Погодин Радий Петрович

Включите северное сияние

Повесть об одном длинном дне

Пролог

От скалистой земли когда-то давно отбежал островок. Так и замерзли они рядом. Потому замерзли, что отбежал островок от мамки-земли, потому заледенели, что земля отдела за своим своевольным детенышем. Спохватилась она, потянулась за ним, да уж поздно. Так и плывут в бесконечном времени каменный островок и вытянутый к нему большой полуостров, похожий на испуганные опоздавшие руки, — с трех сторон ледовитое море, с четвертой — болотная мерзлая тундра. Небо над ними торжественное, в ярких звездах, как в орденах. Что-то неведомое шелестит в темноте. Поет ветер. Миллиарды снежинок, сталкиваясь, порождают чудесный, еле приметный звон. Слагаются звуки в музыку.

Вдруг быстрый морзяночныи писк: тревога!

Откуда? С какой стороны? Иногда раздается в ночи словно пушечный выстрел, может в море ломается лед, может быть, камни скал лопаются от стужи. Иногда что-то стонет тоскливо — это ветер свивается для коварства в тугую пружину. Иногда что-то ухнет и загудит, словно дальний экспресс, — это снег перемерзший сорвался с утесов. И снова — тревога!

Какая беда надвигается? Какая идет опасность? На самом краю полуострова под отвесными черными скалами — люди живут в деревянных домах с паровым отоплением.

И на острове люди живут. А вокруг на тысячу километров безлюдье, только песцы, да тюлени, да полярные совы, да редкостный ныне белый медведь.

Имеются в этом безлюдье зимовки. Они поставлены так редко и так далеко друг от друга, что в смысле население упоминать о них так же странно, как о единственном неопавшем листочке в зимнем лесу. Но именно с дальних зимовок, едва различимых под снегом, несутся на материк всевозможные ценные сведения.

Измеряют люди на зимовках тревогу приборами, сами готовятся к защите и на Большую землю посылают предупредительные сигналы.

"Тревога! Идет ураган-циклон такой сокрушительной силы, что, постепенно ослабевая, добежит до самого Черного моря. Беды понаделает. Готовьтесь! Готовьтесь! Север шуток не шутит".

Посадку разрешаем

В воскресенье тихо было в природе, так тихо, словно лопнул барабан в духовом оркестре и все музыканты, опустив медные трубы, сидят в изумлении — не дышат.

Картина эта для простых ушей. Для ушей, оснащенных аппаратурой, картина другая.

Толкаются над землей радиоголоса. Шумят, смеются и плачут. Английские разговоры смешиваются с итальянскими, джаз заглушается финским церковным пением, и органная музыка отступает под натиском громкозвучной французской певицы.

— Борт тринадцать-сто тридцать шесть. Прошу разрешения на посадку.

— Посадку разрешаем. Заходите с востока, у нас низовой ветер...

И уже совсем рядом голос местной радистки Раи:

— Я — "Фиалка". Борт тринадцать-сто тридцать шесть, не встречали в Архангельске Володю Бойкова? Он мой брат.

— "Фиалка", "Фиалка", мы его в Печоре встретили на неделе. Жив-здоров, велел кланяться. Он на Диксоне нынче. Мы к вам мальчика доставили, Колю.

Через несколько минут другой близкий голос, уставший от работы:

— "Фиалка", не в курсе, почему гидролог Чембарцев не пришел встретить сына? Должен был.

Сразу же голос Раи, сдержанно-тревожный:

— Я — "Фиалка". Вызываю гидропост Топорково. Гидролог Чембарцев, ваш сын Коля только что прибыл рейсовым самолетом. Что случилось? Почему вы не приехали его встретить? Гидропост Топорково... Гидропост Топорково... И нет ответа.

В школе-интернате на втором этаже, в комнате номер пятнадцать, проживал Соколов Ленька, ученик третьего класса. Имелись у него в комнате шкаф, стол, радиоприемник, портрет космонавта, картинки из жизни животного мира, зеркало, стулья и две железные кровати, застланные малиновыми одеялами. Была у Леньки в комнате муха, которая по какой-то причине не заснула на зиму, но подолгу сидела в каком-нибудь углу. Потом, обалдев от тоски, громко и быстро летела через всю комнату и снова садилась дремать. Мухой Ленька очень гордился. Еще была у Леньки родная сестра Наташка. Правда, жила она в другой комнате, этажом выше, но сейчас находилась у Леньки в гостях.

Ленька книжку читал про шпионов. Наташка шагала по комнате туда-сюда. Когда Наташка думала, она всегда расхаживала таким образом. Наверное, потому отметки по предметам, были у Наташки некрепкими и неустойчивыми — в классе и ведь не походишь, в классе нужно тихо сидеть и не ёрзать.

Наташкой Ленька гордился редко, чаще бывал на нее сердит.

-Ленька.

Молчание.

-Ленька!

Молчание.

— Ленька!!

Молчание.

Я знал одного мальчика, который любил читать детективы и приключения. Когда он читал их, он весь был там — на месте происшествия. Говорят, семья его собиралась на дачу как раз и то время, когда он читал. Его погрузили в машину — он ничего не заметил. Привезли на дачу — он ничего не заметил. Когда же он, закрыв книжку, оглянулся и увидел вокруг незнакомую обстановку, то выпрыгнул в окно, решив, что его украли.

-Ленька!

Молчание.

Наташка заглянула брату в лицо и увидела — спит Ленька и во сне шевелит губами.

— Не иначе всю ночь читал. И куда в него столько влезает?.. — Наташка тряхнула Леньку за плечо. Со всей силы тряхнула. — Ну, Ленька, какой ватиканский язык? На какой похож?

— На твой — без костей! — закричал Ленька, мгновенно проснувшись.

Наташка вздохнула глубоко и протяжно. Шаги ее стали короче. Лицо погрустнело.

— Ленька, как ты думаешь, в Южной Америке сейчас что цветет?

Ленька заткнул уши пальцами.

Скучно? Конечно — если один читает, а другой от безделья пристает с вопросами на отвлеченные темы. Можно было Наташке пойти в комнату развлечений и в кружки, даже в читальню. Но именно в тот вечер Наташка была настроена меланхолически и въедливо. Отчего такое бывает, науке пока неизвестно. В сущность ребячьих поступков наука тоже пока не вникла.

— Ленька, мухи задом летают?

Ленька посмотрел на сестру глазами, полными укоризны.

— Не мешай, а? Он сейчас как раз ловит.

