

– Прости, но я не могу ничего поделать, сердце мое. Никак было не отвязаться от бывшего любовника. Что за нелепая жизнь у меня! Ты будешь себя хорошо вести? Все будет в порядке?

– Конечно же, не глупи. У меня нет ни времени, ни желания думать сама знаешь о ком.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Розмари засмеялась, и Фрэнсис чмокнула ее в щеку.

– Не терзай себя, моя дорогая девочка, ты мне очень нужна. В понедельник отвезу тебя в Шраблендс. Сама поведу машину. Мы явимся туда прямо к чаю со сливками.

– Береги себя, Фрэнни, – сказала Розмари, когда подруга открыла дверцу машины.

Затем быстро спросила:

– Фрэнсис, как ты можешь проводить свои выходные без Майкла? Наверное, это ужасно?

– Я об этом не думаю. Ласточка моя, я сама сделала выбор. Если станет невмоготу, я с этим покончу.

Розмари закрыла входную дверь и прислонилась к ней лицом. Ей казалось, что она играет роль в дурацкой мыльной опере. Не хватало только повалиться в слезах на порог – как это было в одном из эпизодов «Династии».

– Держи себя в руках, девочка, – громко произнесла она и пошла наверх, чтобы принять душ.

Высушив волосы, она отнесла полотенца в комнату Эллы.

«Полагаю, они будут спать вместе», – подумала она, взглянув на широкую двуспальную кровать дочери.

Она рано легла в эту субботу, и, когда в дверь начали звонить и стучать, а Элла стала звать ее через щель для почты, ей пришлось подняться, проспав всего лишь два часа.

– Прости, ма, – сказала Элла, обнимая в прихожей встрепанную и заспанную Розмари. – Я забыла или потеряла свои ключи. Мы решили, что не можем ждать до завтра.

– Вернее, ты решила! – со смехом произнесла девушка, стоявшая за спиной Эллы.

Она дружелюбно и без всякого стеснения протянула Розмари руку. Улыбка освещала ее круглое выразительное лицо, а глаза чудесно лучились.

– Здравствуйте, миссис Дауни. Элла ни с кем не желает считаться. Мы, конечно же, разбудили вас.

Элла, повернувшись, обняла девушку за плечи одной рукой.

– Ма, это Джоанна.

– Здравствуйте, Джоанна. Пожалуйста, называйте меня Розмари.

– О'кей. А я – Джо.

Они прошли на кухню, оставив рюкзаки и сумки посреди прихожей. Идя по дому, Элла везде зажигала свет. Поставив чайник на плиту, Розмари спросила:

– Вы будете кофе, Джо? Или предпочитаете что-нибудь выпить?

– Кофе – это замечательно, Розмари. Прошу вас, ложитесь, вы очень устали, это сразу видно. Мы сами о себе позаботимся.

Розмари Джо понравилась сразу и безоговорочно – высокая и широкоплечая молодая женщина, с длинными кудрявыми волосами. Обе подруги были в джинсах, Элла – в своих обычных, с прорехой на коленке. Розмари предоставила им самим готовить еду и вернулась в постель.

– Завтра поговорим, Элла. Спокойной ночи, Джо.

Направившись в спальню, она успела заметить, как Элла в своей привычной манере режет хлеб прямо на столе, но удержалась от замечания – ради Джо, а может быть, ради себя самой.

Элла и Джо провалялись в постели до полудня, и Розмари решила устроить воскресный ленч ближе к вечеру. Днем они сидели все вместе, Джо читала газеты, а потом предложила свою помощь в готовке. Они с Розмари отправились на кухню, оставив Эллу в гостиной. Оглушительная рок-музыка заполнила дом, и в этой прежней, привычной обстановке Розмари почувствовала себя так хорошо, как давно не бывало за последний месяц. Ей было легко с Джо, и они без конца смеялись, пока мыли в раковине помидоры с морковкой.

– Элла сказала вам про нас? – спросила Джо.

Розмари, не зная, хочется ли ей разбираться с сексуальной жизнью дочери, кивнула и принялась резать помидоры.

– Для вас это трудно? – сказала Джо.

Розмари посмотрела на нее.

– Немного. Простите.

– Ну что вы. Моя мать считает, что такого просто не бывает.

– А вы всегда были, ну…

– Лесбиянкой?

Розмари кивнула.

Джо склонилась над кухонным столом.

– Всегда, – сказала она, – в отличие от Эллы. Но у меня с ней все очень серьезно. Это вас смущает?

– Не знаю. Немного.

– Она ведь выложила вам все с маху?

И Розмари снова кивнула.

– Для шерри еще слишком рано? – спросила она Джо.

Девушка засмеялась.

– Я бы предпочла белое вино. Если у вас есть.

Розмари подошла к холодильнику и вынула бутылку фраскати.

– Дайте-ка я сама, – сказала девушка, забирая у нее бутылку.

Розмари, протянув ей штопор, смотрела, как та быстро и умело вытащила пробку. Розмари поставила на кухонный стол три бокала, и Джо стала разливать.

– Очень рада познакомиться с вами, – сказала она, по-прежнему улыбаясь.

– Я тоже, – сказала Розмари, и это была истинная правда.

От этой тридцатичетырехлетней женщины исходило чувство спокойной уверенности, она была привлекательной и в то же время сильной – лучшего и представить нельзя. Улыбка не сходила с ее лица, как если бы она твердо знала, в каком мире живет и какое место в нем принадлежит ей по праву.

Они поели на кухне, оживленно и весело разговаривая. Первая пьеса прошла хорошо, репетиции второй начинались во вторник, и Джоанна, казалось, не сомневалась в своих силах.

– Она блестящий режиссер, – сказала Элла с набитым обжаренными помидорами ртом.

– Замолчи, – быстро произнесла Джоанна. – Я просто хорошо владею своим ремеслом.

Розмари узнала, что она получила большой опыт в маленьких театрах, где в двадцать лет начинала как актриса, – «Очень скверная» (со смехом пояснила Элла), а сейчас, в тридцать четыре года, достигла таких высот, что ей предложили поставить три пьесы в Ноттингеме. Розмари позавидовала их энергии и вспомнила, какой энергичной была сама – пока в ее жизнь не ворвался Бен.

Наконец, уже ближе к ночи, Элла спросила о нем. Розмари искоса поглядела на Джо – та жевала одно из пасхальных яиц, что Розмари закупила в «Теско» и вручила им за едой в знак материнской любви. «Блядство, мне ведь уже двадцать пять», – сказала тогда Элла, хотя была явно в восторге, что к ней относятся как к избалованному ребенку, которым она некогда была.

– Ты можешь говорить при Джо, – добавила Элла. – Она знает про Бена. У нас нет тайн друг от друга. Я рассказываю ей все.

Розмари растерянно улыбнулась при мысли, что нужно говорить с ними об этих четырех днях в Барселоне. Большая часть ее воспоминаний превратилась теперь в навязчивый кошмар.

– Перестань, Элла, – сказала Джо. – Это касается только твоей матери. Она же не лезет в наши дела.

Элла повернулась к ней.

– Я чувствую себя виноватой. Ведь я сама привела этого недоноска в наш дом.

Джо засмеялась, а Розмари передернуло. Элла же продолжала:

– Он без ума от своей штуковины, ма. Прекрасный парень, великолепный актер, но за пределами сцены мозги у него сползают в промежность.

Розмари быстро произнесла:

– Элла, прошу тебя. Я все-таки твоя мать. Я совершила глупость. Забудем об этом.

Она встала, чтобы налить себе бренди. Снова усевшись за стол, сказала:

– Завтра я уезжаю в Шраблендс. Надеюсь потерять за неделю некоторое количество фунтов и те немногие воспоминания, что остались у меня от Бена Моррисона.

«И от его замечательного пениса», – добавила она про себя, всей душой желая, чтобы это оказалось именно так.

15

Подруги уехали до появления Фрэнсис.

– Нам надо вернуться и еще раз прочесть пьесу. Завтра начинаются репетиции. Чехов зовет!

Розмари вышла помахать им.

– Мы быстро доедем, – сказала Джо, расцеловав хозяйку в обе щеки и обняв ее с какой-то новой, милой бесцеремонностью. – Берегите себя, Розмари. – И, обогнув машину, уселась на переднее сиденье.

– Давай, давай скорее, – подгоняла ее Элла, нетерпеливая, как всегда, готовая торопить любое событие в своей жизни. Машина тронулась, она высунула в окошко руку. – Пока, ма, я скоро позвоню. Привет Фрэнсис.

Розмари вернулась в дом, он показался ей мрачным и тихим. Сегодня понедельник пасхальной недели – это значит, что ни Дженни, ни Пат не будет. Розмари сложила в небольшую сумку вещи для недельного пребывания на ферме здоровья.

– А, черт, уже уехали, – посетовала Фрэнсис, чуть позже подъехав к дому.

– Элла шлет тебе привет. И еще до всех твоих расспросов должна сказать, что Джоанна Тристрам необыкновенно милая и, может быть, встреча с ней – лучшее из всего, что случалось с Эллой.

– Ну-ну, – улыбнулась Фрэнсис и бросила сумку подруги в багажник рядом со своими тремя.

Розмари и Фрэнсис приехали в Шраблендс к чаю. Оказавшись в своей комнате, они распаковали вещи, взвесились и влезли в махровые халаты.

– Я собираюсь проходить так всю неделю, – говорила Фрэнсис по дороге в оранжерею, где их дожидались серебряные чайники и кувшины с молоком, только что доставленным с фермы.

Розмари пила чай, сидя под банановыми пальмами во влажной атмосфере старой оранжереи. Кругом беззаботно болтали женщины, одетые кто в спортивные костюмы, кто в домашние платья. Казалось, в самом воздухе разлит покой.

– Это самый важный момент дня, – объяснила Фрэнсис, допив третью чашку. – Я буду соблюдать легкую диету за компанию с тобой, детка. А захочу – так спущусь вниз, в паб, и наемся жареной картошки с мясом, пока тебя будут массировать…

– Подумай о токсинах, от которых освобождается твой организм, – посоветовала Розмари подруге, когда они в тот же день довольно рано забрались в стоявшие рядом кровати и включили телевизор. Фрэнсис отхлебывала горячий напиток с медом и лимоном и гнала мысль о мартини с водкой.

Как правило, в такой разреженной атмосфере, где собираются люди, какое-то время занятые лишь одним – приведением себя в порядок, случайные встречи всегда обещают перейти в дружбу, которая в суровом климате деловых отношений, не развившись, погибает. Две молодые актрисы подошли представиться Розмари на второй день после ее приезда. Четыре женщины встретились между процедурами, им понравилось беседовать друг с другом, и с тех пор они почти не расставались.

Вместе переживали головную боль и муки голода и отговаривали одна другую от посещения паба. Розмари было полезно их присутствие. При них она не говорила о Бене. А когда мысли о нем захватывали ее целиком, она уходила гулять.

После аэробики, парилки и ледяного душа новые подруги всегда встречались, чтобы вместе выпить особого чая в четыре ровно пополудни. Это стало настолько же привычным, как ноющие мускулы и пустой желудок.

– Внушительное зрелище – столько женщин сразу, правда?

Они, как обычно, сидели вчетвером в оранжерее – только там и разрешалось курить. Ни одна из них не решилась отказаться от сигарет.

– Мы сильные, – сказала Мэнди, их новая подруга. – Поэтому мужчины так нас боятся и стараются изолировать друг от друга.

– Им необходимо контролировать нас, – заметила Фрэнсис. – Просто тошнит при мысли о том, что мы это воспринимаем как заботу.

Розмари украдкой бросила на нее взгляд. Разговор приобретал опасное направление.

– У меня есть подруга, – сказала Мэнди, – которая именно так и живет. Она вроде бы уже и не любит его, но он ухитрился внушить ей, что без него она – ноль. Мне кажется, она почти так же безумно любит его член, как и он сам.

– Нет, это невозможно, – рассмеялась Фрэнсис. – У мужчин это самая долгая и самая мощная страсть.

– Фрэнни, перестань. Не у всех, – упрекнула ее Розмари.

Мэнди снова заговорила.

– Бедняжка Джил, она просто одержима им. Она все время беспокоится, где он. Ни о чем другом думать не может.

– Джил? – повернулась к ней Розмари.

– Да, так зовут мою подругу.

Не может быть. Таких совпадений не бывает. «Разве ты не хочешь спросить и убедиться?» – задала себе вопрос Розмари.

– Неплохая актриса, – продолжала Мэнди, – но сама она так не думает. Мы все просто молимся, чтобы он исчез из ее жизни, но он так чертовски хорош, что она всегда рада его возвращениям.

– Ревность лучше всего возбуждает любовь. – заключила Фрэнсис.

Розмари взглянула на нее. Это правда. Она вспомнила, что передумала и перечувствовала на обратном пути из Барселоны. Образы Бена и Бетси тревожили ее и возбуждали сексуально. Что это? Что это вообще было? Сексуальная одержимость? Она до сих пор помнила и не пыталась забыть ласку его рук и губ на своем теле. Шепчущие в самое ухо губы, стук его сердца у нее на груди, еще горячей и чуть влажной после любовного свершения. Она всегда помнит только секс. А ведь было и что-то еще. Вдруг ей стало легче – как будто в туннеле, который она сама для себя выкопала, забрезжил свет. Без секса можно жить – ведь она жила так до этого. В каком-то смысле даже легче.

– Неужели ты веришь, что от этой жути твоему организму может быть какая-нибудь польза? – простонала Фрэнсис, оказавшись в холодной воде после первого сеанса в парной.

Розмари заговорила совсем о другом:

– Как ты думаешь, эта подруга Мэнди, Джил, может быть возлюбленной Бена? Я побоялась выяснить.

– Даже не думай об этом. И ни в коем случае не спрашивай.

– Мне стало лучше, Фрэнни. Правда, лучше. А если это все только секс – что ж, буду совокупляться.

– Ура! Боже, как хочется выпить. Давай спустимся в паб вечером?

– Ни за что, искусительница. Я снова могу прощупать свои бедренные кости, и это самое лучшее, что случилось за последнее время.

– Легко обрадовать нас, простушек. Неудивительно, что мужчины запросто получают нас, как только захотят.

Розмари хотелось расспросить подругу о Майкле, но Фрэнсис обычно переводила разговор на другую тему. «Пока рано говорить», – ответила она как-то, и на этом все кончилось.

Розмари раздумывала над беспечностью подруги, над легкостью, с которой та разрешала любую неприятную ситуацию, связанную с мужчинами.

– О Боже мой, – вдруг произнесла Розмари. Они уже снова сидели рядом в парной.

– Что случилось? – спросила Фрэнсис, не в силах повернуть голову.

– У него остался мой ключ.

– Ах ты… А когда он должен вернуться?

– В этот уик-энд.

– Смени замки. Сразу же, в понедельник. А если ты не перестанешь смотреть на меня с выражением «может быть, он появится», я сейчас добавлю пару!

Розмари принялась хохотать.

– Мы приедем домой в воскресенье. Все будет в порядке. Боже, Фрэнни, я в самом деле начинаю чувствовать себя лучше. Может быть, это была не любовь.

– Тебе просто нужно основание, чтобы заниматься сексом, дорогая моя, – сказала Фрэнсис. – как большинству женщин. В то время как мужчинам нужно всего лишь место.

Время от времени звонил Майкл, но разговаривал главным образом с Фрэнсис.

– Боюсь, в сентябре никаких изменений не ожидается. Но я тут кое о чем договариваюсь.

Розмари в первый раз за несколько лет задумалась, что будет с ее карьерой. И она, и зависящие от нее люди привыкли к жизни, которая требовала трат. Впервые она не была уверена, что ее ждет работа.

– Мне пора уже беспокоиться? – спросила она у Майкла.

– Думаю, что еще не пора, Розмари. Сейчас у всех дела неблестящи. Я еду в Лос-Анджелес в августе. Можешь поехать со мной, встретишься с разными людьми. Может быть, там найдется что интересное.

Америка… Возможность побывать там и пугала, и манила Розмари.

Вечером в субботу впервые за неделю подали горячий ужин в роскошной столовой для тех, кто назавтра должен уезжать. Было и вино.

– Оставь здесь бутылку, милочка, – сказала Фрэнсис официантке, которая наполнила бокалы обеих. Она потянула бутылку из рук девушки и улыбнулась ей так лучезарно, что та не могла не ухмыльнуться в ответ, прежде чем отошла, передернув плечиками. Женщины с интересом обсуждали, кто на сколько похудел. Выяснилось, что Розмари – на семь фунтов, а Фрэнсис – только на два, но она сама призналась:

– Я смошенничала, радость моя. У меня были с собой шоколадки.

Розмари рот открыла от удивления и негодования.

– Ах ты, подлая! И ни разу не сказала! Я же иногда заснуть не могла, просто умирала от голода. – Она протянула через стол руку и тронула ладонь подруги. – Спасибо тебе за эту неделю, Фрэнни.

– Что за нежности, перестань. Мне тоже был необходим отдых. Теперь, Бога ради, отпусти мою руку, чтобы можно было вилку взять! У этой чечевичной запеканки, или как там они ее называют, вкус икры, а я страшно голодна!

В воскресенье после завтрака они уехали. Возле магазина остановились и как следует запаслись «органическими продуктами», которых, как явствовало из вывески, здесь было множество.

– Дурацкая клетчатка, только живот от нее пучит, – сказала Фрэнсис, беря пластиковый пакет.

– Прессованный творог очень неплох, – заметила Розмари.

Фрэнсис содрогнулась.

– Боже, как же я ненавижу этот творог.

– Я тоже.

– И ты все время ела его!

– От него не толстеют.

Они набили машину продуктами.

– Давай решим, – Фрэнсис усаживалась за руль, – остановимся по дороге, чтобы выпить, или подождем, пока не доберемся до твоего дома?

– Все же закрыто, дурочка. Сегодня воскресенье. Поедем домой.

Розмари и Фрэнсис помахали и посигналили двум своим новым подружкам, телефоны которых давно были у них записаны, хотя никогда ни одной из них так и не понадобились. Розмари испытывала желание расспросить Мэнди о Джил, но страх обнаружить очередную ложь Бена и нанести еще один удар собственной гордости заставил ее отказаться от этой мысли. Ведь Джил Бена была учительницей. Он сам так сказал. Лучше не ввязываться. Теперь она никогда этого не узнает.

Они ехали обратно, отдохнувшие, похорошевшие, но еще по дороге, выпив в придорожной гостинице чаю со сливками, Фрэнсис не смогла отказать себе в некоторых удовольствиях, начавших уничтожать результаты отдыха.

– Вот два фунта и вернулись, – сказала Фрэнсис, явно довольная собой.

Розмари, чувствуя себя праведницей, ограничилась чаем и одним диетическим печеньем.

– Я опять чувствую себя красоткой. Я снова стала себе нравиться. Жаль было бы все испортить. Больше никаких сигарет. Все, решила. А пить только в уик-энд.

Фрэнсис издала стон.

– Ты будешь просто неотразима. Слава Богу, что Майкл – пьяница.

– Правда?

– Во всяком случае сейчас. – Фрэнсис улыбнулась своим мыслям. – Знаешь, я ведь дожидаюсь встречи с ним. Из-за всех этих самообманов с воздержанием я себя чувствую совершенно… не знаю даже… слова не подберу.

– Грубоватой?

– Это слово всегда вызывает у меня в памяти ковбойские сапоги и кнут.

– Боже мой, Фрэнни, конечно, в тебе есть грубость. Я годами завидовала тебе из-за этого. Ну, может быть, не завидовала, просто восхищалась тобой.

– Ну-ну, по-твоему, это грубость? Надо будет продемострировать ее Майклу попозже сегодня вечером.

Розмари, казалось, была удивлена.

– Ты видишься с ним по уик-эндам?

Фрэнсис пожала плечами.

– Это его идея. Очевидно, Барбара уехала. Я не спрашиваю, он просто приходит. Если я здесь – все великолепно, если меня нет – что ж, полагаю, он отправляется домой.

– Не знаю, как ты это выдерживаешь. – Розмари несколько пала духом. Возможно, если бы она так вела себя с Беном, их роман продлился бы гораздо дольше.

– Не начинай сначала, Розмари. Это старая песня. Мы с Майклом играем по правилам, и я приложу все силы, чтобы не проиграть. Поедем, радость моя, отвезем тебя домой. И не забудь в понедельник первым делом позвонить слесарю.

Когда они въехали в ворота дома в Уимблдоне, Розмари заметила:

– Посмотри, как тюльпаны вымахали. Похоже, что и вправду май.

– Думаешь, Эрни наконец вылезет из своего сарайчика?

Они достали из багажника вещи Розмари.

– Никогда не удается приехать откуда бы то ни было без обязательного пластикового пакета, – пожаловалась Розмари, когда, войдя в дом через кухонную дверь, они бросили свою ношу на стол. – Я всегда отдаю их матери, когда она бывает у меня в гостях. Она их с безумной тщательностью разглаживает, складывает и где-то хранит. Бог знает зачем. Выпьем или ты хочешь чаю? – Розмари протянула руку к чайнику.

Фрэнсис взглянула на часы.

– Чуть-чуть выпьем, дорогая, да я поеду.

Розмари отправилась к холодильнику за льдом. Около сушилки для посуды она остановилась. В самом центре белой раковины стояла немытая кружка с недопитым кофе на дне.

– Это не похоже на Пат, – заметила она. Тут обе они одновременно услышали шаги вниз по лестнице и, не произнеся ни слова, повернулись к двери, которая вела из кухни в другие помещения дома. Она открылась. На пороге появился Бен, держась одной рукой за ручку двери, другую положив на косяк. Он улыбался.

– Привет, Рози. Привет, Фрэнсис. – Он обращался к обеим, но глаза его неотрывно смотрели на Розмари. Фрэнсис, приоткрыв от изумления рот, застыла, держа на отлете горящую сигарету, дым которой плыл во внезапно сгустившемся воздухе. – Как приятно снова увидеть вас. – И он двинулся к Розмари. Она не могла произнести ни слова.

Казалось, прошли века, прежде чем Фрэнсис наконец произнесла:

– Я приготовлю коктейли.

Бен протянул руку и коснулся локтя Розмари.

– Я вернулся к ленчу. Ты уезжала? Я звонил два раза.

Розмари все еще не в силах была двинуться с места.

– Да. В Шраблендс, – выдавила она.

– Куда? – переспросил он, смеясь. – Я могу поцеловать тебя? Ты скучала без меня?

Фрэнсис поставила на стол три высоких стакана.

– Вам, молодой человек, то же, что и нам? – осведомилась она мрачно.

Бен повернулся к ней.

– Что именно?

– Мы, взрослые, собираемся пить мартини. Если вы предпочитаете коку, я уверена: Элла оставила одну-две бутылки в кладовке.

Бен помолчал, переваривая слова Фрэнсис, потом обезоруживающе улыбнулся.

– Пусть будет мартини. Мне пора оказаться во взрослой компании.

– Неплохая мысль, – сказала Фрэнсис. – Извините, мне надо выйти. Розмари, шевелись, приготовь нам всем мартини.

Когда Фрэнсис вышла из комнаты, Розмари подняла глаза на Бена. Он наклонился поцеловать ее, не сводя взгляда с ее губ; его рука скользнула на ее затылок.

– Не надо.

Голос Розмари звучал резко. Она отвернулась от Бена.

– Разве ты меня еще не простила?

Глядя прямо на него, Розмари спросила:

– За что? Хотелось бы услышать, как ты это называешь.

– За то, что я накричал на тебя.

Розмари начала смеяться, но, увидя его нахмуренные брови, перестала и отвернулась к окну, чтобы он не видел, как ее всю трясет.

Бен продолжал:

– Можешь думать что хочешь, но между мной и Бетси ничего тогда не было.

Розмари, прислонившись к окну, следила, как Бен-кот охотится за неизвестно что клевавшей на еще безлистных кустах лазоревкой, припадая к земле между тюльпанами. Бен-мужчина подошел к Розмари сзади, и она оказалась в ловушке. Он обнял ее, и она, не в силах двинуться с места, в испуге закрыла глаза и замерла.

Он шептал ей в волосы:

– Бетси принесла мне ленч, Рози, только и всего. Ты не захотела выслушать меня.

Ощущая дыхание Бена, жар его тела, Розмари с ужасом поняла, что продолжает хотеть его. В комнату вошла Фрэнсис, и Бен с улыбкой обернулся к ней.

– Мы не успели сделать мартини. Может быть, мне заняться? – Нет, благодарю. Вам не хватает ни опыта, ни класса, чтобы приготовить настоящий мартини. И сомневаюсь, чтобы вы когда-нибудь сумели это сделать.

Бен нахмурился, потом, после паузы, откинул назад голову и разразился хохотом.

– Что это вы заставляете меня чувствовать себя врагом рода человеческого? Кто-нибудь собирается выслушать мою версию этой истории?

– Только Розмари. Погодите, пока я уйду. Меня от небылиц тошнит. Я уже наслушалась их предостаточно.

Фрэнсис подала Розмари стакан и подтолкнула ее к стулу рядом с кухонным столом.

Бен улыбнулся.

– Кто пишет вам тексты?

– Господь Бог, – ответила она, залпом выпила мартини и наклонилась поцеловать подругу в щеку. – Ну что ж, радость моя, поеду спьяну домой. Вылью весь яд на бедняжку Майкла, то-то он возбудится. Я потом тебе позвоню. – Она протянула руку Бену. – До свидания. Постарайтесь, чтобы было похоже на правду. После сорока вранье ощущаешь за милю.

И Фрэнсис исчезла. Слышно было, как взревел мотор.

«Не уходи, не уходи, – повторяла про себя Розмари, – не оставляй меня с ним. Ему ничего не стоит справиться со мной и со всем моим здравомыслием». Какое-то время они молчали. Розмари допила свой стакан и налила себе еще из кувшина, который Фрэнсис поставила в холодильник. Возвращаясь к столу, она спросила:

– Прости, тебе налить еще?

– Я сам справлюсь.

– Понятно, – ответила она и снова села в ожидании того момента, когда разыгрывающаяся между ними сцена подойдет к неизбежному концу.

Бен сказал:

– Рози, Рози, прошу – поверь мне. Никого больше нет. У нас с Бетси это было один раз, и то только потому, что ты не прилетела в пятницу, как я просил тебя. Я тогда разозлился. Помнишь? – Он стоял у открытого холодильника. Ощутив дуновение ледяного воздуха, Розмари вздрогнула. Он хлопнул дверцей, стремительно подошел к Розмари, опустился перед ней на колени и обвил ее руками. Она не вырывалась. – Я не представлял себе, что такой пустяк может тебя расстроить, – шептал он. – Бетси ведь пустяк. Я уже говорил тебе.

– Бен, – произнесла она и посмотрела на него. – Бен, мне это не нужно. Мне нужен ты, но больше ничего.

– Ничего больше и нет. Уверяю тебя.

– Где твой багаж? – спросила Розмари. – Ты заезжал к Джил?

– Я приехал прямо сюда. Чемоданы наверху.

Розмари смотрела на него, желание лишало ее сил и мыслей, ей как никогда хотелось поверить ему, она не могла шевельнуться, зная, что жаждет ощутить его руки, жар его тела, ответить поцелуями на его поцелуи, принять его в глубины своего естества.

– Ты собираешься остаться?

– Ты не прогонишь меня, дорогая? – Он провел пальцем по ее губам.

– О Боже мой, Бен… – Слезы лились по ее лицу. – Пойдем в постель. Мне было так плохо без тебя.

16

Май выдался по-летнему теплый, даже душный. Жара обрушилось неожиданно, заставляя людей уезжать за город или к морю – океан еще дышал холодом, не изжив память о зиме.

Бен, поехав однажды в Хэкни, вернулся на стареньком «метро», на сиденье которого лежал чемодан с одеждой. Розмари не задавала вопросов. Он поставил свой автомобиль рядом с гаражом, на подъездной дорожке. Кот тут же устроился под машиной, довольный, что появилось еще одно укрытие от солнца. В доме началась своеобразная обычная жизнь.

Пат и Дженни было сообщено, что у Розмари живет гость. «Прямо в ее спальне», – фыркнула однажды утром Пат, когда Дженни пришла за своим кофе. Дженни не произнесла по этому поводу ни слова. Ее работодательница стала заметно более рассеянной в моменты их совместных занятий, не всегда была готова к приходу Дженни, предоставляя той принимать решения, тогда как прежде они делали это вместе. Несколько раз Розмари рано уезжала в город, чтобы встретиться с Беном, у которого с утра были пробы или озвучивание, а потом звонила, извинялась и приглашала секретаршу на ленч.

Весь май Розмари было почти нечего делать, и она целиком сосредоточилась на Бене. Шли переговоры о постоянной работе на радио, на одном из коммерческих каналов, телевизионное шоу было отложено, а точная дата записи еще неизвестна.

Бен пробовался для фильмов, съемки которых должны были проходить за границей, в Европе или Америке, и в самый последний момент множество телевизионных постановок отменялось.

Но Розмари это не огорчало. Жизнь с Беном казалась ей воплощением прекрасной грезы. Он возвращался каждую ночь. Они часто обедали в ресторанах («По твоей золотой карточке, могу поручиться», – мрачно откомментировала Фрэнсис) либо, когда оставались дома, светлыми, теплыми вечерами сидели на террасе рядом с оранжереей, попивая белое вино. Несколько раз, когда Бен был свободен и хотел, чтобы Розмари осталась дома, она отменяла назначенные встречи. Майкл ничего не говорил по этому поводу никому, кроме Фрэнсис, которая, встретившись с подругой, пыталась доказать ей, что она губит свою жизнь и карьеру.

– Какая карьера? – возразила Розмари. – Быть известной еще не означает сделать карьеру. Это просто работа.

Они сидели как-то вечером в саду и ели ленч, впервые за долгое время вдвоем. Бен уехал повидаться с сыном. Майкл проводил время с семьей, потому что было воскресенье.

– Это слова Бена, – хмуро заметила Фрэнсис. Она взглянула на подругу. Они сидели посреди сада под португальским лавром. Кот улегся под белым чугунным ажурным столиком, притворяясь спящим, но его выдавали усы, шевелившиеся каждый раз, как он слышал писк недавно вылупившихся птенцов. К его негодованию, Розмари повесила ему на ошейник колокольчик, позвякивание которого предупреждало ласточек, на которых он охотился в густой траве в запущенной части сада.

– Ты стала говорить как Бен, – повторила Фрэнсис.

Розмари улыбнулась.

– Знаешь, Фрэнсис, я счастлива. И не старайся это испортить.

– Радость моя, я и не собиралась. Если ты счастлива, то все прекрасно. А он говорил что-нибудь об этой своей… Джил? А о сыне?

Розмари покачала головой.

– Он скучает по Джеймсу. Вот все, что он сказал.

Фрэнсис закурила сигарету.

– Ты опять бросила? – спросила она.

– Бен терпеть не может, когда я курю. И когда я на диете. Это, наверное, заметно по моей талии. – Она засмеялась и похлопала себя по бедрам.

– Тебе не трудно жить с мужчиной после такого перерыва?

– Иногда. Есть вещи, от которых пришлось отказаться. Но… с Беном не трудно. Я начинаю скучать по нему, как только захлопывается входная дверь. И целый день дожидаюсь, пока повернется ключ в замке.

– Боже мой…

– С ума сошла, правда? Элла так и считает, я знаю.

– А она – все еще влюблена?

– Да.

– Кажется, без такой идиллии мне этот дом нравился больше. – Фрэнсис передернула плечами. – Сейчас меня тут что-то раздражает.

– Ох, Фрэнни, ты немыслима.

– Ты познакомила его со своей матерью?

Розмари стало не по себе.

– Нет. Но вот-вот должна. Я собираюсь познакомить их на этой неделе.

– Ура! – Фрэнсис захлопала в ладоши. – Можно я приду? Позволь, ну позволь мне!

– Ни за что, – ответила Розмари. – Я позвоню тебе на следующий день и расскажу. Я хочу привезти ее сюда выпить чаю, а потом вместе пойти куда-нибудь ужинать.

– Давно я не слышала такой роскошной идеи, сокровище мое. Кто-то из них определенно не выдержит, вот увидишь.

В воскресенье вечером, поговорив с Беном, Розмари на следующий день собралась звонить матери.

– Я должен быть в три часа на повторной пробе для американского фильма, – сказал Бен. Он сварил кофе для них обоих, он был, как всегда, для Розмари – слишком крепкий, но она ничего не сказала. Ему нравился именно такой.

– Давай я позвоню ей. Может быть, она сегодня не занята, – предложила Розмари. Она встала, подошла к телефону на стене кухни и набрала номер. – Ма, это я.

– Я как раз смотрю «Соседей», – ответила ее мать.

– Прости. Мне перезвонить?

– Не стоит, вполне могу оторваться.

Розмари улыбнулась.

– Мама, не хочешь ли прийти на чай?

– Сегодня?

– Да. А потом мы могли бы поехать куда-нибудь поужинать. В какой-нибудь уютный ресторанчик.

Мать колебалась.

– Ну хорошо. Какая неожиданность.

– Никогда не скажет приветливого слова, – пожаловалась Розмари, положив трубку и поворачиваясь к Бену.

– Увидимся попозже, Рози. Куда мы поведем ее? – Он встал.

– Ты не волнуешься? – спросила Розмари, когда он привлек ее к себе и обнял.

– Нет. А что, должен? – Он поцеловал ее в шею, заставив поежиться.

– Перестань, дурачок, мне щекотно. – Розмари высвободилась и теперь удерживала его на расстоянии вытянутой руки. – Конечно, должен. Она может устроить скандал.

– Тогда не говори ей, что я живу здесь.

Розмари посмотрела на него.

– Ты бы предпочел, чтобы она не знала этого?

Бен пожал плечами.

– Так тебе было бы легче. – Он выловил и отправил в рот темную, сочную маслину из вазочки на столе. – Пойду в душ, а потом просмотрю сценарий для сегодняшней пробы. Увидимся в ресторане за углом. Около восьми?

– Лучше в половине восьмого, – попросила Розмари. – Мать захочет вернуться домой к девяти.

Бен тяжело вздохнул и исчез наверху. Розмари принялась убирать со стола. Она прикидывала, что сказать матери. Бен, возможно, был прав – не стоит упоминать, что он живет здесь, но его слова обескуражили Розмари. Ее внезапно пронзила мысль, что их отношения для Бена не так важны и, возможно, продлятся недолго. Первый раз за весь месяц она впала в панику. Выдержать это было трудно, единственное, что она сумела сделать, – это не кинуться наверх, к Бену. Она вдруг осознала, что ему звонил сюда только его агент. Всем остальным он звонил сам, и никогда не давал уимблдонского номера. Последние несколько недель она могла чувствовать себя на седьмом небе, но для Бена, очевидно, Уимблдон был просто очередной гаванью.

«Я сделаю так, что он никогда не захочет уйти», – подумала она мрачно. И, включив посудомоечную машину, пошла наверх, чтобы привести себя в порядок.

– А ты поправилась, – заметила Бетти, когда Розмари помогала ей сесть в машину.

Розмари удобно устроила ее на переднем сиденье и обошла машину, чтобы сесть за руль. «Спасибо, мамочка», – пробормотала она; потом, открыв дверь, заставила себя улыбнуться. Было тепло, и они решили пить чай в саду. Розмари поставила для матери шезлонг и ушла в дом, чтобы приготовить чай и нарезать кекс.

– Ведь это не лимонный бисквит? – спросила Бетти, подозрительно оглядывая прекрасный фруктовый кекс от «Маркса и Спенсера».

– Прости, я совсем забыла. Что же теперь, ты не станешь есть?

Мать взяла протянутую чашку.

– Только тоненький ломтик. Для меня слишком калорийно. В особенности, если мы потом пойдем ужинать.

– Отправимся в итальянский ресторанчик за углом, согласна? – Розмари положила кусочек на тарелку и поставила на столик перед матерью. – Салфетка рядом.

– Итальянский? – поморщилась Бетти. – Я не ем макарон.

– Ты можешь заказать рыбу.

Какое-то время они ели молча. Стояла тишина, издалека доносился стрекот газонокосилки. В воздухе был разлит запах ранних роз. Последние тюльпаны, похожие в своем красно-золотом великолепии на цыганок, изогнулись, показывая черные серединки. Неизвестно откуда появившийся кот разлегся среди них.

– Этот твой садовник не выстригает полоски на газоне. Тебе надо посмотреть, как делают Брауны, мои соседи. Твой отец никогда ничего этого не умел.

– У меня живет… – начала Розмари, – то есть жил человек, который не любит выстриженных газонов. Ну, и мне кажется, я тоже предпочитаю, когда все зелено. – Она едва вышла из положения, пытаясь оправдать нелюбовь Бена к пригородным выстриженным садам и в то же время не испортить настроение матери в этот важный для себя день.

Бетти пожала плечами.

Розмари проследила взглядом за самолетом, с рокотом пролетевшим низко над домом. Кот проснулся, потягиваясь, затем подошел к дереву поблизости и снова улегся. Краем глаза Розмари увидела, как дождь розовых лепестков осыпался на клумбу отцветающих тюльпанов. Ей стало грустно. Наконец она решилась:

– Ма, с нами будет ужинать сегодня один человек, с которым я хочу тебя познакомить.

Бетти бросила на дочь острый взгляд. Она протянула Розмари пустую чашку, которую та в молчании наполнила.

– Спасибо. – Мать помешивала чай. – Что за человек?

– Мой приятель. Мы много бываем вместе в последнее время, и я решила, что вас надо познакомить.

– Ну-ну. Ты наконец завела себе дружка? – Мать смотрела на Розмари поверх края чашки, глаза ее увлажнились от поднимавшегося над чаем пара.

– Я бы не сказала «дружка». В мои-то годы. Скорее друга, это звучит вернее. Я отношусь к нему всерьез.

– Он мне понравится?

Розмари помолчала. Понравится ли Бен матери? Это будет целиком зависеть от того, в каком он настроении и как он отнесется к этой встрече. Розмари от души надеялась, что сегодня Бен будет обворожителен.

– Надеюсь, что да, – ответила она.

Больше они не говорили о Бене.

Когда Розмари с матерью в половине восьмого вошли в ресторан, он уже был там. С первого взгляда можно было понять, что все пройдет чудесно. Розмари улыбнулась. При их приближении Бен встал из-за стола. Мать смотрела на него снизу вверх, внезапно став меньше рядом с этим огромным и широкоплечим мужчиной.

– Ма, это Бен Моррисон. Бен, это моя мать, Бетти Дальтон.

Он, улыбаясь, протянул руку. Рука Бетти утонула в его широкой ладони.

– Миссис Дальтон, приятно с вами познакомиться. Где вы предпочтете сесть? Я думаю: вот это место, в углу, будет удобнее всего для вас.

– Благодарю. Да, действительно удобно. Спасибо.

Розмари поняла, что ее мать испытала потрясение. Бен, каким он предстал перед ней, явно не был похож на того, каким его себе она вообразила. Бетти смотрела на него с непроницаемым видом. Розмари подставила Бену щеку для поцелуя и улыбнулась ему, а он отодвинул ее стул и помог ей сесть.

– Я заказал вина, – сообщил Бен. – Надеюсь, вам понравится.

– Чудесно. Ма, я думаю, наверное, будет пить шерри. Да, ма?

Бетти перевела взгляд с сидевшего напротив нее за столом мужчины на дочь.

– Что ты спросила?

– Шерри будешь?

Вдруг Бен накрыл руку Розмари своей.

– Погоди. Ручаюсь, я знаю, что вам понравится, миссис Дальтон. Вы, наверное, пили джин с тоником в юности?

Бетти снова посмотрела на него. На руки Бена и своей дочери, лежавшие на столе. Бен играл кольцом на пальце Розмари. Вдруг она сказала:

– Вы можете называть меня Бетти, молодой человек. Тем более что собираетесь заказать мне джин с тоником.

Бен рассмеялся, а вслед за ним и Бетти. Розмари посмотрела на мать. Она не помнила, чтобы та пила джин, разве что добавляла капельку в сладкий вермут.

К тому времени, как им принесли напитки, Бен совершенно очаровал Бетти, и она кокетливо поглядывала на него.

«Боже мой, – мелькнуло у Розмари, – она же флиртует с ним. И выглядит совсем молоденькой».