— Глупый ты. Ленька. И книжки читаешь бесчувственные. То рыбу ловят, то крокодилов, то шпионов каких-то. Все ловят, ловят — нет чтобы отпускать...

От такого беспримерного заявления Ленька Соколов вмиг оторвался от книжки. Вскочил.

— Отпускать? Шпионов? Ты, Наташка, сегодня что? Или ты ужо совсем не того?

Наташкины шаги стали еще короче — почти на одном месте. Она вздохнула еще протяжнее, наверно, жалея всех переловленных Ленькой в его мужественном воображении животных диких, птиц огромнокрылых и этих бестолковых шпионов. Вздыхая возле радиоприемника, Наташка нажала на клавишу — включила. Из приемника донесся далекий тревожный голос. Наташка, даже не двигаясь, сообразила: наверно, тонет корабль в южном розовом море. Погибают матросы, и нет помощи им ниоткуда.

— Ленька, — сказала она, всхлипнув. — В южном море корабль тонет. Слышишь, как он страдает.

Ленька тоже прислушался. Гибнущий в южном море корабль вообразить легко, и картина выходит красивая. Можно даже уловить запах бананов и ананасов, которые в трюме.

Но характер! Характер у Леньки был поперечный и гордый.

— Нет, не корабль, — сказал он. — Это в Сахаре, наверное, люди от жажды мучаются. Когда корабль, тогда SOS кричат. "Спасите наши души"... — Опровергнув таким авторитетным способом Наташкино заявление, Ленька добавил с досадой: — Ух, Наташка. Ух, враг, говорю — не мешай читать. Он как раз отрывается... — Ленька двинул кулаком снизу вверх, шумно выдохнул, еще раз двинул, но уже сверху вниз и углубился в КНИГУ, в том месте, где наш разведчик, переодетый в красивую женщину, сокрушительным апперкотом сваливает обнаглевшего гангстера Гориллу Дуду. Такие места Ленька прочитывал по два раза.

— Я — "Кристалл". Вызываю РУН-семьсот. Под нашей станцией разорвало льдину. Льды лопаются и расходятся во всех направлениях, — громко произнесло радио. — Высылайте самолет для эвакуации...

Засвистали, завыли помехи. Ленька, отшвырнув книжку и оттолкнув сестренку, подскочил к приемнику. Принялся ручку настройки крутить.

Ленька и Наташка отлично знали, что сообщение, адресованное РУН-700, а именно — Главному полярному управлению, уже принято во всех пунктах недремлющими радистами, им же, малолеткам, остается только одно — мучиться, ожидая дальнейших событий.

Скучно? Что поделаешь? Не напрасно ребят называют цветами. Цветы, как известно, стадия в развитии хоть и красивая, но промежуточная, так сказать — ожидающая.

А вообще, в реальности. Ленька и Наташка ребята румяные, упитанные, против насморка закаленные, глаза имеют серые с голубизной, брови малоприметные, носы любопытные, одинаково вздернутые.

Ленька ручку настройки крутил. Приемник в нужном месте молчал. Зато Ленькин нос, лишенный контроля и управления, сопел, шмыгал и морщился. Ленька подкрадывался к радиоволне, затаив дыхание, сдвигая настройку, может быть, только на волосок. Вот-вот ухватит. Но...

Широко отворив двери, в комнату вошел директор школы-интерната Петр Савельевич. Следом за ним щуплый мальчишка — в одной руке широкий плоский предмет, завернутый в бумагу и перевязанный, в другой — чемодан.

— Соколовы, это ваш новый товарищ, Коля Чембарцев. — Директор посмотрел на Леньку и Наташку поверх очков, как старики и старухи смотрят на внуков. Потом он поправил очки, приосанился, голос его стал командирским: — Я сказал — наш новый товарищ. Задача ясна, Соколовы?

— У меня времени нет, — пробурчал Ленька. — Мне в кружок надо. Сначала в хор, потом в умелые руки. И еще на радиосеанс...

— Соколовы, повторяю — ваш новый товарищ. Со всеми вытекающими. Задача ясна, Соколовы? Ленька вздохнул,

— Ясно... Петр Савельевич, мне еще тропики поливать... Наташка сунулась в разговор:

— А у девочек товарищей не бывает. У девочек только друзья и подруги детства.

Новый мальчишка положил на кровать упакованный предмет, а также чемодан, потряс плечами, повихлялся немного и закатил глаза.

— Я и подругой детства могу.

— Ты? — спросил Ленька.

— Я. Я из Одессы.

Дверь отворилась. В комнату впорхнула ученица девятого класса — хорошенькая Ниночка Вострецова.

— Петр Савельевич, извините, вас в учительской ожидают. Все педагоги уже там собрались и курят. Попросили: "Ниночка, сбегай".

Директор заторопился. Сказал Коле:

— Извини, я спешу. Соколовы тебе все покажут.

И ушел.

Ниночка Вострецова поправила перед зеркалом волосы. Стала в красивую позу и запела с заграничным акцентом:

"Четвертый день пурга качается над Диксоном, но только ты об этом лучше песню расспроси..."

Была Ниночка похожа на птицу с яркими короткими перьями, которая не умеет ни летать, ни плавать, зато любуется собой в каждой лужице. Нужно сказать, что уже в седьмом классе ребята перестают походить на растения, беззаботно и удивленно торчащие из земли, они похожи на птиц: гусей и уток, павлинов и трясогузок и прочих пернатых, исключая орлов.

— На полярной станции у Воронина острова льды разорвало, а ты перед зеркалом изгибаешься, — сказала Наташка.

— Что?

— А то, что не изгибайся.

— А я тебя за ухо. Ты как со старшими разговариваешь?

— И не командуй, ты не наш шеф. У нас Нитка шеф! А ты нам никто.

Ниночка окатила Наташку, Леньку и Колю презрительным взглядом, холодным, как ледовитое море. Запела: "Четвертый день пурга качается над Диксоном..." — и пошла из комнаты прочь. С порога она успела сказать:

— Подумаешь, Нитка. Она очки носит, потому что у нее глаза — поросячьи.

— Певица! — закричала Наташка. — Кукла с закрывающимися глазами!

Высунув голову в коридор, Наташка высказала вслед Ниночке Вострецовой множество громких и разнообразных слов, из которых следовало, что некая Нитка в тысячу раз красивее и умнее Ниночки — не торчит целый день и клубе, учится только на "хорошо" и "отлично".

Ленька в этот скандал не вмешивался.

— Ты одессит? — спросил он. Коля ответил:

— Пли... — Потом он уселся на кровать, попрыгал на ней сидя. Сказал: — Это койка моя? Годится. Не люблю мягких. Я в самолете выспался. — И принялся вприскочку расправляться со своими вещами, поясняя каждое действие: — Чемодан под кровать. Пальтишко в шкаф. Шарф туда же. — Шапку Коля бросил вверх и слегка назад — себе за спину. Затем ловким способом ударил по шапке ногой, и она, перелетев через его голову, угодила в шкаф, прямо на полку. — Так в темноте и живете? — спросил он, зевнув.

— Почему в темноте? Коля кивнул на окно.

— Ночь, — сказал Ленька. — Полярная.

Коля принялся распаковывать плоский предмет.

— Ночью все кошки серы.

— Некоторые, — сказал Ленька.

— Все, — сказал Коля. — Ночью ничего не различишь. Я Арктику надеялся увидеть.

— Еще увидишь. — Ленька протянул Коле руку. — Я Ленька. Она — Наташка. Мы брат и сестра. Она, враг, без меня не может.

Наташка подошла к ним.

— Будто он без меня может. Тоже небось скучает. У нас еще братья есть, взрослые. В Норильске живут. А я одна дочка. Ленька меня беречь должен...

Коля наконец распечатал предмет, снял со стены картинку из жизни животных и повесил предмет на ее место.

— Подарок, — сказал он. — Отцу.

Предмет оказался фанерой, на которой был приклеен большой сушеный омар, крытый лаком, снизу нарисован белый корабль в зеленых острых волнах, а сверху написано: "Привет из Одессы".

— Сувенир, — сказал Коля. — Народное творчество моряков... — Посмотрел на омара долгим печальным взглядом, потом на Леньку посмотрел и сказал вдруг: — Хочешь, тебе подарю?

Наташка сунулась.

— Ты же отцу привез.

— Ему не понравится. Порицать будет... Маме тоже не нравилось.

— А почему он тебя не встретил? — спросила Наташка.

— Откуда ты знаешь?

Наташка напустила на себя таинственный вид, для чего спрятала руки за спину, глаза ее округлились.

— У меня талант такой...

Ленька велел сестре помолчать, настроил приемник на местную радиоволну. Комнату заполнил голос радистки Раи. В нем были усталость, тревога и даже обида.

— Гидропост Топорково. Гидролог Чембарцев, рейсовым самолетом прибыл, ваш сын Коля. Что случилось? Почему вы не приехали его встретить?

— Болтать у нее талант, — сказал Ленька. — У нас тут все по радио сообщают. Всякое дело, всякую тревогу... и новости. Специфика северной жизни.

— Я — "Фиалка". Вызываю зимовку Дальнюю. К вам вылетел вертолет с акушеркой. Встречайте.

— Раиса дежурит. Мы их по голосу узнаем.

— А почему он меня не встретил? — спросил Коля. Ленька, пожав плечами, подкрутил настройку.

— Я — "Кристалл". Вызываю РУН-семьсот, — тихо сказал приемник. Ленька прибавил громкость. — Под нашей станцией разорвало льды. Трещины достигают пятидесяти — ста метров. Ощущаем толчки. Срочно высылайте самолет. — Голос "Кристалла" становился все громче и громче. Была в этом далеком голосе строгость и не было страха.

Коля Чембарцев, мальчик начитанный, представил в своем воображении, как ломаются льды толщиной с этаж. Отважные люди-зимовщики идут цепочкой к посадочной полосе, расчищенной от торосов. По пути они спасают приборы и оборудование. Лица у них суровые, подбородки, невзирая на стужу лютую, выдвинуты вперед, в глазах сверкает огонь отваги. Этот огонь освещает путь в их бедственном положении. Вода через трещины лезет из океана, как черное масло, вскипает и лопается черными пузырями. А вокруг! Будто громы грохочут — то ломаются льдины; с чавканьем и шипением расходятся они в ручные стороны. Умные полярные собаки стоят возле трещин и лают, предупреждая людей.

Наташка тоже вообразила себе полярную станцию, словно цветное кино. Ледяная глыба, жутко красивая, мерцающая по всему излому голубыми и зелеными искрами, а иногда фиолетовыми, медленно надвигается на оранжевые, высотой чуть повыше палаток, домики. Сейчас, сейчас она их сотрет. Собаки скулят, жмутся к людям. Жалко Наташке людей, которые очень торопятся. Жаль Наташке собак, которые не могут людям помочь и оттого скулят. Одна собака оказалась на оторвавшейся небольшой льдине и уплывает в черную страшную пустоту океана... А тут еще Колька Чембарцев стоит — подбородок выпятил.

— Ты чего подбородок выпятил? — сказала Наташка. — Там сейчас погибель, а ты — подбородок... — Снова представила Наташка уплывающую в океан собаку.

— А ты чего глазами крутишь? — сказал Наташке Коля. — Там сейчас героизм творится, а ты глазами крутишь.

Только Ленька ничего не сказал — не было Леньки в комнате.

Наташка и Коля выскочили в коридор. Ленька стоял в небольшой толпе ребятишек, в основном малышей, перед радиоточкой, укрепленной в коридоре на самодельной полочке.

"Четвертый день пурга качается над Диксоном..." — запел тонкоголосый, очень старательный хор.

— Завал, — сказал Коля. — У всего хора слуха нет. Ленька открыл дверь в музыкальную комнату. Крикнул с порога:

— У Воронина острова льды разорвало!

— "Четвертый день..." — пропел хор и умолк. Руководительница Лиля Ивановна включила приемник.

— Я — РУН-семьсот. Вас понял, — сказало радио в тишине. — Высылаем самолет для эвакуации... "Фиалка", запросите, как у вас с самолетами?

— Я — "Фиалка". Только что был рейсовый. Ушел в порт Тикси. Базовый вертолет вылетел на зимовку Дальнюю с акушеркой.

Хор шмыгнул носом. Мигнул голубыми глазами. А Ленька уже мчался по лестнице. Разве можно сидеть на месте, когда у людей беда? Я знал одного мальчика, который, прочитав в газете, что где-то случилось землетрясение, наводнение или переворот, начинал двигать и переставлять мебель. Родители, возвратись с работы, не могли узнать своего дома, зато знали, что где-то случилась беда. Отец мальчика надумал мебель приклеить к полу эпоксидной смолой, но мама мальчика не разрешила портить паркетный пол.

— Пусть двигает. Это ему полезно для общего и физического развития.

Ленька, Коля и Наташка мчались по большому, хорошо оснащенному спортивному залу. Они проскочили бы этот зал единым духом. Но в углу, опоясав живот полотенцем, здоровенный десятиклассник выжимал штангу. Он уже выжал ее и так стоял со штангой на весу, наверно, тренировал выдержку.