Когда бокалы были наполнены, причем Бетти уверенно держала свой джин с тоником, Бен сказал, подняв бокал:

– По-моему, превосходный вечер – это тот, что проводишь с двумя прекрасными дамами.

Отпив глоток, Бетти вздохнула.

– Этот вкус возвращает меня в прошлое.

«Она хорошенькая, – думала Розмари, – ей просто нужно внимание».

Вечер принадлежал Бену. Он был очарователен, просто бесподобен, и к тому времени, как они повезли Бетти домой в машине (сама Розмари на заднем сиденье, а Бетти, укутанная и перетянутая ремнем безопасности, – на переднем, рядом с Беном), Розмари было ясно, что мать почти так же без ума от Бена, как и она сама.

– Ну что, как я тебе? – спросил Бен, когда, отвезя Бетти домой и проверив, нет ли в темном доме непрошеных гостей, снова сел за руль. («Я рада буду снова повидаться с вами, Бен, – сказала ее мать, подставляя для поцелуя порозовевшую щеку, с которой давно облетела вся пудра. – Мы чудесно провели время».)

– Ты был совершенно замечательным, – ответила Розмари. Они отъезжали от дома матери, а она в сумерках махала им на прощание рукой. – Ты просто гений, Бен. Она обожает тебя. Я никогда не видела ее такой.

– И мать, и дочь, здорово, да? Ну не ловкач ли я?

– Ловкач, ловкач. – Она поцеловала его руку, спокойно лежавшую на руле, пока они дожидались у светофора.

Он улыбнулся, довольный собой, и, когда они тронулись с места, протянул руку и коснулся Розмари.

– Потрогай меня, – сказал он. – Потрогай меня, Рози. Я уже готов для тебя.

Отяжелевшие от еды и вина, они быстро и жадно отдались друг другу, едва войдя в дом в Уимблдоне. Прислонившись к кухонной двери, притянув Розмари к себе, он был настойчив и требователен. Ее шелковые трусики полетели в сторону, голова откинулась назад, губы раскрылись навстречу его жаждущему языку.

– Я хочу тебя, хочу тебя, о Бен, я хочу тебя.

Он не произнес ни слова, все, как обычно, свершилось беззвучно, он не стал ждать ее и оставил разгоряченной и все еще жаждущей. Она тяжело дышала у него на груди, смеясь и плача, не открывая глаз.

– Я люблю, люблю тебя, – шептала Розмари, слезы текли по ее щекам.

Он подтянул ремень джинсов и взял ее за подбородок. Ее била дрожь, она едва держалась на ногах.

– Пойдем в постель, Рози, – сказал он. – День был долгий. Кажется, я мог бы проспать целую неделю.

К тому времени, как Розмари вышла из ванной, он спал и слегка посапывал. Когда она забралась в постель, Бен подвинулся.

– Погаси свет, – пробормотал он, не открывая глаз.

Розмари протянула руку и выключила ночник, стоявший с ее стороны кровати. Всю жизнь она любила читать перед сном. Но Бен терпеть не мог спать при свете, поэтому ей пришлось лежать, уставившись в потолок, следя, как лунный свет время от времени пробивается сквозь облака. Приподнятое настроение улетучилось. Она чувствовала себя одинокой. «Но это же глупо, – уговаривала она себя. – Так всегда бывает, когда с кем-то связан». Тем не менее ей не удалось уснуть до трех часов. Потом вдруг сразу настало утро, и, проснувшись, она услышала, как Бен, принимая душ, поет в ванной.

17

– И с этого вечера все стало по-другому, – говорила она потом Фрэнсис. Что-то сдвинулось в их отношениях – что-то, чему она даже не могла дать названия.

Бен собирался в город на машине и захватил с собой большую сумку.

– Надо кое-что сдать в чистку, – сказал он в ответ на вопросительный взгляд Розмари.

Она проводила его через заднюю дверь, чтобы не встречаться с Пат, которая прибирала гостиную.

– Ты вернешься к обеду? – спросила Розмари.

Он послал ей воздушный поцелуй и сердито сдвинул брови, потому что «метро» не желал заводиться.

– Не знаю, – прокричал он в ответ, перекрывая рев вдруг ожившего мотора. – Не жди меня, Рози. Пока. – И он уехал.

Она поговорила по телефону с матерью, которая позвонила, чтобы поблагодарить ее за вечер.

– Какой приятный молодой человек, – отозвалась Бетти о Бене.

– Я рада, что он тебе понравился.

– Но для тебя он, пожалуй, немного молод, как ты думаешь?

– Возможно.

– И потому не позволяй себе увлечься, Розмари. Иначе тебе придется сильно расстраиваться, когда он встретит кого-нибудь в возрасте Эллы. Но, конечно, ты можешь время от времени принимать приглашения пообедать. Это очень полезно – иметь молодых друзей.

– Да, ма.

После отъезда Бена у нее разболелась голова. Она позвонила Майклу и, как только он взял трубку, быстро проговорила:

– Нельзя ли отменить нашу встречу?

– Что-нибудь случилось? – спросил Майкл.

– Нет, просто у меня болит голова, и я боюсь, что это может кончиться мигренью. Поэтому вряд ли сейчас способна на деловой разговор.

– Но нам все равно надо встретиться на этой неделе. Если ты собираешься обсудить серию радиопередач.

Она закрыла глаза.

– Я позвоню тебе попозже. Мне надо пойти купить что-нибудь от мигрени.

– Розмари, постарайся связаться со мной до пяти, хорошо?

– Хорошо.

Когда она вернулась домой из аптеки, было уже больше двенадцати, и Пат ушла. Элла оставила сообщение на автоответчике: «Ма, можно мы с Джо приедем в конце недели? Я согласна даже на Бена».

«Потом позвоню», – решила Розмари и запила две таблетки стаканом воды, который захватила с собой в оранжерею. Июнь выдался дождливым, в воздухе стояла прохлада, обычная для английского лета. Ее знобило, и она пошла в дом, чтобы надеть жакет.

В гардеробе висело несколько пустых вешалок, оставшихся от вещей Бена. Она нахмурилась, сжала руками виски – пульсирующая боль в голове никак не унималась.

– Похоже, что он взял с собой почти всю одежду, – сообщила она Фрэнсис по телефону. Она убедила себя, что рюмка шерри ей не повредит, выпила и сразу же позвонила подруге.

– В химчистку? – предположила Фрэнсис.

– Он взял джинсы. Их не чистят. – Она мечтала о сигарете. – Он ушел, Фрэнни? Не знаю почему, но во всем этом мне видится что-то зловещее.

– Вряд ли. Я имею в виду вряд ли он ушел. – Фрэнсис замолчала, и Розмари услышала на другом конце провода хруст целлофана.

– Боже, как хочется курить, – пожаловалась Розмари.

– Радость моя, ты опять распадаешься на части. – В голосе Фрэнсис слышалась тревога.

– Извини.

– И перестань, пожалуйста, извиняться. Ты в последнее время только и знаешь, что извиняешься. Знаешь что, я заеду сегодня вечером. Вместе с Майклом.

Розмари быстро проговорила:

– Нет-нет, в этом нет необходимости. Я уверена, что он позвонит. Не понимаю, почему это так выбило меня из колеи. Что со мной происходит?

– Ты слишком мало спишь. Иди и ложись. Мы позвоним попозже. Дорогая, береги себя.

Она без особого интереса пошарила в холодильнике, нашла кусок колбасы на тарелке. Жир затвердел, кусок подсох по краям, но она взяла его и начала жевать. Бен был любителем колбасы. «Интересно, сколько это здесь пролежало, – подумала она. – Может, я отравлюсь?» Как будто физическая боль могла заполнить пустоту, образовавшуюся после странного отъезда Бена.

Лежа в постели, она смотрела, как в окно хлещут струи дождя. Головная боль временами совпадала по ритму с непрерывной барабанной дробью, которую дождь выбивал по стеклу. Теплый летний дождь… Ситцевые платья под причудливыми зонтиками, ноги, спешащие в спасительное укрытие… Прислушиваясь к писку птенцов ласточек под кровлей, она провалилась в нездоровый тяжелый сон.

Ей приснилось, что кричит трехлетний Джонатан. Ощущение ужаса. Ноги налиты свинцом, и она не может подняться по лестнице. Надо во что бы то ни стало добраться до детей. Крик замирает. Ни звука из их комнаты. Светловолосая головка покоится на подушке. Бояться нечего. Она тянется, чтобы взять на руки и прижать к себе теплое, сладко пахнущее тельце. Улыбка, кровь на белокурых волосах, онемевшие руки. Боже! Боже, помоги мне! Мой малыш!

Она с криком проснулась, мокрая от пота, села на кровати. Болел желудок. Дождь кончился, и уже темнело. Зазвонил телефон.

– Ма?

– Элла? О, дорогая, я только что проснулась и видела сон про тебя. Нет – про Джонатана.

– Ма, с тобой все в порядке? – спросила Элла. В трубке немилосердно трещало.

Розмари откинула волосы с лица.

– Все в порядке, дорогая. У меня мигрень, поэтому я и легла.

– Так можно нам приехать на уик-энд?

– Конечно. – Розмари с раскаянием вспомнила, что так и не съездила в Ноттингем и не видела ни одну из их постановок. – Когда у вас кончается контракт?

– Через две недели. Ты хочешь приехать?

Розмари наконец решилась.

– Обязательно, дорогая. На будущей неделе, хорошо?

– Замечательно, мы как раз заканчиваем «Макбета».

У Розмари почему-то сжалось сердце.

– Мы приедем в субботу поздно вечером, как в прошлый раз, – продолжала дочь.

Положив трубку, Розмари сообразила, что впервые за долгие годы они с Эллой поговорили, не поссорившись. Потом она позвонила Джонатану в Бирмингем и услышала молодой женский голос.

– Извините, мисс Дауни, их сейчас нет. Я сижу с ребенком.

– Передайте, что я звонила, хорошо? Просто привет.

Она переоделась в халат, махровая ткань приятно согревала и успокаивала ноющий желудок. Она была не накрашена, и когда, причесываясь, взглянула в зеркало, то увидела припухшие от сна глаза, серую, дряблую кожу.

– Господи, – пробормотала она и побрела в кухню, оставив постель незаправленной.

Согрела молоко – обычное средство от всех болезней, так помогавшее в детстве. На автоответчике никаких сообщений не было.

Розмари села перед телевизором и стала без малейшего интереса смотреть новости. Было время, когда ее интересовало все, что происходило в мире. Было время, когда она не чувствовала себя безумно влюбленной… Такой апатии она еще никогда не ощущала… Он не возвращался домой, в Уимблдон, к ней. Быть может, она ему просто надоела? Может быть, в словах «я хочу познакомить тебя с мамой» ему виделось покушение на его свободу? Он не допускал даже мысли о том, что она может ставить условия.

Дверной колокольчик зазвенел так неожиданно, что Розмари вздрогнула, потом, нахмурившись, пошла к двери и услышала голос Фрэнсис:

– Детка, это мы, открывай. У нас есть сигареты и шампанское.

Розмари открыла дверь и улыбнулась Фрэнсис и Майклу.

Фрэнсис ужаснулась.

– Господи, на что ты похожа… – И ворвалась в прихожую, на ходу поцеловав Розмари в щеку.

Они расположились за столом на кухне. Майкл почти не говорил, потягивал вино и внимательно смотрел на Розмари. Фрэнсис предложила ей сигарету.

– Бросишь, когда тебе станет получше, – сказала она.

– Опять? – ответила Розмари. – Вечно ты меня искушаешь.

Они засиделись за полночь.

– Барбара уехала, – объяснила Фрэнсис, а Майкл при упоминании имени жены смущенно отвел глаза и достал еще бутылку вина из холодильника. «Это от чувства вины», – подумала Розмари. Ее импресарио похудел и осунулся, вид у него был озабоченный. Она вдруг осознала, что в последнее время была так поглощена Беном, что совсем не интересовалась проблемами своих друзей.

Когда они уехали («Ночь вдвоем», – сказала Фрэнсис, садясь в машину), Розмари не стала убираться на кухне и поднялась в спальню. Полчаса спустя она заснула, даже не выключив телевизор.

Ее разбудили утренняя телевизионная программа и шаги Пат на лестнице. Часы показывали почти девять, Бена не было с ней рядом, и ей захотелось навсегда остаться здесь, под этим теплым пуховым одеялом, в безопасности спальни.

В воскресенье к чаю приехала мать. Джоанна и Элла играли в саду в крокет. За время отсутствия Бена в ее жизни появилось подобие упорядоченности. Исчез предлог уклоняться от встречи с Майклом и заниматься делами. Ее импресарио договорился о серии радиопередач и теперь вел переговоры о работе на телевидении в октябре – телевикторина. У нее эта идея не вызывала ничего, кроме отвращения, но ее беспокоило отсутствие регулярных денежных поступлений. Летом она заработала слишком мало, поэтому, несмотря на внутренний протест, новости ее обрадовали.

– Времена сейчас тяжелые, – всегда говорил Майкл.

– Соглашайся на телевикторину, – сказала ему Розмари. – Как бы там ни было, я не могу бросить работу при таком положении вещей. Элла скоро вернется домой, и даже у Джонатана дела не очень-то хороши. Я во всем полагаюсь на тебя, ладно? – И она отвернулась. Пустота в душе стала чуть менее ощутимой, отчасти заполненная беспокойством о пошатнувшейся карьере и неминуемых денежных проблемах.

Розмари сидела в оранжерее вместе с матерью. Они смотрели на девушек, которые весело смеялись и азартно размахивали молотками.

– Кажется, эта Джоанна довольно милая, – заметила мать.

– Да, очень, – твердо ответила Розмари. Тут она услышала, что открывается входная дверь, и оглянулась. Бетти мелкими глотками пила чай и ела лимонный бисквит.

Из холла раздался голос Бена:

– Рози?

– Кто это там? – спросила Бетти.

– Наверное, я не закрыла дверь. Похоже, что это Бен. Подожди минутку, ма.

Он стоял в неловкой позе, держа в руке ключ. У ног лежала небольшая сумка, а дверь на улицу была все еще открыта.

– Привет, Рози.

Она молча смотрела на него. Сердце билось в груди, как мотылек о стекло, в горле стоял комок. Она не знала, что ему сказать, – то, что сейчас происходило, не укладывалось в подготовленный ею сценарий. Потом она заговорила преувеличенно спокойным тоном:

– Было бы лучше, если бы ты позвонил.

– Не мучай меня, Рози, – ответил он стонущим голосом. – Я знаю, что поступаю не по правилам, но мне необходимо было с тобой увидеться. – Он последовал за ней на кухню.

– Мы пьем чай, – сказала Розмари. – Хочешь чаю?

Он протянул к ней руку.

– Не надо, – быстро проговорила она. – Не сейчас. Сейчас я не могу с тобой разговаривать. У меня гости. Ты можешь либо присоединиться к нам, либо приехать позже. Но мне нужны объяснения.

Некоторое время он молча смотрел ей в лицо, потом сказал:

– Я остаюсь. Принеси мне чашку. А кто у тебя?

– Моя мать.

Она повернулась к буфету, достала чашку – не его чашку, напоминая себе, что с ним надо обращаться как с гостем.

– А-а, это ничего.

– А еще Элла с Джоанной. Это ее подруга.

– Черт…

Розмари быстро взглянула на него.

– Думаю, ты как-нибудь это переживешь. Будешь есть лимонный бисквит?

– Угу.

– В жизни не видала более жуткого чаепития, – рассказывала она Фрэнсис на следующей неделе.

Бетти была от Бена в восторге. Она подставила ему щеку для поцелуя, хлопала ресницами и с удовольствием согласилась выпить шерри. Элла держалась холодно, и по всему было видно, что ее подмывает наговорить ему грубостей. Джоанна становилась все более и более молчаливой, сидела, опустив голову, и каждый раз, когда Бен к ней обращался, отводила взгляд. Поняв, что его обычная манера обращения с женщинами ни на кого из них не действует, он сосредоточил усилия на Бетти. Розмари через силу пыталась оживить то и дело спотыкавшийся разговор и к пяти часам почувствовала, что пора открыть бутылку вина и достать из буфета шерри.

– Я сейчас отвезу бабушку домой, – шепнула ей на ухо Элла, которая помогала готовить напитки.

Розмари мучило желание закурить, и один раз она, спрятавшись за дверью на кухне, так быстро сделала несколько затяжек «Силк Кат», что у нее закружилась голова.

– Но тогда не наливай ей больше одного бокала, – прошептала она в ответ, – а то захочет остаться. – Ладно. Вот блядство! Чаепитие – почище, чем у Кэррола, – шипела Элла, ставя бокалы на поднос. В последнее время Элла никак не могла обходиться без крепких словечек.

Когда Элла с Бетти уехали, Джоанна сразу же исчезла наверху, а Розмари с Беном остались в оранжерее. Розмари закурила сигарету и задумчиво смотрела в окно на удлинявшиеся вечерние тени. Становилось прохладно, и поднявшийся ветер гнул ветки деревьев, к западу, в сторону заходящего солнца.

Бен хмуро потягивал вино.

– Можно мне сесть рядом с тобой? – вдруг спросил он.

Она пожала плечами и повернула к нему голову. Докурив сигарету до конца, немедленно закурила следующую.

– Что произошло? – спросила она, мысленно спрашивая себя, сколько еще он собирается вот так сидеть и молчать.

Теперь Бен плечами пожал.

– Где ты был? – спросила Розмари. – Мне позволено, по крайней мере, задать этот вопрос?

Он шевельнулся.

– Не приставай ко мне, Рози. Мне нужно заниматься делами. А здесь я теряю подвижность – чересчур уютно.

Она с удивлением уставилась на него. Он каким-то образом ухитрился заставить ее почувствовать себя виноватой. В конце концов она выдавила:

– Я говорю не о том. – Она пыталась отыскать в себе признаки гнева, но ничего не чувствовала – только удивление перед лицом такой наглости и ужас от сознания того, что она все равно его хочет. – Ну и что теперь? – спросила она.

– Это зависит от тебя.

– И что же было потом? – спросила по телефону Фрэнсис два дня спустя.

– А ты как думаешь?

Фрэнсис огорченно проговорила:

– Нет, Розмари, только не говори мне, что ты не выгнала его. Пожалуйста, дорогая.

– Я приняла его, но на совсем других условиях, поверь. Он не живет у меня, мы просто встречаемся.

– В постели.

Розмари помедлила.

– Он не ночевал у меня в воскресенье. Дома были Элла с Джоанной. Джо ему не нравится. А вчера он приглашал меня на обед.

– А потом остался у тебя на ночь?

– Да.

Фрэнсис вздохнула.

– Ладно, я сдаюсь. И как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше. – Розмари повеселела. – Все совсем неплохо. Мне так лучше.

– Нет, радость моя, так лучше ему.

– Фрэнни, он не спит ни с какой другой. Я спросила его, и он ответил «нет». Я сказала ему, что не могу поддерживать отношения с человеком, который спит со всеми подряд.

– Господи, и чем он тебя так прельстил? У него что, самый большой член на свете?

Она не могла никому объяснить, почему не может порвать с Беном. Она знала только, что не в состоянии нормально существовать, если он так или иначе не присутствует в ее жизни.

Элла с Джоанной уехали в понедельник утром – они еще неделю были заняты в Ноттингеме. Но новую работу пока не предлагали ни той, ни другой.

– Со следующего уик-энда ты будешь жить дома? – спросила Розмари, наблюдая за сборами дочери. Элла как попало запихивала вещи в дорожную сумку.

– Да. Ничего, если Джоанна тоже приедет?

Розмари нахмурилась.

– Ты имеешь в виду – будет у нас жить? Все время?

– Нет, ма, только до тех пор, пока мы что-нибудь себе не подыщем.

Розмари немного помолчала, потом вдруг спохватилась – «Какая же я стерва!» – и быстро проговорила:

– О, дорогая, конечно. Только очень тебя прошу – не ссорьтесь с Беном, когда он приезжает.

– Обещаю. – Элла подняла руку. – Клянусь честью. – Она рывком застегнула «молнию» и повесила сумку на плечо. – А знаешь, мне кажется, что ты спятила, – добавила она.

– Возможно, но это только потому, что ты меня никогда прежде такой не видела.

– Это уж точно, ма. – Элла двинулась к двери.

Розмари с ужасом оглядела хаос, оставшийся в комнате, и спросила:

– Ты собираешься все так оставить?

Элла на мгновение оглянулась через плечо, бросив:

– Пусть хоть что-то в нашей жизни останется таким, как обычно.

Розмари понимала, что в ее отношениях с Беном нет никакой определенности, и все время ощущала тревогу, с которой ничего не могла поделать.

На следующей неделе она съездила в Ноттингем и посмотрела дочь в «Макбете». Элла играла леди Макдуф.

– Ты была великолепна, – сказала Розмари после спектакля в баре, перед тем как повезти девушек обедать.

Они просияли.

– Ма, ты заказала номер в отеле? – спросила Элла. Они обедали в китайском ресторане, и Розмари скучала над своим мясом с лапшой. С тех пор как она снова стала курить, у нее почти пропал аппетит.

– Нет, дорогая, я поеду домой. У меня утром дела. Вы приедете в воскресенье?

– Да. – Элла, скосив глаза, бросила на нее изучающий взгляд.

Был четверг и, казалось, прошлый уик-энд, приезд Бена отодвинулись куда-то далеко. За это время Розмари виделась с ним дважды – в понедельник и в среду. Во второй раз он даже не позвонил, а просто приехал, когда по телевизору начинались вечерние новости. У него был такой счастливый вид, он казался таким любящим, что она удержалась от саркастических замечаний относительно визитов без звонка. Их все еще неудержимо тянуло друг к другу, и к утру она заставила себя поверить, что это – единственное, что ей нужно. И не сказала Элле, почему так хочет вернуться в тот же день, не сказала, что надеется увидеть Бена. Но у дома не было его машины, и она вошла в темноту пустого жилища, вновь почувствовав одиночество и злясь на себя за ноющее от разочарования сердце.

– У тебя не очень-то счастливый вид, – заметила Фрэнсис за ленчем.

– У тебя тоже, – отозвалась Розмари.

– Я знаю, – сказала Фрэнсис. – Давай ты мне выложишь свои горести, а я тебе – свои. Идет?

Розмари вздохнула.

– О, Фрэнни, я сама не знаю. Он просто приезжает когда ему вздумается. Мы едим, пьем и ложимся в постель, а утром он говорит: «Дорогая Рози, мне никто не нужен, кроме тебя» – и снова исчезает.

– А где он живет? – спросила Фрэнсис.

– Говорит, что у двоюродной сестры.

– Ты ему веришь?

– Стараюсь.

– У тебя есть телефон?

– Да.

– Ты ему когда-нибудь звонила?

– Нет.

Фрэнсис издала что-то вроде хриплого стона.

– Моя милая девочка прячет головку под крылышко. Вот что я тебе скажу – он очень хорошо тебя изучил. А тебе достаточно одного секса?

– Я надеюсь, что это изменится. Но пока секс – единственное, что у нас есть общего.

Фрэнсис сказала:

– Ты отдаешь себе отчет в том, что ты его не любишь?

Розмари сдвинула брови.

– Разумеется, я его люблю. А почему бы еще я позволила так себя использовать?

– Ты влюблена в его пенис, – назидательно проговорила Фрэнсис. – Ты одержима сексом, моя маленькая пуританка.

Розмари была поражена.

– Не говори глупостей. Мне, слава Богу, пятьдесят. И никогда я не была одержима сексом, сама знаешь.

– Раньше не была. Смотри правде в глаза, не пытайся видеть в нем то, чего нет.

Розмари опустила глаза, поморщилась от дыма, поднимавшегося от пепельницы с недокуренной сигаретой.

– А что в нем есть?

Фрэнсис, казалось, подыскивает в уме нужные слова.

– Дорогая, я не могу это выразить приличными словами, – наконец заговорила она. – Он типичный «член с ножками». Их не так уж мало – просто тебе раньше не попадались. С такими только Элла может иметь дело.

– Больше не имеет, – улыбнулась Розмари.

– Все еще влюблена? – спросила Фрэнсис.

– Да, и все еще без работы.

– И все еще живет у тебя, – констатировала Фрэнсис.

Розмари пожала плечами.

– На самом деле я ничего не имею против. Меня это даже – как бы поточнее сказать – успокаивает.

И это было правдой. Джоанна безропотно приняла их порядки. С самого начала было ясно, что она не собирается ссориться с Беном, но стоило тому появиться, как она немедленно исчезала либо в сад, где помогала благодарному Эрни, либо к себе наверх читать или слушать музыку.

Бен ее терпеть не мог. Он инстинктивно чувствовал, что не представляет для нее никакой загадки, и встречи с Джоанной неизменно выводили его из себя. И он, и Элла соблюдали дистанцию и держались по отношению друг к другу холодно и слегка иронично. «Вообще-то жалко, – сказала как-то Элла. – Мы всегда были большими друзьями». – «Нет, не были, – немедленно вмешалась Джоанна. – Он просто тебя смешил и был хорош в постели».

– Я очень привязалась к Джоанне, – сказала Розмари подруге. – Она мне как вторая дочь. Совсем не хочу, чтобы они от меня уезжали. В доме станет так пусто. Знаешь, мне кажется, что, будь я одна, мне было бы еще труднее с Беном. – Она потянулась через стол и взяла Фрэнсис за руку. – А как у тебя с Майклом?

– Он хочет уйти от жены.

У Розмари поднялись брови от удивления.

– Боже мой, у меня даже дыхание перехватило. А Барбара знает? А как же дети?

– Она догадывается, и, судя по его словам, он ей сказал.

– Майкл собирается жить с тобой?

– Он так говорит.

– А ты?

Фрэнсис покачала головой и глубоко вздохнула.

– Я никогда не собиралась заходить настолько далеко. Постоянное сосуществование – это не мой конек, как тебе прекрасно известно. – У нее вырвался короткий хриплый смешок. – Может быть, Бен – как раз то, что мне нужно.

– Вы разбежались бы через три дня, – сказала Розмари.

– Если он так хорош в постели, как ты говоришь, я бы потерпела. Годы идут, и мы не молодеем. А некоторые… хм… предметы становятся все мягче и мягче.

Розмари рассмеялась и от души пожалела, что в ней нет хотя бы малой толики характера Фрэнсис. Тогда никакой Бен ей был бы не страшен.

– Вообще я в полной растерянности, – призналась Фрэнсис. – По-моему, мне следует прокатиться в Европу. На недельку. Пусть сами разбираются со своими семейными делами.

Они вышли из ресторана, подозвали такси и доехали сначала до того места в Саус-Бэнк, где стояла машина Розмари. Ей очень не хотелось, чтобы Фрэнсис уезжала. «Мне будет не с кем поговорить», – думала она по дороге домой.

18

В середине июля Фрэнсис уехала в Европу.

– В любом случае, хуже, чем есть, уже быть не может, – сказала она Розмари накануне отъезда.

Майкл ни разу не заговорил с Розмари обо всей этой истории, но, когда она не бывала так поглощена собственными переживаниями, ей приходило в голову, что дома ему приходится несладко.

– Не спрашивай его ни о чем, – убеждала ее Элла. – Ма, держись от всего этого подальше. – Она не добавляла: «У тебя своих забот по горло», но все было понятно без слов.

Разум Розмари был занят отношениями с Беном – когда она спала и когда бодрствовала – ни о чем другом она почти не могла думать. Она мечтала поскорее начать работать, чтобы хоть немного прийти в равновесие, вернуться к той упорядоченной жизни, из которой ее вырвал Бен. Он приезжал когда ему хотелось, а потом снова исчезал на несколько дней, не говоря ни слова.

– Как ты это терпишь? – как-то раз спросила Фрэнсис, позвонив из Парижа.

Розмари сама не знала. Она подбирала крохи, которые он ей бросал, и давно перестала быть хозяйкой собственной судьбы. Иногда они проводили вместе целые дни, и все было замечательно. И тогда ей казалось, что она сможет приспособиться. А потом снова исчезновение без всяких объяснений. Подъемы, которые она испытывала во время его наездов, и попытки удержать его заполнили все ее существование.

– Но почему, ма, почему? – негодовала Элла.

Август подходил к концу. Скоро должна была вернуться Фрэнсис, а сама Розмари через неделю собиралась в Штаты с Майклом. Она не сказала об этом Бену. Он не звонил и не показывался уже целую неделю – дольше, чем когда-либо прежде. Розмари наконец собралась привести в порядок волосы.

– Просто никуда не годятся, – причитал Мартин. – Где же вы пропадали? Подайте мне вон ту чашку с краской. Боже мой, сколько седых волос!

На встрече по поводу утренней телепрограммы, которая должна была начаться в конце сентября, Майкл заметил:

– Ты гораздо лучше выглядишь.

– Сегодня удачный день, Майкл. Я не только покрасила волосы, но и увидела на шкале на три фунта меньше. – Майкл ответил непонимающим взглядом. Розмари засмеялась: – А вот Фрэнсис сразу бы поняла.

Он беспокойно оглядел офис и сказал:

– Она звонила. – Потом, сделав над собой усилие, продолжал: – Розмари, я думаю, тебе следует знать, что я ухожу от Барбары.

– Майкл, не может быть. Почему?

– Мы просто на время разъезжаемся. Тут нет ничего необратимого.

Розмари проговорила:

– Я знаю, что лезу не в свое дело, но, Майкл, скажи мне, она знает о Фрэнсис?

– Она знает, что у меня кто-то есть. – Он открыл записную книжку. – Вот тебе мой новый номер. На это время. – Он протянул ей карточку. – Я снял квартиру на полгода. За это время все должно проясниться.

Больше он о своей личной жизни не говорил, А Розмари, глядя на его замкнутое лицо, боялась спрашивать.

Бен приехал в пятницу в одиннадцать вечера. Розмари на кухне варила кофе, а Элла с Джоанной смотрели телевизор.

– А я уж думала: ты исчез навечно, – услышала Розмари голос Эллы, которая подошла к двери.

– Я работаю, – ответил Бен. – А где Рози?

– В кухне. – Она позвала мать: – Ма, еще один друг дома. Ты как, на одну ночь? – бросила она Бену и направилась обратно в гостиную.

Бен засмеялся, а Розмари ждала, что вот-вот откроется дверь, чувствуя, как сердце бьется быстрее – так было всегда, когда она слышала его голос. Но сейчас от этого только еще больше рассердилась. И на него, и на себя. Когда он вошел, она обернулась, но его улыбка осталась без ответа.

– Не надо. – Она увернулась от его рук.

– Что такое? – сказал он. – В чем дело? Мне опять надо объясняться?

– Нет, Бен. – Она села так, чтобы их разделял стол, и стала пить кофе, не предложив ему. – Но неужели ты считаешь, что после недельного отсутствия можешь просто прийти и лечь со мной в постель?

– Я полагал, что для нас прошло время обедов при свечах. Я думал, что у нас более прочные отношения.

– Какие отношения? Где ты был?

– Я был занят.

– Я тоже. – Она взяла сигареты и снова села за стол. Он сам сделал себе кофе и взял чашку, которой всегда пользовался. При виде такой наглости она стиснула зубы, во рту стоял вкус желчи. Пальцы дрожали, и она зажгла не тот конец сигареты.

Бен наблюдал за ней.

– Ох, Рози, – сказал он, – какая ты глупая. Посмотри на себя. – Он подошел к ней, вынул у нее изо рта сигарету и бросил ее в ведро. Потом вложил в губы новую и дал ей прикурить, сжав ее дрожащие пальцы. Она жадно затянулась и сказала:

– Спасибо.

Бен поцеловал ее в голову и показал на стул напротив нее.

– Мне сесть сюда? – насмешливо спросил он и, прежде чем она успела ответить, сел. – Что новенького?

– Я еду в Штаты на следующей неделе. С Майклом.

Он с удивлением взглянул на нее.

– Зачем?

– Так, оглядеться. Встретиться с людьми, поговорить о работе. – Она не смотрела на него, сидела с полузакрытыми глазами.

– И надолго ты собираешься? – спросил он после минутного молчания.

– Дней на десять. Мне еще надо приготовить программу к концу сентября.

– Да, конечно. – усмехнулся он. – Весьма сомнительная викторина.

– Это моя карьера, – сердито ответила она.

– Нет, дорогая моя, ведущая телевикторины – не карьера, а просто халтура, за которую платят деньги.

Она вскочила с места, резким движением отодвинула стул.

– Черт бы тебя побрал, Бен Моррисон. Это моя работа.

– Ну что ты лезешь в бутылку? – Бен поднял руки. – Извини, ты же знаешь, как я к этому отношусь.

– У меня хорошо получается, – сказала она, чувствуя, что у нее першит в горле – это обычно предшествовало слезам, – опускаются уголки губ и что она ничего не может с этим поделать.

Бен не спеша встал из-за стола.

– Ты хорошо выглядишь, Рози, вот почему тебе предлагают такую работу. Ты когда-нибудь видела, чтобы этим занимались некрасивые женщины? Не будь ребенком, иначе, когда все это кончится, ты почувствуешь себя очень несчастной.

Розмари сказала:

– Я хочу, чтобы ты ушел. Пожалуйста. Просто уйди и все.

Он взглянул ей в глаза.

– Ты пожалеешь, если поедешь в Штаты. Там любят только молодых.

– Как ты, Бен? Как те, с кем ты проводишь время?

– О, черт, все та же старая песня. Значит, вот из-за чего весь сыр-бор? Есть ли у меня еще кто-нибудь? Это ты хочешь знать?

Он вдруг стал по-настоящему агрессивным. Розмари услышала шлепанье босых ног Эллы, спешившей из гостиной.

– Что случилось, ма? – спросила она, стоя на пороге и переводя взгляд с Розмари на Бена, которые застыли у стола друг против друга.

Розмари снова взяла чашку с кофе.

– Все в порядке, Элла. Можешь идти. Мы просто поспорили.

– Твоя мать ревнует, – заговорил Бен, не глядя на Эллу. Его взгляд не отрывался от лица Розмари. – Вот с тобой у меня такой проблемы не было, – продолжал он.

Элла ответила:

– Боже, в какое же дерьмо ты превратился с тех пор, как стал сидеть за этим столом. – Она повернулась и вышла.

– Ну вот, теперь она меня ненавидит, – сказал Бен. – Ты настроила против меня всех своих друзей. Они тоже думают, что я дерьмо?

Она не отвечала, зная, что если попробует произнести хоть слово, то тут же разревется. Они продолжали стоять и смотреть друг на друга.

– Прости меня, – наконец проговорил Бен. – Мне не следовало всего этого говорить. Просто для меня невыносима мысль, что ты уезжаешь.

– Боже мой, – ошеломленно выдохнула она. – Боже мой, как ты смеешь?

– Я люблю тебя, Рози, я не хочу, чтобы тебе было больно. В Штатах тебя сожрут живьем, а меня не будет рядом. – Он обошел стол, взял у нее из рук кофейную чашку. Стал целовать ее щеки, глаза, нос, волосы, губы. Она не отвечала на поцелуи, но его губы ласково скользнули по ее рту, и от этой нежности она наконец заплакала. Он обнимал ее, слегка покачивая, шептал, уткнувшись в волосы: – Прости меня, прости. Не сердись. Никто так не заботится о тебе, как я. Я люблю тебя, Рози. Я люблю тебя.

Весь ее гнев прошел, от решимости не осталось и следа. Она чувствовала себя слабой и беспомощной.

Он сел, посадил ее на колени и держал так, покуда рыдания не стихли. Наконец он сказал:

– Давай поднимемся наверх. У нас еще будет время поговорить.

Он взял ее за руку и повел к лестнице.

Розмари слышала смех Джоанны и Эллы в гостиной. Пока он раздевал ее, покрывая поцелуями постепенно обнажавшееся тело, она стояла неподвижно, в полном смятении. У нее начала болеть голова.

– Вся моя, – шептал он. – Ты моя?

Она кивнула. На нее навалилась тоска, причин которой она не понимала, но тело предательски отвечало на его поцелуи, говорило на единственном доступном ему языке.

Никакого объяснения не произошло.

– Завтра, – остановил ее Бен, когда она попыталась заговорить, и прижал ладонь к ее губам. – Завтра я пробуду у тебя весь день. А теперь покажи, как ты меня любишь.

Поездку нельзя было отменить.

– Я вернусь через десять дней, – сказала она дочери накануне отъезда. – Холодильник полный. У тебя есть деньги?

– О нас не беспокойся. У меня роль в радиопостановке, и, возможно, пригласят озвучивать документальный фильм. А Джоанна работает над сценарием. Так что у нас все в порядке.

– А если нагрянет Бен? – послышался чистый звучный голос Джоанны.

– Не нагрянет, – успокоила ее Розмари. – У нас очень напряженные отношения. Он ужасно злится, что я еду. Говорит: это пустая трата времени. По его мнению, я слишком стара для Америки. – Обе девушки засмеялись, а Розмари улыбнулась. – Хорошенько кормите кота, – сказала она, когда Джоанна грузила ее багаж в такси, – она должна была встретиться с Майклом прямо в аэропорту. – И не заприте его случайно в гостиной на ночь – он ломает цветы. – Она поцеловала обеих девушек. Вид у Розмари был невеселый. Они не виделись с Беном с четверга, а сегодня уже суббота. Она чувствовала себя брошенной, забыв, что еще не так давно наслаждалась одиночеством. – Я вам позвоню из Лос-Анджелеса.

– Ма, повеселись как следует. И найди себе какого-нибудь специалиста по пластической хирургии. Мы тогда все переедем в Голливуд.

Джоанна поморщилась и сказала Элле:

– Прекрати.

Они махали ей на прощание, а она смотрела на них через заднее стекло такси, которое уже выезжало на шоссе. Розмари увидела, как подруги повернулись и обняли друг друга за талию, прежде чем войти в дом, явно радуясь, что остаются одни на целых десять дней. И она позавидовала их радости.

Рейс отложили. Розмари сидела с Майклом в зале ожидания первого класса. Майкл пошел звонить Барбаре и, очевидно, поговорил с детьми, потому что вернулся побледневшим, с дрожащими губами.

– Ты не хочешь разговаривать? – спросила Розмари.

Он только помотал головой и открыл страницу «Телеграф», посвященную искусству. Она небрежно листала «Вог» и смотрела на дежурные улыбки девушек-служащих, которые успокаивали бизнесменов, опаздывавших на важные деловые свидания. Она думала о том, что, может быть, лучше было бы родиться мужчиной, не плакать, когда тебе плохо, и не лежать без сна на мокрой от слез подушке рядом с молчащим телефоном.

В Лос-Анджелесе стояла жара, в аэропорту – шум и суета. Их ждала машина, чтобы отвезти в отель. В номере, который заказал партнер Майкла, их ждала бутылка шампанского. Майкл уже был пресыщен Америкой, но Розмари оказалась в Лос-Анджелесе в первый раз. Ее всегда приятно поражали гостеприимство и щедрость американцев.

Майкл позвонил ей из своего номера. Она взяла трубку в ванной.

– Хочешь немного выпить, прежде чем завалиться спать? – предложил он. Она посмотрела на часы. – Надо держаться, – сказал Майкл, словно прочитав ее мысли. – У нас сейчас два часа ночи, но лучше сразу перестроиться.

– Подожди, я приму душ, – ответила Розмари. – Встретимся в баре.

– Я заказал тебе мартини с водкой, – произнес Майкл в знак приветствия, когда они встретились полчаса спустя.

Она переоделась в брюки, но все равно казалась излишне чопорной по сравнению с жителями Калифорнии, заполнившими бар. Молодая женщина с полотенцем на шее поспешно заняла табурет. Она тяжело дышала, как будто весь путь проделала бегом. Розмари услышала, как она заказала:

– Диет-пепси.

Майкл улыбнулся ей через стол и спросил:

– Ну как номер?

– Потрясающе. – Она отпила глоток. Такого мартини ей больше нигде не доводилось пробовать, разве что в Нью-Йорке. Расстояние затуманивало в ее душе образ Бена даже быстрее, чем она надеялась. – Кажется, я получу большое удовольствие от этого путешествия, – сказала она.

– Отлично. – Майкл слегка коснулся ее руки. – Я думаю, надо назначить деловые встречи на завтра после ленча. Тебе хватит времени до часу?

– Магазины отсюда близко? – спросила Розмари.

Он покачал головой.

– В Лос-Анджелесе ничего не бывает близко, но Глен все устроит. Кто-нибудь заедет за тобой в половине одиннадцатого, повозит по магазинам и доставит на Вэлли к часу. Как тебе такой план?