— У Воронина, — сказал ему Ленька в выпученные глаза, — льды под полярной станцией лопнули.

Десятиклассник опустил штангу на грудь, потом на пол и так шумно выдохнул, словно Ленька был мухой, которую нужно сдуть.

Ленька, Коля и Наташка вбежали в читальню. Тихо в читальне и мало народу.

— Читаете тут и ничего не знаете! — закричал Ленька то ли с ужасом, то ли с восторгом. — У Воронина острова льдину разорвало. Станцию заливает! — Он включил приемник.

— Я — РУН-семьсот. Вызываю Архангельск. Срочно высылайте самолет для эвакуации научной станции в районе острова Воронина.

— Вот! — сказал Ленька.

Читатели молча кивнули и принялись читать дальше. Коля посмотрел на их отрешенные лица. Кто в читальне в воскресенье сидит? Только самые невероятные книголюбы.

— Может быть, ты зря паникуешь? — спросил Коля. — Может быть, это и не смертельно? Подумаешь, льдина лопнула — на другую перескочат, и все.

Книголюбы снова оторвались от книжек. Они смотрели на Колю, как если бы он заблеял козлом или закукарекал. Ленька выхватил у одной девчонки книжку, схватил другую у мальчишки, толстого и лобастого. Составил книжки на столе впритык.

— Вот она, льдина. Понял?.. Вот она лопнула... — Ленька немного раздвинул книги. — Это еще ничего... Вот они начали расходиться. — Ленька широко раздвинул книги. — Это тоже пока ничего. Но вот... — Ленька принялся медленно сближать книги. — Это уже чего... — Ленька надвинул книги одна на другую, — И все. Понял?

— Понял, — киснул Коля. — Траурная музыка по всей Арктике.

Наташка положила рядом с книгами конфету и обертке.

— А это, — сказала она, — оторвалась от больших льдин маленькая льдинка и уплывает в океан. А на льдинке собака ЖУЛИК совсем, совсем одна.

— Жалко собачку. — Коля послюнил палец, прочертил им от глаза к подбородку. Развернул конфету и съел. — Собачек всегда жалко... — Заметив, что ребята смотрят на него с укором и недоумением, Коля принялся хохотать. Он хохотал так громко и так искусно — с бульканьем, с хрюканьем, с подвизгом, с подвывом, с переливами, — что Наташка захохотала тоже, и Ленька захохотал — не выдержав. А книголюбы сказали:

— Нечего вам тут хохотать, тут вам не комната развлечений.

— Баклажаны, — сказал Коля им всем. — Чувства юмора вам не хватает. В самый трудный момент нужно шутить. Это еще Архимед обнаружил — он из нашего города, из Одессы. — Коля помолчал и вдруг сказал ни с того, ни с сего: — Меня бы не отправили, если бы знали, что он меня лично не встретит.

— А почему с тобой мама не полетела? — спросила Наташка.

— Чего?

— Мама, говорю.

Коля отвел глаза и опустил голову. Ленька прислонил к Наташкиному носу кулак.

— Ух, Наташка. — Он прошептал Наташке что-то на ухо. Можно было расслышать только: "Она уже год..."

Наташка прикрыла ладошкой разинутый было для возражений рот.

— Кто под нами вверх ногами? — вдруг спросил Коля.

— Австралийцы, — сказала Наташка.

— Правильно. — Коля засмеялся совсем не весело. А Лёнька сказал:

— Пошли тропики поливать.

Ребята пробежали по коридору, который назывался "Картинная галерея". На стенах висело много репродукций картин на тему "Советский Север". Потом оказались в рекреации, уставленной растениями. Над каждой группой растений надписи: "Зона пустынь", "Субтропики", "Тропики" и тому подобное. В "Тропиках" росли пальмы и другие соответствующие растения. Ленька принялся совать палец в горшки и кадки.

— Кто-то уже полил, — бормотал он. — Пусть поливают, пусть. Зальют корни, кто отвечать будет? "Зона пустынь" занюханная. "Степи и саванны" тоже. У них как вода остается — всю на тропики льют... — Ленька все же полил маленькую, в палец высотой, пальму, вздохнул и предложил: — Идем, кто кого в шашки обдует.

Можно было еще заглянуть в теплицу, где круглый год произрастают свежие огурцы, редиска, салат и аккуратно-красные помидоры, в кабинет автодела, где стоит разобранная на основные узлы машина ГАЗ-69; в кабинет иностранного языка с прозрачными кабинами и наушниками, где крутились бобины магнитофонов с записями самого чистого произношения, где можно было посмотреть фильм, предположим, об Англии с комментариями на чистейшем английском языке. Можно было увидеть многое другое, что приготовили ребятам взрослые люди для их умственного, духовного и физического развития в трудных условиях Крайнего Севера... Но ребята уже входили в игровую комнату...

В игровой комнате в азартном возбуждении сидело несколько игроков.

— Играете? — сказал Ленька, войдя. — А между прочим, у Воронина острова катастрофа.

— Снимут, — спокойно ответил ему шахматист, стриженный под нулевку, и кивнул на радио. — К ним уже самолет из Архангельска пошел... И не такое слыхали, — пропел он, продвигая пешку. — И не такое у нас бывало...

Ленька почесал в голове, послушал шум помех, достал из шкафа шашки и жестом пригласил Колю к столу. Наташка вдруг сунулась:

— А что это — чувство юмора? — Она, видать, долго думала.

— Ты он не отвечай — вопросами замучит. — Ленька отстранил Наташку рукой. — Меня вконец извела.

— Это ты меня извел.

— Я? Ух, Наташка, ух, враг. Я тебя тресну.

— Ну, тресни! Ну, тресни! Ты только и знаешь — тресну да тресну...

— Пусть треснет, — вмешался Коля. — У кого чувство юмора, тому не страшно. У нас в Одессе силач есть, Васька Куценко. Он говорит, нас с Санькой бить неинтересно. У него сила мускулов, а у нас сила духа. Чувство юмора от силы духа зависит.

— У тебя сила духа? — спросил Ленька, прищурясь. Коля ответил спокойно:

— У меня. Давай вздохнем. Кто кого перетерпит?

— Давай, — Ленька грозно кивнул. Оглядел слабовыпуклую Колину грудь и повторил с нажимом: — Давай, давай.

Коля поставил Леньку и Наташку рядом. Хотел привлечь шахматистов, но они отмахнулись от него, не отводя взгляда от шахмат. Коля стал перед Наташкой и Ленькой.