– Просто блестяще. Но ведь я могу взять такси.

– Здесь это довольно затруднительно. Их мало, и они дорогие. Положись на Глена. Встретимся за ленчем.

Она хорошо спала, проснулась в девять и сразу же позвонила домой, оставив сообщение для Эллы на автоответчике. Потом – Фрэнсис, которая вот уже несколько дней как вернулась в Лондон.

– А я только что беседовала с Майклом, – сообщила ей подруга. – Он говорит, что Лос-Анджелес уже произвел на тебя сильное впечатление.

– Здесь замечательно, Фрэнни. Может, я даже не вернусь.

Фрэнсис рассмеялась.

– Я давно заметила в тебе зачатки гедонизма, радость моя.

– Эта страна сделана для людей, – сказала Розмари.

– Для богатых людей, – уточнила Фрэнсис.

– Увидимся дней через десять, – продолжала Розмари. – Я просто хочу сообщить, что жива-здорова и даже не думаю о Бене. Во всяком случае почти не думаю.

– Прекрасно. Найди себе какого-нибудь богатого разведенного американца. Например, кардиохирурга. Только, ради Бога, не актера.

– То же самое говорила Элла, – засмеялась Розмари, – только она предлагала специалиста по пластической хирургии. Как ты думаешь, это намек?

– Что ж, неплохая мысль. Я люблю тебя, дорогая. Позвони мне, когда вернешься.

Шофер прибыл ровно в десять тридцать и, не задавая вопросов, отвез ее прямо к той части города, где огромное открытое пространство занимали исключительно магазины.

– По распоряжению мистера Дюпона, – объявил он.

Солнце палило немилосердно, но в магазинах было прохладно. Кофе в продуктовом супермаркете подавали в больших пластмассовых стаканах. Она гуляла по магазинам два часа, и никто не совал ей под нос обрывков бумаги или старую чековую книжку, чтобы она дала автограф.

– Это было потрясающе, – рассказывала она Майклу и Глену за ленчем. – Я понимаю, что надо было бы отправиться в музей Пола Гетти или, на худой конец, в картинную галерею, но магазины – это как раз то, что мне сейчас нужно.

– Ходить по магазинам – любимое занятие американцев, – сказал Глен. – Мы таким способом расслабляемся. Вам надо познакомиться с моей женой. Она идет в магазин, как на Олимп.

Они засмеялись, и Розмари огляделась вокруг. Они сидели за мраморным столиком, стоявшим под зонтиком на открытой террасе, увитой виноградом. Все громко разговаривали, пили ледяную минеральную воду и ели салат. Глен продолжал:

– У меня назначено шесть встреч, касающихся вас, Розмари. Вы знаете, это великолепная идея – ведущая-англичанка. Что вы об этом думаете?

Ей нравилось, как он произносил ее имя – словно катая его по языку. Она пожала плечами.

– По правде говоря, я об этом пока не думала. Давайте подождем и посмотрим, как пойдут дела. – Внезапная боль нахлынула на нее, переполнила, отодвинула сияние солнца, людской гам и звяканье льда о стенки высоких стаканов. Разве может она покинуть дом? Дом. Бена. Скорее назад, в Уимблдон. Кто спит в ее постели? Под легким летним одеялом, на розовых простынях, оставляя их смятыми и сброшенными на пол, к неудовольствию Пат? Ссорится ли он с Эллой? И вообще, там ли он? Будет ли он там, когда она вернется? Может быть, он считает, что ее путешествие – поступок слишком своевольный? Проявление неповиновения?

Она вздрогнула и отодвинула тарелку с остатками еды. От льда в стакане заломило зубы, как будто для того, чтобы боль вытеснила страх, пришедший из ниоткуда, прорвавшийся через солнечный свет и мозаику виноградных листьев и против ее воли проникший в самую глубину души. Страх при мысли, что она может его потерять.

– А сегодня вы обедаете у нас, – сказал Глен, когда провожал ее к машине. Он собирался на следующую встречу вместе с Майклом.

– Пожалуйста, в отель, – попросила она шофера, откинулась на спинку пахнувшего новой кожей сиденья, закрыла глаза, стараясь подавить в себе ужас от того, что между ней и всем, что составляет смысл ее существования, лежат одиннадцать тысяч миль.

Вечером она познакомилась с женой Глена. Марлен была высокая и худая, с пышными волосами и широкой улыбкой преуспевающей американки. Подтянутая и стройная, она выглядела очень молодо – моложе, чем Глен, но они были женаты уже двадцать лет. Марлен что-то писала для разных студий.

– Я сейчас разрабатываю несколько проектов, – доверительно сообщила она Розмари, когда они поднимались по лестнице большого дома в испанском стиле на Беверли-Хиллз. Очевидно, у Глена дела шли неплохо. – Это наверняка может заинтересовать кого-нибудь из продюсеров. Розмари, мы обязательно должны с вами встретиться. У меня есть идеи.

– Это было бы прекрасно, – ответила Розмари, мысленно спрашивая себя, почему в наше время людям платят деньги только за то, что у них есть идеи, и куда подевался настоящий труд.

Обед, на котором присутствовало десять человек, подавала горничная.

– Она живет у нас, – шепнула Марлен на ухо Розмари. – Я от нее с ума схожу. Все время ревет и не говорит почему. Надо было бы ее рассчитать, но она очень честная.

Марлен повернулась к сидевшему слева от нее мужчине, который ковырял вилкой какое-то незнакомое разноцветное блюдо. Розмари поблагодарила горничную, положившую ей на тарелку то же самое, и улыбнулась ей, но не дождалась ни ответной улыбки, ни хотя бы взгляда.

Жена Глена что-то говорила мужчине, который все еще хмуро глядел в тарелку.

– Марлен, это что, сырая рыба? – наконец спросил он.

– Японский рецепт, – ответила Марлен.

– Это сырая рыба. – И он положил вилку. Придерживая бокал, в который Марлен наливала белое вино, он улыбнулся Розмари, которая осторожно жевала то, что действительно было больше всего похоже на сырые креветки.

– Розмари, вам совсем не обязательно это есть. Вы, англичане, слишком вежливы.

Розмари не помнила, как его зовут, и обрадовалась, когда Марлен шлепнула его по загорелой волосатой руке и проговорила:

– Том, ты ничего не понимаешь. Англичане любят китайскую кухню.

– Марлен, любовь моя, – ответил тот, – китайская и японская – не одно и то же, а Восток – это не одна большая куча где-то за тридевять земель от нашего американского рая.

Марлен заливисто засмеялась, как маленькая девочка. Она позвонила в колокольчик, появилась горничная, чтобы убрать со стола.

– Большинство американцев очень невежественны, – громко проговорил Том, обращаясь к Розмари.

Марлен снова игриво ударила его по руке.

– Том, веди себя прилично. Пора тебе жениться, чтобы жена привела тебя в порядок.

Глаза у него были того же цвета, что и рубашка, – голубые, а седые волосы совсем побелели под калифорнийским солнцем.

– Чем вы занимаетесь? – спросила Розмари.

– Когда? – пошутил Том.

– Когда работаете.

– Я специалист по пластической хирургии. Все лица, которые вас здесь окружают, – это плоды моей деятельности и основа моего успеха.

Розмари долго смеялась. Вот он – специалист по пластической хирургии. Том наблюдал за ней.

– Разве я сказал что-то смешное? – спросил он наконец.

– Просто я никогда раньше не видела специалиста по пластической хирургии.

– Глядя на вас, этого не скажешь.

– Это комплимент? – улыбнулась Розмари. Он тоже улыбнулся, глядя ей в глаза.

– Где вы остановились? – спросил Том, когда они пили кофе в соседней комнате.

Она, чуть поколебавшись, назвала отель.

– Я вам позвоню, – сказал Том. – Может быть, мы позавтракаем вместе? Или я вам помешаю? – Он указал глазами на Майкла, который разговаривал с Марлен и Гленом и смеялся.

– Это мой импресарио, а не возлюбленный, – улыбнулась Розмари.

– Тогда я позвоню.

Она представила себе, как будет смешно, когда она расскажет Фрэнсис, что действительно познакомилась со специалистом по пластической хирургии.

Ночью в постели она снова вспоминала Бена. Перед глазами стояло его лицо. Она думала о том, как далека от него сейчас; наконец заснула, и ей снились тревожные сны, полные неосознанных страхов. В три часа ночи она проснулась с мокрыми от слез глазами.

– О, Бен, – сказала она вслух, – во что ты меня превратил.

19

Том Вудз, неженатый специалист по пластической хирургии, позвонил ей пять дней спустя. К тому времени Розмари уже встретилась с представителями трех независимых и двух государственных телекомпаний. К ее ужасу, Глен даже настоял на том, чтобы ее посмотрели агенты по составу нескольких ведущих киностудий.

– Боже мой, Глен, я же не актриса. Зачем?

Глен накрыл ладонью ее руку, лежавшую на столе, таком длинном, что ему даже пришлось встать, чтобы дотянуться.

– Для эпизодов, Розмари. У вас прекрасные данные.

– А вдруг они попросят меня что-нибудь прочесть.

– Ну и прочтете. Что тут такого? Подумайте об этом. Было бы очень приятно оставить на память в этом городе ваш дивный образ. – Она засмеялась. Глен отпустил ее руку, улыбнулся и допил кофе.

Розмари познакомилась со множеством людей, и все они, казалось, считали, что она – тот самый человек, которого Голливуд ждал долгие годы.

– Вьются как мотыльки вокруг фонаря, – сказала она Майклу однажды вечером в баре. – Я смертельно устала. Пять дней сплошного энтузиазма. Кажется, я мечтаю о доброй дозе старомодной британской невозмутимости.

Майкл засмеялся.

– Подожди, пока проведешь дома хотя бы день. Тебе будет не хватать американского дружелюбия, даже если оно и кажется несколько наигранным.

– На кого-нибудь я произвела впечатление? – спросила она.

– Одна независимая компания проявляет к тебе серьезный интерес. – Майкл поднял руку.

– Нет, я имею в виду интерес к моим программам. Пусть Глен этим займется. Мы можем держать Америку про запас. Например, на следующий год.

Она подумала о Бене. Он бы удивился. «Скорее разозлился бы», – подумала она, с улыбкой глядя на свое отражение в огромном зеркале в ванной, перед которым снимала косметику на ночь. Она выглядела лучше, чем когда-либо за прошедшие полгода. Во взгляде и осанке появилась уверенность. В этот вечер, когда она смаковала свой первый мартини, позвонил Том. Майкл сходил к стойке и принес телефон к ее столику.

– Розмари? Это Том. Том Вудз. Мы с вами встречались на обеде у Марлен и Глена. Вам сейчас удобно разговаривать?

– Здравствуйте, Том. Да, вполне. Мы сидим здесь с Майклом и пьем ваши замечательное американское мартини… Это Том Вудз… – тихонько ответила она на заданный шепотом вопрос Майкла.

– Не могли бы вы завтра со мной пообедать?

– Минутку, Том. – Она прикрыла ладонью трубку. – Ты можешь завтра взять на себя Глена и Марлен? – спросила она своего импресарио, улыбаясь глазами.

– Конечно. Давай действуй, – ободряюще ответил тот.

– Да, с удовольствием, – проговорила она в трубку.

– Я за вами заеду. В семь вас устраивает?

– Вполне. Буду очень рада вас увидеть.

– Желаю приятно провести вечер.

Том повесил трубку.

– У меня свидание, – сообщила она Майклу. – Если будешь звонить Фрэнсис, не говори ей. Сама расскажу, когда приеду. Очень хочется посмотреть, какое у нее станет лицо, когда она услышит про хирурга.

Майкл захохотал.

Она спустилась в бар ровно в семь. Том уже ждал ее.

– Извините, Том. Лифта никак не дождешься. Вы уже заказали что-нибудь выпить?

Он встал, как только ее увидел.

– Я приехал немного раньше времени. Давайте выпьем там, куда я собираюсь вас повезти, хорошо?

Он взял ее за локоть и уверенно провел через вестибюль к выходу. Они сели в машину и, как показалось Розмари, проехали огромное расстояние.

– Боже, куда же мы едем? – не удержалась она от вопроса, когда прошло минут двадцать.

– На побережье, – улыбнулся Том. – Если вы не пробовали мартини, который там подают, значит, вообще не пробовали настоящего мартини. Надеюсь, вы ничего не имеете против омара?

– Очень люблю, – ответила Розмари.

Они вошли в ресторан почти в восемь. В зале тускло мерцал приглушенный свет и было полно народу. Розмари беспокойно оглядывалась, пока глаза не привыкли к темноте.

– Говорят, здесь бывает Де Ниро. Но мне, видно, всегда не везет, – сказал Том после того, как бармен принял заказ.

Они уселись на высокие табуреты у стойки. Розмари пожалела, что не надела юбку подлиннее. Вокруг нее болтали и смеялись молодые женщины с блестящими волосами и длинными загорелыми ногами. Аккуратные стрижки мужчин поблескивали в тусклом свете. То и дело кто-нибудь из них поднимал руку – чтобы поприветствовать знакомых или заказать напиток.

– Все эти люди – актеры? – спросила Розмари.

– Актеры здесь только официанты, – ответил Том.

– Но они все такие красивые. – Она продолжала оглядываться по сторонам.

– И молодые, и загорелые, и богатые, – добавил Том. – Наш столик готов. – Он провел ее через зал, ловко лавируя между столиками и официантами. – С видом на океан. Смотрите, вот он.

Она кивнула, взяла огромное меню. Глаза уже привыкли к освещению, и она видела сквозь подсвеченное стекло волны океана. Между гребнями белой пены скользили отражения посетителей ресторана.

– Как красиво, – сказала она. – Спасибо, Том.

Он улыбнулся.

– От Лос-Анджелеса можно спятить, но среди этого сумасшествия попадается настоящая красота. Только здесь нельзя быть бедным.

– В этом отношении все города одинаковы, – заметила Розмари.

– Да, но в Америке всего так много – даже нищеты. Личное богатство и общественное убожество… Но, как бы там ни было, нам несут омара. Ешьте и наслаждайтесь. Надеюсь, у вас уже разыгрался аппетит.

– Он просто прелесть, – говорила она Майклу на следующее утро. – Такой вежливый.

У Майкла поднялись брови, и он вдруг стал похож на Фрэнсис.

– Вежливый? Неужели это так возбуждает?

– Майкл, – терпеливо объяснила Розмари, – что мне сейчас меньше всего нужно, так это чтобы меня что-нибудь возбуждало.

– Будешь еще с ним встречаться?

– Не знаю. Он просто отвез меня в отель. Ничего особенного я не заметила, никаких искр. Ну, ладно, что мы делаем сегодня? Можно я просто посижу у бассейна? Устала.

Накануне отъезда, когда она собиралась идти вниз завтракать, в ее номере раздался телефонный звонок. Звонила Элла.

– Ма?

– Здравствуй, дорогая. Вот так сюрприз. Что-нибудь случилось?

– Я не знаю. Решила тебя на всякий случай предупредить. Если только Майкл уже не знает. Сколько у вас там сейчас времени?

– У нас завтрак. – Под тонкой хлопчатобумажной рубашкой сильно и часто забилось сердце. – Элла, девочка, скажи мне, что произошло.

– Ты попала во все бульварные газеты. Ты и Бен.

Розмари задержала дыхание.

– Ма, ты слушаешь?

– Да. Я не понимаю.

– Фотографии. Молодой любовник и вся эта куча дерьма.

– Фотографии? Откуда?

– Похоже на Испанию. Наверное, на съемках того фильма.

Розмари старалась быть спокойной.

– Много грязи? – наконец спросила она.

– Не особенно. Звонила бабушка и закатила мне истерику. И Бен звонил.

– Что он говорит? – Она вдруг охрипла и почувствовала, что у нее задрожали колени.

– Хотел узнать, когда ты приедешь.

– Он злится?

– Нет, говорил, как обычно. – Как только Розмари упомянула о Бене, Элла заскучала.

– Ты ему сказала?

– Я сказала, что не знаю точно, – ответила Элла. – Правильно? Но он все равно без труда может все узнать. Например, позвонит Майклу в офис. Он знаком с одной из его машинисток.

– Господи ты Боже мой, – только и сказала Розмари. Потом добавила: – Элла, я все это улажу, когда приеду домой. Сейчас мне надо увидеться с Майклом и рассказать ему, что случилось. Спасибо, что предупредила. Это мне очень поможет.

– Ма, да все это не стоит выеденного яйца. Просто хреновая фотография в «Сан».

– Спасибо, дорогая, – засмеялась Розмари. – Ты меня развеселила.

– Мне надо идти, – вдруг забеспокоилась Элла. – У меня прослушивание. Джоанна передает тебе привет. Ах да, чуть не забыла. Звонила какая-то девушка по имени Джил, хотела поговорить с Беном. Я дала ей номер из твоей телефонной книжки. Ничего?

– Это телефон его двоюродной сестры.

– Ну да. Джил сказала, что звонила туда, но его там нет.

После прощальных слов Розмари медленно положила трубку. Куда, черт побери, подевался Бен? И откуда Джил знает ее телефон? В последние десять дней Лондон был для нее – все равно что другая планета. Теперь он снова приблизился, угрожая клаустрофобией, после просторов Лос-Анджелеса. И тут же в дальнем уголке сердца ожила полузабытая тоска. Жизнь со зловещим терпением ждала, когда Розмари наконец к ней вернется, чтобы все пошло по-старому. А может быть, уверенность в себе, которую она ощутила в Америке, придет на помощь. Может быть, ей удастся подавить инстинкт, который заставляет ее закрывать глаза и ждать, чтобы все утряслось само собой.

Она пошла к Майклу. Он должен знать, что делать.

– Я уже все знаю, – прокричал Майкл, как только она вошла, – он был в ванной. – Я разговариваю с Фрэнсис. Возьми другую трубку.

– Дорогая моя, – голос Фрэнсис долетел до нее через тысячи миль и обдал теплом. – Майкл доложил мне, что ты прекрасно проводишь время.

– Проводила. Ты видела газеты?

– Сплошное расстройство, ангел мой.

В разговор вмешался Майкл:

– Розмари, никакой трагедии не произошло.

Фрэнсис сказала:

– Она больше всего беспокоится о том, как прореагирует Бен.

Розмари заметила:

– Я все еще здесь, милые мои. Она все еще здесь.

Фрэнсис захохотала.

– Послушай, детка, Бен мне звонил. Хотел узнать, когда прилетает самолет. Я ответила, что будет очень глупо, если он отправится тебя встречать.

– Ты ему сказала? Я имею в виду время.

– Сказала, что не знаю.

– Правильно, – проговорил Майкл.

– Кто это там распоряжается моей жизнью? – спросила Розмари.

Снова заговорила Фрэнсис:

– Жду не дождусь, когда тебя увижу. Вас обоих.

– Спасибо, – радостно откликнулся Майкл.

Розмари сказала:

– Я кладу трубку, Фрэнни. Позвоню, как только приду в себя после перелета.

Она повесила трубку, села на диван и стала ждать, пока освободится Майкл. Ему позвонили рано утром из офиса и сообщили о фотографиях и заметках в газетах.

– Это кто-то из съемочной группы, – предположила Розмари. – В Барселоне. Ладно, ничего не поделаешь. Я только надеюсь, что Бен не слишком разозлился.

– С чего бы ему злиться?

– Ты его не знаешь.

Ее импресарио принялся планировать последний день пребывания в Лос-Анджелесе.

Розмари отправилась по магазинам покупать подарки. Они только что позавтракали с Гленом. И Глен, и Майкл, казалось, были очень довольны результатами поездки. Глен считал, что ей надо приехать и пожить в Лос-Анджелесе, а Розмари подумала, что вряд ли это то место, где она могла бы жить.

– Я подумаю, – ответила она Глену, но знала, что говорит это просто из вежливости. Всю дорогу в отель перед ней маячили образы ее матери, Эллы и Бена. «Как зловещие призраки», – подумала она.

Вечером Розмари собрала вещи. Обедали они вдвоем с Майклом – Глен должен был проводить их в аэропорт. Утром перед отъездом нужно было успеть поплавать.

– И привести в порядок голову, – с улыбкой сказала она Майклу. – На случай если нас явится встречать весь Лондон.

Розмари постаралась как следует выспаться, зная, как трудно ей бывает сомкнуть глаза в самолете.

Марлен тоже решила их проводить. Все четверо встретились в вестибюле отеля.

Розмари услышала голос портье.

– Мисс Дауни?

Она обернулась и, улыбаясь, кивнула.

– Вам просили передать, – сказал портье и протянул ей огромный букет желтых и белых роз в целлофановой упаковке.

– Какая прелесть, – просияла Розмари. – Спасибо. – Она стала искать карточку, но Марлен нашла ее раньше, открепила и протянула Розмари.

– Розмари, у вас завелся поклонник. Скажите, кто это, иначе я умру от любопытства.

Розмари прочитала: «Уверен, что снова вас увижу. Счастливого пути» – и сказала:

– Это от Тома. Тома Вудза. Как мило с его стороны. Я позвоню ему из дома.

– А я поняла, что он клюнул, – по-приятельски шепнула ей Марлен по дороге в аэропорт. Розмари держала цветы. – Обычно все, с кем я его знакомлю, ему не нравятся. А он такой отличный парень. Я ужасно рада и сознаю свою ответственность.

Розмари протестующе воскликнула:

– Поменьше энтузиазма, Марлен. Может быть, я никогда с ним больше не встречусь. – Пока Майкл сдавал вещи в багаж, а они втроем пили кофе, она то и дело поглядывала на цветы. – Какой большой букет. Что мне с ним делать в самолете?

– Цветы поставят в воду, – сказал вернувшийся Майкл. – Ты не хочешь сходить в «Дьюти-Фри», Розмари? Магазинчики выглядят очень заманчиво.

– Отличная идея, – сказала Розмари и встала, чтобы попрощаться с Гленом и Марлен.

– До будущего года, – сказал Глен.

Марлен поцеловала ее.

– Будем очень рады снова с вами увидеться, Розмари. Нам уже вас не хватает.

– И в следующий раз мы вас так скоро не отпустим, – добавил Глен.

Она оставила Майкла и цветы в зале ожидания первого класса и подошла к прилавкам, решив начать с духов.

– Давайте попробуем «Ред», – сказала она продавщице. – У меня никогда еще не было американских духов.

– Это очень хорошая фирма, – улыбнулась девушка.

– И запах держится целый день, – услышала она за спиной голос с английским выговором. Розмари обернулась и увидела Джессику, актрису, которая снималась вместе с Беном в Барселоне.

Розмари почти сразу узнала ее и приветливо улыбнулась.

– Джессика! Какой сюрприз! Что вы здесь делаете?

– Лечу в Новую Зеландию, дорогая. У меня небольшая роль в сериале. Никогда там не бывала, потому и согласилась.

– Может быть, что-нибудь выпьем? – предложила Розмари.

– Прекрасная мысль. Давайте пойдем в бар.

Они заказали белого вина и уселись на высокие табуреты. Аэропорт гудел множеством голосов, говоривших на всех языках мира, то и дело перекрываемых объявлениями по радио. Розмари слегка надушила шею новыми духами и убрала их в сумочку. Им подали вино.

Джессика сказала:

– Вы прекрасно выглядите. Молодеете с каждым днем. Как вам это удается?

Розмари рассмеялась.

– Я провела две чудесных недели в Лос-Анджелесе. Это достаточное объяснение?

– Не очень. Вы здесь одна?

– Нет, с моим импресарио. Он сидит в зале ожидания. Наш самолет задержали на час, а в Лондоне сейчас глубокая ночь, поэтому он не может позвонить в офис. У него предполетный синдром и надутый вид.

Джессика и Розмари рассмеялись.

– Дорогая, я очень рада, что вы так скоро распрощались с этим красавчиком Беном Моррисоном. Его манера вести себя годится только для молодых и полных надежд. Когда тебе двадцать, это закаляет характер, а когда сорок – подтачивает здоровье.

Розмари открыла было рот, чтобы сказать, что она не рассталась с Беном Моррисоном, но Джессика продолжала откровенничать:

– Когда я месяц назад увидела, как они воркуют с этой девчонкой, которая снималась в фильме, я подумала: «Очень хорошо. Наконец-то мисс Дауни, которой я от всей души восхищаюсь, увидит все в истинном свете». – Она оглядела Розмари с головы до пят и продолжала: – Судя по вашему виду, вы очень правильно поступили, что дали ему отставку.

До Розмари не сразу дошел смысл того, что сказала Джессика. Она еще слушала, когда рассказ плавно перешел от Бена к другим молодым людям, «которые увлекаются женщинами много старше их самих». Но потом ее поглотила мысль о Бене и Бетси, и она перестала слушать. Только через некоторое время уловила конец фразы: «Может быть, таким образом воплощается мечта совратить собственную мать».

– Извините, кажется, я немного отвлеклась. – Розмари удалось выжать из себя подобие улыбки.

Джессика, наклонившись, взяла ее за руку.

– А он пытался снова встретиться с вами после Барселоны?

– Нет. – И, собрав неизвестно откуда взявшиеся остатки гордости, она добавила: – Мне кажется, Бетси гораздо больше в его духе.

– Но он по-своему привлекателен, не правда ли? Я думаю, будь мне лет на двадцать поменьше, я бы не устояла. Выпьете еще вина, дорогая? У вас есть время?

– Спасибо. – Розмари постаралась изобразить воодушевление. Ей нужны были факты – для того чтобы иметь хоть какое-нибудь оружие против Бена, для того чтобы противостоять его неизбежному вторжению в ее жизнь. – А когда вы его видели? – спросила она, продолжая улыбаться, потягивать вино, роясь в сумке в поисках сигарет.

Джессика протянула ей открытую пачку.

– Попробуйте мои, дорогая. – Она подошла к бармену и вернулась с двумя бокалами вина. Розмари допила остатки и начала следующий бокал. – Бог его знает, милая. Кажется, в июле. Прямо перед моими глазами вдруг появилась Бетси – так вроде бы ее зовут. Она тащила его куда-то за руку и, судя по всему, была очень довольна собой. У меня сложилось впечатление, что она просто в восторге от того, что отхватила такой лакомый кусок. В Испании я от кого-то слышала, что эта девушка специализируется на звездах. – Она издала отрывистый смешок, а Розмари вымученно улыбнулась. Джессика закашлялась и расплескала вино. – Господи, пора бросать курить. А когда пьешь, это почти невозможно. Впрочем, много ли других радостей в нашем возрасте?

Розмари подавила желание упомянуть, что Джессика по меньшей мере на десять лет старше. Ей хотелось выудить из нее побольше.

– Вы говорите, они ворковали, – спросила она настолько безразличным тоном, насколько позволял начинавший дрожать голос.

– О да. Он улыбался и целовал ей руку. Видно было, что она вцепилась в него мертвой хваткой. Я подумала, что они, наверное, живут вместе. Вы случайно не знаете?

– Нет. – У Розмари защипало глаза, и она изо всех сил старалась убедить себя, что это от сигаретного дыма, висевшего в баре. – У меня другой круг знакомых. – Она производила мысленные подсчеты. Июль… Как раз в это время их с Беном отношения перешли на другой уровень, стали менее постоянными. Либо он был отъявленным лжецом, либо просто слишком быстро пресыщался женщинами. Она как бы издалека слышала собственный голос: – А у вас есть телефон Бетси? Недавно один человек пытался связаться с Беном через меня.

Джессика наморщила лоб.

– Дайте подумать. Есть, но только дома. Знаете что, дайте мне ваш телефон, я позвоню, как приеду.

Розмари хорошо знала, что не сможет так долго ждать, но улыбнулась и нацарапала свой номер на обороте старого конверта, обнаруженного Джессикой на дне сумочки.

По радио что-то объявили.

– Мой рейс, – сказала Джессика. Обе женщины встали и расцеловались, вернее, чмокнули воздух у щеки собеседницы.

– Нам обязательно надо еще встретиться, – пробормотала Розмари. – Загляните ко мне, когда вернетесь в Англию.

– С удовольствием. Как хорошо, что мы встретились. Я хочу выведать у вас секрет вечной молодости, дорогая. Мне бы это очень пригодилось. – Актриса засмеялась громким грудным смехом, помахала над головой сумочкой, с фальшивой чувственностью качнула бедрами. – И научите меня, как заводят юных любовников. – И, послав Розмари воздушный поцелуй, она смешалась с толпой.

Розмари стояла – маленькая и вдруг ставшая такой уязвимой – в центре огромного аэропорта, желая только одного – чтобы кто-нибудь пришел за ней и отвел в безопасное место.

Рядом с ней возник Майкл, в новом твидовом джемпере, пахнущий дорогим одеколоном. Ей казалось, что она все еще ощущает вкус калифорнийского вина, запах калифорнийского дыма. К горлу подкатывал комок.

– О, Майкл, – еле выговорила она. Он взял ее за руку.

– А я все гадал, куда ты подевалась, – сказал он, нахмурившись. – Что с тобой? Только что объявили наш рейс.

– Я встретила приятельницу, – пробормотала Розмари, и они пошли через зал ожидания взять вещи и цветы.

– Ты не потерял снотворное, которое принесла Марлен? – спросила она, защелкивая замок пристежного ремня. Майкл кивнул. – Дай мне две таблетки. Хочу проспать всю дорогу. Я не смогу выдержать унылого вида Британских островов без нескольких часов хорошего сна.

Майкл достал снотворное. Он не расспрашивал ее о встрече в аэропорту, за что Розмари была ему благодарна. Ей нужно было собраться с мыслями. Она положила в рот две таблетки и запила их бокалом шампанского, которое им предложили, пока самолет грузился. Розмари подумала, что три порции алкоголя в сочетании с транквилизатором – не самое лучшее средство, но, по крайней мере, это гарантировало сон. Она не вынесла бы двенадцать бессонных часов после того, что услышала от Джессики.

Улыбчивая стюардесса взяла у нее букет.

– Я сразу же поставлю их в воду, – сказала она и наклонилась к цветам. – Замечательно пахнут, мисс Дауни.

– Мне ничего не надо, – сказала Розмари той же стюардессе, когда начали разносить обед. – Разбудите меня за час до посадки, хорошо?

– Конечно. – Девушка прикрыла ее пледом. – Приятных вам снов, мисс Дауни. Какая радость видеть вас на борту.

Таблетки уже начали действовать, она постепенно погружалась в состояние легкой эйфории.

– Как перед операцией, – пробормотала она Майклу, который глядел на нее через очки для чтения, отложив в сторону газеты.

– Что ты говоришь? – Он наклонился к ней.

Она засмеялась и ответила:

– Неважно. Всегда надо летать на «Бритиш Эйруэйз». Так приятно, когда тебя узнают. Мне этого не хватало в Америке.

Последнее, что она слышала, были слова Майкла:

– Напиши на бумаге то, что ты только что сказала, и поставь автограф.

Они летели в сторону Британии, в сторону восхода.

20

Самолет приземлился, их приветствовал теплый сентябрьский день. За последний час полета Розмари успела позавтракать, умыться и подкраситься.

– Я хочу позвонить Марлен, – сказала она Майклу, пока они дожидались багажа. – Никогда в жизни так не высыпалась в самолете. Эти ее таблетки – просто чудо.

– За мной должны заехать из офиса, – ответил он, направляясь к выходу. – Сначала отправим тебя. – Он толкал тележку с багажом, Розмари держала в руках огромный букет Тома, из-за которого почти не было видно ее лица.

Вдруг она увидела Бена и вся сжалась, ей захотелось спрятаться, убежать.

– Там Бен, – сказала она, хотя поняла, что Майкл уже заметил его.

И вот они встретились все трое – мужчины, высокие и импозантные, осмотрели друг друга с головы до ног, а потом перевели взгляд на нее.

– Привет, Бен, – улыбнулась Розмари, опуская букет. Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

До этого мгновения он держал руки за спиной, а теперь протянул ей цветок – одну-единственную розу. Белую, с едва заметным золотистым оттенком на концах лепестков.

– Пожалуй, слишком сентиментально, – заметил он.

Цветок слегка дрожал в ее пальцах, а забытый букет Тома висел в опущенной руке.

– О, Бен, – проговорила она. – Как чудесно.

Рядом полыхнула вспышка. Майкл быстро обернулся, вслед за ним – Бен и Розмари. Фотограф. К счастью, только один. Еще вспышка, и он направился к ним.

– Мисс Дауни? Мистер Моррисон? Позвольте сделать несколько снимков. Мы из «Мейл».

Майкл выступил вперед, заслонив Розмари. Бен, вдруг смутившись, нахмурился. Он держал Розмари под руку. Они услышали, как Майкл говорит:

– Послушайте, ребята, мы очень долго летели. Я думаю, вы понимаете, что мисс Дауни хочет поскорее отправиться домой.

– А вы, сэр? – не отставал репортер.

– Я импресарио мисс Дауни, – отрывисто буркнул Майкл.

Фотограф еще раз щелкнул затвором. Бен дернулся, и Розмари почувствовала, что он начинает злиться.

– Перестань, Бен, – попыталсь она удержать его словами, потому что руки ее были заняты букетом. – Майкл с этим как-нибудь справится.

Майкл обернулся к ним. Вид у него был усталый и раздраженный.

– Можете отвезти ее домой? – резко спросил он.

Бен взглянул на него.

– У меня есть машина. Но как мы до нее доберемся?

– Просто уведите ее. Этих я беру на себя.

Бен выхватил у Розмари букет Тома.

– Дурацкий поступок, Бен, – тихо произнес Майкл. – Вам нечего было здесь делать.

– Благодетель дерьмовый, – бормотал Бен, бросаясь вместе с Розмари к выходу на автостоянку.

Фотограф поднял камеру для последнего снимка, а Бен с издевкой выставил средний палец правой руки. Майкл поморщился, покачал головой, потом взял журналиста под руку и вежливо, но настойчиво повлек его к кофейному бару.

Небольшая толпа рассосалась. Один-два человека попросили автограф, но Розмари оставила их просьбы без внимания и последовала за Беном.

– Мой багаж, – вспомнила она. – Майкл забрал мой багаж.

– Господи, да никуда он не денется, – бросил через плечо Бен, продолжая тащить ее за собой. – Не устраивай панику.

Весь эпизод занял считанные секунды. В машине Бен швырнул букет на заднее сиденье, и они в молчании выехали из аэропорта.

– А почему, собственно, ты так злишься? – спросила наконец Розмари. – После того, что случилось, этого следовало ожидать.

– Я не подумал, – угрюмо ответил Бен. Потом взглянул на нее. – Рози, я соскучился.

Розмари отвернулась к окну. Несмотря на то, что она хорошо выспалась, ее вдруг охватила усталость, и она не знала, что ему ответить.

– Я встретила в аэропорту Джессику, – в конце концов проговорила она, не глядя на него.

– Джессику? Кто такая Джессика? – Он засигналил идущей впереди машине и пробормотал: – Чертов ублюдок. Сорок миль в час по средней полосе.

– Джессика, – твердо повторила Розмари, повернувшись, чтобы видеть выражение его лица. – Она снималась с тобой в Испании. А как звали ту девушку? Бетти? Бесси?

– Не знаю. – Лицо Бена оставалось безучастным.

Они надолго замолчали. Бен ехал слишком быстро и слишком близко к другим машинам, но Розмари ничего не говорила, она чувствовала опустошение потому, что снова возвращается к тому, от чего бежала.

– Как ты хорошо придумал с розой, – сказала она, удивляясь собственной слабости, что ей все еще хочется говорить ему приятное.

Бен пожал плечами, давая понять, что ее попытка задобрить его слишком очевидна. И снова она смутилась, пришла в замешательство, не понимая, почему так быстро опять оказалась заискивающей стороной.

– Откуда взялся этот похоронный букет? – спросил Бен.

Она заколебалась. Тогда он повернулся и посмотрел ей в лицо, несмотря на опасную близость идущей впереди машины.

– Осторожнее, Бен!

Он резко затормозил. У Розмари сильно и часто билось сердце.

– Ну? – снова спросил Бен. Он перестроился на внутреннюю полосу и сбросил скорость до пятидесяти.

– Что ты имеешь в виду? – попыталась сопротивляться Розмари.

Бен рассмеялся.

– Понимаю. Значит, ты неплохо провела время?

– Я прекрасно провела время. Спасибо, что спросил.

Он вдруг резко свернул в сторону, Розмари отбросило к дверце, она ударилась плечом, вскрикнула от боли. Машина остановилась. Бен выключил зажигание и протянул к ней руки. От неожиданности она вздрогнула и отпрянула. Бен удивился.

– Бога ради, Рози, я же не собираюсь тебя бить, – с раздражением произнес он. – Я хотел тебя поцеловать, понять, соскучилась ли ты по мне. И уж если на то пошло, мне и в голову не приходило, что ты можешь сбежать от меня.

Она внимательно вглядывалась в его лицо. Оно было похоже на лицо обиженного мальчика. Розмари вдруг расплакалась, в душе проклиная себя за слабость.

Он с мученическим видом протянул:

– О-о, только не это. В конце концов что я сейчас сделал?

Совершенно обескураженная его непредсказуемостью, не в силах разобраться в собственных чувствах, она позволила ему обнять и поцеловать себя. Он целовал ее грудь, шею, живот, целовал ее лицо, глаза, из которых все еще катились слезы, и потом, возбужденный ее явной покорностью, стал расстегивать пуговицу и «молнию» ее джинсов. Она отталкивала его руки.

– Нет, Бен, не надо. Не здесь, не сейчас.

Он не слышал и не слушал, только все крепче и крепче сжимал ее, чувствуя, как в ней нарастает ответное возбуждение, ощущая дрожь ее ног, прерывая поцелуями слабые протесты. Ей было почти больно от его неистовых ласк.

– Довольно, – наконец прошептала она, чувствуя слабость и отвращение. – Хватит. Пожалуйста. Извини. Прошу тебя, отвези меня домой.

Удовлетворенный тем, что, несмотря на ее протест, почувствовал пробудившееся в ней желание, он улыбнулся. Она неподвижно сидела, прислонившись к его плечу. Он застегнул на ней джинсы, поправил блузку, будто она была ребенком. Его ребенком.

– Моя Рози, – сказал он.

Розмари не могла заставить себя взглянуть ему в лицо. Ее тело все еще сотрясала дрожь возбуждения, но разум сопротивлялся, потому что причиной его был Бен. По шоссе мимо них безостановочно проносились машины. Светило солнце. Бен поставил кассету с записью Майлса Дэвиса. Розмари вытерла глаза, причесалась, поправила макияж. Дома наверняка окажутся Элла и Джоанна.

– Мы когда-нибудь поедем домой? – спросила она наконец.

Бен улыбнулся ей.

– Минутку, дорогая. – Он взял с заднего сиденья букет Тома, открыл дверцу и выбросил цветы. Целлофан блеснул под лучами солнца. Розмари увидела, как букет упал в куст ежевики с сочными спелыми ягодами, и вдруг ей пришла в голову нелепая мысль: «Я уже сто лет не ела джема». Бен продолжал улыбаться.

– Прощай, Лос-Анджелес, – шепнула она.

Он не расслышал, во всяком случае ничего не ответил, завел машину и вырулил на шоссе. Розмари закрыла глаза и мысленно стала готовиться к встрече с Уимблдоном.

Бен оставался с ней четыре дня и четыре ночи, а остальные события навалились на нее с такой обескураживающей скоростью, что его физическое присутствие давало ей поддержку, и она была рада ему.

– Боюсь, с бабулей у меня все кончено, – объявила Элла, не успела Розмари и часу пробыть дома и даже распаковать вещи. Бен уехал почти сразу же, нежно поцеловав ее и сказав:

– Вернусь к пяти. Обещаю. Я сам приготовлю ужин.

Не имея ни времени, ни сил спросить его о Бетси, Джил или о чем-нибудь еще, она только кивнула, а потом услышала, как его машина, как обычно, чихая мотором, выезжает на шоссе.

– Надо бы ему отрегулировать машину, – пробормотала она.

– Ма, ты слышала, что я сказала?

Розмари оторвала взгляд от чашки кофе, в котором размешивала двойную порцию сливок.

– Извини, дорогая.

– Я разругалась с бабушкой.

Розмари нахмурилась.

– Из-за чего?

– Я рассказала ей о себе и Джоанне.