— Приготовились, — сказал он. — Вздохнули... Ап! Все трое разом захлопнули рты. Глаза у них резко выпучились. Головы задрожали от напряжения. Лица сделались красными и всё краснели и наливались. Первой выдохнула Наташка.

— Ух, враг, голова чуть не лопнула. Коля еще немножко потаращился и подрожал, но и он выдохнул шумно и с облегчением. Ленька же все терпел.

— Ух-х, — выдохнул он наконец. — Ну, кто сильный духом?

— Я. — сказал Коля.

Свекольный цвет сбежал с Ленькиного лица в Ленькины кулаки.

— Как — ты? Я же последний выдохнул.

— Это не дух, а дыхание, — как ни в чем не бывало объяснил Коля и даже похлопал Леньку по плечу. — Дух — это несгибаемость перед невзгодами, а ты глаза выпучил, да и только.

Свекольный цвет снова стал скапливаться на Ленькиных щеках, даже на лбу, превратив Ленькины брови в две напряженные белые полоски.

— Ну, враг... Ну, ты мне ответишь... — Ленька пошевелил сухими, резиновыми от возмущения губами и вдруг повалил Колю на пол и уселся на него верхом. — За обман ответишь! Нахалист какой... — Ленька тряс лежащего Колю за грудь одной рукой, другой он сграбастал Колину бледную челку. А Коля смеялся. Визжал и просил, якобы задыхаясь от смеха:

— Не щекочись... Слышишь, не щекочись, говорю. Ой, умираю...

— Я тебя щекочу? Я тебя трясу! А сейчас тресну... Плачь — или тресну.

— Треснет, — сказал шахматист, стриженный под нулёвку. — Точно, треснет.

— Запросто, — подтвердил его партнер. И они снова углубились в шахматные лабиринты.

Внезапно отворилась дверь. В комнату вошла Антонина Стекольникова, или, попросту. Нитка. В круглых очках и с красной повязкой на рукаве.

Вы замечали, какое большое место в жизни ребят, особенно малышей, занимают понятия: НЕВЗНАЧАЙ, НЕОЖИДАННО, ВДРУГ, ВНЕЗАПНО, ПОЧЕМУ-ТО и МЫ НЕ ХОТЕЛИ?

Я знал одну девочку, которая любила залезать на фикус. Девочка была очень маленькая, с тонкими ножками, тонкими ручками и кудрявыми, легкими, как тополиный пух, волосами. Она залезала с табуретки на подоконник, с подоконника на фикус и непременно падала вместе с фикусом на пол. Прибежавшим родителям или соседям она говорила:

— Чуть не упала. Это я невзначай.

— Что невзначай? — спрашивали огорченные родители и рассерженные соседи.

— Почему-то. И само собой, — отвечала девочка. В глазах ее, в самой глубине, загоралась синяя искра и ВДРУГ превращала девочкино лицо в сплошную улыбку.

— Так нельзя, — говорили родители и соседи.

— Я больше не буду, — соглашалась девочка. Дня через два, через три, а то и на следующий день девочка снова залезала на фикус. Кем она хотела себя представить, сидя на ветке, птицей или цветком, неизвестно, но она тут же падала вместе с фикусом и опять отвечала прибежавшим родителям и соседям:

— Я невзначай... Неожиданно...

В нашем случае дверь, отворившаяся ВНЕЗАПНО, спасла Колину челку.

— Уже познакомились? — спросила Антонина Стекольникова, разглядывая барахтающихся на полу мальчишек.

— А что он, — сказал Ленька. — Все хохочет. Наташка закричала на брата:

— А ты чего на нем сидишь, как на диване? Он новенький — пусть Нитка на него посмотрит.

— Нитка — красивое имя. "Нитка, Нитка, где твоя иголка?" — запел Коля.

Нитка слегка заалела. Поправила очки.

— Видишь, — сказал ей Ленька, слезая с Коли. — Он такой...

— Меня Антониной Стекольниковой зовут, к твоему сведению, — сказала Нитка, не обращая внимания на протянутую Колей руку. — Ниткой меня папа прозвал... И все подхватили.

— Это ничего, — Коля улыбнулся ей приветливо и подбадривающе, схватил за руку и потряс. — Не огорчайся, моего друга Саньку отец прозвал Пысей.

— Как Пысей? — спросила Наташка.

— Пыся, и все. Кто их, отцов, поймет... Не знаешь, почему ни меня не встретил? Может, я ему и не нужен?

Во время потасовки Колина курточка расстегнулась. Нитка ткнула пальцем в Колину грудь, прикрытую тельняшкой.

— Застегнись, моряк, и не говоря глупостей.

— Моряк, — пробормотал Ленька, — тельняшку надел... Коля глянул на него с доброй ухмылкой.

— Точно подмечено с твоей стороны. Моряк не тот, кто в тельняшке, а тот, кто из Одессы.

— Я — РУН-семьсот. Вызываю "Кристалл", — сказало радио. — К вам вылетел самолет с Диксона. Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Как у вас? Отвечайте.

— Я — "Кристалл". Я — "Кристалл". Станцию свернули. Склад с продовольствием ушел под воду. Льды начинают сближаться. Боимся за посадочную полосу.

— У них дядя Лепя Семенов начальником, — прошептала Наташка.

— Семенов в прошлом году был. Нынче у них Скворцов Алексей Иванович, — поправил ее стриженный под нулёвку шахматист. Он хотел дать еще какие-то разъяснения, но вдруг вытащил из-под себя книжку и шлепнул ею своего партнера по голове. — Поставь пешку на место! Проходную пешку стибрил.

— Не тибрил, — ответил его партнер простодушно. — Я о другом думал.

Коля достал из кармана пешку и ласково, как воспитатель в детском саду, поставил ее на доску.

— Когда успел? — спросил его шахматист, стриженный под нулевку. — Мы тут играем...

— Играйте, играйте, — ласково разрешил Коля. — Между прочим, у вас у обоих мат, а вы все играете, Петросяны... — Потом Коля вытащил из кармана коня и поставил его рядом с пешкой.

— Ну, ты даешь! — восхищенно сказал шахматист. И все, даже Нитка, посмотрели на Колю с большим любопытством.

Дыра в полу

Ленька первым вошел в свою комнату на втором этаже. Ногой запихнул валенок под кровать, повесил картину из жизни животных на другую стену — напротив омара. Следом за ним вошли Нитка, Коля и Наташка. Нитка оглядела комнату.

— Это твоя красота?