– Что ты имеешь в виду? – Розмари пребывала в таком заторможенном состоянии, что все доходило до нее с некоторым запозданием.

Элла терпеливо повторила, как будто разговаривала с ребенком:

– Извини, ма, я хотела отложить этот разговор, но мне надо, чтобы ты была в курсе заранее. Она, наверное, скоро позвонит.

Розмари долго смотрела на нее, а потом засмеялась. Элла облегченно вздохнула.

– С какой стати ты ей сказала? – спросила Розмари. – Как ты умудрилась ей сказать? Я даже не знала бы, как к этому подступиться.

Элла уселась напротив нее и стала вытирать стол чистым чайным полотенцем. Розмари подумала, что было время, когда она разозлилась бы и бросила дочери тряпку. Теперь же молча ждала ее объяснений.

– Она позвонила несколько дней назад. Была в ярости по поводу снимков в газетах. Я изо всех сил старалась не выходить из себя и объясняла, что все это скоро рассосется, но ты же ее знаешь. Ее в сто раз больше беспокоит, что подумают соседи, чем твое состояние.

– Ну, это, пожалуй, слишком, – вяло запротестовала Розмари, больше от слабости, чем потому, что была не согласна.

– Ничего не слишком, – заявила Элла и набрала в грудь побольше воздуха. – Как бы там ни было, я не выразила глубокого соболезнования ее положению, и она сразу же спросила, живет ли у нас моя толстая подруга и долго ли она еще собирается сидеть на твоей шее.

– Чертова стерва! – вырвалось у Розмари.

– Вот и я ей то же сказала.

– Теми же самыми словами? – У Розмари поднялись брови.

Элла пожала плечами.

– Ну, одно слово, возможно, было другое.

– В один прекрасный день у твоей бедной бабушки случится разрыв сердца, если ты не перестанешь при ней ругаться. Она этого не выносит. Ей было бы легче, если бы ты ограбила банк.

Элла продолжала:

– Она тоже так сказала – про то, что не выносит, когда ругаются, а не про банк. В общем, я сказала ей, что люблю Джоанну, что мы любовницы, что ты ничего не имеешь против и чтобы она прекратила вмешиваться в нашу жизнь.

– Что потом?

– Потом она повесила трубку.

Розмари встала и отнесла в раковину пустую чашку.

– В этом вся моя мать, – сказала она. – Всегда прячется от неприятного. Просто взять и повесить трубку.

Элла подошла и обняла мать за талию.

– Извини, ма. Ты с этим справишься? Она обязательно позвонит. Я сказала ей, что ты приедешь в три. Еще до всего этого скандала. У тебя есть еще несколько часов.

– Все в порядке, дорогая. Я скажу, что тебе хотелось ее подразнить.

Элла сняла руку с ее талии и отступила.

– Нет, ма, на фиг! Ты ведешь себя как настоящая дочь своей матери! Можешь ты хотя бы раз в жизни ей возразить? Черт возьми, да вы же обе одинаковые.

Розмари эта вспышка удивила и возмутила.

– Что ты имеешь в виду? Дочь своей матери? Я совсем не похожа на нее.

– Нет, похожа. Скажи ей все прямо. Просто возьми и скажи. Если бы ты ей тогда призналась, что спишь с Беном, ее бы так не шокировали эти идиотские снимки, где вы пялитесь друг другу в глаза.

– Ладно, попробую, – вздохнула Розмари. – А ты права – я трусиха. Все, что угодно, лишь бы было тихо.

Элла уже успокоилась.

– Если бы ты могла хоть иногда смотреть правде в глаза, у Бена уже давно не было бы ключа от этого дома, – назидательно проговорила она.

У Розмари сузились глаза.

– Послушай-ка, дорогая, ты перехватила через край. – Голос у нее стал низким и резким.

Элла усмехнулась, подняла руки, сдаваясь.

– Дело твое.

– А теперь, – продолжала Розмари, – что еще ты мне хочешь сообщить, пока я не начала распаковываться? Что еще хорошенького у нас произошло?

– Бен загадил весь дом.

– Что?

– Да не он, а кот! Он гадит везде где попало. Ветеринар говорит – от старости, но он может ему что-нибудь дать, хотя если это и подействует, то ненадолго. Когда здесь Бен, он только этим и занимается.

– Теперь я уже вообще ничего не понимаю.

– Твой любовник ночевал здесь два раза, пока тебя не было, – отчетливо выговаривая каждое слово, объяснила Элла, – и оба раза Бен-кот уделал всю твою спальню.

– Боже правый! Бен, наверное, страшно разозлился.

– Еще как! Он заставил меня убирать. Сказал, что его тошнит. И вышвырнул беднягу на улицу.

– Он терпеть не может кошек.

– Это кот его терпеть не может. – Элла подошла к холодильнику. – И я его понимаю. Мужчины становятся просто невыносимыми, когда дело касается уборки. – Она открыла холодильник. – До чего же есть хочется. Ты сходишь в магазин?

Розмари засмеялась.

– Дай мне сначала хотя бы распаковать вещи. – Она прошла в холл и бросила через плечо: – Попридержи остальные новости, пока я не приму душ. Мне будет легче их переварить.

Оставшись в одиночестве, она стала размышлять о том, что могли означать наезды Бена в Уимблдон. От кого или от чего он сбегал сюда? Мысль о том, что он спал один в ее большой постели, доставляла ей удовольствие. «Как ручной голубь», – неожиданно мелькнуло в голове. Он использует мой дом как убежище. Но это радовало ее. Она решила ничего ему об этом не говорить. Розмари приняла душ, распаковала чемодан и позавтракала.

– Где Джоанна? – спросила она у дочери.

– Ах да, я забыла, что ты ничего не знаешь. Она ставит две пьесы в театре в Северном Лондоне. Поехала обсуждать сценарий с писателем.

– Прекрасно.

– Жуткая вещь – деньги! – весело воскликнула Элла, потом серьезным тоном продолжала: – Ма, ты действительно не возражаешь, что она здесь живет? Все дело в деньгах. Мы уже давно бы куда-нибудь переехали, но как представим себе, что придется жить в однокомнатной квартирке…

Розмари оторвала взгляд от тарелки.

– Ничего удивительного. Перспектива жить с тобой в одной комнате кого угодно приведет в ужас, даже Джоанну.

Элла засмеялась.

– Я пошла наверх. Если понадоблюсь, позови.

Телефон зазвонил ровно в три. Это была мать.

Розмари глубоко вздохнула, готовясь к разговору.

– Привет, ма. Как дела?

– Когда ты вернулась?

– Я прекрасно провела время, – сказала Розмари.

– Так или иначе, ты дома. – Бетти замолчала. Розмари тоже не произносила ни слова, не желая облегчать ей задачу и первой заводить разговор, которого та от нее ждала.

– Да, я дома, – наконец проговорила она.

Бетти Дальтон решилась:

– Я полагаю, тебе уже известно, что Элла мне нагрубила? Она говорила тебе, как я была расстроена?

– По поводу газет? Говорила.

– О, это я уже пережила. – В тоне Бетти слышались обвинительные нотки, потом она понизила голос, как будто кто-то мог ее услышать. – Дело в другом. Она рассказала об этой девушке, которая у вас живет.

– Джоанна.

– Да, о ней.

– Продолжай, ма. – Розмари терпеливо ждала, собираясь с духом, чтобы сказать матери правду.

– Ну вот, – нерешительно начала Бетти, – я узнала… Это какая-то глупость. Я даже не знаю, как об этом говорить…

– Они любовницы, ма. Они влюблены друг в друга. – Она произнесла эти слова быстро и громко, слыша на другом конце провода тяжелое дыхание Бетти.

– Ты знаешь? И допускаешь, чтобы все это происходило в твоем доме?

– Да. Элле уже больше восемнадцати, а Джоанна – милая девушка.

– Милая девушка? Но разве тебя не волнует, чем они занимаются? – Бетти была близка к истерике. – Моя внучка занимается Бог знает чем. Когда я была молода, у нас ничего такого не водилось. Как можно было узаконить подобные вещи?

– Это не запрещено законом, но и не вменяется никому в обязанность.

– Розмари, не умничай.

– Послушай, Элла, может быть, ведет беспутную жизнь, но между двумя женщинами это никогда не запрещалось.

– Конечно, не запрещалось. Просто потому, что такого никогда и не бывало. Знаешь ли, тут твоя вина.

Это неожиданное замечание поразило Розмари.

– Почему?

– Потому что ты привела в дом этого юношу, Бена. Думаю, ты с ним спала. Не дом, а какой-то притон. Интересно, откуда в тебе это? Ручаюсь, что от моей семьи ты ничего подобного унаследовать не могла.

– Ма, – перебила ее Розмари, – я еще не отдохнула после дороги и думаю, сейчас лучше прекратить наш разговор. Я позвоню тебе завтра или, может быть, послезавтра.

– Значит, тебе все равно, что твоя дочь извращенка?

Розмари почувствовала, что ее начинает трясти. Она вспомнила детство, мелкие проступки и расплату за них. Одного тона матери было достаточно. Розмари твердо проговорила:

– Ма, я не хочу больше об этом говорить. Послушай: то, что делает Элла, – не преступление. Ты просто должна принять ситуацию как неизбежную. Я знаю, тебе трудно, но подумай – она все та же самая Элла. Позвоню тебе завтра.

– Я так расстроена… – По голосу Бетти было ясно, что она готовится пустить слезу.

– Понимаю. Но ты с этим справишься. – И она повесила трубку.

Элла стояла рядом.

– Ты была великолепна, – широко улыбнулась она.

– Меня все еще трясет, – ответила Розмари. – Как ты думаешь, для алкоголя, пожалуй, слишком рано?

– Да.

– Ты права. Тогда поставь чайник.

Телефон зазвонил снова. Элла сняла трубку.

– Кто говорит? – спросила она, взглядом вернув Розмари, которая уже направлялась в кухню. – О, привет, Барбара. Как дела? – Она прикрыла рукой микрофон и шепнула матери: – Это жена Майкла. – Розмари нахмурилась. – Сейчас даю, – проговорила Элла в трубку и протянула ее Розмари.

– Привет, Барбара, – настороженно заговорила Розмари. Элла изобразила на лице комический ужас и, пятясь, удалилась на кухню.

– Розмари… – Жена Майкла говорила неестественно и напряженно. – Прошу тебя, будь со мной откровенна. – У Розмари замерло сердце, но она не сказала ни слова. Барбара продолжала: – Я знаю, ты была в Лос-Анджелесе с Майклом. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь объяснил мне, что происходит. – У нее сорвался голос.

– Но Майкл тебе, наверное, сам сказал? – В тоне Розмари звучали нежность и сочувствие к готовой разрыдаться женщине.

– Майкл? – визгливо переспросила Барбара. – Конечно, сказал. Сказал, что уходит от нас. Тебе это наверняка известно.

– Да, я знаю.

– Ну вот. И что ты скажешь?

Розмари не сразу ответила, удивленная обвиняющим тоном Барбары.

– Я? – наконец проговорила она в трубку. – Но, Барбара, это не имеет никакого отношения ко мне. Как бы я тебе ни сочувствовала, я не имею права вмешиваться, не имею права принимать чью-либо сторону. – До ее слуха донеслись всхлипывания. – Барбара, послушай, я не могу тебе ничем помочь. Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Откажись от него. – Теперь Барбара сдавленно шептала, стараясь сдержать рыдания. – Пожалуйста, откажись от него. Он нам нужен.

Только через несколько мгновений до Розмари дошел смысл услышанного.

– Но при чем тут я? Барбара, ради Бога, почему ты решила, что дело во мне? Он не со мной! – с отчаянием прокричала она в трубку, не понимая, что могло вызвать у Барбары подобное подозрение.

Розмари говорила с такой очевидной искренностью, что не поверить было невозможно.

– Господи, Розмари, прости меня. Просто он часто говорил, что бывает с тобой, а когда упомянул о том, что ты в Штатах… Ради Бога, извини. Забудь все, что я наговорила. – Она снова заплакала и, как раз когда Розмари собиралась что-то сказать, повесила трубку.

– Как в плохой мелодраме, – заметила Элла, когда они пили чай и Розмари передала ей разговор.

– Я должна позвонить Майклу. – Розмари прошла в холл, чтобы посмотреть его новый номер в блокноте у телефона. Дома у него никто не ответил, тогда она позвонила в офис.

– Он будет только завтра, – заученно ответила секретарша. – Оставьте свой номер.

– Вы здесь недавно? – спросила Розмари.

– Да, – призналась девушка.

– Он знает, как мне позвонить. Я Розмари Дауни.

– О, извините, мисс Дауни.

– Ничего страшного. Думаю, мне удастся с ним поговорить до завтра.

Она повесила трубку, тут же набрала номер Фрэнсис и оставила сообщение на автоответчике с просьбой позвонить ей.

Бен вернулся в половине шестого. Он появился в дверях одновременно с Джоанной.

– Что ты хочешь – чаю или выпить? – предложила Розмари, когда Элла с Джоанной скрылись наверху. Она вынула из холодильника бутылку вина. – Я, например, выпью, – проговорила она, не дожидаясь его ответа.

– О'кей. – Бен швырнул вещи в угол рядом с дверью.

Взглянув на его пожитки, Розмари сказала:

– Ты собираешься остаться?

Он улыбнулся.

– А ты возражаешь?

– Нет. У меня был жуткий день, и, что бы ты ни сделал, хуже уже не будет.

– Может быть, мне, наоборот, удастся что-нибудь исправить, – ответил Бен, обнимая ее за талию и целуя в голову.

21

Той ночью она чувствовала себя слишком усталой, чтобы добиваться от него объяснений относительно Бетси. Они оба слишком много выпили. Бен приготовил ужин на четверых, и они поели в кухне. Даже Джоанна не устояла и смеялась его шуткам. В тот вечер он снова стал таким же, как в первый раз, когда Розмари его увидела.

Когда она чуть не заснула над тарелкой со спагетти, Бен отвел ее наверх и уложил в постель.

– Что тебя усыпило – моя стряпня или мои остроты? – спросил он, укрывая ее до подбородка пуховым одеялом.

– Не надо, душно, – начала было Розмари, но, не докончив фразы, провалилась в тяжелый, подобной коме, сон. Бен оставил свет у кровати и спустился вниз.

Розмари проснулась от телефонного звонка, ей показалось, что она проспала всего несколько минут. Она села. В комнате было темно, рядом, лежа не спине, тихонько посапывал Бен – ей это всегда казалось милым и трогательным. На миг ее охватило смятение, но потом она вспомнила, что она дома, у себя в спальне. Она сняла трубку и, понизив голос, ответила:

– Алло.

– Розмари? – Это была Фрэнсис.

– Фрэнни? Что случилось. Который час? – Она, прищурившись, пыталась разглядеть светящийся циферблат часов, стоявших у кровати.

– Половина третьего, – сказала Фрэнсис.

Розмари удалось стряхнуть сон, она сразу испугалась.

– Что случилось?

– Неприятности, дорогая. Мне нужно ухо, чтобы выговориться, и, возможно, жилетка, чтобы выплакаться. Барбара отравилась снотворным. Майкл был у меня и полчаса назад ушел домой. Старший сын ждал его на пороге. Майкл не включил автоответчик, когда уходил.

– Я знаю. – Розмари окончательно проснулась, села на край постели, нашаривая ногой тапочки. – Я пыталась связаться с ним. Барбара позвонила мне в ужасающем состоянии – она думала, что у него роман со мной.

– О, Господи, – устало вздохнула Фрэнсис, и Розмари услышала, как она закуривает сигарету.

– Барбара в больнице?

– Да. Ей делают промывание желудка. Майкл сейчас дома с детьми.

– Хочешь приехать? – предложила Розмари, смущенно покосившись на все еще спавшего Бена.

– А это не будет неудобно?

– Нет, – твердо ответила Розмари.

– Я уже сказала Майклу, что буду у тебя, – знала, что ты не откажешь. Сейчас приеду. – И Фрэнсис положила трубку.

Когда Розмари потянулась за халатом и встала с постели, Бен пошевелился и пробормотал:

– В чем дело? Тебе нехорошо?

– Спи, спи, – прошептала Розмари. – У Фрэнсис неприятности. Она сейчас приедет.

Он отвернулся и снова закрыл глаза. Розмари спустилась вниз. В доме было холодновато, в ночном воздухе пахло осенью, и она прикрыла маленькое окошко в передней. Спать уже совсем не хотелось. Розмари пошла на кухню, поставила чайник. Кто-то спустил воду в туалете наверху. Она услышала тяжелые шаги Джоанны, которая возвращалась в комнату Эллы, а потом – на мгновение, пока оставалась открытой дверь, – голоса. Часы в холле пробили без четверти три. Дом снова погрузился в тишину. Она приготовила чай и стала ждать подругу.

– Кто ее нашел? – спросила Розмари, когда они с Фрэнсис сидели на кухне.

– Она сама позвонила в больницу. – Куча окурков в пепельнице быстро росла. Розмари, которая не пообедала как следует, приготовила тосты. Фрэнсис только курила. – Это был крик о помощи, – продолжала она, глядя в пустую чайную чашку.

– Бедняжка. – Розмари налила воды в чайник. – Хочешь еще чаю, дорогая?

Фрэнсис взглянула ей в лицо.

– Ты меня осуждаешь?

Розмари покачала головой.

– Как я могу тебя осуждать, – тихо ответила она. – Ты моя подруга. Похоже, я считаю, что во всем виноват Майкл.

– Какое же он дерьмо! – Фрэнсис нервно затушила сигарету, часть окурков из переполненной пепельницы высыпалась на стол. Она говорила во весь голос. – Я же просила его не уходить из дома. Господи, как меня угораздило во все это влипнуть? – Она прикурила следующую сигарету.

Розмари не выдержала и вытряхнула пепельницу.

– Майкл тебя любит, – с запинкой проговорила она.

Фрэнсис посмотрела на нее.

– Это не причина переворачивать всю жизнь.

– Для некоторых людей – причина. Майкл именно такой. Просто он сделал неправильный выбор. Я имею в виду: на данном этапе.

– Это обвинение? – резко сказала Фрэнсис.

Розмари подошла, обняла ее и быстро заговорила:

– Боже мой, Фрэнсис, нет, конечно. Я хотела бы быть такой, как ты. Я завидую твоей способности получать удовольствие без оглядки, не требуя от себя и других никаких обязательств. Посмотри, в какое жуткое положение попала я.

Фрэнсис возмутилась.

– В какое жуткое положение? Вот Барбара действительно попала в жуткое положение. А ты просто влюбилась в человека, который хорош как любовник, тебе нравится с ним спать, и ты убедила себя в том, что он не такой, каков есть на самом деле. Вот и все. А остальное – дело твоих рук, твоей собственной глупости. Как и у Майкла. Он не слышит меня, а ты не слышишь Бена. Не видишь его, потому что правда не укладывается в твои понятия, в которых секс автоматически смешивается с любовью. – Розмари отодвинулась от нее, и та виновато улыбнулась. – Извини, я не имею права срывать на тебе настроение.

Розмари спокойно ответила:

– Нет, ты права. Меня уже дважды за сегодняшний день обвинили в том, что я не умею смотреть правде в глаза. Я так поглощена собственными проблемами, что остальное проходит мимо сознания.

Их руки встретились. Розмари встала, чтобы приготовить еще чаю. Они смотрели, как поднимается солнце, курили, ели кукурузные хлопья, слушали пение птиц. Наступило утро, и сна как не бывало. Фрэнсис приняла ванну и уехала на работу. Розмари поднялась наверх, встала под душ, услышала, как Джоанна прошлепала на кухню варить кофе. И Бен остался. Начинался новый день, но Розмари не ощущала спокойствия и непрестанно думала о том, какие новые невзгоды он ей сулит.

День, когда Майкл вернулся домой, стал днем всеобщего покаяния.

У Бена были ночные съемки в Северном Лондоне, и он исчез после чая. К тому времени Розмари уже позвонила матери, принесла извинения; стиснув зубы, выслушала, как та их приняла; поговорила с Майклом. Он сегодня забирал из больницы Барбару, в которой не осталось и следа не только снотворного, но и каких-либо эмоций.

– Прости меня, Розмари, – вяло проговорила она, взяв трубку у мужа, все еще ошеломленного последствиями собственных поступков.

– Я все понимаю, – ответила Розмари.

– Извини, – сказал и Майкл. – Мы все виноваты.

«Что верно, то верно», – подумала Розмари, а вслух сказала:

– Поговорим завтра в офисе, Майкл.

– Я там буду, – согласился Майкл. – Надо кое в чем разобраться. Словом, ты понимаешь…

Потом она позвонила Фрэнсис.

– Все кончено, – объявила та усталым, после бессонной ночи, голосом. – Я сказала ему, что все кончено. Я для этого не гожусь.

– Фрэнсис такая же эгоистка, как ты, – пробормотала Розмари, обращаясь к дочери. Она безуспешно пыталась разыскать в холодильнике мясной соус к макаронам.

– Мы его, кажется, съели, – ответила Элла, пропуская мимо ушей ее замечание.

Бен-кот снова нагадил в комнате, потому что кто-то случайно его там запер.

– Он просто старый, – говорила Розмари, отмывая пол.

– Надеюсь, с тобой ничего такого не случится, – сказала Элла.

Розмари сделала вид, что не слышит.

Она снова вернулась на кухню. Открыла холодильник.

– Придется взять соевый, – решила она. – Подойдет? Даже думать страшно о готовке. Должен подойти.

Они ели пластмассовыми вилками прямо из упаковочных тарелок. Глюканат натрия щипал язык, заглушая вкус теплого красного вина. Джоанна, которая не утратила ни энтузиазма, ни вкуса к жизни, щебетала о новой пьесе. Элла была в мрачном расположении духа ввиду отсутствия работы.

Вечером четырежды звонил телефон. Сначала Фрэнсис с извинениями.

– Прошу тебя, – взмолилась Розмари. – Я не могу больше ни говорить, ни слышать слова «извини». Даже кот, кажется, раскаивается. Весь день от меня не отходит.

– Позвоню дня через два, – сказала Фрэнсис. – Пойду отсыпаться, завтра я еду в Эдинбург.

Потом позвонил продюсер новой серии телевизионных передач, молодой и серьезный. Он сказал:

– Я хотел бы с вами встретиться на будущей неделе. Просто небольшой разговор.

– Через месяц начнем, – сообщила Розмари Джоанне, когда они загружали посудомоечную машину. – Ужасно рада, что снова буду занята.

За ее спиной Элла, которая доедала мороженое из картонного стакана, глубоко вздохнула:

– Да, вам-то хорошо…

– Иди и наймись на работу, – обернулась к ней Джоанна. – Любую. Хоть официанткой.

Элла опять вздохнула и поплелась наверх. Некоторое время спустя из ее комнаты до кухни донеслись знакомые звуки. Мадонна.

Джоанна ободряюще улыбнулась Розмари.

– С ней все будет в порядке. Не беспокойтесь.

Оставшись одна, Розмари зашла в кабинет, чтобы немного разобраться в делах. В это время телефон зазвонил в третий раз. Она услышала чье-то дыхание, потом трубку повесили. Розмари решила лечь спать: как следует выспаться, и тогда она сможет допросить Бена насчет Бетси. В то же время она испытывала сильнейшее искушение не заводить этого разговора. Сейчас им было так хорошо вдвоем. Может быть, если посмотреть на ситуацию с Бетси сквозь пальцы, все рассосется само собой.

Бен вернулся поздно ночью, почти под утро, и они занялись любовью. Он взял ее без единого слова, даже не разбудив. Когда все кончилось, она лежала в его объятиях. Часы в холле пробили четыре. Стараясь убедить себя, что его действия продиктованы любовью, и отгородившись этой ложью от очевидного, она сказала:

– Можно я задам тебе вопрос?

Он коснулся губами ее волос.

– Какой?

– Тебе это может не понравиться. – Она сжала его руку, жалея о том, что не видит его лица, чувствуя, как сон постепенно сковывает его тело. В комнате было темно, за окном беззвездное небо, – казалось, его вовсе не существует.

– Спрашивай, Рози, – сонно пробормотал Бен, – только поскорее, а то я засыпаю.

– Это касается Бетси, – быстро, пока храбрость не испарилась, проговорила Розмари. Он молчал. – Ты видишься с ней?

– Нет.

Она отодвинулась от него и села, устремив взор в темноту, стараясь угадать, что выражает его лицо, потом протянула руку к лампе у кровати.

– Не надо, – услышала она голос Бена. – Оставь.

Так и не включив свет, она коснулась его щеки и спросила:

– Но виделся?

– Я случайно наскочил на нее. Мы пили кофе и встретились с этой… как ее…

– С Джессикой?

– Да. Вот и все.

Она помолчала немного, потом прошептала: – Я тебе не верю. – Слова сорвались у нее с языка сами собой.

– Какая чушь, – отозвался Бен. Розмари вздрогнула. Он поспешно проговорил: – Перестань, Розмари, я пошутил.

– Ничего смешного тут нет.

Он что-то промычал сквозь зубы, сел рядом с ней, включил свет.

– Я спал с этой девушкой. – Он взял ее за руки, приблизив свое нахмуренное лицо к ее лицу. – Не могу же я теперь делать вид, что не узнаю ее.

– Ладно. – Она не хотела злить его. – Не будь грубым, – прошептала она, – не будь со мной грубым. – Она чувствовала себя беспомощной как ребенок, боялась снова его потерять и снова покорялась его власти, не в силах вырваться из паутины этих отношений.

– Вот и будь такой всегда, – пробормотал Бен. – Мне нравится, когда ты такая. – Он выдохнул эти слова, спрятав лицо в ее волосы, и, возбужденный ее слабостью, еще раз овладел ею, а она, хоть и была подавлена и чувствовала себя так, словно ее коснулось что-то нечистое, не могла не ответить на его неожиданную страсть и больше не задавала вопросов. Вот такой он ее хотел, и такой она должна быть. Это единственный способ сохранить его. На работе она обладает силой и властью, а дома должна вести себя как ребенок. Может быть, именно на таких отношениях и надо строить их союз? Счастье принимает разные формы, и не всегда ему сопутствует душевное спокойствие. Она понимала, что в их отношениях Бен реализует стремление доминировать, и эта мысль одновременно и пугала, и радовала ее. Если так хочет Бен, то, безусловно, должно устраивать и ее. На какое-то время успокоив себя, она прижалась к нему. Бену нужна была ее потребность в нем. Ну и что из того, что ее ждет еще немало тяжелых дней? Он придет, и все станет хорошо, потому что он этого хочет.

«Я буду вести двойную жизнь, – думала она, засыпая. – И тогда он будет всегда со мной». И, убеждая себя, что и сама хочет того же, она отбросила мысль о том, что это не все, что он должен ей давать.

Работа снова заполнила ее жизнь. Дженни обрадовалась ее возвращению и с восторгом приняла подарки, которые Розмари привезла ее детям. Пат беспрестанно сетовала на то, что Джоанна и, особенно, Элла устраивают беспорядок. Мать должна была приехать пообедать на будущей неделе.

Прошло всего четыре дня после того, как Розмари вернулась из Лос-Анджелеса, но она уже почти не вспоминала о Томе, Марлен и Глен. Четыре дня подряд Бен приезжал с работы в Уимблдон. Она больше ни о чем его не спрашивала. Передала, что звонила Джил, а он ответил, что повидается с Джейми в воскресенье, и поцеловал ее. Только такими окольными путями она могла выяснить, собирается ли он вернуться. Бен уходил и приходил, а она только удивлялась, как ему удается вести настолько независимый образ жизни, и старалась не задумываться о том, насколько их отношения усложняют ее собственную жизнь.

Фрэнсис возвращалась в воскресенье и собиралась навестить ее.

– Я захвачу Бетти, – предложила она.

Майкл снова стал ходить к себе в офис, и как-то раз, вернувшись из супермаркета, Розмари отважилась позвонить ему и заговорить о его личной жизни.

– Как Барбара? Дети?

Он нерешительно пробормотал:

– Лучше.

Розмари ему не поверила. Его голос выдавал напряжение. «Дома у них скорее всего ад кромешный», – подумала она. Барбара и всегда-то любила поплакать безо всякого повода, а теперь, когда причина у нее есть, и весьма основательная, она наверняка утопила Майкла в слезах.

После минутного молчания, во время которого Розмари безуспешно пыталась засунуть в морозильник только что купленное мороженое, Майкл неохотно сказал:

– Я никак не могу дозвониться до Фрэнсис. Ты не знаешь, где она и когда вернется?

У нее возникло искушение ответить «нет», но она понимала, что Майкл все равно не поверит. Розмари провела пальцем по ободку на картонном стаканчике – морожение начинало таять, – облизала пальцы: шоколадное. Любимое мороженое Джоанны. И Бена.

– Майкл, я не уверена, что она будет рада, если ты попытаешься с ней связаться.

– Но не могу же я просто оставить все как есть. – По его голосу было слышно, как он устал. И был явно слишком смущен и расстроен, чтобы расспрашивать ее дальше, и сказал только: – Попроси ее позвонить мне на будущей неделе, ладно? В понедельник с утра я буду в офисе.

Ей хотелось крикнуть: «Отстань от нее! Присматривай лучше за женой», но вместо этого она сказала:

– Я передам. Но, если говорить честно, мало надежды, что она этого захочет.

Майкл тяжело вздохнул: ему предстояли два дня разлада в семье.

– Если я тебе понадоблюсь, звони. Я буду дома. Желаю тебе приятно провести уик-энд.

– Привет Барбаре, – проговорила Розмари, но он уже повесил трубку.

Ей бы очень хотелось иногда выбираться из дома вместе с Беном, но он никогда не предлагал. Она приготовила обед, не имея ни малейшего представления о том, когда он вернется и вернется ли вообще. Она просто ждала.

– Бен нагадил на лестничной клетке, – объявила вошедшая Элла и сразу же сунула нос в пакеты с едой. Она вынула хлеб и начала отрывать кусочки хрустящей корочки. Розмари шлепнула ее по руке, но Элла только засмеялась, прикончила корочку и сунула общипанную булку в хлебницу.

– Значит, надо убрать, – сказала Розмари.

– Лучше подожду, пока затвердеет. – Элла наморщила нос. – Тогда будет проще.

– Какая ты противная, – раздался голос Джоанны. – Розмари, я это сделаю. – Она ушла наверх с туалетной бумагой и дезинфицирующей жидкостью.

– И что случилось с котом, ума не приложу? – нахмурившись, проговорила Розмари полураздраженно-полуозабоченно.

Элла пожала плечами.

– А еще он все время роет землю под цветами, – доложила она и пошла к Джоанне.

– Боже, прошу тебя, пошли ей какую-нибудь работу, – пробормотала сквозь зубы Розмари. – Я от нее с ума сойду.

Они пообедали втроем перед телевизором, держа тарелки на коленях.»Я не могу пропустить эту передачу», – объяснила Элла.

– Оставьте что-нибудь Бену, – крикнула Розмари вслед девушкам, которые отправились на кухню за добавкой.

– Поздно, – прокричала в ответ Элла. – Пусть сам себе готовит. Когда он приедет?

Розмари не ответила. Разозлившись на Эллу, Бена и себя саму, она застыла перед телевизором, словно в трансе. В одиннадцать она ссадила кота с колен, пожелала девушкам спокойной ночи и поднялась в спальню. Когда Бен уезжал, он сказал: «Скоро увидимся». Она не могла удержаться, чтобы не думать о нем, и гадала, где он и что делает. В перевозбужденном сознании роились образы. Она видела переплетенные тела, открытые в порыве страсти губы, юную, худую, похожую на мальчика, Бетси, и, к ее невыразимому отвращению, эти картинки возбуждали ее. Она жаждала его прикосновений. И, забравшись в постель, сделала то, чего не делала с незапамятных времен – она стала мастурбировать. В ранней юности этот процесс казался ей захватывающим – теперь же он только усилил ощущение неудовлетворенности, и потом ей снились эротические сны.

Бен приехал под утро. Когда он поцеловал ее, она сразу же проснулась. Он повернулся к ней спиной.

– Приятных снов, Рози.

Спустя пять минут он уже спал. Розмари лежала без сна, уставившись в темноту широко открытыми глазами и спрашивая себя, действительно ли от его обнаженного, теплого тела пахнет сексом и чужими духами, или ей это только кажется.

На следующее утро Бен встал поздно. Была суббота. «Моя роль отснята», – пробормотал он едва членораздельно, когда она принесла ему чай.

– Хочешь тост? – спросила Розмари. Она жаждала поговорить с ним, в отчаянной надежде узнать, с кем он был, – или ей только чудился запах чужих духов?

Но он лишь пробурчал:

– Разбуди меня около одиннадцати.

Расстроенная, она спустилась вниз, ругая себя за то, что у нее не хватило смелости разбудить его и спросить.

Элла с Джоанной собирались на рынок.

– Ма, поехали с нами.

Она молча покачала головой. Джоанна посмотрела на нее так, словно хотела что-то сказать, но потом молча отвернулась. Розмари так и осталась в халате и не отрывала взгляда от часов. Без десяти одиннадцать она включила кофеварку и достала кружку Бена. Она стояла у раковины, глядя в сад, впервые обратив внимание на то, что листья уже начали желтеть и опадать, и увидела кота. Она постучала пальцами по стеклу. На вид кот был совсем старым и потрепанным, шерсть намокла от ночного дождя. Плиты внутреннего дворика еще не высохли, а солнце казалось бледным, как глубокой осенью. Она опять постучала в окно. Бен взглянул на нее янтарными глазами, потом повернулся и с поднятым хвостом, всем своим видом выражая обиду, исчез в кустах. Розмари нахмурилась и обернулась к входной двери, удивленная, что он не проскочил с громким мурлыканьем через кошачий лаз, как делал всегда, когда видел ее. Он бывал таким голодным по утрам. Она посмотрела вниз. Кошачий лаз оказался забитым куском картона, наскоро приколоченным гвоздями к двери.

С бьющимся сердцем и сжатыми от ярости губами, с глазами, полными слез, она открыла дверь и побежала к тому месту, куда исчез кот. Она свистела, звала кота по имени, снова вернулась в дом и вынесла миску с едой, чтобы приманить его. Она стояла и ждала. Но кот не показывался. Не слышно было ответного мурлыканья, никто не терся о холодные босые ноги мокрым боком.

Розмари вернулась в дом, шмыгая носом, и в этот момент ненависть к человеку, который спал наверху, была даже сильнее жалости к животному. Слезы высыхали на покрасневших от холодного воздуха щеках.

Она опустилась на колени и, ломая ногти, кусками оторвала картонку, приговаривая:

– Ну вот, милый. Теперь приходи.

Она вытерла лицо кухонным полотенцем и подождала, пока немного успокоится сердце, потом налила кофе до половины кружки и долила только что вскипевшим молоком. Когда она поднималась по лестнице, готовясь обрушить гнев на безжалостного любовника, у нее дрожали руки.

– Бен, уже одиннадцать.

Он неохотно приоткрыл глаза и взглянул на нее.

Розмари резким тоном спросила:

– Это ты заколотил кошачий лаз?

– Что? – Он протянул руку к кофе, но она не обратила на его жест внимания.

– Я спросила: ты заколотил дверцу для кота?

– Да.

Она с трудом поборола желание выплеснуть кофе прямо в его сонное самодовольное лицо.

Он сел и взял кружку с тумбочки, на которую она ее поставила.

– Почему? – спросила она.

– Этот проклятый кот нагадил в кухне. – Бен торопливо и шумно отхлебнул кофе. – Черт побери! – Кофе расплескался, Бен с размаху шлепнул кружку обратно на тумбочку, залив еще и белое кружево. – Черт возьми, он же как кипяток!

– Я налила горячего молока для разнообразия, – тихо произнесла она, уже испугавшись его внезапной ярости, не сводя глаз от коричневого пятна, которое неумолимо расползалось по белой ткани.

– Какого черта! Ты же знаешь, что я люблю, чтобы молоко было холодным. В чем дело? В Америке научилась?

Она молча глядела на него и наконец проговорила:

– Бен, что случилось? Почему ты так злишься?

– Проклятая безмозглая сука! – Он вскочил с постели, откинув пуховое одеяло с отвратительными кофейными пятнами. Розмари отпрянула, наткнулась на туалетный столик. Бен заметил ее инстинктивное движение.

– Ты что? Я не собираюсь тебя бить.

– Я тебя боюсь.

Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза.

– Мне пора, – наконец сказал Бен.

– Что ты имеешь в виду? – возмутилась она. – Что значит пора? Я всего лишь спросила тебя про кошачий лаз. Что происходит?

– Ну, начинается… – мученически вздохнул он и принялся натягивать джинсы.

В смятении она шагнула к нему.

– Бен, не уезжай. Извини меня – за кота, за кофе, за все… Я не понимаю: из-за чего ты вдруг вышел из себя.

Он говорил, не глядя на нее:

– Меня тошнит от твоего уютного домика. Горячее молоко, вонючие коты… Совсем как моя проклятая мамочка. Почему все бабы, как только их трахнут, начинают всюду развешивать кружевные занавесочки?

– Ублюдок.

– Правильно. – Он, уже одетый, прошел в ванну – умыться и почистить зубы щеткой, которую вынул из кармана пиджака.

«Он всегда наготове, чтобы смыться», – подумала Розмари.

– Бен, я не хочу, чтобы ты уходил, – сказала она, едва веря собственным ушам.

– Мне надо быть в одном месте.

– Где?

– В Хэкни.

– Ты собираешься встретиться с сыном?

– Нет.

– Тогда с кем?

– В чем дело? – Он выпрямился, навис над ней, как башня. Она пришла за ним в ванну и стояла у него за спиной. Он обернулся, приподнял ее за локти, так что ей пришлось встать на цыпочки. Их лица почти соприкасались, и она чувствовала запах зубной пасты. Он все еще хмурился. – Не делай этого, Рози. Я этого не хочу. Вот как раз такие мелочи нас и разделяют.

– Какие мелочи? Какие? – в отчаянии прошептала она, с трудом удерживаясь от слез.

– Когда ты забываешь, какой я люблю кофе. Когда я приезжаю сюда, и везде кошачье дерьмо.

– Кот старый. Он ни в чем не виноват.

Бен отпустил ее так внезапно, что она чуть не упала.

– Я тебе позвоню, – сказал он. Он положил руки ей на плечи. Ярость его утихла так же быстро, как и вспыхнула.

Розмари больше не могла владеть собой, комната поплыла перед глазами, и она разрыдалась.

– Бен, пожалуйста… Пожалуйста… – Ей казалось, что это говорит не она, а кто-то другой – настолько поражало ее собственное поведение. Вся ее гордость рассыпалась в прах, испарилась, осталось только одно желание – удержать его, не оставаться одной.

– Не проси, – сказал Бен. – Мне это неприятно, Рози.

И он ушел.

Она осела на пол, ударившись коленями о коврик, и услышала, как хлопнула входная дверь.

– Объясни мне, объясни, – повторяла она снова и снова, раскачиваясь взад и вперед. Слезы безостановочно текли из глаз. Всего лишь двадцать минут назад она спокойно поливала цветы в холле, засыпала кофе в кофеварку, наливала молоко в молочник. А потом нахлынула и понесла ее неизвестно откуда взявшаяся волна ярости и бросила на полу в ванной, где она теперь лежала, скорчившись и дрожа, все больше и больше ощущая собственную глупость по мере того, как унимались рыдания.

Он хотел ссоры. И получил ее.

Розмари осталась в ванной, у нее не было сил подняться, привести в порядок спальню. Бен всегда получает то, что хочет.

22

Она не знала, сколько времени пролежала на полу, касаясь головой твердого подножия ванны, глядя на засохшие брызги зубной пасты на коврике. Когда рыдания утихли, она машинально соскребла пятнышко пальцем – под сломанным ногтем остался засохший белый порошок.

Вдруг снизу раздался голос Эллы, со стуком распахнулась входная дверь.

– Мама! Мама! – отчаянно звала Элла. В голосе звучали слезы.

Потом Розмари услышала, как Джоанна сказала:

– Успокойся. Ну, успокойся же, я сейчас позвоню.

В холле сняли телефонную трубку, послышались шаги Эллы в кухне и низкий голос Джоанны, говорившей по телефону. Розмари попыталась встать, но эмоциональное опустошение, казалось, обездвижило все тело.

Элла поднялась наверх и, продолжая рыдать, открыла дверь спальни.

– Ма! Ма, ты здесь?

Розмари с трудом поднялась на колени, потом встала.

– Что случилось, дорогая? Я здесь. – Говорить было больно – в горле пересохло, глаза опухли от слез.

Элла бросилась к ванной.

– Бен! Ма, его переехало машиной! Мы принесли его сюда. У него судороги.

У Розмари остановилось сердце, потом часто заколотилось, руки взметнулись к лицу, зажав готовый завопить рот. Скорчившись, опираясь о ванну, в которую все еще текла из крана вода, она прохрипела:

– Бен? Бен?

За спиной Эллы появилась Джоанна.

– Розмари, успокойтесь. Она имеет в виду кота. Я вызвала ветеринара.

Комната закачалась. Кто-то довел Розмари до постели. Потом она услышала вопль и поняла, что кричит она сама.

– Извини, ма, я не подумала. – Слезы Эллы мешались со слезами матери. Они сидели на краю все еще не заправленной, в пятнах кофе, кровати и рыдали.

Джоанна присела перед ними на корточки.

– Розмари, что с вами? Что-нибудь еще случилось?

Розмари в первый раз за это время нормально вздохнула, убрала с лица растрепанные волосы.

– Все в порядке. Все в порядке. Где кот?

– В корзинке. Ветеринар уже выехал.

– Я пойду к нему.

Они втроем спустились в кухню. Бен лежал на боку в своей обитой тканью корзинке, ободранной за долгие годы кошачьими лапами. Он не двигался. Изо рта стекала струйка крови, он почти не дышал. Розмари наклонилась, потрогала его, девушки стояли рядом и смотрели. Потом Джоанна поставила чайник.

Элла присела на край кухонного стола. Лицо у нее было несчастное.

– Он же никогда не ходит на дорогу, – сказала она. – И почему он оказался не дома? Он терпеть не может дождя.

Розмари не убирала руки с неподвижного тельца. Кровь все еще текла изо рта, глаза были открыты, но он ничего не видел. Она понимала, что он умирает. Все, что она могла сделать, – это только нежно почесывать его за ухом. Он всегда любил, чтобы ему чесали уши, и в ответ мурлыкал и извивался, а потом кусал руку. «Так он говорит спасибо», – объясняла Розмари детям, которых это поражало.

– Как это случилось? – спросила она.

– Машина не остановилась. – Джоанна поставила чайник на стол. Три чашки, три пакетика с заваркой.

– Все произошло прямо у нас на глазах. Мы как раз заворачивали к дому. Ма, почему он оказался на дороге?

Розмари перевела взгляд на лицо дочери.

– Он всю ночь провел на улице, – тихо сказала она, переполненная чувством вины. – Лаз был забит.

Обе девушки обернулись и посмотрели на дверь, а Элла возмущенно воскликнула:

– Какого хрена?

– Он везде пачкал. Бен забил лаз прошлой ночью. Чтобы его наказать. – Она беззвучно заплакала, слезы катились по еще мокрым от недавних рыданий щекам.

– Я убью этого гада! – Элла стукнула кулаком по столу. – Убью! Этот сволочной, поганый…

Джоанна положила ей руку на плечо, в наступившем молчании поставила перед ней чай и положила в кружку две ложки сахара.

Кот Бен умер за несколько минут до приезда ветеринара.

– Я ничем не смог бы ему помочь, мисс Дауни. Внутренние кровоизлияния.

Розмари кивнула.

– Мне забрать его? – спросил врач.

Розмари покачала головой.

– Нет, мы похороним его в саду. Он так долго жил с нами.

Элла с Джоанной бережно положили кота в обувную коробку, завернули ее в полиэтилен. Тело уже закоченело.

– Теперь он переловит всех кроликов на свете, – пробормотала Розмари. Она в спешке натянула на себя джинсы и старую рубашку Бена, которая попалась ей в гардеробе. Они стояли втроем под деревом, где Джоанна вырыла могилу.

– Да, ты всегда говорила, что он мечтает поймать кролика, когда мы были маленькие, – вспомнила Элла.

Мать и дочь улыбнулись друг другу. От осеннего дождя стало еще холоднее. Розмари поежилась. Вот почти и прошел день.

Девушки ушли к себе в комнату, а Розмари – в кабинет. Рядом с телефоном лежал номер двоюродной сестры Бена, у которой, по его словам, он часто останавливается в Лондоне.

Ей ответил женский голос.

– Бен у вас? – спросила Розмари, боясь, что он там окажется.

– Нет. – В голосе прозвучало удивление. – Мы с ним давно не виделись. А кто его спрашивает?

– Приятельница. – Она немного помолчала. – Это насчет работы. А нет ли у вас номера Джил?

– Подождите минутку.

Через некоторое время женщина ответила:

– Извините, ради Бога, но я никак не могу его найти. У меня есть какой-то другой телефон. Кажется, это где-то в Южном Лондоне. – Она продиктовала номер. Розмари поблагодарила ее и попрощалась.

Она тупо смотрела на нацарапанные цифры и не могла заставить себя позвонить. Пока она так стояла, раздался звонок. Это была Фрэнсис.

– Радость моя, я подумала, что могла бы приехать и переночевать у тебя. Идет?

– Да, приезжай, пожалуйста. У нас был кошмарный день, Фрэнни. Кот попал под машину. Он умер.

– Розмари, какой ужас. Я тебе очень сочувствую.

Потом Розмари долго простояла под душем. От рубашки Бена все тело пропиталось его запахом, от которого невозможно было избавиться. Казалось, и вся спальня пропахла его яростью.

Она нашла в шкафу «дипломат» Бена, открыла его и вытряхнула содержимое на кровать. Какие-то бумаги, старые билеты метро, счета за стоянку рассыпались по белоснежному покрывалу. Записная книжка – черная, как она и ожидала, несколько фотографий. Розмари разглядывала их, держа на расстоянии вытянутой руки, потому что у нее не было сил подняться и найти очки. С одной из фотографий улыбались женщина и маленький мальчик. Потом – Бен, высоко поднявший мальчика, который от восторга закинул голову. Казалось, Бен играет роль счастливого отца в каком-то фильме. Потом снимки Бена в разных костюмах, Бен с девушкой-китаянкой, которая с улыбкой смотрит на него, в то время как он сам глядит прямо в объектив. Лицо Бетси, потом Бетси с Беном, обнявшиеся и улыбающиеся в камеру. Еще одна фотография: Бетси – лицо и плечи. Внизу на фотографии Розмари увидела надпись: «Дорогому Бену от его Бетси».

Она долго смотрела на кровать, на пустой «дипломат», потом перевела застывший взгляд на записную книжку. С чего начать? Как фамилия Бетси?

Зазвонил телефон. Это был Джонатан. Все еще сжимая книжку дрожащей рукой, она изо всех сил старалась, чтобы голос звучал как обычно.

– Как вы там все, дорогой?

Она тут же услышала ответ сына, который говорил совсем как его отец – слишком быстро, не разделяя слов. Потом он сказал:

– Мама, я на следующей неделе буду в Лондоне. Мы увидимся?

– Прекрасно, дорогой. Вы приезжаете все вместе?

– Нет, только я. – Он ненадолго замолчал. – Ничего не случилось? Ты как-то странно говоришь.

– Кот погиб, Джонатан. Как раз сегодня. Мы все немного не в себе.

– Что ж, он свое отжил.

Розмари стиснула зубы.

– Так когда мы увидимся? – спросила она.

– Как насчет среды?

Она случайно поймала взглядом свое отражение в зеркале. Странное существо смотрело на нее покрасневшими, усталыми глазами. Можно ли встречаться с сыном в такое неподходящее время? Разве мало того, что во всем этом участвует Элла? Она сказала:

– Давай я позвоню тебе завтра. Я не уверена, что среда у меня не занята.

– О'кей. А здесь у меня одна маленькая девочка, которая очень хочет поговорить со своей бабушкой.

Положив трубку десять минут спустя, Розмари снова начала перебирать содержимое «дипломата» и была даже рада, что может вернуться к своей боли и к своим жизненным трудностям, что в ее ушах больше не звучит невинный детский лепет о Барби и маленьких пони.

Бен и Бетси. Бен и Джил. Бен и китаянка, которая смотрит на него точно с таким же выражением, с каким смотрят на него все прочие женщины, включая, вероятно, и ее саму. Она сложила бумаги и фотографии обратно в «дипломат». Его ложь заполонила все ее мысли, она не могла бороться с желанием узнать правду. Розмари посмотрела на часы – уже пять. Фрэнсис должна приехать в шесть. Как бы там ни было, нужно приготовить обед, позаботиться об Элле и Джоанне, прибрать на кухне и жить дальше.

– Выкинь все это из головы, – сказала Фрэнсис, когда Розмари поведала ей об утренних событиях. – Смени замок на двери. Забудь о нем. – Они пили бренди и закусывали его мятным шоколадом, сидя в гостиной перед телевизором и выключив звук, чтобы не мешал разговаривать.

– Не могу, – ответила Розмари.

Фрэнсис подняла брови и без улыбки проговорила:

– И давно в тебе эта страсть к саморазрушению?

Розмари пожала плечами.

– Я так устала, Фрэнни. Я сама в полной растерянности от того, что со мной происходит.

Подруга не стала ее утешать.

– Думай о том, что очень скоро о нем забудешь.

Розмари покачала головой.

Над ними в комнате Эллы гремела музыка и раздавались взрывы смеха.

Фрэнсис улыбнулась.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты так же легко отбрасывала в сторону несчастья, как твоя дочь, вместо того чтобы наслаждаться ими.

Розмари нахмурилась.

– У нее есть Джоанна, – возразила она.

– А у тебя есть ты, – во весь голос твердо заявила Фрэнсис. – И, если уж на то пошло, у тебя есть я, дорогая. – Она налила себе бренди и протянула бутылку Розмари. – Давай я его выпровожу.

Розмари подняла глаза.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась она.

– Позволь мне его выпроводить, – возбужденно повторила Фрэнсис. – Мне это доставит огромное удовольствие. Я уже несколько недель готовлю речь.

– Я не знаю, где он, – тихо проговорила Розмари, больше всего на свете желая, чтобы и вправду кто-нибудь все решил за нее.

Фрэнсис с минуту раздумывала, потом попросила:

– Дай мне номер, который тебе сообщили у так называемой двоюродной сестры. Я хочу немного развлечься.

– Мы же не знаем, кто там живет, – запротестовала Розмари.

В конце концов обе они уселись у телефона. Фрэнсис набрала номер. На другом конце провода кто-то снял трубку. Фрэнсис прошипела:

– Тихо…

Розмари затаила дыхание и прикрыла ладонью рот. Молодой женский голос произнес:

– Алло?

– О, – заговорила Фрэнсис в трубку, сдерживая смех и не обращая внимания на отчаянные знаки Розмари, чтобы она положила трубку. – Я знаю, что это звучит довольно глупо, – продолжала она излишне громко и заносчивым тоном. – Понятия не имею, кто вы такая, но я нашла в кармане моего мужа клочок бумаги с этим телефоном. Я решила не обращаться к частному сыщику и хочу проделать эту грязную работу сама. С кем я говорю?

Ответ последовал незамедлительно.

– Мое имя Техеро. Бетси Техеро. А кто, черт побери, ваш муж?

Услышав это, Розмари с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться, и отодвинулась от трубки подальше.

– Его зовут Дрю. Эндрю Кэнон-Смит.

– Извините, мадам, но под моей кроватью его башмаков не стояло. Надеюсь, вы найдете своего ублюдка. – Прежде чем Фрэнсис успела произнести что-нибудь еще, трубку повесили.

Тут Розмари дала себе волю и начала хохотать. Фрэнсис улыбнулась.

– Я полагаю, это та самая Бетси?

Розмари кивнула.

– Ну как, теперь ты сменишь замок? – спросила она у подруги. Розмари продолжала хохотать, и Фрэнсис спросила: – У тебя что, истерика?

– Кажется, да, – успокаиваясь, призналась Розмари. – Боже, Фрэнсис, чем мы занимаемся? По-моему, мы ведем себя не лучшим образом.

– Ничего страшного. Давай прикончим эту шоколадку и, чтобы достойно завершить вечер, закроем дверь на цепочку.

– Он сегодня не вернется, – сказала Розмари. Смех оставил ее. Ей нестерпимо хотелось узнать, был ли Бен у Бетси, когда они ей звонили.

В тот день она действительно закрыла дверь на цепочку, но Бен не приезжал. В глубине души Розмари отчаянно надеялась. Она так и не позвонила слесарю.

Элла неожиданно получила работу. Ей надо было ехать в Глазго – в октябре начинали репетировать, и до Рождества она не собиралась возвращаться.

– Можно, Джоанна пока останется у тебя? – спросила она мать.

– Да, конечно, – ответила Розмари. Она была рада обществу искренней и улыбчивой молодой женщины.

Бетти нанесла ей визит. Она не стала говорить о Джоанне и ни разу не упомянула имени Бена. Но после двух недель работы Розмари и сама была почти рада, что он не появляется. Она увиделась с Джонатаном и вернулась домой раздраженная, хотя встреча с сыном ее позабавила. Он видел газеты.

– Я говорил с бабушкой, – сообщил он за обедом в ресторане, куда его повела Розмари.

– Она тебе звонила? – в ярости спросила Розмари.

– Это я ей позвонил, – ответил Джонатан. – Я знал, что нигде больше не получу прямого ответа.

Розмари сжала губы.

– Джонатан, я не стану обсуждать с тобой свою личную жизнь и тем более не хочу, чтобы ты обсуждал ее у меня за спиной. Бабушка почти ничего не знает.

– Она рассказала мне, что здесь происходит.

– Она рассказала тебе, что она думает, что здесь происходит. И не говори со мной таким тоном. Ты становишься похож на отца.

– Удивительно, что он тебе не позвонил. Или звонил?

– У него хватило ума этого не делать.

Она заказала еще вина, хотя знала, что потом ей будет плохо. Джонатан прикрыл рукой свой бокал и замотал головой.

– Не могу же я выпить всю бутылку, – огрызнулась она.

– Тогда верни ее обратно, – ответил он в том же тоне.

И Розмари стало смешно: перед ней снова, как в былые времена, сидел десятилетний мальчишка с обиженно выпяченной нижней губой.

– Все пройдет, – улыбнулась Розмари и коснулась пальцем его нижней губы. Он возмущенно отпрянул. Розмари вздохнула. – Ах, Джонатан, извини, что я ставлю тебя в неловкое положение. Как бы там ни было, между мной и этим человеком все кончено. Ты доволен?

– Это не мое дело, – буркнул он.

Она снова засмеялась и потрепала его по голове, от чего он разозлился еще больше.

Он уехал в Бирмингем в таком же раздраженном состоянии, как и она.

Розмари рассказала Элле о встрече.

– Ханжа поганый, – сказала та, достав полупустую бутылку, которую Розмари взяла с собой из ресторана, чем повергла сына почти в состояние шока. Он был счастлив, что наконец может поцеловать ее на прощание и уйти.

– Ты всегда можешь сменить фамилию, – пошутила Розмари напоследок.

Он тяжело вздохнул.

– Ох, мама, иногда мне кажется, что я знаю, откуда это в Элле.

Когда прошло две недели, а от Бена не было никаких известий, Розмари подумала, что надо бы позвонить Бетси, узнать ее адрес и послать туда вещи Бена, которые остались в Уимблдоне. Она постоянно думала о нем, но из-за смерти кота какая-то часть ее существа восставала против него. Она разыгрывала мысленные сцены, готовясь к его следующему вторжению в ее жизнь. Слишком многое оставалось недосказанным. Дома никто не упоминал его имени. И Розмари ждала. В следующий раз она будет во всеоружии. Она не собирается устраивать сцену, просто скажет ему все, что должна была сказать, и попросит уйти. На этот раз навсегда.

Но каждую ночь Розмари прислушивалась, не подъезжает ли к дому его машина, не поворачивается ли ключ во входной двери, и сердце ее колотилось, как и раньше. Но теперь она не плакала. Улыбалась и шутила с друзьями, и только Фрэнсис пристально наблюдала за ней, гадая, долго ли продлится ее напускное спокойствие.

– Я действительно хочу положить этому конец, – объясняла Розмари подруге. – Просто мечтаю, чтобы он появился здесь как-нибудь ночью. Только для того, чтобы я могла отправить его обратно.

Фрэнсис сомневалась в ее твердости, но ничего не возражала. Она говорила:

– Надеюсь, этот ублюдок больше не появится.

Розмари только улыбалась. Она лучше знала Бена.

Однажды она легла спать раньше обычного. Около полуночи раздался телефонный звонок. Розмари так быстро вскочила с постели, что комната поплыла у нее перед глазами. Она сняла трубку, чувствуя, зная, что это Бен, и сразу же ее охватило возбуждение, которое вызвало в ней ненависть к самой себе.

– Да? – проговорила она в трубку.

– Это ты, Розмари? – До нее долетел голос с американским акцентом, и она тут же почувствовала глубокое разочарование.

– Том? – ответила она. – Том Вудз?

– Привет! Я только что сообразил, что уже поздно. Ты спала?

– Нет, я читала, – не задумываясь, солгала она. Теперь ее сердце билось ровно и спокойно.

– Завтра я буду в Лондоне, – продолжал Том. – Ужасно хочется тебя повидать. Это удобно?

Розмари на мгновение заколебалась, потом ответила:

– Да, конечно, это было бы чудесно.

Он явно обрадовался.

– У меня есть для тебя посылка от Марлен. Ты говорила, что в Англии этого не бывает.

– Те самые крекеры? – воскликнула она и засмеялась.

– Правильно. – По голосу Тома было ясно, что он улыбается, и она сразу вспомнила, как с ним легко.

– Буду очень рада тебя увидеть, – сказала она.

– Я тоже. Можно кое-что тебе подарить?

– Ни в коем случае. Спасибо, – твердо проговорила она.

– Встретимся у меня в отеле, хорошо?

– А где ты остановишься?

– В «Савое».

У нее сжалось сердце.

– В баре? – Она надеялась, что голос ее не выдал.

– Розмари, я буду ждать тебя в вестибюле. Ищи человека с пакетом.

Она снова рассмеялась:

– Около восьми?

– Отлично.

– Счастливого пути, Том.

Она не смогла сразу заснуть, включила телевизор, подложила под спину подушки. Подумала о том, что она скажет, если Бен вернется до субботы, и даже представила себе, что он ответит. Фрэнсис будет в восторге. Наконец она стала засыпать, прикидывая, стоит ли купить голубую шелковую блузку, и чувствуя себя немного глупо.

– Дура, – сказала она самой себе и закрыла глаза.

23

Блузку она купила.

– Роскошный цвет, – заметила Элла.

– Как ваши глаза, – улыбнулась Джоанна.

Они стояли на кухне и пили кофе, а Розмари демонстрировала свое приобретение. Элла, сунув нос в ее сумку, сказала:

– Ты и духи купила. Кто этот тип? Он богатый?

– Возможно. – Розмари начала было аккуратно складывать пустые пакеты, но, подумав, что поступает совсем как ее мать, просто сунула их в кладовку. – Видишь ли, он заказал номер в «Савое». – Потом без перерыва и как можно более небрежным тоном добавила: – Никто не звонил?

– Нет, он не звонил. – Элла скорчила гримасу.

Розмари поднялась к себе в спальню, захватив покупку и стараясь не думать о том, что позади еще один день без Бена. Она справлялась с этим уже две недели и выжила – спала, ела, даже не утешая себя на этот раз сдобными булочками с маслом. Она могла гордиться собой. Правда, иногда просыпалась рано утром от того, что ей чудились его шаги по лестнице, скрип открываемой двери. И тогда она лежала с закрытыми глазами и ждала, что вот-вот ощутит тепло его тела, почувствует, как он кладет ногу поверх ее ног, притягивает ее к себе, целует в голову, жадно ищет губами ее губы. А потом снова засыпала, зажав руку бедрами и все еще ожидая услышать скрип половиц под его ногами.

Потом внезапно наступало утро. И рядом с ней в постели никого не было. Разочарование переполняло душу, и она торопливо вставала, пораньше отправлялась на работу, завтракала в кафе на Би-би-си, встречалась с друзьями и покупала одежду, которая была ей не по карману. К обеду ей становилось лучше, она приезжала домой и затаив дыхание ждала, что Элла сообщит: «Ма, звонил Бен» или даже что он уже здесь, стоит, держа в руке трикотажную рубашку, что он сейчас обернется и скажет: «Рози, прости меня. Мне так тебя не хватало. Я себя вел как идиот». Но дома были только девушки, а Элла говорила: «Привет! Ты заехала в магазин?» Джоанна говорила: «Розмари, у вас усталый вид. Хотите чаю?» И разочарование странным образом мешалось с чувством облегчения, которого она не понимала. Она хотела, чтобы все было кончено, и в то же время боялась этого.

Делилась своими ощущениями с Фрэнсис.

– Я все еще люблю его, но не скучаю по нему. Разве так бывает?

– Да.

– Это пройдет?

– Ты сама знаешь, что пройдет.

– А как у тебя с Майклом?

– Мне его не хватает, но я его не люблю.

Розмари молча кивала.

Это был один из тех редких дней, когда все идет как надо. Голубая блузка легко скользнула в короткую черную шелковую юбку – еще два месяца назад Розмари в нее не влезала.

– Я похудела, – доложила она Фрэнсис, которая позвонила как раз тогда, когда Розмари делала завершающие штрихи в прическе. – А почему ты звонишь? Болтать мне сейчас некогда. Еще немного, и ты бы меня не поймала.

– Решила проверить, действительно ли ты собираешься на свидание. Я тебе пока не доверяю.

– Действительно собираюсь и, прежде чем ты задашь следующий вопрос, сразу отвечу: нет, он не появлялся.

Розмари знала, что Фрэнсис смертельно боится, как бы Бен в один прекрасный день не появился на пороге уимблдонского дома и Розмари тут же не выкинула из головы «этого гораздо более подходящего специалиста по пластической хирургии».

– Что ты имеешь в виду? – притворно удивилась Фрэнсис. Розмари засмеялась. Подруга продолжала: – Надеюсь, детка, ты по-настоящему прекрасно проведешь время. Может быть, тебя соблазнят в «Савое». Я всегда рисовала в мечтах что-нибудь в этом роде. Вот меня один раз соблазнили в «Стрэнд Паласе», но я тогда была молода и излишне впечатлительна.

– Освободи линию, – со смехом проговорила Розмари. – Ты невозможна. Я не собираюсь быть соблазненной где бы то ни было. Мы просто обедаем, а он просто милый человек.

– Конечно, конечно.

– Фрэнсис, я собираюсь повесить трубку, поэтому можешь ничего такого не говорить. Позвоню завтра утром, как только смогу, чтобы ты не мучилась в неведении целый день. – Все еще продолжая смеяться, она повесила трубку.

Элла отвезла ее в «Савой».

– Дорогая, я возьму такси, – отказывалась Розмари.

– Нет, не возьмешь, потому что я всегда мечтала подкатить к «Савою». Жалко, что ты не позволишь мне взять мою развалюху – очень хотелось бы посмотреть, какие рожи скорчат швейцары, когда я попрошу поставить ее на стоянку.

– Ты пойдешь со мной? – В тоне Розмари прозвучала нотка сомнения.

– Мамочка, не паникуй. Мы вернемся домой.

Девушки забрались в машину. Джоанна села на заднее сиденье.

– Нас бы все равно не пустили в бар в джинсах. А знаешь, Джо, что по «Савою» можно ходить в джинсах, но, если сядешь за столик, тебя не обслужат. – Как видно, Эллу все это не возмущало, а скорее забавляло.

Как только Розмари вышла из машины, Элла сказала:

– На обратном пути завернем в «Мак-Дональдс». Чтобы не заниматься стряпней.

Розмари заглянула в машину.

– Ты включила автоответчик? – спросила она дочь.

– Нет! – решительно объявила Элла. – Мы не ждем никаких звонков, правда?

И, прежде чем Розмари успела ответить, они укатили. Она увидела, что, когда машина остановилась на перекрестке, Джоанна перебралась с заднего сиденья и устроилась рядом с Эллой. Потом машина повернула налево на Стрэнд.

«Надеюсь, они не насорят там чипсами», – пришла ей в голову нелепая мысль. Потом она вошла в отель через вращающуюся дверь и сразу увидела Тома.

– А где же пакет? – улыбнулась она. Том терпеливо стоял у театрального киоска и наблюдал за снующими людьми. Услышав ее голос, он с улыбкой обернулся.

– А я уже забыл, какая ты красивая, – произнес он вместо приветствия. – Пойдем прямо туда?

Он взглянул на часы, нежно взял ее под локоть и повел в бар. Сделав знак чуть ли не парившему над полом старшему официанту, он заказал два коктейля с шампанским.

Их приветствовал метрдотель-итальянец.

– Мисс Дауни, – улыбнулся он. – Давненько вы у нас не бывали.

– Рада видеть вас, Альфредо.

– Ты знаешь всех на свете? – спросил Том, когда они остались одни.

– Боюсь, что все знают меня. Я довольно известная фигура в Англии. Тебе это неприятно? Или ты привык назначать свидания звездам? Я имею в виду, живя в Голливуде.

– Я только работаю на знаменитостей. А встречаюсь с продавщицами.

– Не дразни меня.

– Только чуть-чуть.

Снова появился официант. Они взяли бокалы и чокнулись.

– Что мы празднуем? – спросила Розмари.

– То, что я тебя вижу. Разве этого недостаточно?

– В Лос-Анджелесе ты бываешь таким же галантным?

– Вряд ли. Там я больше нервничаю. А ты здесь на родной почве, поэтому я считаю себя обязанным потрудиться, чтобы произвести впечатление.

– Почему ты думаешь, что должен произвести на меня впечатление? – спросила она, отметив про себя, что получает большое удовольствие от флирта.

– Я не сказал, что должен, – ответил Том. – Я хочу.

– А где мои сливочные галеты? – спросила она, когда они доедали десерт.

– У меня в номере. Я о них не забуду, будь уверена.

Вечер получился замечательным. Том заставил ее почувствовать себя красивой, умной, прекрасным собеседником, при этом не пытаясь пробудить ее сексуальность. У Розмари мелькнул в голове вопрос, привлекает ли она его как женщина или, как это происходило с ней, его лишь слегка возбуждает ее общество. Она вдруг осознала, как редко они по-настоящему общались с Беном, не играя в сексуальные игры. Какая она дура. Нет, была дурой. Существует же мир духовно зрелых людей, а она в последние несколько месяцев совсем забыла об удовольствиях, которые привыкла получать от жизни, – настолько была поглощена тем, что в данную минуту казалось ей просто похотью.

Посетители гриль-бара вели вежливые и утонченные беседы. Знакомая атмосфера постепенно начинала убеждать, что она много теряла, запершись в четырех стенах и лелея свое несчастье.

– Мне так хорошо, Том, – порывисто произнесла она. Он через стол взял ее за руку. – Ну вот, теперь на нас все смотрят. – Розмари улыбнулась.

– Они это делают весь вечер, – сказал Том. – А ты только что заметила?

– Я стараюсь ни с кем не встречаться глазами.

– Правильно. – Он убрал руку и понизил голос. – Вон та дама… Ты с ней знакома?

Розмари подняла глаза и увидела, что к ним направляется Джессика. Когда она подошла к столику, Том встал. Джессика, пожалуй, немного перебрала.

– Дорогая, как чудесно! Я как раз собиралась тебе позвонить. Выглядишь великолепно. А что это за потрясающий мужчина?

– Том э-э… – Все остальное разом вылетело из головы.

Том протянул руку и представился:

– Том Вудз. – Они с Джессикой пожали друг другу руки.

Розмари смутилась от своего промаха. Надо же было ни с того ни с сего забыть его фамилию.

Том предложил Джессике стул.

– Нет, дорогие, спасибо. Я тут не одна. Мы смотрели новую пьесу в «Водевиле».

– Хорошо? – машинально спросила Розмари, не чувствуя никакого интереса.

Джессика скривилась.

– Ужасно. Там играл этот Бен, Розмари. Господи, как же его зовут-то? А, Моррисон. Точно. Бен Моррисон.

У Розмари забилось сердце. «Спасибо тебе, Джесс. Ты только что испортила прекрасный вечер. Теперь можешь спокойно уходить».

Но Джессика продолжала трещать. Том все это время стоял, а Розмари сидела, глядя на шевелившиеся губы актрисы, и никак не могла сосредоточиться на том, что та говорит.

– …Сидели во втором ряду, за нами, дорогая. На просмотры толпами валили наши трагики – небось надеялись, что эти американцы на них клюнут. Просто стая гиен – только и ждут, как бы урвать кусок. Имей в виду: комедия шла никак не больше недели, это уж точно. Американский черный юмор – это совсем не то, что нам сейчас нужно. – Она с размаху зажала себе рот и с притворным смущением улыбнулась Тому, который, с присущей ему вежливостью, старался подавить кашель от дыма сигареты Джессики, неумолимо тянувшегося ему прямо в лицо. Когда она жестикулировала, пепел падал на скатерть.

– Я понимаю, что это ужасно бестактно с моей стороны, дорогая, – продолжала Джессика. – Том ведь американец. Он, конечно, не мог не обидеться.

Том вежливо улыбнулся.

– Нисколько. Я ведь занимаюсь нефтью, а не театром.

Розмари удивленно уставилась на него.

На Джессику это заявление, очевидно, произвело сильное впечатление.

– И где ты их только берешь? – бросила она Розмари через плечо. – Все такие сексуальные, а этот еще и богат.

Розмари вспыхнула, а Том рассмеялся.

– Нефтью? – сразу же спросила Розмари, как только Джессика ушла к своим друзьям и явно принялась рассказывать им свежие новости о Розмари.

– Я знал, что это произведет на нее впечатление и в то же время не поощрит к дальнейшим действиям. – Том отодвинул тарелку с десертом. – Может, улизнем в тот укромный уголок в вестибюле и закажем кофе? – заговорщицки прошептал он.

– Да, с удовольствием, – благодарно отозвалась Розмари.

Он подозвал официанта, щедро оделил его чаевыми и попросил принести кофе в вестибюль.

Они сидели в удобных креслах, одни. К кофе подали пти-фуры.

– Наверное, придется прихватить домой для дочки, – пошутила Розмари.

– А почему нет? Забота о детях – прежде всего.

– Ей двадцать один. Она все еще живет у меня. С подругой-любовницей.

Том поднял брови, но промолчал. «Зачем я ему это сказала? – подумала Розмари. – Пожалуй, я выпила слишком много шампанского».

– Если бы ты сказал Джессике, чем занимаешься на самом деле, она не отвязалась бы от нас до конца вечера.

– Знаю. Я говорю, что занимаюсь пластической хирургией, только тем женщинам, которые меня интересуют. Для всех остальных – работаю в нефтяной промышленности. А если надо кого-нибудь напугать, становлюсь дантистом или торговцем оружием.

Розмари громко засмеялась, закинув голову.

Том наклонился к ней.

– Должен ли я знать, кто такой Бен Моррисон, если намереваюсь предпринимать дальнейшие действия в отношении тебя?

Она удивленно взглянула на него.

– Почему ты спрашиваешь? Вернее, почему ты об этом подумал?

– Потому что я видел твое лицо, когда Джессика упомянула это имя. У тебя был такой вид, словно ты хочешь спросить, пришел ли он один или с кем-нибудь.

Она не знала, что сказать в ответ. Он откинулся на спинку кресла, не отрывая взгляда от ее лица, потом проговорил:

– Извини. Позволь, я удалюсь достойно.

– Не думаю, что это необходимо. Кажется, мои отношения с Беном Моррисоном близятся к неизбежному концу, если это уже не конец.

– Могу сказать только, что я очень рад. За себя. – Он улыбнулся ей, но не сделал попытки взять ее за руку. – Наверное, мне следует подняться, принести пакет и отвезти тебя домой.

– Это было бы прекрасно, – ответила Розмари.

Она смотрела ему вслед и думала, как было бы хорошо, если бы она могла ему не отказывать.

На пути в Уимблдон Розмари дремала, сидя на переднем сиденье рядом с Томом.

– Можно я позвоню завтра?

– Да, конечно. Я весь день буду дома.

– Я мог бы приехать на чай. – Он быстро повернул к ней голову и улыбнулся.

– Даже если будет моя матушка? – шутливым тоном спросила она.

– Ужасно люблю пожилых леди. Они обычно находят меня забавным и молодым.

– Не сомневаюсь.

– Так можно прийти на чай?

– Позвони мне днем. Я почти уверена, что скажу «да».

– Очень мило с твоей стороны.

Розмари засмеялась, потому что эта старомодная, чисто английская фраза совсем ему не шла.

– Я стараюсь быть как можно более английским, чтобы тебе понравиться, – объяснил Том. – Никогда не встречал никого более… как бы это сказать… британского, чем ты.

Вместо ответа Розмари указала рукой.

– Следующий поворот.

Они подъехали к дому, и она уже собиралась пригласить его выпить кофе, но тут заметила у дверей потрепанную машину Бена. Она взглянула наверх – дом был погружен в темноту, и только в ее спальне за опущенными шторами горел свет. Был час ночи.

– Ты не возражаешь, если мы попрощаемся здесь? – Голос у нее дрожал.

Том внимательно посмотрел ей в лицо. Мотор еще работал. Вдруг, словно ему в голову пришла какая-то новая мысль, он заглушил мотор и быстро поцеловал ее в бесчувственные губы.

– Нет, – прошептала она. – Нет, Том.

– Не пугайся, Розмари. Это самый дружеский из всех поцелуев. Я ничего от тебя не требую.

– Спасибо. И спасибо за прекрасный вечер. Действительно прекрасный.

Он вышел из машины, открыл для нее дверцу. Она медлила – ей хотелось остаться и еще посидеть, набраться смелости, которая стремительно улетучивалась вместе с парами шампанского. Том не задавал вопросов – держал ее сумочку и молча смотрел, как она ищет ключи и открывает дверь.

– Спокойной ночи, Том.

Он сел в машину, помахал рукой и резко рванул с места, так что гравий полетел из-под колес. Ее охватило глупое желание окликнуть его, попросить подняться наверх, чтобы помочь ей встретиться с человеком, который сидел в ее спальне, но она знала, что эту схватку ей придется провести одной.

На кухне ее не встретил, как обычно, кот, который всегда начинал радостно тереться о ноги при ее возвращении. Из мусорного ведра торчали пустые упаковки из «Мак-Дональдса», в раковине стояли грязные кофейные чашки, стол был заляпан кетчупом.

– Ох, Элла… – пробормотала Розмари, выключила свет, сняла туфли на высоких каблуках и, крадучись, стала подниматься по лестнице, держа их в руке вместе с сумочкой. Она почти хотела, чтобы Элла проснулась и стояла рядом во время предстоящего сражения с Беном Моррисоном.

24

Розмари открыла дверь спальни. На постели лицом к ней сидел Бен, держа в руке листок с ролью. На столике стояла чашка кофе. Горела только настольная лампа. У него был такой вид, словно он никогда никуда не уходил, как будто это она вторглась в чужой дом. Он не улыбнулся ей, и у нее сразу же вылетело из головы все, что она собиралась ему сказать.

– Хорошо провела вечер? – Он не отрывал взгляда от ее лица, а голос его звучал так глухо, что она с трудом разбирала слова.

Она бросила сумочку на стул, сняла жакет и стала искать вешалку, ощущая дрожь в коленях.

– Оставь его, – приказал он. – Просто оставь на стуле, и все. – Он говорил раздраженным тоном, и она вдруг тоже разозлилась. Вечер с Томом придал ей некоторую уверенность в себе, Она бросила жакет поверх сумочки и повернулась к Бену лицом.

– Что ты здесь делаешь? – ровным тоном спросила она, надеясь, что ее голос звучит достаточно твердо.

– У меня же есть ключ. – Теперь Бен улыбался. – И я подумал, что тебе будет приятно.

– Нет, не приятно, – быстро проговорила она и тут же отвела взгляд в сторону. Было слышно, как хлопнула дверь в комнату Эллы и кто-то прошел в ванную. Розмари повторила:

– Почему ты здесь, Бен? Неужели ты считаешь, что можешь запросто явиться ко мне домой после трехнедельного отсутствия и рассчитывать на теплый прием? Где ты был?

Он начал что-то говорить, но Розмари его перебила.

– Нет, помолчи. Дай мне сказать. – Он пожал плечами и молча стал наблюдать за ней, потом улыбнулся. Розмари продолжала: – Ты должен был позвонить. Мы расстались в ссоре, и за то время, что тебя не было, многое могло измениться.

– Я уж вижу. – Он кивнул в сторону окна, и Розмари поняла, что он видел, как она прощалась с Томом.

– Это просто приятель. – Слова вылетели сами собой, и она с раздражением поняла, что он снова заставил ее почувствовать себя виноватой. Она смешалась, потом поспешно проговорила: – Нет, я не это хотела сказать.

– Значит, не просто приятель, – улыбнулся Бен.

– Нет, приятель, но… Ради Бога, Бен, это не твое дело. Моя жизнь принадлежит мне. Зачем, зачем, зачем ты приехал! Уходи. – Получалось совсем не то, что так долго рисовалось ее в воображении. – Уходи, – повторила она снова, неуверенно, с запинкой.

С его лица не сходила улыбка. Розмари подняла глаза.

– Я соскучился, – сказал Бен и похлопал рукой по постели. – Иди сюда.

Она не двинулась с места. Она хотела, чтобы он понял, как ей больно, хотела объяснить свою внезапную ярость, но не находила слов.

– Кот погиб, – неожиданно сказала она.

Он смотрел на ее губы. Опять похлопал рукой по постели. Откинул одеяло. Вызывающая, дразнящая нагота.

– Иди в постель.

– Я не хочу.

– А почему тогда ты разделась, Рози? – спросил он. Она действительно разделась. Машинально. Одежда лежала на стуле. Она не помнила, как это произошло, и с ужасом оглядывала себя, пораженная предательством собственного тела.

– Уходи, – опять повторила она, полностью потеряв контроль над собой. Она говорила, как испуганный ребенок.

– Что это за человек? – спросил Бен после минутного молчания.

– Какой?

Он вздохнул.

– Не пытайся играть со мной в игрушки, Рози. Кто привез тебя домой? – Он схватил ее за руку, когда она потянулась к халату. – Пусти, Бен. Я хочу одеться.

Он не обратил на ее слова внимания и крепче сжал руку. Она стояла обнаженная, прикованная к месту и вдруг ощутила страх, от которого перехватило дыхание и взмокли ладони.

– Скажи мне.

– Ты с ним незнаком. – Розмари беспомощно пыталась освободиться, тогда он взял ее за вторую руку. Ей пришлось расставить ноги, чтобы удержать равновесие. Бен подтащил ее к себе, заставил нагнуться.

– Я очень хочу с ним познакомиться, – мягко проговорил он, приблизившись к ее лицу и не отрывая взгляда от ее губ. – Я хочу знать всех, с кем ты знаешься, Рози. Неужели ты не понимаешь, что принадлежишь мне? Я всегда буду сюда возвращаться. Ты же знаешь, что я тебя люблю.

– Нет… Нет…

Улыбка исчезла, и на лице его появилось выражение, от которого на нее накатила волна ужаса. Она с усилием выпрямилась, внезапно вырвалась и бросилась к халату. Он молча вскочил с постели, вырвал халат и швырнул ее на постель лицом вниз. Пригвоздив ее руки к матрасу, вдавив лицо в подушку, он овладел ею. Это было вторжение, насилие, война, объявленная ее телу. Он взял ее молча, без любви или хотя бы желания, он просто осуществил свое право обладания. И хотя Розмари пыталась сопротивляться, но не кричала – она не вынесла бы унижения, если бы на ее крик вдруг пришла Элла. Слышно было только тяжелое дыхание Бена. Потом все кончилось. Он повернулся на бок и натянул одеяло. Никто из них не произнес ни слова.

Она отвернулась от него и лежала на боку, сжавшись от унижения, надеясь, что только страх удерживает ее в этой постели, где голова касается его головы, а подушка кажется прохладной по сравнению с его горячей щекой.

Он заснул, положив руку на ее спину. Утвердив свою власть. Засыпая, он сказал только: «Спокойной ночи, Рози». И все. А она лежала, свернувшись в позе зародыша, и ей хотелось засунуть в рот большой палец, как она всегда делала ребенком, когда ей бывало плохо. Его рука лежала на ее спине. Она не шевелилась, слишком измученная, чтобы выскочить из постели, бежать к дочери, выгнать Бена, вопить от ярости. Потом она заснула. Рядом с человеком, который только что овладел ею, потому что ему так захотелось.