— Сувенир, — сказал Коля. — Привет из Одессы.

— Для полной гармонии не хватает только пивной кружки... Соколовы, не позабыли? У вас радиосеанс с родителями в пятнадцать ноль-ноль... — Нитка еще раз глянула на Колиного омара, поморщилась и ушла.

— Много она понимает, — сказал Коля. — Народное творчество моряков...

Ленька Соколов ходил по комнате. На его круглом лице отчетливо отражалась, работа мысли. Он даже пыхтел — так сильно думал и все смотрел на портрет космонавта, словно желал посоветоваться.

Есть, конечно, разные способы думать. Однажды, еще в ту далекую пору, когда вместо касс сидели в троллейбусах живые кондукторы, вошел в троллейбус мальчик и положил вместо денег в протянутую руку кондуктора кусочек сухого льда.

— Ай! — сказала кондуктор.

— Жарко или холодно? — спросил мальчик.

Кондуктор его за ухо. Мальчик, вырываясь, объясняет: — Я не хотел вас обидеть. Я только хотел спросить — жарко это или холодно? Я сам никак не пойму.

— Это лед, — сказала кондуктор.

— Чего же он тогда жжется?

— Не знаю. Наверно, в нем сильный мороз.

— Вам нужно учиться, — сказал мальчик.

— И тебе, — сказала кондуктор. — Садись, прокачу до кольца и обратно. — Когда мальчик сел рядом с ней, кондуктор сказала: — Осенью пойду в техникум.

— А я в первый класс, — сказал мальчик.

И некоторое время они сидели молча, наверное, вглядывались в свое будущее, в котором не будет обмана.

— Нет такого чувства юмора, — наконец решительно заявил Ленька. — Органа такого нет у людей. Зрение у человека есть — раз. Слух у человека есть — два. Нюх — три. Осязание — четыре. И все.

— А когда человек смеется и плачет? — подскочила к нему Наташка и тут же загнула два пальца.

— Над этим я думал. Смеется, или плачет, или вздыхает, когда ему делать нечего. Эмоция называется. Книжки нужно читать. — Ленька скользнул взглядом по Наташке, словно пылинку сдул. Остановил глаза на Коле и отступил на шаг, чтобы как следует его рассмотреть, так сказать, с высоты своей образованности.

— Академик, — сказал Коля почтительно. Взял со стола Ленькину книжку. Посмотрел заголовок. — Детективы читаешь? Я их сто штук прочитал. Мура. Все эти шпионы мелко вредят и крупно проваливаются.

Наташка посмотрела на него уважительно.

— Я ему сколько раз говорила. А он все читает и в голове кого-то все ловит.

— Мура, — повторил Коля. — Что про них читать, когда я их живьем видел. — Коля грудь выпятил и подбородок вперед выставил. — Ты спроси у меня, спроси, видал я шпионов?

— Врешь, — сказал Ленька.

— Врать не приучен. Мы с Санькой аж на Дерибасовской троих видели. В кожаных куртках, в темных очках. Вытаскивают аппаратики, штук по десять у каждого, и щелк, щелк во все стороны...

— В Одессе — должно быть. В Одессе — согласен. Город большой, прятаться в нем легко. Только там, наверное, шпионов майоры ловят с собаками и подполковники. Вам с Санькой небось не поймать. Они вас обведут как миленьких и на пляже спрячутся среди голяков.

— И на пляже не утаятся. Я их и голых насквозь увижу — от и до, — важно сказал Коля.

— Свистишь, — сказал Ленька.

— Я свищу? — Коля снова грудь выпятил. Походил немного, нахмурившись, и спросил вдруг: — Если у человека хороший нюх, кем он будет?

— Собакой, — ответил Ленька простодушно. Коля слегка покраснел.

— А если у человека и нюх, и слух, и зрение хорошие, кем он тогда будет?

— Хорошей собакой, — ответил Ленька. Наташка захохотала. Колины уши как бы поджарились.

— Юмор развили, да?.. Разведчиком такой человек будет! — Коля снова выпятил остренький подбородок вперед, прошелся по комнате и спросил, ткнув Леньку пальцем в грудь: — Спроси меня, что сегодня на обед? Ну, спроси.

— Что дадут, то и съешь, — сказал Ленька.

— Рыбу дадут, — торжественно сказал Коля. Наташка давно искала трещинку в разговоре.

— А какую рыбу? Не знаешь, — сказала она. Коля, принюхиваясь, сделал по комнате круг.

— Треску!

— Ой, треску-у. — пропела Наташка. — Ишь ты — нюх применил. Под кроватью дыра в полу. Мы бы с Ленькой тоже унюхали.

— Унюхайте, что на гарнир, — скомандовал Коля. Ленька и Наташа разом нырнули под Ленькину кровать. Там в полу вокруг трубы парового отопления, которую недавно меняли, имелась довольно широкая щель. Может быть, ее не заделали из-за какой-нибудь технической надобности, но скорее всего — не успели, оставили до понедельника. Ленька и Наташка сунули в нее свои носы. Коля устроился рядом с ними.

Один мой знакомый в детстве безошибочно находил конфеты, куда бы мама их ни запрятала. Придет из школы, принюхивается и направляется прямо туда, где конфеты лежат: к буфету, кровати или кухонному шкафчику. У его мамы тоже был талант. Возвращаясь с работы, она направлялась прямо туда, где был запрятан дневник с замечанием учительницы.

А сейчас мой товарищ ненавидит конфеты, а его мама никогда не заглядывает в дневник своего внука.

— Макароны будут на гарнир, — наконец сказала Наташка.

— Я люблю макароны, — признался Лёнька. — И оленьи котлеты люблю.

Коля засмеялся по-доброму.

— Нет у вас нюха. И соображения нет. Кто ж это рыбу с макаронами подает. Картофельное пюре будет и кусок соленого огурца.

Наташка снова сунула нос в дырку.

— Насчет пюре — согласна, — сказала она. — А как ты огурец унюхал соленый?

Коля опять засмеялся. Лег на спину, принялся тренькать кроватной пружинной сеткой.

— Да не унюхал. Загляни в дырку-то. Что на блюде лежит?

— Огурцы, — уныло сказала Наташка.

— Вот, враг, и впрямь огурцы, — сказал Леньки. — А я знаю, что на третье дадут. В воскресенье на третье всегда апельсины дают.

— Тише, — сказал Коля. — Концерт для матраца с оркестром. — Он принялся тренькать на всех пружинах. Спел на разные голоса: "Четвертый день пурга качается над Диксоном, но только ты об этом лучше песню расспроси..."