Когда несколько часов спустя она проснулась, он еще спал. Солнечный свет бликами ложился на безмятежное, красивое лицо. Она смотрела на его полуоткрытый рот, на вздрагивающие во сне веки. И ей хотелось его убить. Теперь она понимала, почему женщины убивают своих любовников. На ее теле не было никаких следов недавней борьбы. Его сила напугала ее, лишила способности кричать и по-настоящему сопротивляться. Никаких синяков на теле – только небольшой след на руке, в том месте, где он держал ее.

Тогда она сделала то, что столько раз видела в фильмах – встала и залезла под душ, чтобы вода смыла его запах, запах ее страха и поражения. Она снова подумала, что хочет его убить, но знала, что никогда не сможет этого сделать, хотя некоторое время еще продолжала представлять себе картины убийства, держа в дрожащей руке маникюрные ножницы.

Он пошевелился во сне, повернулся, коснулся рукой пустой подушки. Что-то пробормотал с закрытыми глазами, потом проговорил громче:

– Поставь чайник, Рози.

Она отложила в сторону ножницы, вынула из гардероба другой халат, с непонятным отвращением поглядывая на тот, который ночью Бен отшвырнул, не позволив надеть, как будто халат был виновником ее поражения.

Она включила чайник и стала смотреть в окно. Тихий рассвет обещал прекрасный день бабьего лета… Где она? Кто она теперь? Внутри нее не оставалось ничего, что могло бы прийти ей на помощь. Когда-то она нравилась себе. Теперь она просто нечто, принадлежащее кому-то – вещь. Нет, не в смысле физической зависимости от мужчины – это было бы слишком просто и уже изжило себя в их отношениях. Бен обладал настоящей властью, силой, которая позволяла ему оставаться в ее постели после того, как он совершил акт насилия, и еще требовать внимания к себе. «Поставь чайник, Рози».

Поздно, ее протест ни к чему не приведет и еще больше унизит. Она стала готовить чай, отчаянно желая, чтобы через кошачий лаз в кухню на звук открываемого холодильника ворвался ее старый друг. Розмари положила в чашку растворимого молока, налила чай, добавила ложку меда и смотрела, как он тает в оранжевой жидкости. «Хорошо бы его отравить», – мелькнуло в голове, и она засмеялась. Села и стала пить чай. У нее не было никакого желания отнести кружку Бену. Она будет просто сидеть, а потом посмотрит, много ли осталось от некогда сильной женщины Розмари Дауни, сможет ли она выдержать его появление.

Открылась дверь, вошел Бен. Часы на стене показывали четверть девятого. Она взглянула на него и прижалась к спинке стула, руки крепче сжали пустую кружку. Он был одет и улыбался.

– Где мой чай? – спросил он, подойдя к столу. Розмари положила внезапно вспотевшие ладони на колени. Его наглость придала ей смелости, где-то в глубине зрела холодная злоба.

– Я все выпила, – сказала она.

– Отлично. – Бен налил воды в чайник. Он двигался легко, без напряжения. – Славный денек, – сказал он, глядя в сад через ее голову.

Она встала и направилась к хлебнице. Может, если съесть тост, эта слабость исчезнет.

– Ты собираешься делать тосты, Рози? – спросил он, продолжая смотреть в окно. Она не ответила. – Приготовь и на меня. Ничего не ел с прошлого вечера. У тебя в холодильнике было пусто. – Он улыбнулся так, словно сам никак не мог поверить собственному нахальству.

Она взяла хлебный нож и повернулась к Бену, сжимая его в дрожащей руке.

– Почему ты не можешь просто взять и уйти, – тихо проговорила она, поймав себя на том, что не может оторвать взгляда от его карих глаз и все еще улыбавшегося лица. Он взглянул на нее, потом на нож. Она снова заговорила: – Твоя наглость лишает меня дара речи. Мне кажется, нам лучше воздержаться от обсуждения того, что произошло ночью, а тебе следует уехать, пока еще никто не встал.

Он молчал, улыбка слегка поблекла. Он показал подбородком на нож.

– Тебе, по-моему, лучше положить эту штуку на место. Вдруг произойдет какая-нибудь неприятность. Случайно.

– Я даже не стану говорить, что бы я хотела сделать этим ножом, Бен. Но ты этого не заслуживаешь. Я просто хочу, чтобы ты убрался из моей жизни. Клянусь, если ты сделаешь хоть один шаг ко мне, я тебя убью. С меня довольно.

Он помолчал. Потом пожал плечами.

– Я ревновал, – заявил он. – Ты моя.

– Тебе надо было родиться в другое время, Бен. Эти идеи были несовременными уже лет пятьдесят назад.

– Да, это эпоха таких, как ты, а не таких, как я. – Он положил пакетик в кружку и налил кипятка.

Ее решимость начала исчезать. Она знала, что никогда не отважится никого ударить ножом.

– Кажется, я опять все испортил. Верно, Рози? – Он стоял к ней спиной.

Она опустила нож и устало ответила:

– Да.

Он обернулся.

– Ты действительно хочешь, чтобы я ушел? Подумай как следует. Нам же хорошо друг с другом. Я могу быть еще лучше в постели. – На его лице снова появилась та же улыбка.

Она изумленно смотрела на него, чувствуя непреодолимое желание расхохотаться.

– Бен, жизнь – это не только секс, – сказала она.

– Не будь ребенком, Рози, не обманывай себя. Для большинства мужчин женщина – это просто ходячее влагалище. Уж поверь мне, все они думают только о том, как бы уложить тебя в постель. Не воображай, что им нужна твоя душа.

И тогда она действительно засмеялась.

– Господи, ты просто невозможен. Откуда ты набрался этой чепухи? Мама научила? – Она увидела, что его лицо наливается яростью, и снова подняла нож.

Он в бешенстве схватил кружку с чаем и швырнул ее через всю кухню в дверь. Осколки разлетелись по полу. Ложечка звякнула о кафель. Розмари все еще держала нож, но вдруг ее охватило спокойствие.

Бен подхватил небольшую сумку, которую принес с собой в кухню, и повесил ее на плечо. Его ярости как не бывало. Представление окончилось. Их глаза встретились. У обоих были опустошенные, лишенные выражения лица.

– Я позвоню, когда ты успокоишься, – неожиданно произнес он. Она не ответила. – Думаю, вся эта сцена была задумана Фрэнсис. – Она по-прежнему молчала, мечтая, чтобы он поскорее ушел, боясь услышать шаги Эллы или Джоанны на лестнице. – Знаешь, Рози, в твоем возрасте следовало бы считать большой удачей, что я возвращаюсь. – Он вышел через заднюю дверь, словно боялся пройти по осколкам и мокрому полу, и аккуратно прикрыл ее за собой.

Она услышала, как с третьей попытки завелась его машина, услышала знакомое чихание мотора, набиравшегося сил перед долгой дорогой. И наступила тишина. Тогда она осторожно положила нож на стол рядом с хлебом, от которого так и не успела отрезать кусок, закрыла лицо руками и зарыдала. Она ничего больше не слышала… Потом рядом очутилась Джоанна, которая, поддерживая, усадила ее на стул.

За спиной Джоанны стояла Элла.

– Что случилось? Ма, что случилось? Черт побери, что это за бардак? – Она принялась собирать осколки, боясь наступить босыми ногами. Джоанна стояла перед сидевшей Розмари, прижав к себе ее голову. Розмари всхлипывала.

– Элла, завари чай, – тихо попросила Джоанна.

Та подошла к столу и приготовила чай. Часы пробили половину девятого.

– Положи меда, – сказала Джоанна. Элла молча повиновалась, вдруг испугавшись за мать. – Выпейте.

Розмари отпила глоток, почувствовала силу, исходящую от больших рук Джоанны, которая гладила ее по голове, массировала шею и плечи, снимая напряжение. И тогда она перестала плакать и молча сидела, не в силах подобрать слова, чтобы объяснить свое поведение. Потом, взглянув на Джоанну, присевшую рядом с ней на корточках, на встревоженное лицо дочери, наконец заговорила:

– Все в порядке… Все в порядке. Я, наверное, вас разбудила? Извините, девочки.

Элла с облегчением вздохнула и села.

– Мы услышали какой-то стук, – объяснила она, – а потом ты заревела.

– Вам лучше? – спросила Джоанна.

Розмари слабо улыбнулась.

– Сейчас станет лучше. Честное слово.

– Он ушел? – еле слышно проговорила Джоанна.

Элла переспросила:

– Что ты сказала?

Розмари улыбнулась, погладила Джоанну по щеке и ответила:

– Да, он ушел.

– Слава Богу, – громко проговорила Элла и стала делать тосты.

– Я рада. – Джоанна выпрямилась, выдвинула стул и села.

– Слишком слабо сказано, – вмешалась Элла. – И вот что еще – никогда в жизни больше не приглашу никого из своих приятелей к тебе в гости.

Розмари закрыла глаза, захваченная воспоминаниями. Внутри у нее все умерло. Нынешнее спокойствие было еще хуже, чем горе, которое она чувствовала несколько минут назад. По крайней мере тогда она жила; по крайней мере, когда так плохо, знаешь, что живешь. А сейчас она ничего не чувствовала и ни о чем не думала. Грядущий день казался бессмысленной суетой: Том и мать должны были прийти на чай. И некому рассказать, что произошло этой ночью, никто не поймет, что от нее, от ее личности ничего не осталось. Только одна эта мысль и сидела у нее в голове, пока пила чай. Она не находила ни одной причины, из-за которой следовало бы продолжать жить, и это пугало больше, чем все, что когда-либо совершил Бен.

25

В это воскресенье по крайней мере легко было притворяться занятой. Джоанна уехала на репетицию в половине десятого. Элла спросила:

– Ма, что ты сегодня делаешь?

– К чаю приедет бабушка.

У Эллы вытянулось лицо.

– Пожалуй, мне лучше провести день с Джоанной.

К ее удивлению, мать только пожала плечами и продолжала уборку в кухне, которую затеяла сразу после завтрака. Она вымыла пол, шкафы, плиту и сейчас принималась за окна.

Элла некоторое время наблюдала за ее действиями, а потом вдруг спросила:

– Ты так стараешься для бабушки?

– Нет, – не задумываясь, ответила Розмари. – Я стараюсь для себя.

– Не возражаешь, если я тебя покину? – проговорила Элла в спину матери.

– Делай то, что считаешь нужным.

Элла уехала около одиннадцати. Розмари закончила с кухней. Сняла халат, бросила его прямо в стиральную машину и голая стала подниматься по лестнице. Она прикинула, стоит ли начать разбирать комод под лестницей, но решила вместо этого напечь лепешек. Она поймала себя на том, что бормочет:

– Сырные лепешки.

Она еще раз приняла душ, надела джинсы и рубашку. Немногие оставшиеся вещи Бена вытащила из гардероба, сложила стопкой и отнесла в кладовку.

– Вот так-то, – сказала она.

Зазвонил телефон. Это была Фрэнсис.

– А я-то надеялась, что ты все еще в «Савое», – сказала она.

– Он придет на чай. Приходи и ты, ладно? Будет еще мама.

– Отлично. Хочешь, я привезу Бетти?

– Конечно. Спасибо.

Наступила пауза, потом Фрэнсис спросила:

– Ты в порядке?

– Да. Почему ты спрашиваешь?

– У тебя какой-то странный голос, радость моя, и обычно ты никогда сразу не соглашаешься, когда кто-то предлагает снять с тебя часть забот. Ты всегда говоришь: «Ты уверена, что это не слишком затруднительно?»

Розмари не нашлась что ответить.

– Розмари?

– Да, я слушаю. Все в порядке. Правда. Приезжайте с мамой примерно к трем. Я буду печь лепешки.

– Уверена, что лепешки тоже что-то означают, дорогая, но оставим это на потом. А пока еще одно – ты хорошо провела время?

– Когда?

Фрэнсис даже возмутилась.

– Вчера – когда же еще? С этим, как бишь его? Боже, дорогая, настолько плохо? Или, наоборот, настолько хорошо?

– А-а, ты имеешь в виду Тома? Да, он милый. Мы пообедали, и он отвез меня домой. Очень приятный человек. Послушай, Фрэнни, я что-то ничего не успеваю. Приезжайте в половине четвертого.

– Ты, и правда, какая-то странная, – с убеждением проговорила Фрэнсис. – Ладно, скоро увидимся. Береги себя.

Розмари повесила трубку, и почти в то же мгновение снова раздался телефонный звонок. Она вскочила, сняла трубку.

– Алло, кто говорит?

– Розмари? – Она узнала характерный акцент интеллигентного жителя Восточного побережья Штатов, с облегчением опустилась на кровать.

– Том?

– Ты в порядке, Розмари?

– Все только и делают, что задают мне этот вопрос, – засмеялась она. – У меня просто куча дел, вот и все. А еще я хочу выбраться в сад, пока солнце не спряталось.

– Не стану тебя задерживать. Меня ждут к чаю?

– Да. Около четырех. Ах да… Да нет, в любое время. – Она подумала, успеет ли сгрести опавшие листья перед тем, как приняться за лепешки.

Том снова заговорил:

– О'кей. Значит, я увижу тебя в четыре. Вместе с твоей мамой.

Она улыбнулась.

– Ты настоящий храбрец.

Они попрощались и одновременно положили трубки.

Розмари решила сначала привести в порядок сад.

– Потом выпью немного шерри и примусь за лепешки, – сказала она самой себе и улыбнулась, словно удивившись такому смелому решению.

Осенний сад мирно отдыхал в одеянии волшебных красок. Она ступала по золоту, янтарю и пурпуру. На мгновение остановилась, чтобы понаблюдать за двумя мухами, которые совокуплялись на тонком стебле еще цветущей розы. Потом согнала их.

– Даже не весной, – пробормотала она и жадно вдохнула вдруг налетевший прохладный ветерок.

Птиц почти не было слышно. Они с гомоном собирались в стайки недели две назад, а теперь улетели. Она наклонилась, коснулась рукой земли на могиле Бена и сказала:

– Мне тебя не хватает.

Она заведет котенка, но немного погодя. В этом уголке ее сердца еще слишком много воспоминаний.

До половины второго она сгребала листья, наслаждаясь яркими красками и ароматом охапки, возвышавшейся на тачке. Руки и ногти так ныли от непривычной работы, что она выпила шерри и приняла душ.

Потом напекла лепешек. Тридцать шесть ячменных лепешек с сыром. Сначала она оставила их в духовке, чтобы не остыли, но потом передумала и вынула. Теперь она стояла, держа в руках два блюда с лепешками, нахмурившись и прикусив губу, потому что не могла решить, что делать дальше. Тут раздался спасительный звонок в дверь.

На пороге стояли мать и Фрэнсис. Солнце уже склонилось совсем низко. Они обменялись поцелуями, приветствиями и банальностями и прошли в гостиную, где Розмари разожгла камин. Она включила было чайник, но потом подумала, что еще слишком рано, и выключила его.

«Надо подождать Тома», – решила Розмари. Она ставила посуду на поднос и слышала доносившийся из гостиной щебет Бетти и Фрэнсис.

Том приехал без десяти четыре.

– Я, наверное, слишком рано? – Он стоял с охапкой хризантем.

– Нет. Спасибо.

Она взяла цветы, улыбнулась, подставила щеку для поцелуя и проводила его в гостиную, рассчитывая, что Фрэнсис сможет занять гостя разговором, пока она будет на кухне.

Ей понадобились три вазы, чтобы поставить все цветы. Хризантемы были золотистые и янтарные, как ее сад. Она на мгновение застыла с ножницами в руке и зарылась лицом в цветы.

– Они никогда не пахнут, – вслух сказала она. – Ненавижу хризантемы. Надеюсь, я умру не осенью. – Потом она заварила чай, подогрела лепешки, поставила на поднос масло и джем, отнесла все это в гостиную и пошла на кухню за вторым подносом.

– Тебе помочь? – окликнул ее Том.

Она не ответила. Сразу же вернулась в гостиную и стала разливать чай. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы они все ушли. Усталость неумолимо расходилась по телу. Ноги и предплечья ныли, а слова замирали на губах.

Беседуя с Бетти и Томом, Фрэнсис пристально наблюдала за Розмари.

– Я отвезу Бетти и вернусь, – шепнула она, когда они обе вышли на кухню. – Что-то произошло. Опять этот ужасный человек?

– Кто? – Розмари внезапно смешалась.

– Кто? – прошипела Фрэнсис. – Я говорю о Бене Моррисоне. Можно подумать, в твоей жизни есть другие ужасные мужчины. – Она коснулась рукой плеча Розмари и кивнула в сторону кухни. – А вот этот мне нравится.

Розмари отпрянула от ее прикосновения, и Фрэнсис нахмурилась.

Розмари казалось, что прошло часов десять, прежде чем Том поднялся. Он посмотрел на часы и вздохнул:

– Розмари, мне пора. Ужасно не хочется, но я приглашен на обед.

Она поднялась вместе с ним, надеясь, что ее облегчение не слишком заметно. Было половина седьмого. Впереди длинный вечер и долгая темная ночь.

– Стыдно покидать меня так рано, – улыбнулась она Тому.

– Я еще увижусь с тобой до отъезда? – мягко спросил Том, когда попрощался с Бетти и Фрэнсис и остался наедине с Розмари в прихожей.

– Вряд ли. – Розмари надеялась, что ей удалось изобразить огорчение. – Я завтра уезжаю, – солгала она.

Том вдруг притянул ее к себе и поцеловал в нос. Она застыла и покосилась на открытую дверь в гостиную.

Он улыбнулся и отпустил ее.

– Твоя матушка этого бы не одобрила?

Она тоже засмеялась.

– Я позвоню тебе из Лос-Анджелеса, – сказал Том, сел в машину и уехал, просигналив на повороте.

Она вежливо стояла на пороге – женщина среднего возраста и среднего социального положения, – махала рукой и улыбалась немного грустной улыбкой, чтобы у него создалось впечатление, что она уже начинает по нему скучать.

– Не закрывай дверь до тех пор, пока гости могут тебя видеть, – пробормотала она, передернула плечами и вернулась в дом.

Фрэнсис несла на кухню грязную посуду.

– Что ты сказала? – спросила она.

Розмари взглянула на нее.

– Просто фразу, которую мне всегда говорила мама.

– Я сейчас ее заберу, – пробормотала Фрэнсис.

– Дорогая, еще так рано. – Розмари ставила тарелки в моечную машину.

Фрэнсис поджала губы и с подозрением проговорила:

– У тебя слишком безмятежный вид. Я вернусь. Мне нужно с тобой поговорить.

Розмари подняла голову.

– Я хотела сегодня пораньше лечь спать, – неловко возразила она.

– Детка, сейчас половина седьмого. Ты уже большая девочка, тебе не обязательно ложиться раньше одиннадцати.

Фрэнсис уехала, захватив недовольную Бетти, которой хотелось еще посмотреть телевизор и выпить, но она не решилась об этом попросить и позволила усадить себя в машину.

– Завтра позвоню, – прокричала им вслед Розмари и закрыла дверь. – Может, она передумает, – обратилась она к своему отражению в зеркале на туалетном столике, вспомнив обещание Фрэнсис вернуться.

Она намазала лицо кремом, включила электрическое одеяло – не столько для тепла, сколько для уюта – и вдруг вспомнила, что целый день ничего не ела и даже не попробовала лепешек. Босиком спустилась в кухню, решив съесть сандвич, и сделала один с сыром и пикулями, а второй – с малиновым джемом. Потом ножом переложила сыр и пикули на джем, отошла от стола, окинула взглядом новое произведение кулинарного искусства и удовлетворенно улыбнулась. Ей всегда так этого хотелось в детстве – все самое любимое и разом.

Она открыла бутылку десертного вина и выпила бокал, закусывая сандвичем. В доме было тихо, как в могиле. Она сидела неподвижно, словно боялась нарушить эту тишину, и слушала собственное дыхание. Это занятие полностью ее поглотило. Потом часы пробили девять, и раздался звонок в дверь.

Это была Фрэнсис. Розмари встретила ее с удивленным видом.

– Я же сказала, что вернусь, – усмехнулась Фрэнсис и, видя, что Розмари продолжает стоять неподвижно, добавила: – Может, ты меня впустишь?

– О! – Розмари попятилась. – Извини, заходи. Я просто забыла, я была занята. – Они прошли в кухню, и Розмари села за стол. – Хочешь вина?

– Чудесно. – Фрэнсис подошла к холодильнику, взглянула на бутылку. – Ты пьешь вот это?

– Да. Очень хорошо с сандвичем с сыром и джемом.

Фрэнсис рассмеялась.

– На мой вкус, слишком экзотично. Я лучше выпью джина.

Она внимательно посмотрела на Розмари, которая сидела, уставившись в свой бокал, и барабанила пальцами по столу. Потом уселась напротив.

– Так тихо, – еле слышно произнесла Розмари.

– Что произошло? – Фрэнсис попыталась взять подругу за руку, но Розмари сделала вид, что не заметила ее движения, и допила вино.

– Когда? – сказала она. – Что произошло когда?

– Не знаю. Это ты должна сказать, – мягко проговорила Фрэнсис.

Наступило долгое молчание. Фрэнсис ждала. В погруженном в темноту доме раздавалось громкое тиканье часов. Только лунный свет освещал их лица через кухонное окно. Фрэнсис встала и включила свет.

Наконец Розмари заговорила:

– Фрэнни, я думаю, что у меня нервный срыв. Я даже хочу, чтобы он у меня был. Я хочу лечь. Уложишь меня в постель?

– Расскажи мне, что случилось. Просто расскажи.

Помолчав немного, Розмари начала рассказывать. Когда она вдруг споткнулась на каком-то слове, Фрэнсис погладила ее по руке. Но это было только один раз. И она рассказала все – без эмоций, без боязни или смущения. Описав, как кружка ударилась в дверь, она засмеялась. Когда она закончила, снова наступила тишина. Потом Фрэнсис сказала:

– Этот ублюдок тебя изнасиловал.

Розмари пожала плечами.

– Ты сказала Элле или Джоанне?

Она отрицательно покачала головой.

– Ты забрала у него ключ?

– Нет.

– Думаю, что если не тебе, то мне следовало бы его убить.

– Я не хочу, чтобы Элла узнала, – попросила Розмари. – И мне хотелось бы, чтобы ты мне помогла.

– Я сделаю все, что потребуется.

– Пожалуйста, позвони Майклу и сообщи ему, что я заболела и не смогу участвовать в радиопередаче на следующей неделе.

Фрэнсис озабоченно взглянула на нее.

– Хорошо, – согласилась она, помедлив. – Что еще?

– Попроси Дженни не приходить всю следующую неделю. И Пат тоже. И скажи Элле и Джоанне, что я больна. Правда, Элла все равно скоро уезжает в Глазго.

– А ты? Куда ты собираешься?

Розмари удивилась.

– Никуда. Я хочу в постель. Я просто хочу лежать в постели. И не хочу ни с кем говорить. Ты сделаешь это?

– Да. Но с одним условием.

– Каким?

– Ты никогда, никогда не должна больше пускать его на порог. Все останется между нами – весь этот чудовищный эпизод. Я пробуду у тебя неделю.

– Нет.

– Да. Иначе…

– Ладно. – Розмари вяло махнула рукой, почувствовав безмерную усталость от разговора. – Может, теперь ляжем спать?

Фрэнсис проводила ее наверх, потом поехала к себе домой и сделала несколько звонков, в том числе Майклу. Она представляла себе, какой переполох вызовет этот звонок у него дома, но откладывать не хотела.

– Ей нужен врач? – обеспокоенно спросил Майкл.

– Сейчас нет. Она в шоке, но не спрашивай меня, из-за чего. Она справится, ей просто нужен покой.

– Все тот проклятый мальчишка?

Фрэнсис помедлила в нерешительности.

– С этим покончено. Майкл, извини, что я позвонила тебе домой, но у меня не было выбора.

Он засмеялся.

– Все равно хуже, чем есть, быть не может.

– Извини.

– Дай мне знать, если понадоблюсь. Я был рад снова услышать твой голос. – Он повесил трубку и некоторое время сидел, набираясь духу перед неизбежным объяснением с Барбарой. Это было так не похоже на Розмари – внезапно исчезнуть и переложить всю ответственность на других. Он недоумевал, что могло произойти, чтобы настолько выбить ее из колеи.

Когда Фрэнсис вернулась в Уимблдон, Элла с Джоанной уже были дома. Она вошла в кухню и увидела, что они открывают банки с супом и тушеными бобами.

– Разве вы не должны были приехать раньше? – весело спросила Элла. – Сейчас поздновато для чая.

– Тогда я выпью побольше джина, – пошутила Фрэнсис, поставив на пол небольшой чемодан.

– Думаю, ма уже в постели. – Элла положила несколько бобов на кусок хлеба с маслом. Фрэнсис при виде этого содрогнулась.

– Да, она в постели. Неважно себя чувствует. Я останусь у вас на неделю. И, пока держу в руках бутылку, налить кому-нибудь джина?

Элла перестала жевать, а Джоанна, которая разогревала суп, повернулась от плиты.

– Мама заболела? – забеспокоилась Элла. – Что случилось? Этот чертов Бен опять вернулся?

Фрэнсис помотала головой.

– Нет. Она просто хочет полежать.

– У них утром была крупная ссора, – мягко вставила Джоанна.

– Я знаю. – Фрэнсис опустилась на стул. – Она сейчас совсем распадается на части. Но он не вернется.

– Она взяла ключ? – спросила Джоанна. Элла снова принялась за бутерброд.

Фрэнсис ответила, что нет.

– Он вернется, – печально проговорила Джоанна.

– Только через мой труп, – заявила Элла, отправляя в рот ложку холодных бобов из банки.

Джоанна отпила из чашки супа и сказала:

– Бедная Розмари. Любить человека, который заставляет тебя разлюбить саму себя.

Элла ответила ей улыбкой.

– Некоторые мужчины обладают такими талантами, – сказала Фрэнсис. Она захватила стакан с джином и, собираясь выйти из кухни, послала девушкам воздушный поцелуй. – Закусите ваши бобы сырными лепешками. Розмари напекла на полк солдат. Я очень боюсь, что теперь мне придется питаться ими целую неделю – она никогда не выкидывает еду.

– Ненавижу сырные лепешки. – Элла содрогнулась от отвращения, как всегда делала в детстве, когда Розмари пыталась заставить ее съесть пастернак, замаскировав его картофельным пюре.

Засмеявшись, Фрэнсис поднялась наверх. Она осторожно заглянула в спальню Розмари, решила, что та заснула, и протянула руку к выключателю ночника.

– Пусть горит, – сказала Розмари, вдруг открыв глаза.

– Я подумала, ты спишь. – Фрэнсис села на край постели. – Уже поздно. Розмари спросила:

– Ты уже что-нибудь сделала?

Фрэнсис кивнула:

– Да. Остались только Дженни и Пат.

– Лучше предупредить их пораньше утром, пока они не успеют выйти из дома.

– Хорошо. Ты сможешь заснуть?

– Да. Надеюсь, просплю целую неделю. – Она взяла Фрэнсис за руку. – Спасибо.

– Это самое меньшее, что я могла сделать. Оставить тебе свет?

– Да, пожалуйста. Не люблю темноту.

Фрэнсис поцеловала ее в щеку и встала.

– На обеих дверях цепочки, – сообщила она.

Розмари кивнула.

– Отлично. Помогает от взломщиков. Так обычно говорит Джонатан. – Она улыбнулась и закрыла глаза. – Разбуди меня в следующее воскресенье.

Фрэнсис отправилась спать.

26

После четырех просмотров у Джоанны должна была состояться премьера. У Эллы начинались репетиции, поэтому после премьеры она собиралась в Глазго. Джо собиралась ехать к ней в воскресенье и провести в Глазго две недели. Фрэнсис жила в Уимблдоне, каждый день ездила на работу и каждый вечер проводила с подругой. Они сидели на кухне, ели больше, чем надо, и разговаривали. Розмари не вылезала из халата, не пользовалась косметикой, у нее отросли волосы и стали заметны темные корни обесцвеченных волос.

– У тебя нарочито непрезентабельный вид, – как-то раз заметила Элла, когда утром принесла Розмари в постель апельсиновый сок.

– Ну и пусть. – Розмари смотрела в окно, за которым ветер и дождь бесчинствовали среди деревьев, быстро терявших листву.

Элла пребывала в растерянности и смущении.

– Это так на нее не похоже. Случилось что-то, о чем она нам не говорит. Никто не укладывается в постель из-за какой-то вонючей ссоры.

Джоанна незаметно ущипнула ее за руку, а Фрэнсис неодобрительно подняла брови.

– Прилагательное выбрано неудачно, – заметила она.

Элла вздохнула.

– С вами мама хоть разговаривает, – сказала она Фрэнсис.

– Детка, собирай вещи и поезжай спокойно. Я останусь здесь, пока она не придет в себя, что случится довольно скоро, – обнадеживающе проговорила Фрэнсис. За несколько дней, которые Фрэнсис провела в доме, они с Эллой стали друзьями.

Постановка Джоанны собрала очень хорошую прессу.

– Это может произвести переворот, – сообщила Джоанна Фрэнсис.

– Это хорошо? Прости мое невежество. Я имею в виду, хорошо для тебя?

Джоанна засмеялась.

– Возможно.

Майкл сумел убедить радио Би-би-си, что Розмари вернется к работе через неделю, а пока поставить замену. Некоему юному диск-жокею пришло в голову пожелать Розмари скорейшего выздоровления в эфире, вслед за этим стали появляться цветы от ее поклонников, которые присылали их через контору Майкла и продюсера передачи.

Это вызвало первое проявление эмоций у Розмари. Она смущенно спросила:

– Считается, что я больна чем?

– Гриппом.

Фрэнсис расставляла цветы в вазы. И тут Розмари в первый раз за неделю засмеялась. Они вдвоем сидели на кухне – Элла уже уехала, а Джоанна пропадала в театре.

– Ненавижу возиться с букетами, – призналась Фрэнсис и тоже засмеялась, – но, если тебя это веселит, готова сделать икебану своим хобби.

– Пожалуйста, не надо. Давай я займусь цветами, а ты приготовишь нам выпить.

Немного позднее, тем же вечером, Фрэнсис спросила, не лучше ли Розмари себя чувствует. Прежде чем ответить, Розмари некоторое время размышляла.

– Я вообще ничего не чувствую. Ощущаю только, что дома я в безопасности.

– Дорогая, рано или поздно, тебе придется выбраться. Например, в следующий четверг тебя ждут на Би-би-си.

Розмари, как улитка, сразу же ушла в себя и дрожащим голосом произнесла:

– Я боюсь.

– Бена Моррисона?

Розмари покачала головой.

– Тогда кого же?

– Не знаю, Фрэнни. Всех. Самой себя. Ты же знаешь, что, если он вернется, я его приму. Мне его не хватает.

Фрэнсис бросила на нее негодующий взгляд.

– Бога ради, Розмари, этот человек хочет тебя уничтожить. Чего именно тебе не хватает? Что ты от него получала? Кроме секса?

Розмари на мгновение закрыла глаза, потом медленно открыла и увидела искаженное гневом лицо подруги.

– Я не могу этого объяснить, ты не поймешь.

– Попробуй.

– Он заставляет меня почувствовать, что он – все, что у меня есть. Все, что у меня может быть. Что быть с ним – большая удача. Я сама ничего не понимаю. Разум говорит мне одно, а тело – совсем другое.

Наступило молчание, потом заговорила Фрэнсис:

– Ты можешь поговорить с одним человеком?

– Ты имеешь в виду психиатра?

– Он просто может дать тебе совет. И он мой друг. – Фрэнсис взяла ее руки в свои. – У тебя явно депрессия. Он может помочь. По крайней мере поставит тебя на ноги.

– Не знаю. Мне не хочется лезть в дебри психоанализа. Всю жизнь я обходилась без этого.

– Но, черт возьми, Розмари, ты что, собираешься чахнуть в собственной постели, как Камилла, только потому, что тебя заворожил пенис какого-то проходимца?

Розмари засмеялась, закинув голову.

– Фрэнни, ты удивительно красноречива.

– Второй раз за эту неделю, – улыбнулась Фрэнсис.

– Что второй раз?

– Ты второй раз засмеялась. А я уж начала подумывать, что зря трачу на тебя время.

– Ну уж нет.

Фрэнсис придвинулась к ней поближе.

– Так ты поговоришь с этим психотерапевтом? Прошу тебя.

Розмари освободила руку из ладоней подруги, быстрым движением провела по спутанным волосам и глубоко вздохнула.

– И пусть Мартин приедет и что-нибудь сделает с твоими волосами, хорошо? – настойчиво продолжала Фрэнсис.

Розмари пожала плечами.

– Я не могу ничего решить.

– Ладно, тогда этим займусь я. Завтра ты поговоришь с моим приятелем, а я договорюсь с Мартином, чтобы он приехал в понедельник, потому что в четверг у тебя Би-би-си.

– Это же радио, Фрэнни. Кому какое дело, как я выгляжу.

– Это нужно тебе самой, дурочка. Для твоей самооценки, для чувства собственного достоинства. Послушай, – она обняла Розмари и прижала к себе, – ты должна забыть Бена Моррисона. Не должна позволить ему себя уничтожить. Ты просто не имеешь права позволять ему вытирать об тебя ноги и заставлять чувствовать, что ты сама по себе ничего не стоишь.

Розмари неподвижным взглядом смотрела на огонь в камине. Она медленно проговорила:

– Мне казалось, что моя страсть – это то, что делает меня для него необходимой.

– Ты действительно ему необходима. Все, с кем он спит, ему необходимы. Он таким способом самоутверждается.

– Но я слышала, что он хороший актер, что его ждет блестящее будущее.

– Значит, ему этого недостаточно. Ему нужна твоя слабость, чтобы чувствовать себя сильным.

– Он станет другим. Все эти девчонки – временное явление. У нас с ним совсем другие отношения, более постоянные. Я уверена. Он просто поддался ревности, вот и все. И это как раз значит, что я ему нужна. Раньше он никогда не испытывал чувства ревности, и он прореагировал единственно возможным для него способом. Если я буду терпелива и пойму, что он от меня хочет, он изменится, я знаю.

Фрэнсис в отчаянии откинулась на спинку стула и замотала головой.

– Не верю своим ушам. И все это ты говоришь после того, что он с тобой сделал. – Розмари молчала, и Фрэнсис заговорила снова: – Он не может измениться, Розмари. У некоторых мужчин роман с собственным членом продолжается до конца жизни. Это сразу видно по тому, как они с ним носятся, и чем ближе к старости, тем больше. Тратят на него деньги, ходят, заложив руки в карманы, с тоской размышляя, почему он становится все меньше и меньше, опасаются встать бок о бок с другими мужчинами в платных сортирах, потому что боятся сравнения. Это же ужас! Покажите мне мужчину, который был бы способен плюнуть на все это и держать руки подальше от собственного тела.

Розмари улыбнулась.

– По-видимому, этот вопрос тебя очень волнует. Хорошо, звони своему врачу. Если он поставит меня на ноги, я, может быть, сумею решить, что делать.

Психотерапевт приехал около полудня на следующий день и долго беседовал с Розмари.

– Никаких транквилизаторов, – твердо заявил он, выписывая рецепт. – У вас депрессия. Попробуем справиться сначала с ней.

– Антидепрессанты, – сказала Фрэнсис, когда он ушел.

Розмари удивилась.

– Ты как будто знала. А я думала, что он просто пропишет что-нибудь тонизирующее.

– Я их принимала.

– Ты никогда не говорила.

Фрэнсис пожала плечами, поцеловала подругу и стала собираться.

– Мартин приедет завтра, а не в понедельник. Идет?

– Идет.

Розмари сразу же начала проводить курс, рассчитанный на три недели.

– А что потом? – спросила она Фрэнсис.

– Ты почувствуешь себя лучше дней через пять. Но с четверга ты должна начать работать. Договорились?

Розмари нерешительно кивнула. Она больше не заговаривала о Бене, и хотя ей очень хотелось спросить, не звонил ли он, она знала, что Фрэнсис все равно ничего не скажет, а сама она не осмеливалась подходить к телефону. Ей с трудом в это верилось, но она уже начинала его прощать. В четверг, когда она ехала в такси, глядя на людей, спешивших вниз по Риджент-стрит и поднимавшихся к Оксфорд-серкус, она твердо знала, что хочет его видеть. Чтобы сказать ему: «Я тебя простила» – чтобы услышать, как он скажет: «Извини меня, Рози. Это потому, что я тебя люблю». И она поймет и обнимет его, и их отношения станут новыми, более глубокими. Она держала эти мечты и фантазии при себе, боясь осуждения окружающих, зная, как глупо должна выглядеть в их глазах. Она позволяла им думать, что ей становится лучше, что она оставила мысли о Бене Моррисоне и возвращается к привычной прежней жизни.

Фрэнсис перебралась к себе, девушки уехали в Глазго, дом был в полном ее распоряжении. Она перестала надевать цепочки на двери и каждую ночь ждала, что он придет. Однажды, когда в три часа утра зазвонил телефон и она сняла трубку, но услышала только молчание, она убедила себя в том, что это был Бен и что он побоялся заговорить. Она чувствовала к нему нежность, ей казалось, что ему больно и тяжело без любви, которую только она одна может дать.

За неделю до того, как Джоанна должна была вернуться из Глазго, Розмари в буквальном смысле слова наткнулась на молодую женщину в очереди за салатом в кафетерии Би-би-си. Они с улыбкой извинились, а Розмари показалось, что это лицо ей откуда-то знакомо.

Девушка сказала:

– Вы Розмари Дауни, правда?

Розмари порылась в памяти, пытаясь связать прямые волосы и голубые глаза девушки с каким-нибудь именем.

– Да, – пробормотала она. – Извините, но я никак не могу вспомнить ваше имя.

– О, Розмари, мы с вами незнакомы. Я Джил. Джил Спенсер, подруга Бена. Он наверняка вам обо мне говорил. Я мать Джейми. – Розмари вдруг захотелось опуститься на стул, аппетит напрочь пропал. Джил Спенсер оглядела переполненный кафетерий и быстро указала на незанятый столик. – Мы можем поговорить? Вон там, кажется, свободно. Вы не возражаете?

Розмари покачала головой, и они прошли к столику. Джил была выше ростом, чем Розмари; по сути дела, она была просто высокой и довольно худой. Она беспечно улыбалась. Розмари почувствовала, что ей хочется вдруг оказаться где угодно, только не здесь. Они сели лицом друг к другу.

Розмари заговорила первой:

– Я сначала не поняла. Я имею в виду – не поняла, кто вы. Я видела вас с сыном на фотографии.

Джил улыбнулась.

– Вот уж не думала, что Бен ими хвастается. Мне казалось, что это не соответствует его образу. – Она рассмеялась.

– По-видимому, вас это не слишком задевает, – заметила Розмари, а потом с трудом выговорила: – Он вам сам говорил обо мне или…

– Господи, конечно же, нет. Это не в его духе. Ему нравится, чтобы его воспринимали как эдакого одиночку. Вроде как Клинт Иствуд, который исчезает на фоне заката, а все остаются облагодетельствованными и тоскуют по нему.

Она опять засмеялась, а Розмари в смущении покачала головой.

– Вас это действительно забавляет или вы делаете вид? Я имею в виду ради меня? Насколько я понимаю, вы с ним развелись? Он говорил мне…

– Ну и сказал. А почему бы нет?

Розмари удивленно взглянула на нее. Лицо Джил стало серьезным, она вздохнула.

– То, о чем я действительно хочу поговорить, может оказаться для вас неприятным. Но я должна это сделать – для Джейми и для себя. Мы почти не видим Бена, а ведь Джейми нужен отец. Он всегда надолго исчезал, но теперь я даже не знаю, где он. И когда я вас увидела, то сразу же вспомнила фотографию в газете и решила: это просто судьба, что я попала в эту радиопостановку и встретила здесь вас.

– Я не знала, что вы актриса.

– Играю, когда подворачивается работа. Бен не особенно жмется насчет денег. Просто нам хотелось бы почаще его видеть.

– Но какое отношение это имеет ко мне? Чем я могу вам помочь?