— Ну, ты молоток, — сказал Ленька восхищенно.

— Молоток, — согласился Коля и опять спросил грустно: — Чего ж он меня встречать не пришел? Может, я ему и не нужен? — Он посопел немного, тренькнул самой печальной пружиной и добавил, бодрясь: — Тогда я совсем сиротой буду — круглой.

Ленька вылез из-под кровати.

— Чего болтаешь? Во, враг, чего наболтал... — Ленька надел пальто, надел шапку и мрачно скомандовал: — Одевайтесь. Пойдем.

Коля высунулся из-под кровати.

— Куда?

— Куда, куда? Узнаешь, куда. Пойдем, про твоего отца справимся. — Ленька замотал шарф вокруг шеи. — Пошевеливайтесь.

* * *

На радиостанции, тесно заставленной аппаратурой, сидит на вертящемся табурете радистка Рая в туфлях на тоненьком каблуке. Возле двери, на вешалке, висят Раины теплые одежды, которые она наденет, когда домой пойдет. Там же стоят унты из лохматой собачьей шкуры, которые подарил Рае брат — летчик. Унты наденет Рая и станет совсем другой — толстой и неуклюжей. Потому и сидит она в легких туфельках и в облегающем свитере, — кажется ей, что одежда влияет на голос. Хочется Рае, чтобы голос ее в эфире звучал мягко и ободряюще.

Какой-то "Тибет" спрашивал ее, что делать с "Сахаром". Какой-то "Туман" просил очень вежливо и настойчиво прислать подкормку для оленьего стада в район горы Ветровой. "Калмык" строго требовал подтвердить получение шифрованной радиограммы капитану порта. И каждый из них после просьб, требований и запросов интересовался, сбавив голос чуть не до шепота:

— "Фиалка", нет ли новостей от "Кристалла"? Кроме этих голосов, ближних, в Раину комнату врывались певцы и тромбоны, священники и футболисты, хрипы и скрипы помех, голоса лгущие и голоса протестующие, отдающие команды и взывающие о помощи.

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Вызываю "Кристалл". — Голос долетел до Раиных ушей, как далекое эхо. И тут же все ближние голоса замолкли. Рая, едва дыша, подкрутила настройку. — У вас что, зажечь нечего? "Кристаллы, не вижу огней на посадочной полосе. Жгите матрацы, они уже не понадобятся. "Кристалл", "Кристалл"...

— Я — "Кристалл". Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, полоса смята льдами. Уходите в Порт. Когда расчистим новую полосу, дадим знать. Ждите в эфире.

— "Кристалл", "Кристалл". Я Володя Бойков. Я буду близко. Держитесь, ребята.

— Володя, уходи. Связь прекращаю. Пойду помогу народу полосу расчищать. Следи за эфиром! Следи за эфиром...

Раины руки побежали по клавишам и верньерам, — наверно, отыскивая ту самую, не существующую пока еще кнопку, которую нужно нажать — и беда отступит. Потом глаза Раины уставились на окно, на цветущую в горшке королевскую бегонию. Цветы у бегонии как мотыльки, только еще прозрачнее.

— "Фиалка", "Фиалка"... — позвали ее из недремлющей ночи.

Рая снова склонилась над своей работой.

* * *

Фонари украсили ночь светящимися шарами. Вьются в безветрии вокруг шаров легкие, народившиеся от света и от мороза снежинки. Кружатся и не падают на землю. В двухэтажных домах окна разноцветные от занавесок и абажуров. Музыка играет по радио и с пластинок.

От дома к дому, помимо тротуаров деревянных, проложены короба, как бы длинные ящики. На коробах ни снега нет, ни льда. По этим коробам побежали Ленька, Наташка и Коля.

— Что это за гробы? — спросил Коля. Ленька ответил:

— Ты свой юмор оставь, — но объяснил все же: — В коробах отопление паровое. В землю его не спрячешь — вечная мерзлота. Его и положили над землей, войлоком обернули, опилками засыпали и в деревянные короба упрятали. Это тебе не на пляже сидеть.

Шлепают Ленькины и Наташкины валенки по дощатым коробам. Шуршат Колины валенки вслед за Наташкой. На перекрестке, где короб с коробом пересекаются, как две дороги, толстый кот лежит полосатый.

Кот даже с места не сдвинулся, когда Ленька, Наташка, а вслед за ними и Коля перепрыгнули его. Коля подумал: может быть, замерз этот кот, закоченел — и все тут, и лежит на морозе трупом. Наклонился Коля, потрогал ладошкой доски, а они теплые. "Спит, — решил Коля, — пригрелся тут, на далеком Севере, и дрыхнет себе, как на печке".

Ленька и Наташка остановились, потому что короб круто пошел вниз, в темноту. Вверху звезды зеленые, как кошачьи глаза. Внизу темень — море замерзшее. Разглядел Коля в этой глубокой тьме — огоньки насыпаны грудками, словно кусочки неба выкрошились и упали вместе со звездами.

— Корабли, — объяснила ему Наташка. — Они здесь зиму зимуют — некоторые. Они первыми к островам отправятся. Придут ледоколы из Мурманска с другими кораблями. Те корабли здесь останутся, отдыхать после проводки, а эти пойдут. Потом и те пойдут, и еще... Там, — она махнула рукой куда-то вбок, — выше на севере, пролив есть — Вилькицкого, там всегда льды толкутся. Даже летом. Там без ледоколов нельзя... Летом здесь кораблей много. Они у нас отдыхают... — Эту последнюю фразу Наташка произнесла таким голосом, каким говорят ребята о вкусном мороженом или, к примеру, об апельсинах.

Представила Наташка лето. Народу на улицах — как в больших городах по субботам. На рейде корабли ворочаются. А в клубе! Танцы! И каких только нет людей. И наших, и заграничных. И моряков, и геологов, и охотников-тундровиков. Молодые штурманы в черных костюмах с золотыми шевронами и в лаковых ботинках танцуют с девушками-геологами, одетыми в кирзовые сапоги и зеленые брезентовые брюки. Геологи бородатые, комарами изъеденные, в штормовках и прожженных возле костра свитерах, танцуют с корабельными буфетчицами, разряженными в пух и прах в кружевной нейлон — на руках перчатки тонкие выше локтя. Говорят геологи корабельным буфетчицам по-заграничному, и буфетчицы геологам по-заграничному отвечают: "Йес... 0-ла-ла..." И матросы танцуют, и медсестры, и повара, и радистки, и плотники, и штукатуры, и летчики, и ученые, приехавшие по делам с зимовок. И все одеты по своему индивидуальному вкусу, или, как говорится, по своей прихоти. И всем весело, и никто ни в кого пальцем не тычет.