Джил наконец доела. Розмари даже не притронулась к еде.

– Вы курите? – Джил протянула ей пачку «Мальборо». Розмари взяла сигарету и стала прикуривать от большой старомодной зажигалки девушки. Пламя потухло, она потрясла зажигалку, попробовала снова. – Она вечно так, – вмешалась Джил, встала из-за стола, подошла к группе людей, очевидно, знакомых, и прикурила. Немного поболтала с ними. Розмари наблюдала за ней. Оживленная, говорит быстро, джинсы выцвели, а внизу болтается бахрома – укорочены просто ножницами. Они были ей явно велики и держались на тонкой талии мужским ремнем. «Это джинсы Бена», – подумала Розмари и почувствовала болезненный приступ ревности.

Джил вернулась, села.

– Простите. – Она кивком указала на людей, с которыми разговаривала. – У них репетиция. Я попросила, чтобы меня прослушали.

– Что еще вы хотите мне сказать? – Розмари мечтала, чтобы эта встреча наконец кончилась, мечтала оказаться в безопасности маленькой студии, затерянной в коридорах огромного здания.

– Мне совсем не хочется вас смущать или огорчать. На вид вы очень симпатичная женщина, – ответила Джил с мимолетной улыбкой.

Розмари взглянула на часы.

– У меня мало времени. Может быть, встретимся попозже и что-нибудь выпьем? – Она чувствовала, что ей было бы легче, будь у нее в руке джин с тоником. Затянувшись «Мальборо», она закашлялась. Джил подвинула к ней пепельницу, и Розмари затушила только что начатую сигарету, заметив: – Слишком крепкая для меня.

– Вы смогли бы делить его со мной? – быстро проговорила Джил, словно боясь, что потом ей не хватит смелости.

У Розмари широко открылись глаза.

– Простите?

– Я думаю, вам это нужно знать. – Наступила пауза, потом Джил проговорила спокойно и уверенно: – Бен не станет возражать, вы же знаете. Если мы обе дадим ему понять, что мы не против.

Розмари не знала, что ответить, они обе молчали. До ушей Розмари доносилось жужжание разговоров, не доходивших до ее сознания. Наконец она заговорила:

– Я не могу этого сделать. И не знаю, где он. Мы поссорились.

– Он ушел сам?

Не желая вдаваться в подробности последнего свидания с Беном, Розмари ответила:

– Что-то в этом роде. Не уверена. Но это случилось две недели назад.

– Он вернется. – Джил встала и посмотрела на часы. С ее недокуренной сигареты упал пепел. Она взглянула на Розмари сверху вниз. – У него остался ваш ключ? – Розмари не ответила, и Джил продолжала: – Он всегда возвращается. Ждет, пока перекипишь, а потом возвращается. – Она засмеялась. – Подумайте о том, что я сказала. Мы с сыном уже хотели бы с ним повидаться.

– И вам все равно, что он так себя ведет? – в ужасе прошептала Розмари.

Девушка пожала плечами.

– Бен такой, какой есть. Всегда был таким. Любит всех оделять. Я имею в виду – счастьем. Он думает, что оказывает нам всем честь. Я к этому уже привыкла. У вас есть мой телефон? – Джил наконец-то потушила сигарету и стала рыться в заднем кармане джинсов. Достала огрызок карандаша, потом нацарапала что-то на салфетке и подвинула ее к Розмари. – Если вы встретитесь с ним раньше, передайте, что я вам сказала. Спасибо, что не отказались поговорить. Позвоните мне. – И она исчезла, смешавшись с людьми, держа в руке роль, заталкивая пачку сигарет в задний карман джинсов, смеясь и жестикулируя.

Розмари осталась сидеть на месте, чувствуя себя более старой и буржуазной, чем когда-либо в жизни. Почему, Господи, почему, Бен Моррисон связался с ней, Розмари Дауни, настолько далекой от привычного ему мира? Что он в ней нашел? И почему она не видела в нем того, что было очевидно для всех остальных?

Она провела передачу, потом они вместе с режиссером, покинув студию, пересекли улицу и завернули в соседний отель выпить джина с тоником. В середине беседы она извинилась и вышла позвонить Майклу.

– Ты не мог бы вытащить меня из этой программы?

– Только в том случае, если ты сменишь импресарио, – твердо ответил тот.

Розмари вздохнула.

– У меня эмоциональный шок, – невнятно пробормотала она.

– Извини, не расслышал.

– Неважно, все в порядке.

Через несколько недель ей предстояло вести телевизионную программу, о которой Бен отзывался с пренебрежением. «Еще более бесцветно, чем обычно», – заявил бы он. Но платили неплохо, и приближалось Рождество, ее любимый праздник. Пора было посылать приглашения. При мысли об этом у нее защемило сердце.

Накануне того дня, когда должна была вернуться Джоанна, они обедали с Фрэнсис, и Розмари рассказала о встрече с Джил. Фрэнсис смеялась.

– Не так уж все это и смешно. – Розмари вдруг обидела бесчувственность подруги.

– Ужасно хотелось бы посмотреть на твое лицо. Это ханжеское выражение, которое вдруг появляется в красивых серых глазах, поджатые губы и слегка трясущаяся голова. Вылитая Бетти.

Розмари пришла в ужас.

– Я действительно похожа на маму?

– Временами. – Фрэнсис опять рассмеялась. – Не пугайся так. В Элле очень много от тебя, но в этом милом чудовище нет и тени ханжества.

– Ты ничего подобного не говорила, когда у меня жила.

– Исключительно из любви к тебе, дорогая. – Фрэнсис коснулась руки подруги. – Господи, я же шучу. Ты в последнее время слишком чувствительна.

– Извини. Этот эпизод с Джил меня доконал. Я вдруг поняла, в какое положение меня ставит Бен. Прямо как младшая жена.

Она поморщилась, а Фрэнсис снова засмеялась.

– Все прошло, так что забудь об этом. Все прошло. Или ты согласилась с ней делиться?

– Ты что, с ума сошла?

– Я тебя просто дразню. На что она похожа?

– Худая и очень длинная.

– Отвратительно.

– А под ногтями грязь.

– Ты всегда замечаешь в людях «приятные» черты.

Фрэнсис довезла ее до дома, но не зашла.

Войдя в пустой дом, Розмари почувствовала запах воска, оставшийся после генеральной уборки, устроенной вернувшейся к своим обязанностям Пат.

– Хорошо, когда дома только вы, – пробурчала она. – Когда тут пусто, я хоть могу содержать все в порядке.

Розмари не могла понять, какое удовольствие можно получать, ежедневно вычищая чистый дом, но согласно кивнула и улыбнулась.

Потом настало воскресенье. Розмари для практики пообедала с матерью. Бетти спросила, не было ли у нее вестей «от этого приятного американца среднего возраста».

– Да, он как-то раз звонил, – ответила Розмари.

– Мне он понравился, – сказала мать, и по ее тону стало понятно, что остальных знакомых дочери она не одобряет.

– Для тебя немного молод, – пошутила Розмари.

– Не говори глупостей, – отозвалась мать. – Ты прекрасно понимаешь, о чем я хочу сказать. Ни за что на свете не потерпела бы мужчину в своем доме. Тебе нужен человек, который смог бы о тебе позаботиться. Ты уже немолода, и давно пора прекратить сосуществование с предосудительными особами. – Она презрительно потянула носом.

– Если ты имеешь в виду Джоанну, – сказала Розмари, – то мне нравится, что она у меня живет. И к тому же, – она долила в бокал матери белого вина, не обращая внимания на слабые протестующие жесты, – они с Эллой подыскивают квартиру – у них стало получше с деньгами.

– На время. Интересно, что о вас думают соседи? – Ее голос задрожал от поддельного ужаса.

– Наверное, они думают: «Три женщины живут вместе, – конечно, они только и делают, что трахаются».

– Пожалуйста, не употребляй этого слова.

Розмари рассмеялась и поцеловала мать в щеку.

Она удивилась, что Бетти отказалась остаться в Уимблдоне на ночь.

– Я неважно себя чувствую, – заявила она. – Похоже, придется завтрашний день провести в постели.

Розмари забеспокоилась.

– Позвони, если тебе что-нибудь понадобится. Я оплатила отопление. Оставляй на всю ночь, не мерзни.

– Я не могу себе этого позволить, слишком дорого, – неохотно пробурчала Бетти.

– Ладно мама, я оплачу следующий счет, и не смей спорить.

Она поцеловала ее в щеку и довезла до дома. Бетти сильно сдала за последнее время, стала выглядеть чуть ли не старше своего возраста. В начале января ей должно было исполниться восемьдесят. Круглая дата. «Отведу ее в «Каприс», – говорила она Элле еще несколько месяцев назад. – Не могу себе представить этого празднования дома, а «Каприс» ей нравится».

Вернувшись домой, Розмари бросилась к автоответчику – от Бена ничего не было. Каждый раз она надеялась услышать его голос, у нее замирало сердце, и она гадала, виделся ли он с Джил или хотя бы звонил ли ей. Спустился темный вечер, ноябрьский туман покрыл длинные тени деревьев. Розмари переоделась в спортивный костюм, сняла косметику и открыла бутылку вина, чтобы скоротать одинокий вечер. Она разожгла огонь в камине и сидела в тишине, вспоминая события заканчивающегося года… На следующей неделе предстояло купить новую одежду для телевизионных шоу, которые так не нравились Бену. Что ж, по крайней мере, ей не придется выслушивать его язвительных замечаний по поводу ее работы. Но почему-то это служило довольно слабым утешением. Она слишком хорошо помнила запах его тела, а ее собственное никак не хотело забыть мучительных и радостных ощущений. Она продолжала желать его, хотя сама этого стыдилась.

В семь часов зазвенел дверной колокольчик. Розмари нахмурилась, подумав, что это Джоанна забыла ключи, и прошла через переднюю, захватив с собой бокал с вином. Она открыла дверь, впустив холод и осенний туман, ощущая спиной тепло и безопасность собственного дома. Перед ней стоял Бен. Сумка висела через плечо, из кармана джинсовой куртки торчал кончик зубной щетки. Когда он наконец заговорил, вместе с его дыханием вырвался морозный воздух.

– Привет, Рози.

Она шагнула назад, молча пропустив его в дверь. Он обнял ее за плечи, и она прижалась к нему, все так же молча, чувствуя холод от его куртки. Мешала висевшая через плечо сумка, а зубная щетка царапала ей лицо. Так они стояли несколько мгновений.

– Я рада, что ты вернулся, – прошептала она. Он взял ее за руку и увел в гостиную.

27

Они уже очень давно не проводили вечер наедине друг с другом. Она жалела, что не приготовилась заранее – не оделась и не подкрасилась. Трудно изменить старой привычке.

Бен сидел на диване, подальше от огня, расстегнув, но не сняв куртку, сумка валялась на полу у ног. Он улыбался, глядя на нее снизу вверх. Она стояла перед ним с бокалом в руке, все еще ощущая его объятие.

– Хочешь выпить? – Ничего, кроме банальностей, не приходило ей в голову. Все так долго разыгрываемые в уме диалоги тут же испарились, как только она увидела его. Он сидел, раскинувшись на ситцевом покрывале, спиной к окну, на котором еще не были опущены шторы.

– Что ты пьешь, Рози?

– Вино. Есть открытое. Еще есть виски.

Он кивнул, и она прошла через кухню, чтобы налить ему виски. Колени у нее дрожали.

«Пусть все станет хорошо, – думала она, – Господи, пусть как-нибудь все обойдется, помоги мне найти нужные слова, пусть на этот раз он будет мной доволен». Она принесла ему виски и решила подбросить дров в камин. Бен опустил шторы и теперь снова сидел на диване, наблюдая, как она дрожащими руками управляется с кочергой. А она, молясь про себя, все не находила слов.

Он сам нарушил молчание.

– Ты не хочешь подойти, чтобы я мог тебя поцеловать?

И она подошла. Без промедления. Он посадил ее на колени и стал целовать, одной рукой крепко придерживая ее затылок, а другой – сжимая стакан с виски.

– Сядь рядом, – попросил он, и, когда она это сделала, он крепко прижал к груди ее голову. Так они долго сидели, не произнося ни слова. Огонь в камине бросал на их лица слабые отблески. Она чувствовала, как бьется его сердце и ее собственное.

Через некоторое время Розмари произнесла:

– Мне надо выпрямиться – шея затекла.

Он отпустил ее.

– Ты, наверное, голоден? – спросила она, как спрашивают ребенка, вернувшегося домой из школы.

– А что у тебя есть? – В глазах Бена появилась улыбка.

– В воскресенье я ничего не готовила. Возила маму обедать. Могу сделать сандвич.

– Отлично.

Пока она на кухне нарезала хлеб, мазала его маслом и закладывала сыр и ветчину, как он любил, в гостиной заработал телевизор. Она боялась спросить его, где он был. Боялась упомянуть о Джил, но в конце концов, когда он принялся за еду, она сказала:

– Я случайно встретилась с Джил.

– Я знаю.

– Ты с ней виделся? – Ее охватило знакомое чувство ревности, но она весело улыбнулась Бену, сидевшему в противоположном углу гостиной. Желание прикоснуться к нему было настолько сильным, что она нарочно не подходила близко.

Он кивнул.

– Она рассказывала тебе?

Он рассмеялся.

– О том, что предлагала передавать меня друг другу как посылку?

– Да, это звучало примерно так.

– Я ей сказал, что тебе это вряд ли придется по вкусу. – Он встал. – Не возражаешь, если я все-таки сниму куртку?

Он разделся и бросил куртку на спинку дивана. Розмари хотела было убрать ее в прихожую, но она знала, как его всегда раздражала ее прирожденная любовь к порядку, и остановила себя.

– Да, вряд ли, – проговорила она, когда он снова сел за еду. – Я имею в виду, что мне это не может прийтись по вкусу. И я рада, что ты это понимаешь.

– Вот видишь, Рози, я не такой бесчувственный негодяй, каким ты меня выставляешь. – Он отнес тарелку на кухню и, вернувшись, возвышался над ней, казавшейся маленькой и испуганной в кресле рядом с телефоном. – Ты скучала по мне? – улыбнулся он.

– Иногда.

– Значит, ты меня не ненавидишь?

– Нет, – быстро ответила она, но в ее голосе звучало некоторое сомнение. Потом она добавила: – Хотя, кажется, следовало бы.

Он снова сходил на кухню и тут же вернулся с бутылкой виски, долил себе в стакан. Она продолжала сидеть неподвижно, едва дыша, стараясь не показать, как хочет его, как возбуждает ее его взгляд, в котором ясно читалось, что он видит ее насквозь, знает, какой властью над ней обладает. Он присел на корточки, взял из ее руки бокал с вином и выдохнул ей в волосы:

– Покажи… Покажи, что ты меня не ненавидишь. Я хочу тебя, Рози. Я всегда тебя хочу. – И он бросил ее на пол, сорвал одежду, включил настольную лампу, так что свет упал на ее обнаженное тело.

Тяжело дыша, чувствуя, как его возбуждает ее покорность, вспомнив, что было между ними в прошлый раз, она сделала попытку сжаться, откатиться в сторону. Но он был настойчив и нежен.

– Прямо здесь, Рози… Верь мне… Ты так красива, так хочешь меня… Правда, ты скучала по мне?

И, не дожидаясь ответа, он вошел в нее, и наконец раздался ее вскрик. Тогда он стянул покрывало с дивана на пол, они упали на него, и она снова отдалась ему, уже ни о чем не думая и не вспоминая.

Они не услышали, как открылась входная дверь, не услышали голоса Джоанны и как открылась дверь гостиной. Бен внезапно сел, оставив ее открытой пораженному взгляду девушки.

– О, Розмари! Простите, простите! – Дверь снова закрылась, Джоанна в ужасе убежала в кухню.

– О Боже! – Розмари села, пытаясь кое-как натянуть брюки.

– Надо же, а все вроде было лучше некуда, – захохотал Бен.

Он надел только джинсы, застегнул ремень и теперь снова сидел на диване, держа в руке стакан с виски. Угар страсти прошел, наступило тяжелое похмелье. Она не могла поднять глаз от стыда, а ее неудовлетворенное тело все еще сотрясала дрожь желания.

Она сидела одетая, закрыв лицо руками. Бена все происшедшее, казалось, только позабавило.

– Послушай, Рози, это твой дом, и ты можешь здесь трахаться с кем угодно и где угодно. А этой мужеподобной подружке твоей дочери следовало бы научиться не входить без стука.

Она взглянула на него.

– Ты не можешь представить себе, что я ощущаю, правда, Бен?

Он с тяжелым вздохом уставился в потолок.

– Неужели ты опять собираешься завести этот идиотский разговор?

– Эта мужеподобная подружка моей дочери, как ты выражаешься, живет здесь с моего согласия. Мне доставляет удовольствие ее общество. А от твоего – не так уж много, – резко ответила она, оскорбленная его пренебрежительным тоном.

– Может быть, ты можешь получить от нее еще больше удовольствия, – спокойно сказал Бен. – И тогда перестанешь ко мне цепляться. – Она ответила холодным взглядом. – Но есть все-таки одна вещь, которой ей недостает, не правда ли? – Он улыбнулся и продолжал: – Рози, я тебя знаю, – без члена тебе не обойтись. – Он был так уверен в себе, говорил таким мягким тоном, что у Розмари мелькнула мысль: «Он думает, что сможет заставить меня снова его захотеть».

Она наконец заговорила, тщательно взвешивая слова, чувствуя, как в душе у нее снова разливаются тоска и отвращение к себе, что ему с такой легкостью удавалось в ней вызывать.

– Бен Моррисон, мне никогда, никогда в жизни не приходилось иметь дело с такими мужчинами.

– Это удивительно. Ведь таких, как я, довольно много. И если я тебе надоел, найдутся еще. Мы оказываем услуги, а вы за них платите.

– Да, я плачу.

– Я знаю. – Он пожал плечами. – Это нормально.

Ее передернуло от отвращения, и она одним глотком допила вино. Ей хотелось, чтобы он поскорее ушел, хотелось извиниться перед Джоанной, оказаться в безопасном обществе женщин.

– Кажется, я действительно тебя ненавижу, – произнесла она наконец.

– Ты меня ненавидела с самого начала, с того самого момента, когда решила в меня влюбиться. Тебе надо, чтобы кто-то причинял тебе боль – от этого ты чувствуешь себя моложе.

– Больше всего в жизни я хотела бы никогда с тобой не встречаться, – прошептала она, обращаясь скорее к себе самой, чем к нему.

Он встал и надел куртку. Она не сделала ни малейшей попытки его остановить, чувствовала, что не в силах терепеть новые унижения.

Он взял сумку.

– Ты меня скоро забудешь. Я с самого начала говорил, что здесь, – он похлопал себя по груди, – у меня ничего нет. – Взгляд его стал холоден. – Не беспокойся, Розмари, наступит время, когда ты мне отомстишь, и это будет самый приятный момент в твоей жизни. Даже лучше, чем ходить в несчастненьких, что ты с таким упоением делаешь.

Розмари не удержалась от вопроса:

– Зачем все-таки я тебе понадобилась?

– Просто ты оказалась здесь, – ответил он. – И была готова к тому, чтобы тебя взяли, и это было здорово. Сначала ты ничего от меня не требовала. На тебе было написано: «Вот я, у меня никого нет, приходи и бери меня». Так я и сделал. Мне никогда и в голову не приходило предлагать тебе что-либо, кроме само собой разумеющегося. Ты же просто мечтала о постели. Разве нет?

Он приблизил к ней лицо, и она почувствовала запах виски и знакомого одеколона.

– А я и не знала, что у тебя есть что предложить, кроме «само собой разумеющегося», – ответила она, надеясь уязвить его побольнее.

Но он только рассмеялся.

– Ничего. Мне предложить нечего. – Он стоял к ней совсем близко. Это был, пожалуй, самый длинный серьезный разговор за все время их знакомства. – Я и не собираюсь ничего предлагать, – еще раз бросил он ей в лицо.

– Зато брать ты умеешь. – Это был не вопрос, а утверждение.

Лицо Бена вдруг приобрело такое выражение, словно ему смертельно наскучили этот разговор, эта игра. Он выпрямился, повесил сумку на плечо, слегка пригладил рукой волосы, и стало слышно легкое бурчание в желудке, переваривавшем сандвич, который она совсем недавно с такой любовью ему приготовила.

– Только у таких, как ты, – сказал он. – У тех, которые умеют только давать. Вот Элла не дает, а берет. Поэтому у нас так скоро все и кончилось. Мы с Эллой очень похожи, и тебе надо было бы взять у нее несколько уроков.

– Неправда! – с яростью вскричала она. – Моя дочь на тебя не похожа.

Он усмехнулся, открыл дверь, сказал с порога:

– Ты бы посмотрела на нее в действии. Не провожай меня, Рози. Я тебе позвоню.

Она услышала, как он сказал Джоанне «привет», потом дверь за ним закрылась.

В передней послышались мягкие шаги Джоанны.

– Розмари, как вы? Он ушел?

– Да, Джо, он ушел. И, боюсь, унес с собой слишком многое. – Она выключила настольную лампу и улыбнулась, глядя на взволнованное лицо девушки. – Извини, что все так вышло. Ты, наверное, сама удивляешься, как тебя занесло в такую странную семейку.

– Лишь бы с вами все было в порядке.

Розмари с сожалением вздохнула.

– Я сама не перестаю себе удивляться с тех пор, как связалась с Беном Моррисоном. Жаль, что ты не была со мной знакома до того, как он появился в моей жизни. Думаю, тогда я бы тебе понравилась. Во всяком случае самой себе я нравилась. – Она засмеялась.

Джоанна ответила:

– Вы мне нравитесь. И вы гораздо сильнее, чем думаете. Просто вы влюбились не в того человека. У меня тоже так было.

– Ты не имеешь в виду Эллу?

Розмари нахмурилась, но Джоанна ответила ей улыбкой.

– Нет. Элла слишком похожа на вас, чтобы быть жестокой. Только у вас нет ее приспособляемости.

– Или интуиции. Если судить по тому, как быстро она порвала с Беном, с этим у нее все в порядке. Она ведь пыталась меня предупредить.

Они замолчали и некоторое время смотрели на огонь в камине.

– Вам налить еще выпить? – спросила Джоанна.

Розмари протянула ей бокал.

– Да, пожалуйста. А ты? Завтра надо браться за работу, хотя с тем же успехом можно было бы просто все бросить. – Она чувствовала неимоверную усталость. – Я опять вела себя как дура, Джо. Все это останется между нами?

Джоанна нахмурилась.

– Я ничего не скрываю от Эллы.

– Тогда хоть на некоторое время. Сейчас мне не под силу будет выдержать ее выражения.

Они рассмеялись.

– Хорошо. – Джоанна направилась к двери. – Вы постепенно разлюбите его.

Розмари закрыла глаза.

– Господи, я надеюсь. Это было бы лучше, чем то, что сейчас со мной происходит. Как только он исчезает, я снова его хочу.

– Этот вид секса – все равно что наркомания. – Джоанна ушла.

Розмари проводила ее взглядом и погрузилась в собственные мысли. Неужели она снова примет Бена? Ведь он не вернул ключ, а она не попросила его об этом.

Все казалось таким незавершенным. Она ждала звонка. Началась новая работа. Розмари призналась Фрэнсис в том, что произошло: Джоанна, обнаружившая их на полу, ее нагота, бесконечный стыд.

– Значит, он просто тискал тебя на полу? – сказала Фрэнсис.

Розмари это не казалось смешным. Она стала чуждаться лучшей подруги, зная, что Фрэнсис не собирается поощрять ее одержимости Беном. Поэтому в разговорах с ней она даже не упоминала его имени. Она готовилась к Рождеству и занималась двумя работами. Она похудела и тщательно следила за собой, стараясь показаться в лучшем свете перед всем миром, который не подозревал о буре, происходившей в ее душе.

Потом, примерно за неделю до Рождества, она зашла в кафетерий телестудии и прямо перед собой увидела Бетси. Розмари отшатнулась и бросилась через коридор в свою гримерную. Костюмерша как раз вносила принадлежности для вечернего шоу.

– Джули, вы не могли бы принести мне кофе? Там ужасно длинная очередь, а мне еще нужно сделать несколько звонков.

– Конечно, мисс Дауни. Вам просто черный?

Розмари кивнула, и девушка вышла. С минуту она сидела в нерешительности. Потом набрала номер отдела кадров и попросила Майка Чарджера. Через некоторое время он подошел к телефону.

– Майк? Говорит Розмари Дауни. Можешь оказать мне любезность? Я только что видела в кафетерии старую приятельницу, но она меня не заметила. Мне хотелось бы узнать, в какой она программе.

– Разумеется, мисс Дауни. Сообщите имя и некоторые подробности.

– Она должна заниматься постановкой. Ее имя Бетси… – Розмари не сразу вспомнила. – Бетси Техеро.

Майк хмыкнул:

– Лучше продиктуйте.

Спустя пять минут Майк позвонил и сообщил, что Бетси занята в качестве помощника режиссера в новой комедии. Она должна была пробыть на студии по крайней мере еще два месяца.

Джули принесла кофе и оставила ее одну. Розмари набрала номер, который ей дал Майк, и вдруг услышала знакомый голос – большая удача.

– Мойра? Мойра Дайтон? Это ты? – Мойра ставила одну из ее первых работ на радио. Теперь она работала режиссером телевизионных программ. – Это Розмари Дауни. Как приятно снова тебя услышать.

– Розмари! Я уже давно собираюсь с тобой поговорить, но у нас тут вечно куча проблем. Новые программы и все такое. Как дела?

– Прекрасно.

Они продолжали обмен любезностями, пока Розмари была в силах это выдержать. Наконец она сказала:

– А Бетси сейчас у вас?

Мойра задумалась лишь на мгновение.

– Бетси? Да, конечно. Она сравнительно недавно начала работать на телевидении. Это твоя приятельница?

– Да, почти. У меня есть ее телефон, но нет адреса. Я знаю, что это совершенно против правил, но не могла бы ты мне его дать? Я хочу сделать сюрприз одному человеку, с которым она в дружбе, – приятный сюрприз, пойми меня правильно. – Розмари издала нервный смешок. – Буду очень признательна, если ты не станешь упоминать моего имени, а то вся затея пойдет насмарку. – Она говорила скороговоркой, боясь задуматься, чтобы не потерять храбрости, и одновременно недоумевая, что это на нее нашло.

Мойра сказала:

– Ничего сложного. Где твоя раздевалка? Я попрошу кого-нибудь разыскать ее адрес и передать тебе.

– Ты прелесть, – со вздохом облегчения отозвалась Розмари. – На тебя, как всегда, можно положиться.

Мойра рассмеялась.

– А вот мой продюсер так не считает. Надо бы встретиться в баре и выпить. Дай мне знать, когда у тебя будет свободное время.

– Хорошо. Желаю удачи с новой постановкой. И еще раз спасибо.

Когда она положила трубку, у нее дрожали руки. Она не совсем понимала, зачем ей понадобился адрес Бетси. Чтобы найти Бена? А что потом? Она не знала даже, хочет ли вернуть его, – до тех пор, пока вид Бетси снова не нарушил спокойствия, которое, как казалось, уже стало приходить к ней после последней встречи с Беном. Может быть, если он у Бетси, потребовать у него ключ? Но если он его отдаст? Тогда никакой надежды на примирение. Правда, в последний раз он не воспользовался ключом. Но все-таки он пришел, он хотел ее и, уходя, сказал, что позвонит. Казалось, что с того дня прошли годы, целая жизнь. И она знала, что если не решит этой задачи, то никогда не сможет снова стать самой собой, избавиться от этого наваждения, ежеминутного желания касаться его, чувствовать его рядом с собой. Или это и есть любовь? Но она давно уже не связывала это слово с Беном и их отношениями. Любовь не может подавлять. Или может? Наверно, она просто забыла? Ей казалось, что в юности она была другим человеком, и весь ее жизненный опыт не давал ответа на вопрос, что ей теперь делать.

Ее вызвали в студию. Она помогла разрешить возникший спор и вернулась в раздевалку. К двери был приколот конверт с адресом Бетси. Она открыла дорожный справочник – это место нетрудно найти. А что теперь? У нее не было никакого определенного плана, она просто хотела узнать, там ли Бен. Послать ему поздравительную открытку к Рождеству? «От любящей Розмари»? Нет, лучше просто – «от Рози». Может быть, это его заинтригует? Заставит набрать ее номер. «Боже мой, – подумала она, – неужели это никогда не кончится? Вся эта глупость». Сама себя ненавидя, она решительно сжала губы и пошла в гримерную. Смех, сплетни, легкая непритязательная болтовня девушек должны отвлечь от этого бессмысленного бреда. «Если бы ты только знала, дорогая моя, – всего несколько дней назад сказала ей Фрэнсис, – насколько ты стала лучше. Имей это в виду».

Она провела программу. Никаких срывов. В десять она начала прощаться.

– Вам понадобится машина? – спросил продюсер.

Прошли те времена, когда со студии увозили в роскошных лимузинах. Появилось много телевизионных компаний, меньше денег тратится на престижную мишуру. Телевидение стало совсем другим.

– Нет, Джордж, спасибо, – улыбнулась она. – Я сегодня на своей машине.

Она вывела с подземной стоянки седан, дала чаевые смотрителю и, не в силах думать ни о чем другом, поехала по направлению к Стоквеллу, положив на сиденье рядом с собой раскрытый дорожный справочник.

Она нашла улицу и многоквартирный дом. Квартира 12а была на первом этаже. В деревянном ящике под окном клонились мертвые герани, к застекленной двери вели несколько ступенек. Она развернула машину, остановилась на противоположной стороне улицы напротив дома, выключила мотор, погасила фары и стала ждать. Было почти одиннадцать – Джоанна, наверное, недоумевает, почему ее так долго нет. Может быть, она решит, что Розмари пригласили куда-нибудь на ужин.

Она ждала, не сводя глаз с квартиры Бетси, гадая, кто там внутри. Окна были освещены. Она представляла себе квартиру – маленькая, тесная. Может быть, Бетси делит ее еще с одной девушкой. Там ли Бен? Часто ли он здесь бывает?

Около полуночи подъехало такси, из которого вышли две девушки. Розмари всматривалась и, несмотря на скудно освещенную улицу, узнала Бетси. Она расплачивалась, а другая уже спускалась по ступенькам. Дверь открылась, изнутри квартиры послышался мужской голос. Бетси радостно взвизгнула, сбежала по ступенькам, дверь закрылась, снова на пустынной улице наступила тишина. Потом из соседнего дома послышалась музыка – громкая, джаз. Вдруг из-за облаков показалась луна, осветив улицу. Там, на другой стороне дороги, у дома Бетси, стояла машина Бена с заляпанными грязью номерами. Она смотрела на нее, вжавшись в сиденье, дрожа, желая, чтобы это была не его машина или чтобы он сейчас появился, крикнув «до свидания», и уехал отсюда, от Бетси, уехал в Уимблдон. «Мне нужна только ты, Рози, только ты».

Луна снова скрылась. Она вышла из своего седана, бросилась через дорогу к «метро». Она стояла у машины, трогала ее, даже сквозь закрытые дверцы ощущая запах Бена. Она всматривалась внутрь, ища какого-нибудь знака, что Бен все еще принадлежит ей… Она дрожала на холодном декабрьском ветру. На другой стороне улицы, в окне дома, сияла огнями рождественская елка. Но венка на дверях, как это принято, не было. Она вспомнила, как они с матерью однажды купили фуксию и повесили кашпо на террасу. Они лишь выпили кофе и налили воды в лейку, а когда вернулись на террасу, чтобы полить новый цветок, он уже исчез, и только хлопнула садовая калитка. Мать была в ярости…

Розмари совсем замерзла, но не смела отойти от машины, ей так хотелось, чтобы он почувствовал ее присутствие и появился на пороге. «Делай со мной что хочешь, Бен, мне теперь все равно. Я согласна делить тебя с кем угодно. Я здесь, неужели ты этого не чувствуешь?» Но никто не вышел из дома, дверь не открылась. Только музыка, фонари, холод и одиночество лондонского пригорода… Был час ночи. Музыку выключили, люди легли спать. Бен и Бетси, вероятно, занимались любовью за этой дверью. Теперь она стояла у перил, стараясь что-нибудь услышать, но внутри дома было тихо. Светилось только одно окно, скорее всего – кухня. Она так надеялась, что они просто едят, разговаривают. Что они не прикасаются друг к другу, что Бетси не извивается под тяжестью его тела, не стонет, как стонет она сама… А может быть, он говорит Бетси, что любит ее, может быть, они целуются, не могут отвести друг от друга глаз, полных страсти.

Она наклонилась через перила и коснулась руками гераней, без труда вырвала холодные мертвые цветы, бесшумно, настороженно ступая, разбросала их по ступенькам, под окнами.

Закрыв перепачканными землей руками лицо, Розмари с удивлением поняла, что плачет. Она побрела обратно к машине. Высокий каблук застрял в водосточной решетке, туфля соскользнула с ноги и там и осталась. Ей часто приходило в голову, какие удивительные эпизоды человеческой судьбы могут стоять за брошенной на улице обувью. Теперь вот здесь остался кусочек ее собственной истории: туфля, которую выбросит в мусорную кучу дворник или, может быть, подберет ребенок по дороге в школу или церковь. «Мам, смотри, что я нашел!» – «Немедленно выбрось. Мало ли кто ее носил».

Потом она вернулась к машине Бена. Какое послание, какой знак могла она ему оставить? «Бен, я была здесь. Я чувствовала тебя с ней, ваши, сплетенные воедино тела. Это я должна была быть на ее месте». И, в одних чулках сидя на корточках на грязной мостовой, Розмари проколола ему все шины. Так ведет себя неразумный подросток, которого недовольство жизнью толкает на злую шалость.

Было два часа. Она поехала домой. Онемевшая от холода, онемевшая от горя.

Джоанна на кухне говорила по телефону с Эллой. Когда появилась Розмари, она застыла с открытым ртом. На другом конце провода Элла испугалась:

– Что случилось, Джо? Почему ты молчишь?

Джоанна, провожая взглядом Розмари, которая плюхнулась на стул, ответила в трубку:

– Это твоя мама. Ничего страшного, но похоже, что она где-то упала… Розмари, это Элла. С вами ничего не случилось?

Розмари взяла трубку.

– Что случилось, ма?

– Ничего. Просто я сломала каблук и упала. Ничего особенного. – Она передала трубку Джоанне.

– Я во всем разберусь, – заговорила Джо. – Позвони мне завтра, ладно? Приеду на уик-энд. Я передам твоей маме, что ты сказала о Бене. – Она повесила трубку.

Розмари нахмурилась.

– О Бене? Что сказала Элла о Бене?

Джоанна включила чайник.

– Приготовлю чай. – Потом, немного погодя, объяснила: – Элла случайно встретила его в Глазго. Он там снимается. Кажется, для Би-би-си. Она вам завтра сама расскажет.

Розмари в изумлении уставилась на нее.

– Бен? В Глазго? Но я думала… – У нее прервался голос.

– Что? – спросила Джоанна.

Розмари замотала головой.

Джоанна, как вежливая девушка, не настаивала. Она приготовила чай, добавила в кружку меду, поставила перед Розмари и стала ждать.

– Нет, хватит, – произнесла наконец Розмари, потом улыбнулась смущенной Джоанне и повторила: – Хватит.

Завтра какой-то неизвестный мужчина или женщина выйдет из дома и попробует уехать на машине с четырьмя спущенными шинами, на чем свет стоит кляня негодяя-подростка. Она отправилась спать, сгорая со стыда и чувствуя себя полной дурой. Бен в Глазго. Элла его там видела. И кто-то другой ездил по Лондону на старом «метро» с заляпанными грязью номерами. Она надеялась, что в один прекрасный день сможет увидеть смешную сторону всей этой истории.

28

Будильник поднял ее в семь. Некоторое время она лежала, глядя в потолок. В спальне было холодно – она подумала, что надо переставить таймер в отопительной системе, чтобы она включалась в шесть. Пожалуй, скоро придется топить весь день, чтобы не замерзнуть. А через несколько месяцев ее ждет неприятное испытание – день рождения. Что может быть приятного, когда исполняется пятьдесят один? Она почувствовала, что радиатор за кроватью начинает нагреваться. На стуле лежала смятая одежда, которая была на ней вчера, туфлю она бросила в корзину для бумаг.

Розмари дотянулась до халата, встала, оделась, включила душ и стала ждать, пока нагреется вода. Почистила зубы, склонившись над раковиной, подняла глаза и увидела себя в зеркале. Остатки вчерашней косметики выглядели как гротескный грим. У нее был изможденный вид, и чувствовала она себя соответственно. Надо было идти к парикмахеру, встречаться с толпой новых участников программы, у которых еще горят глаза от проведенной в трехзвездночном отеле ночи.

Розмари приняла душ, оделась и накрасилась. Спустившись вниз, она застала в кухне Пат, которая окинула ее внимательным взглядом.

– Вам приготовить завтрак? – спросила Пат, берясь за чайник.

– Только чаю, Пат. Съем булочку или что-нибудь еще попозже.

– У вас усталый вид.

– Я очень поздно легла.

Розмари содрогнулась при воспоминании о прошлой ночи и взяла с кухонного стола почту. Из Глазго пришло письмо Джоанне от Эллы. Розмари улыбнулась при виде знакомых торопливых каракулей на конверте.

– Для меня только счета и всякая макулатура, – сказала она и поднесла чашку к губам.

Пат подошла к ней.

– Рождественское дерево смотрится прекрасно, – заметила она.

Розмари улыбнулась.

– Вы говорите это каждый год. Эти украшения у меня с тех времен, когда дети были совсем маленькими. Сама не знаю, почему я из года в год беру на себя все эти хлопоты.

– Если бы не мы, женщины, Рождество бы уже давно никто не справлял, – вздохнула Пат, снова принявшись за уборку.

Розмари опять вспомнила прошлую ночь, и ее замутило. Она позвонила Фрэнсис.

– Это я, – негромко произнесла она, боясь чутких ушей Пат.

– Привет, дорогая. Мы сегодня увидимся, или ты звонишь, чтобы отменить встречу?

– Нет-нет. Приходи в бар. К девяти я освобожусь.

– У тебя усталый голос.

– Фрэнни, мне кажется, ты была права, когда советовала мне обратиться к психиатру.

– А что случилось?

– Слишком стыдно рассказывать. Мне нужен целый день, чтобы набраться храбрости.

Фрэнсис засмеялась, потом спросила серьезным тоном:

– Бен опять появился?

– Нет.

– Звонил?

– Нет. Оказывается, он в Глазго. Элла его видела. Больше я о нем ничего не знаю.

Перед тем, как ехать к парикмахеру, Розмари позвонила психотерапевту и попросила записать ее на прием, но оказалось, что теперь это возможно только после праздников.

– Или у вас что-то неотложное? – безразлично спросила секретарша.

– Нет, – ответила Розмари, на мгновение заколебавшись. – Четвертое января меня устроит.

В ней сейчас не было никаких чувств, кроме стыда. По дороге к Мартину она непрерывно думала о спущенных шинах и выдернутых цветах. Она все еще ощущала землю под ногтями и вспоминала, как отскребала руки перед тем, как лечь спать.

– О Боже! – произнесла она вслух и вдруг резко свернула к киоску на две желтых полосы.

– Здесь нельзя ставить машину. – Дорожный полицейский возник ниоткуда, излучая доброжелательность, подкрепленную авторитетом.

– Только на минутку, – попросила Розмари. – Мне надо купить сигарет.

– Простите, мадам, но если каждый будет так поступать, то что нас ждет? Представляете себе? Проезжайте, пока я не достал свою маленькую книжечку.

– Вот черт, – выругалась она, села в машину и уже в который раз спросила себя, почему ее не узнают на улице, когда это могло бы оказаться полезным.

Потом она снова остановилась у газетного киоска, не в силах бороться с желанием закурить, хотя знала, что на голодный желудок ее затошнит. Она стояла в очереди. От двух стариков сзади исходил запах мокрых сухарей, неистребимый в одежде, которая никогда не видела химчистки.

– Пожалуйста, двадцать «Силк Кат».

Ее окружали неулыбчивые лондонские лица. Хмурые люди без всякого воодушевления, лишь с беспокойством, ожидали Рождества. Правда, праздник сулил короткий перерыв в работе, но одних ожидала малоприятная встреча с дальними родственниками, других – одиночество.

– О, извините, я забыла. И спички, – добавила Розмари и улыбнулась, но на ее улыбку киоскер ответил только вздохом и отвел в сторону глаза.

Она вернулась к машине, закурила, дрожа от нетерпения, и поехала к парикмахеру.

– Извините, Мартин, я опоздала.

– Сейчас все опаздывают, ничего страшного. Рождество есть Рождество. Его надо пережить.

Она подумала, есть ли хоть один человек, которому этот праздник действительно доставляет удовольствие. Кроме детей и верующих. И позавидовала их вере и радостному нетерпению.

Во время ленча перед репетицией Розмари пошла в бар съесть сандвич. Кафетерий она обошла стороной, потому что боялась встретиться с Бетси. Вдруг каким-то немыслимым образом о ее посещении Стоквелла стало известно? «Ты стала совершенной психопаткой, – выругала она себя. – О чем Бетси меньше всего думает, так это о Розмари Дауни». В баре яблоку негде было упасть. Джордж, ее продюсер, полный энтузиазма молодой человек, новичок на телевидении, заказал для нее шерри.

– У вас усталый вид, – сказал он.

Розмари засмеялась.

– Я сегодня с утра только это и слышу. Не беспокойтесь, я еще не гримировалась.

Они болтали о программе, потому что других общих тем у них не было. Розмари уже начала уставать от своей работы и сомневалась, что программа выдержит больше двух серий. Но об этом можно было судить только по результатам рейтинга. А Джордж был непоколебим в своем восхищении и программой, и Розмари. Ей было жаль его огорчать, поэтому она только слушала. Неужели он думает, что подобный старт приведет его на вершины кинематографа?

Он ушел поговорить по телефону с помощником. Возникли непредвиденные обстоятельства: один из участников передачи не явился – то ли опаздывает, то ли простудился и остался дома. Розмари купила сандвич с ветчиной, ветчину съела, а хлеб оставила.

– Привет, Розмари! Не возражаешь, если я к тебе сяду? У нее сердце замерло от ужаса – она сразу же подумала о Бетси и квартирке в Стоквелле, но когда она обернулась, то увидела, что за ее спиной стоит Энн. Энн, которая была занята в ее прошлогодней передаче. Энн, у которой был роман с Дереком. Она стояла со стаканом пива в одной руке и пластмассовым пакетом – в другой и сияла от удовольствия при виде Розмари, которую считала своей приятельницей.

Розмари встала.

– Энн, ужасно рада тебя видеть!

Они поцеловались, прижавшись щекой к щеке и чмокнув губами воздух.

– Садись. Рассказывай, что у тебя происходит. Мы так давно не виделись. – Энн села, а Розмари помахала рукой бармену. – Выпьешь вина?

Энн кивнула.

– Чудесно. Я даже не сразу поняла, что это ты. Ты ведь почти никогда не заглядываешь в бар.

– Да-а, – протянула Розмари. – Обычно я веду себя примерно. – Перед ними поставили два бокала вина, Розмари предложила Энн сигарету. – Не помню, ты куришь?

Энн покачала головой.

– Нет. И не знала, что ты куришь.

– Действительно, я что-то пошла вразнос, – засмеялась Розмари, чувствуя, что ее веселью недостает искренности. Она коснулась руки Энн. – Боюсь спрашивать, но ты видишься с Дереком?

По смущенному виду Энн Розмари поняла, что больше вопросов задавать не следует. Стало быть, этот негодяй Дерек не смог сделаться однолюбом и вернулся к единственному в мире жалкому существу, которое ничего от него не требовало. Ей хотелось сказать: «Господи, но зачем ты приняла его? Зачем после всех этих лет лжи и фальшивых обещаний, после непрерывных унижений и разочарований ты его приняла?»

Но они говорили о другом. За эти полчаса Розмари проявила к Энн больше интереса, чем за все предыдущие десять лет, и наконец почувствовала, что все в ней поняла. Эта женщина, которую никто в грош не ставил, которую когда-то бросали и презирали, сейчас пившая вино и со смехом сплетничавшая об общих знакомых, была прообразом самой Розмари. Такой могла бы стать Розмари лет десять спустя. Энн цеплялась за что-то, что, быть может, давало пищу ее чувствам раз или два в неделю (в лучшем случае). А может быть, теперь она даже и не испытывала горечи, может быть, этот мелкий, потрепанный тиран давно уже убедил ее в том, что она должна быть счастлива, если ей достаются хотя бы эти жалкие крохи.

Прощаясь, Энн с Розмари снова расцеловались и обменялись обещаниями встречаться и перезваниваться, обещаниями, которые никогда не будут выполнены.

Розмари пошла в раздевалку, а потом в студию с ощущением поражения и одновременно обретенной силы. Поражения – потому что она отождествляла себя с Энн, видела, к чему ведет путь, на который ступила. Она узнала выражение в глазах Энн – такое же выражение было и у нее самой, – видела в ней собственную слабость. И от этого в ней росла сила – та самая сила, которую она так давно потеряла. Ее переполняло желание встряхнуть эту молодую женщину и сказать: «Брось его. Брось этого жестокого человека. Пойми наконец: то, на что ты надеешься, – пустые мечты».

Но она только мило болтала и улыбалась, а потом они расстались. Завтра она начнет поиски того, что еще осталось в ней от прежней Розмари Дауни.

Фрэнсис уже сидела в баре, когда Розмари закончила программу и ушла, из вежливости задержавшись в студии минут на десять. С этого дня наступали рождественские каникулы.

– Может, прокатимся куда-нибудь вдвоем? – спросила Фрэнсис. Она взяла со стойки две чашки кофе, они нашли свободный диван и сели.

– Я не могу оставить маму одну. Вообще-то я надеялась, что ее пригласит Джонатан, но она наотрез отказалась ехать в Бирмингем. Ей плохо приходится в последнее время. Мама так привыкла жаловаться на здоровье, что, когда оно действительно пошатнулось, это застало ее врасплох.

– А что говорит врач?

– Что ей надо отдохнуть. Где-нибудь на юге.

Фрэнсис засмеялась.

– И это он советует человеку, который почти не выходит из дома.

– Вот именно.

Потом Фрэнсис вопросительно посмотрела на Розмари.

– Ну так что же?

– О чем ты?

– Не притворяйся. Во что еще ты влипла?

Она все рассказала Фрэнсис и снова сгорала от стыда. Сначала Розмари с трудом подбирала слова, но потом стала говорить взахлеб в стремлении как можно скорее добраться до конца. Когда она закончила, Фрэнсис только рассмеялась.

– Что тут смешного, черт возьми? Я чувствую себя так, словно сошла с ума.

– И ты никогда раньше не делала ничего подобного? – спросила Фрэнсис.

– Господи, конечно же, нет. Я бы тебе рассказала. Сколько лет мы с тобой знакомы!

– А в ранней юности?

– Нет. Никогда. – Розмари с удивлением взглянула на подругу. – Мне кажется, что на тебя это не произвело особого впечатления. А я думала, ты тут же отвезешь меня домой и уложишь в постель.

Фрэнсис разразилась таким смехом, что на нее стали оборачиваться.

– Радость моя, ты путаешь меня с твоей матушкой. А вот я как-то раз исцарапала машину одного человека, который в это время трахался с моей подружкой. И имя оставила, чтобы месть выглядела более полной.

Розмари искренне поразилась.

– Сколько тебе было? – прошептала она.

– Семнадцать, – заговорщицки подмигнула Фрэнсис. – А ему – двадцать пять. Женатый мужчина и перепробовал весь наш шестой класс.

Розмари задумчиво сказала:

– Ты что, хочешь, чтобы я радовалась тому, что случилось?

– А тебе действительно надо радоваться. Это первое проявление жизни за последнее время.

Они съели по порции спагетти в ночном баре и разъехались по домам.

– Жди меня в сочельник, – дрожа от холода, крикнула Фрэнсис, которая никак не могла найти ключи от машины.

Розмари помахала ей рукой и поехала домой. Джоанна еще не спала, она смотрела телевизор в гостиной. Розмари заглянула к ней.

– Привет, Джо. Кто-нибудь звонил?

– Три раза. Один раз – Элла, а два – ничего не было слышно.

Джоанна выключила телевизор и вслед за Розмари направилась на кухню.

– Теперь вы выглядите гораздо лучше, – улыбнулась она. – Вы, наверное, рады, что можно отдохнуть.

– Я вдруг поняла, что с нетерпением жду Рождества.

Джо села за стол и некоторое время наблюдала, как Розмари бесцельно слоняется по кухне.

– Что говорит Элла? – спросила Розмари.

Джо ответила:

– Передает привет. Она позвонит в первый день Рождества. Я завтра к ней еду, хорошо?

– Конечно.

Наконец поздравления были разосланы, подарки упакованы и перевязаны ленточками, свечи на рождественском дереве укреплены, а букеты остролиста поставлены в вазы – словом, все было готово к Рождеству. В сочельник Розмари привезла мать в Уимблдон, следом приехала Фрэнсис.

Праздник получился мирным, тихим и успокаивал душу.

– Как раз то, что мне было так нужно, – вздохнула Фрэнсис уже ночью. – Год выдался просто кошмарный.

В первый день Рождества, когда Розмари собиралась на вечер к Фрэнсис, из Лос-Анджелеса позвонил Том.

– Я не упел вовремя пожелать счастливого Рождества.

– Но у нас Рождество еще не кончилось, – засмеялась она в ответ. – Мы празднуем по меньшей мере две недели. Я сейчас как раз собираюсь в гости к Фрэнсис.

– Передай ей привет. И скажи, что я надеюсь увидеться с ней весной.

– Ты собираешься приехать?

– Обязательно приеду. В конце февраля.

– Устрой так, чтобы быть здесь первого марта – на мой день рождения.

– Обещаю.

В канун Нового года – самый нелюбимый праздник в году для Розмари (если это вообще можно назвать праздником, не раз говорила она Фрэнсис) – у нее собрались гости. В первый раз за все время со своего дня рождения она принимала в доме столько народу – человек десять. Обед она приготовила сама, а Фрэнсис взяла на себя труд смешивать мартини.

– Розмари, детка, как ты думаешь, можно завтра уже снять все эти украшения? У них такой вид, будто они вот-вот расползутся от сырости, – сказала Фрэнсис, в десятый раз подняв с пола открытку.

– Клей размягчается от тепла, – машинально ответила Розмари. – Господи, я действительно совсем как мама. Я это говорю каждый год.

В двенадцать, как всегда, все стали целоваться и обмениваться банальностями, вроде: «Ну, хуже, чем этот, быть не может». Или: «Попомните мои слова, будет еще хуже». А телевидение, как обычно, возвестило наступление Нового года плохонькой развлекательной программой.

Потом все кончилось – к часу из гостей осталась одна Фрэнсис. Они загрузили посудомоечную машину, заварили чай, выставили на стол бутылки и, зевая, сели перед умиравшим янтарным пламенем камина. От каждого движения с рождественского дерева осыпались иголки, а с остролиста, стоявшего на каминной полке, то и дело падали на пол сморщенные красные ягоды.

– Слава Богу, проехали. – Фрэнсис отказалась от чая и пила бренди.

– По-моему, тебе надо остаться, – предложила Розмари. – Лучше не садиться за руль, ты слишком пьяна.

– Спасибо, радость моя. – Она взглянула на Розмари, потом снова стала смотреть на огонь. Лицо у нее пылало от огня и слишком большого количества съеденного и выпитого.

– Тебе стало лучше? – спросила Фрэнсис через некоторое время. Она сидела вытянув ноги и вертела в пальцах рюмку с бренди. От туфель она избавилась уже давно.

– Лучше? – переспросила Розмари, подняв глаза.

– У тебя это прошло? Я не говорю, что без следа, но все-таки прошло?

Розмари на минуту задумалась, потом ответила:

– Мне стало спокойнее. Но хорошо бы он не появлялся. Я думаю, что не смогла бы сейчас не принять его.

Второго января позвонила Элла.

– Ма, прими мои запоздалые поздравления с Новым годом. Здесь сплошные празднества. Джо завтра выезжает к тебе.

– С Новым годом, дорогая. Много приглашений?

Элла страдальчески промычала:

– Не напоминай мне об этом. Устала до чертиков. Послушай, ма, как ты? – Голос у нее был серьезным. – Я имею в виду насчет Бена?

– О чем ты? Ты опять его видела?

– Просто… Ох, черт, Джоанна считает, что не надо говорить, но я тебя лучше знаю, и мне кажется, что надо.

Спокойствие, которое царило в душе Розмари последние несколько недель, стало ее покидать. Она села и приложила трубку к другому уху. – Конечно, скажи, – попросила она, чувствуя, что голос не выдает ее волнения.

– Там был несчастный случай. В Новый год. Он сейчас уже в Лондоне, в больнице. Это глазная больница в Ист-Энде.

– Что случилось? Какой несчастный случай? И как ты узнала? – Мысли вихрем проносились у нее в голове.

– У него что-то с глазом. Они снимали в павильоне для Би-би-си, и его задело взрывом. Возможно, он потеряет глаз. Я подумала, что надо тебе сказать. Эдакое библейское возмездие – око за око и все такое.

– Элла, это не смешно!

– Извини, ма, я пошутила. Джо меня уже ущипнула.

Розмари снова спросила:

– Откуда тебе это стало известно?

– Он пригласил одну из наших девушек на рождественское шоу, и она мне сказала, потому что знала, что мы знакомы.

– Понятно.

Потом трубку взяла Джоанна.

– Розмари, если хотите, подождите, пока я вернусь. Я съезжу с вами в больницу.

Розмари улыбнулась: какая чуткая девочка. Потом ответила:

– Джоанна, ты очень хорошо меня знаешь.

– Я должна его видеть, – сказала она Фрэнсис.

– Нет, нет, не делай этого, дорогая. Я позвоню в больницу. Прошу тебя, не езди.

Но на следующее утро, в тот день, когда должна была приехать Джоанна, в восемь утра Бен позвонил сам.

– Рози?

У нее екнуло сердце. Щетка, которой она причесывалась и которую все еще держала в руке, стала выбивать барабанную дробь по краю туалетного столика. Она пересела на постель и крепко прижала к уху телефонную трубку.

– Рози? – повторил Бен. Голос у него был совершенно спокойным.

– Здравствуй, Бен. А я думала, ты в больнице.

– Я и есть в больнице. У нас телефон на колесиках. Мне просто захотелось с тобой поговорить. Как ты узнала, что я здесь?

– Слухом земля полнится.

– Ясно. – Наступила пауза. Он молчал, а Розмари не знала, что сказать, удивленная и огорченная властью, которую все еще имел над ней его голос.

– Ты не подумывала о том, чтобы меня навестить? – вдруг спросил Бен.

– А ты этого хочешь?

– Если бы не хотел, я бы не позвонил.

– Тебя собираются оперировать?

– Да, сегодня утром.

– Мне так жаль, Бен. – Ее сочувствие было совершенно искренним.

– А, ерунда. Все равно мне всегда лучше удавались характерные роли, – весело ответил Бен. – Карьера Питера Фолка от этого не пострадала.

Она молчала, не находя слов.

Бен снова заговорил:

– Так ты приедешь сегодня?

– Хорошо. Когда?

– Я не знаю. Примерно в половине восьмого. Идет? В половине восьмого. Найдешь меня по повязке. Ох нет, вряд ли. Здесь же глазная больница.

– Счастливо.

– Скоро увидимся, Розмари. Это будет грандиозно. – Наступила мертвая тишина – по-видимому, у него кончились монеты.

Ей пришлось некоторое время посидеть, чтобы успокоилось сердце. Но сердцебиение было вызвано расшалившимися нервами, а не радостью будущей встречи. И все же она целый день была не в своей тарелке. Она гадала, какие чувства будет испытывать, когда увидится с ним, и жалела, что ее Бен уже не будет красивым… Ее Бен? Неужели она все еще так чувствует?

Джоанна вернулась около пяти и сразу же заявила:

– Я поеду с вами.

– В этом нет никакой необходимости.

– Я не буду подниматься в палату, просто подвезу вас.

Джоанна только недавно получила права. Розмари заколебалась.

– Ладно, поехали, – наконец согласилась она, – но поведу я.

Перемерив шесть нарядов, Розмари остановилась на брючном костюме, который купила на предрождественской распродаже и еще ни разу не надевала. Потом она перерыла все ящики и полки в обеих ванных в поисках транквилизатора, но ничего не нашла.

– Что вы ищете? – поинтересовалась Джоанна.

– Валиум. – Розмари скорчила гримасу, выражавшую насмешку над собственной глупостью и страхом.

Но Джоанна озабоченно предложила:

– Может, вам лучше не ездить?

– Я бы себе этого никогда не простила. Он меня просил, и мне не хочется, чтобы он почувствовал себя брошенным.

Джоанна презрительно фыркнула. У Розмари удивленно поднялись брови, потому что девушка никогда не позволяла себе ни малейшего выражения неодобрения.

Они сели в машину и поехали в восточную часть Лондона, остановившись по дороге, чтобы купить цветов.

Джо расположилась в чайном баре напротив больницы и принялась за нечитаные воскресные газеты. Розмари узнала номер палаты. Она глубоко вздохнула и стала подниматься на третий этаж, чтобы увидеть Бена.

29

– Я даже не знаю, с чего начать, – говорила она Фрэнсис несколько часов спустя. – Просто слов нет описать то, что я чувствовала.

Эта сцена врезалась в ее память на всю жизнь. Сначала – унижение, уязвленная гордость, растерянность. А потом… Возможно, позже она сможет рассказывать ее на вечеринке как забавную историю.

– У меня однажды было что-то в этом роде, – сказала Фрэнсис. – Не совсем так, но тоже унизительно – дальше некуда. Я танцевала с одним парнем, в которого здорово втюрилась. И он в меня тоже, если верить его словам. Он говорил, что собирается оставить жену и детей и жениться на мне, чтобы я была порядочной женщиной. Помни, мне тогда было двадцать лет – совсем еще дурочка. Как бы там ни было, мы танцевали так тесно прижавшись, что потели от собственного жара, а он шептал мне всякие слова вроде: «Я никогда тебя не покину, кроме тебя, мне никто не нужен» – и тому подобное. Ну, ты представляешь себе эти разговоры. Потом он протягивает мне стакан с виски. Мне, конечно, сразу же следовало понять, что это за человек, раз он танцует, держа в руке стакан. Но, вообще-то, он был из Глазго, и по тем временам это казалось нормальным. Ну вот, сует он мне в руку стакан и говорит: «Подержи-ка. Я на минутку». И уходит. А я остаюсь среди совершенно незнакомых людей – там были его друзья – с этим стаканом.

– И что же? – спросила Розмари.

– Он не вернулся, и я никогда его больше не видела. Вернее, мы встретились пять лет спустя, и я сказала: «А виски я выпила». Он уже давно все забыл и подумал, что я чокнутая.

– Так куда же он делся?

– Ну, а ты как думаешь? К жене и детям, разумеется. «О, Хамиш у нас домашний голубок», – сказал мне один из его приятелей. – Фрэнсис засмеялась.

Но Розмари переступала порог палаты в полном неведении. Это было огромное помещение с резким светом, в котором стоял гул от голосов посетителей и стука каблуков мелькавших тут и там сиделок. Она остановила улыбающуюся медсестру-малайку, которая спешила к двери со скромно прикрытым судном в руках.

– Простите, сестра, не могли бы вы мне сказать, где лежит мистер Моррисон?

Медсестра сперва слегка нахмурилась, а потом улыбнулась приветливо. Розмари сразу поняла, в чем дело, – ее узнали.

– Вы Розмари Дауни, правда? Как приятно с вами познакомиться. Я ваша большая поклонница.

– Благодарю вас.

– Бен вон там, в дальнем углу, – сказала девушка и указала на отгороженное стеклянной перегородкой пространство в конце палаты. – Он уже давно очнулся, но мы его пока не переводим в общую палату. Там лучше.

Она засмеялась и двинулась дальше, и Розмари проводила ее взглядом. Под накрахмаленной униформой соблазнительно покачивались округлые бедра. Розмари пошла через палату, со всех сторон на нее смотрели посетители – они были рады неожиданному развлечению и пялились на ее знаменитое на всю страну лицо. У Розмари запылали щеки и онемели руки. Она приближалась к Бену, не отрывая взгляда от носков собственных туфель.

Дверь в маленькое послеоперационное отделение с одной кроватью была открыта. Она вошла. Бен полусидел на кровати в окружении множества подушек, его руки покоились на голубом одеяле, цвет которого диссонировал с зелеными полосками на незнакомой пижаме. У кровати сидела Бетси Техеро и держала его за руку. С другой стороны Джил Спенсер ставила цветы в вазы, стоявшие на тумбочке. В ногах кровати неловко переминалась с ноги на ногу девушка, которую Розмари никогда не видела, на нее время от времени налетала сиделка, сновавшая туда-сюда с температурными листками, пилюлями и микстурами.

Бен поднял глаза и увидел ее.

– Рози! – воскликнул он и улыбнулся. – Ты пришла.

– Да, – деревянным голосом ответила она и буквально приросла к месту слева от странной рыжеволосой девушки.

Бетси сказала: «Привет, Розмари», – и снова продолжила тихий разговор с Беном.

Джил с улыбкой обернулась.

– Здравствуйте, Розмари. Давайте я поставлю цветы. – Она взяла их из опущенной руки Розмари и обратилась к сиделке: – Есть еще ваза?

– Сейчас принесу.

Рыжеволосая девушка слабо улыбнулась.

У Розмари язык словно прирос к нёбу. Наконец она выдавила из себя:

– Сколько ты еще здесь пробудешь?

– Всего несколько дней, – ответила Джил Спенсер раньше, чем Бен успел открыть рот.

Бен кивнул.

– Всего несколько дней.

Рыжеволосая выглядела все более и более несчастной. Сиделка вернулась и выхватила цветы из рук Джил.

– Я сама сделаю, – сказала она и величественно удалилась, бросив через плечо: – Слишком много посетителей, Бен. – Ей пришлось тут же отступить, чтобы пропустить следующего.

Девушка-китаянка с фотографии. Она подошла прямо к кровати и поцеловала Бена.

– Привет, Марго, – сказал тот, и на его лице появилась болезненная улыбка, предназначенная всем присутствующим.

Заговорила Бетси:

– Ты выписываешься в четверг. Мне заказать побольше молока на этот день?

Глаза всех женщин обратились на нее.

Рыжеволосая сказала:

– Разве ты не собираешься ко мне в Сассекс? Тебе нужна реабилитация.

– Дайана – физиотерапевт, – объяснил Бен. – Она работает в больнице.

Теперь все взгляды обратились на Дайану, вид у которой был по-прежнему невеселый. Джил снова стала приводить в порядок тумбочку. Дайана и Розмари смотрели друг на друга.

– Вообще-то они считают, что реабилитация мне нужна, – с запинкой произнес Бен.

Марго спросила:

– А как же фильм?

Бен пожал плечами.

– Кажется, им от меня больше ничего не нужно.

– Тебе выплатят компенсацию? – поинтересовалась Джил.

Бетси быстро ответила:

– Да, но это будет не скоро.

Джил села напротив нее на постель. Бетси продолжала поглаживать руку Бена. Марго пристроилась у него в ногах, зардевшись от удовольствия, очевидного для всех, кроме самого Бена, и проговорила:

– Я так рада, что все это кончилась. Я думала о тебе все утро.

Джил сказала:

– Я начинаю завтра репетировать на радио. Контракт на шесть недель, поэтому ты можешь не беспокоиться о работе. Мы с Джейми проживем на мое жалованье.

Бен улыбнулся и погладил ее по щеке. Потом он снова взглянул на Розмари.

– Как твоя программа, Рози?

Она только кивнула. Она чисто физически не могла заставить себя произнести хоть слово, любую банальность, даже: «Как ты себя чувствуешь?» Она ждала, когда в ногах наконец исчезнет слабость и она сможет уйти.

Вернулась сиделка.

– Не засиживайтесь, дамы. – Она посмотрела на часы. – Еще минут пять, не больше. – Она наклонилась к Бену. – Когда все уйдут, я опущу спинку, – она подмигнула ему, – а потом мы переведем вас в общую палату.

– Вы меня там потеряете, – пошутил Бен. – Среди всех этих повязок.

– Не беспокойтесь, мистер Моррисон, уж вас-то я всегда найду.

Бен кивнул ей, она засмеялась и ушла. Он поймал взгляд Розмари, и с минуту они не отрываясь глядели друг другу в глаза. Потом он пожал плечами, как бы говоря: «Что я могу сделать?» – а вслух проговорил:

– Ты потрясающе выглядишь, Рози.

Женщины уставились на нее. Она вздрогнула, пошевелилась и наконец обрела дар речи.

– Я должна идти, Бен. Обед с американскими друзьями. – Она сделала шаг к двери. – Надеюсь, реабилитация пройдет успешно. – Она улыбнулась Дайане, которая не ответила ей и продолжала теребить белое покрывало, висевшее на спинке кровати. – До свидания, – попрощалась Розмари, потом еще раз сказала: – До свидания, Бен. – И она ушла. Через палату, мимо любопытных глаз, вниз по ступенькам, не дожидаясь лифта. В баре она нашла Джо. Улыбчивую и серьезную Джо.

– Какое счастье, что ты поехала со мной, – выпалила Розмари, протягивая Джоанне ключи от машины. – Ради Бога, поскорее отвези меня домой. И скажи, что по моему виду не слишком заметно, какая я дура.

– Так, значит, аут? – спросила Фрэнсис. – Господи, неужели это случилось? Окончательно и бесповоротно?

Пока Джоанна везла Розмари домой, у той стучали зубы от холода и потрясения. Она переоделась: сорвала с себя брючный костюм и швырнула его в дальний угол гардероба.

– Эта вещь – свидетель чудовищного унижения, – ответила она на недоуменный взгляд Джоанны, которая стояла на пороге спальни с рюмкой бренди в руке и знакомым озабоченным выражением лица.

Розмари выпила бренди, погладила Джоанну по щеке и засмеялась.

– Джо, милая, не тревожься так. Просто небольшая истерика. Я не собираюсь больше впадать в депрессию. Все это так нелепо.

Она собрала вещи и позвонила Фрэнсис.

– Я хотела бы пожить у тебя. Примерно с неделю.

– Прекрасно. И удивительно. А как же «не могу спать в чужой постели»?

– Забыто. Вместе со здравым смыслом и чувством самосохранения.

– И того, и другого ты наберешься здесь. Дорогая, оставайся у меня сколько захочешь.

Она позвонила Майклу и сообщила, что теперь ее нужно искать у Фрэнсис.

– С тобой все в порядке? Ты сможешь вести программу?

– Конечно, – твердо ответила она, потом обернулась к Фрэнсис: – Он будет звонить сюда. Ничего?

– Это самая мелкая из всех возможных неприятностей.

– Что касается твоего вопроса, – продолжала Розмари, – то мне кажется, что это действительно аут, как ты выражаешься.

– Кажется?

– Надо сменить замок на входной двери.

Фрэнсис радостно потерла руки.

– Ах, как бы мне хотелось оказаться мухой на стене этой палаты.

Розмари передернула плечами.

– Что ты! Это был самый настоящий кошмар. Этот человек в совершенстве владеет искусством унижать. Как ты думаешь, он сделал это нарочно? Я имею в виду – попросил меня прийти.

Фрэнсис покачала головой.

– Нет, вряд ли. Он об этом даже не задумывался. Его наглость беспредельна, невольно начинаешь восхищаться. Интересно, сменит ли он образ после этой истории с глазом.

– А с какой стати?

– Да, ты права. Ведь главный предмет остался цел и невредим. Во всяком случае пока. А вдруг какой-нибудь милой даме придет в голову страшная месть?

– Ты знаешь, – Розмари стиснула зубы, – я уже об этом думала.

Фрэнсис налила ей вина.

– Станем опять взрослыми? – проговорила она с улыбкой.

– Да уж, пожалуйста, – ответила Розмари.

Она прожила у подруги больше недели.

– Он может опять объявиться? – спросила Фрэнсис, когда Розмари собиралась домой.

Розмари отрицательно покачала головой.

– Нет, не сейчас. Он все понимает, и для него очень важно оставить за собой последнее слово.

– Надеюсь, ты права. А если ты когда-нибудь еще раз сделаешь хоть шаг в направлении кого-нибудь вроде Бена Моррисона, я скажу: «Больница».

Розмари улыбнулась.

– Его больше нет в моей жизни. И пока я не вижу и не слышу его, все будет прекрасно.

Серия программ на телевидении закончилась. Майкл уже вел переговоры о следующей. Розмари вздыхала:

– Неужели нельзя придумать чего-нибудь новенькое?

Она продолжала работать на радио Би-би-си и старательно избегала встречи с Джил Спенсер.

Однажды в субботу, в конце января, Розмари поехала в Стритхэм навестить мать. Они походили по магазинам, а потом посмотрели дневной спектакль в театре.

Однако оставалась еще одна, последняя, сцена с участием Бена Моррисона. Но на этот раз ее роль взяла на себя Джоанна, которой она удалась гораздо лучше, чем самой Розмари. Джоанна была дома одна и занималась тем, что стирала рубашку в раковине на кухне. Она поглядывала в большое окно на холодный, ясный день и мурлыкала себе под нос. Элла должна была вернуться из Глазго на следующий день, контракт у нее кончился. Будущее рисовалось Джоанне в счастливом свете. Они собирались наконец снять квартиру, сама Джо начинала работу над новой пьесой, последняя ее постановка шла в театре в Вест-Энде. Погода стояла холодная, но мягкая, что случается порой в январе. «Больше похоже на начало апреля, – сказала Розмари утром. Она принесла в кухню вещи Бена, которые до сих пор валялись в кладовке. – В понедельник отправлю посылку на адрес Джил Спенсер», – угрюмо объяснила она.

Джоанна, очень довольная, с улыбкой проводила ее в Стритхэм. Они с Эллой собирались перед тем, как переселиться, подарить Розмари котенка и должны были вместе выбрать его, когда Элла вернется домой. Она отжала рубашку. Джоанна из скромности не включала стиральную машину – у нее, в отличие от Эллы, хватало терпения стирать руками.

– Ну вот, – удовлетворенно пробормотала она и стала искать прищепки, чтобы повесить рубашку на улице.

Она не слышала, как открылась передняя дверь, и не слышала шагов по ковру холла. Бен вошел прямо в кухню. Мягкие кроссовки, джинсы, толстый пиджак. Джо – с закатанными по локоть рукавами, мокрыми руками и хлопьями мыльной пены на носу – застыла на месте, уставившись на него. Наконец она смогла выговорить:

– Вы меня напугали до полусмерти. – Она стащила полотенце с вешалки и вытерла руки. Все вокруг раковины было забрызгано водой и пеной.

Бен улыбнулся.

– Разве вы не слышали, как открывается дверь? У меня есть ключ. Припоминаете?

Она без улыбки глядела на него.

– Что вам нужно? – спросила она, избегая смотреть на черную повязку на его лице.

– Рози дома?

– Нет.

– Когда она вернется?

Джоанна только пожала плечами.

Бен сказал:

– Вы меня очень не любите, правда?

Джоанна ответила не сразу, ее удерживала природная вежливость.

– Не особенно, – сказала она наконец.

– Конечно, на всех не угодишь, – усмехнулся Бен, наблюдая, как на нее подействует его намек.

Она промолчала. Потом сказала:

– Вам здесь нечего ловить, Бен. Здесь вы больше никому не нужны. По-моему, вам лучше уехать. – Она сама не могла поверить, что сумела произнести эту фразу, но мало надеялась, что Бен тут же уедет.

Бен вперил в ее лицо единственный глаз и спросил:

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно, – заявила она твердо. – Вот ваши вещи. Розмари принесла их сегодня утром, чтобы отправить вам посылкой. – Она насильно сунула ему в руки небольшой пакет.

– Кажется, она поведала вам только свою версию всей этой истории, – сказал Бен.

Джоанна почувствовала, что в ней растут гнев и отвращение.

– А мне больше ничего и не нужно. Я хорошо знакома с такими, как вы, Бен Моррисон.

Он опять улыбнулся и, прежде чем она успела откинуть голову, потрепал ее по щеке.

– Вот уж не думаю. Но что с тобой поделаешь, глупышка. – Она еще не успела опомниться и придумать что-нибудь в ответ, как он уже повернулся к ней спиной и вышел в холл. – Передай, пожалуйста, Рози, что я заезжал. Загляну еще, когда она перестанет дуться.

Джоанна кинулась за ним. Глаза у нее горели, а непокорные черные кудри выбились из-под ленты и растрепались.

– Подождите, мне нужен ключ, – крикнула она.

– Что? – В этом вопросе были и насмешка, и удивление.

– Отдайте мне этот чертов ключ, – проговорила Джоанна дрожащим от ненависти голосом. Она чувствовала, что леденеет от гнева. Потом повторила еще громче: – Ключ, ублюдок! И если ты еще хоть раз подойдешь к этому дому – хоть один раз, – всю жизнь жалеть будешь. У нее больше друзей, чем ты можешь себе представить. Она в тебе больше не нуждается.

Наступило долгое молчание. Джоанна протянула руку. Бен заколебался, потом пожал плечами. В конце концов он запустил руку в верхний карман, тот самый, где хранилась походная зубная щетка, вынул ключ и отдал его Джо. Она молча взяла его. Бен направился к двери – тоже без единого слова – и вышел.

Джоанна зарыдала.

30

Наступил март, но за окном шел снег.

– Январь так много обещал, – огорченно сказала Розмари.

Она стояла рядом с Пат у окна, прижимая к щеке котенка.

– Это кошка, – сказала тогда Элла. – Как ты ее назовешь?

– Джоанна, – без промедления ответила Розмари, – потому что это крошечное создание такое же красивое, храброе и непредсказуемое, как она.

Джоанна вспыхнула.

Девушки сняли квартиру.

– Чертовски маленькую – меньше не бывает, – жаловалась Элла, но вид у нее был очень довольный. – Ма, кажется, я наконец-то заживу своим домом.

– А я думала, что никогда не услышу от тебя ничего подобного, – улыбнулась Розмари.

Они переехали в конце февраля, прихватив с собой все, что предложила Розмари, и еще несколько вещей, отсутствие которых она обнаружила через некоторое время.

– Не жалуйся, – говорила ей Фрэнсис. – Радоваться надо – у тебя дома снова чистота и порядок. И теннисными туфлями больше не пахнет.

– Кроссовками, – поправила Розмари. – Они теперь называются кроссовки.

– Забавно. А на вид – совсем как теннисные туфли.

Бен больше не возвращался и не звонил.

– Струсил! – ликовала Элла. – Поджал хвост! Моя храбрая подружка его выпроводила.

Джоанна очень смущалась. Сколько бы Розмари ни повторяла ей, что она поступила правильно и что у самой Розмари никогда бы не хватило на это смелости, Джоанна никак не могла избавиться от ощущения, что грубо вторглась в чужую жизнь.

– Чепуха, – доказывала ей Элла, – ты – единственное существо женского пола, на которое не действует это его хреновое обаяние. Ты была просто великолепна!

– Неужели обязательно так орать? – закричала на нее Розмари.

Девушки переглянулись и захохотали.

– Мамочка, что это с тобой случилось, с тех пор как ты перевалила за пятьдесят? – поддразнила ее Элла.

Розмари не ответила. Ей исполнилось пятьдесят один.

Том сдержал слово. Он несколько раз звонил ей, а теперь был в Англии. Наступил март, и был ее день рождения. Он хотел куда-нибудь с ней поехать, но она отказалась.

– Я устрою званый обед, – сказала она, – и ты сможешь познакомиться с моими друзьями.

Их отношения становились все более и более теплыми. Через несколько дней после его приезда в Англию Розмари провела с ним ночь в «Савое».

– Ну и как? – полюбопытствовала Фрэнсис.

– Он симпатичный человек, – ответила Розмари. – И не наседай на меня. На этот раз я не собираюсь сворачивать горы.

Фрэнсис вздохнула.

– Я уже начинаю думать, что именно жестокость Бена Моррисона и подогревала твой интерес. Вот его ты никогда не называла «симпатичным человеком».

– Нет уж, Боже упаси от еще одного Бена. Мне хватило на всю жизнь.

– Чепуха, – возразила Фрэнсис. – Я же вижу, что ты никак не можешь его забыть.

В субботу утром – в день ее рождения – позвонил Майкл.

– Желаю всего самого лучшего. И у меня есть для тебя интересные новости.

– Спасибо, – ответила Розмари. – Сегодня суббота, а я слышу, что ты в офисе. – Он действительно работал. Розмари мысленно отметила, что в последнее время он каждую неделю работает по субботам, и спросила: – Какие новости?

– Тебя снова приглашают в Лос-Анджелес. Вчера ночью звонил Глен.

– Не может быть. Я уже давно обо всем забыла.

– Но это означает, что ты можешь не браться за очередную серию телевизионных программ.

– Давай так и сделаем.

Майкл засмеялся.

– Еще раз поздравляю. Поговорим в понедельник. Передай привет Фрэнсис.

– Ему плохо дома, – заметила Розмари в разговоре с Фрэнсис.

– Ничем не могу помочь, – сухо ответила подруга. – Пусть сам разбирается со своим домашним очагом.

И Розмари жалела и своего импресарио, и Барбару, которая не могла забыть и простить, и Фрэнсис, которая, возможно, сейчас испытывала то, в чем не признавалась даже самой себе.

– Ты очень красивая. – Том поцеловал ее и вручил тщательно выбранный подарок. Он приехал первым, вслед за ним появилась Фрэнсис, которая сразу же отправилась наверх принять ванну после утомительного дня. Гостей должно было быть восемь. Фрэнсис пригласила одного из своих клиентов, с которым у нее, по-видимому, намечался роман.

– Он симпатичный? – спросила Розмари.

– Ему удается меня рассмешить, – шепнула в ответ Фрэнсис. – Мне ведь немного надо: несколько хороших обедов, иногда оргазм – иногда, подчеркиваю, – и побольше смеха. Он этим требованиям удовлетворяет.

Они уже перешли к десерту. Розмари оглядела стол. Пламя свечей освещало знакомые лица. Она снова чувствовала себя надежно защищенной. Прошла безудержная, неуправляемая страсть, и пережитое заставляло ее еще больше ценить мир и спокойствие, царившие отныне в ее душе. Теперь она вспоминала только хорошее, что было в ее романе с Беном, слегка жалела, что все это кончилось, но мысль о том, что он может снова появиться, по-прежнему ее пугала.

– Пока он держится от меня подальше, все будет хорошо, – говорила она.

С Рождества она похудела, отрастила волосы, в ней появилась былая уверенность в себе. Иногда она думала: «Хотела бы я, чтобы ты меня сейчас видел, Бен Моррисон. Ты бы снова в меня влюбился». Но она сразу же отбрасывала эти мысли.

К ней наклонился Том.

– Твои новости насчет Лос-Анджелеса – это просто здорово. Когда приедешь?

– А как ты думаешь, кому бы я сказала первому, если бы сама знала? – шутливо ответила Розмари.

Он с улыбкой в глазах погладил ее по щеке.

Зазвонил телефон.

– Я возьму трубку в холле, – сказала Розмари, взглянув на часы. Было половина двенадцатого, слишком поздно для звонков. – Это, наверное, Элла.

– С днем рождения, Рози.

Когда она услышала голос Бена, то почувствовала радость – радость более полную, чем в начале любви, более глубокую, чем когда они в первый раз поцеловались. Как будто все хорошее, что когда-либо с ней случалось, слилось в одном мгновении.

– Бен? – понизив голос, проговорила она. – Это ты, Бен?

– Давай встретимся. – Он говорил так тихо, что ей приходилось задерживать дыхание, чтобы его слышать.

– У меня гости, – ответила она.

– Давай встретимся, – повторил он умоляющим голосом. – Рози, любовь моя, я чувствую, что не проживу дня, если не смогу тебя обнять.

Наступило молчание – долгое и напряженное. Тишина нарушалась только потрескиванием и тяжелым частым дыханием человека на другом конце провода.

Разлюбить – это все равно что выпасть из окна и остаться в живых.

– Ничего не получится, – сказала Розмари. Без страха, без волнения, не ощущая ничего. И положила трубку.

Content

Джил Гаскойн
Ты в моей власти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30