Весело и свободно.

— А там что? — спросил Коля, показав рукой на другую горсточку огоньков.

— Остров, — сказал Ленька. — Аэродром. Ну и так далее... Тебе пока знать не надо.

Коля посмотрел на Леньку жалеючи, но не возразил, а спросил:

— Если тигр укусит кошку за хвост, что будет?

— Бесхвостая кошка, — ответил Ленька. Наташка крикнула:

— И нет! Слепой тигр будет. Она ему глаза выцарапает. Коля очень серьезно померил Наташкин лоб пальцами.

— Голова нормальная, а мозгов — как у Ивана Сергеевича. Наташка обиделась, отшатнулась даже.

— Но, но... У какого Ивана Сергеевича?

— У Тургенева. Мы с Санькой, моим лучшим другом, в книжке читали: у Тургенева самый большой мозг был в мире.

— Ну, враг, — сказал Ленька восхищенно. Шлепнул Колю по плечу и добавил: — Сатирик.

Внезапно в природе что-то произошло. Что-то беззвучно лопнуло и раскололось.

— Что это? — прошептал Коля.

Небо заволновалось, заходило, словно подул в вышине разноцветный светящийся ветер, словно полил с высоты теплый сверкающий дождь и принес с собой странную тихую музыку. От этой музыки песни с пластинок и из приемников как бы утихли. От этих небесных огней огни поселка: окна, фонари, иллюминаторы кораблей — потускнели. Будто сама земля, беспокоясь о своей ледяной Арктике, дала команду розовым южным морям, синему-синему южному небу, красным пескам, желтым пескам, густо-зеленым джунглям, лиловым тропическим орхидеям разукрасить как можно нежнее полярную ночь, чтобы люди в этой ночи не устали, не заскучали от тьмы — чтобы ждали спокойно тепла и лета.

— Смотри, смотри — чудо какое!

И Наташка сказала гордо:

— Северное сияние...

А Соколов Ленька спокойно кивнул.

С мальчиком все в порядке

— Я — РГД — четыреста сорок. "Фиалка", примите радиограмму капитану порта.

— Я — "Фиалка", вас слышу. Прием.

В радиорубку, потеснив все голоса и звуки, вошли ряды цифр. Рая быстро записывала их, и, когда уже проверяла, чтобы не исказился смысл важного шифрованного приказа, в радиорубку, широко распахнув дверь, вошли Ленька, Коля и Наташка.

— Я — "Фиалка". Вас поняла. Конец. — Рая провела рукой по глазам, словно сняла с них усталость, глянула на часы и спросила, покосившись через плечо: — А вы тут зачем? Ваш радиосеанс через полтора часа.

— Ой, туфельки-то какие, Раиса! Мама такие Нине — невестке — купила. Легкие как пушинка — на ногах невесомые... Мы отца искать пришли.

— Вы не можете поискать его в другом месте? — спросила Рая и снова провела рукой по глазам.

— Сорт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Порт, прошу разрешения на посадку.

— Я — Порт. Посадку разрешаю, — ответил самолету аэродромный диспетчер.

Рая тут же от ребят отвернулась и закричала в микрофон, от нетерпения похлопывая рукой по столу:

— Я — "Фиалка". Вызываю борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Володя, Володя, я — Рая. Я сегодня дежурю.

— Привет, сестренка. — Радио засмеялось и чмокнуло.

— Может быть, "Кристалл" вертолетами снять?

— Вертолетам туда не добраться.

— Я — РУН-семьсот. Вызываю "Кристалл". Я — РУН-семьсот. Вызываю "Кристалл".

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. РУН-семьсот, "Кристалл" расчищает новую полосу. Велели ждать вызова. Радист расчищает вместе с другими. Я в Порту. Вылечу сразу.

— Я — РУН-семьсот. Вас понял. Вызываю "Фиалку". "Фиалка", подтвердите прибытие мальчика Коли Чембарцева. Одесса просит подтверждения.

— Я — "Фиалка". Прибытие мальчика подтверждаю. Наташка толкнула Колю к вертящейся Раиной табуретке.

— Это и есть Коля Чембарцев.

И вдруг Коля шагнул к столу, поднялся на цыпочки и закричал в микрофон, как кричат несправедливо наказанные мальчишки, с гневным подвизгом и всхлипами:

— А чего он потерялся?! Чего я тут один буду?! Я один не хочу! — Он вцепился в радистку Раю, словно она во всем виновата. — Может, я ему и не нужен?! — И заплакал навзрыд, и уткнулся в Раины колени.

Рая испуганно выключила микрофон. Так же испуганно погладила Колю по голове. И сама всхлипнула. А радио требовало от нее ответа:

— Я — РУН-семьсот. "Фиалка", "Фиалка", кто потерялся? Почему мальчик один? Почему он плачет?

Рая вытерла нос шапкой, снятой с Колиной головы, посидела чуточку, закусив нижнюю губу, и ответила этому РУНу спокойно, как подобает полярной радистке первого класса:

— Я — "Фиалка". Гидролог Чембарцев встречать сына не приехал. На наши запросы не отвечает. Сам в эфир не выходит. С мальчиком все в порядке.

— Я — РУН-семьсот. Вас понял. Ищите Чембарцева. Держите нас в курсе. Если что, придется отправить мальчика обратно.

— Как же, — сказала Рая, прикрыв микрофон ладонью. — Отец его где? А вам быстро — отправить. — И уже прежним голосом ответила в микрофон: — Я — "Фиалка". Вас поняла... — Потом она повернулась к Коле, который в этот момент представил в своем заплаканном зрении строгого начальника РУН-700 в виде седого героя в золотых широких нашивках. Представил и присмирел. — Ты радиохулиган, — сказала ему Рая. Надела на него шапку и оттолкнула от себя. — Видеть тебя не хочу. Ты понимаешь, это Москва.

Коля вдруг высунулся из своей одежды, как птенец из скворечника, утер заплаканный нос и сказал:

— Ну и что — Москва? Мы в Москве с мамой были.

— Отправят тебя обратно в Одессу.

— И пусть отправляют. У меня там все остались: и Санька, и ребята, и воспитательница. А здесь никого.

Ленька стоял, в пол глядел. Наташка тоже глядела в пол, но тут она сделала быстрый шажок вперед и набросилась на Колю с кулаками.

— Как это у тебя тут нет никого? А мы? А мы тебе что — никто? Никто, да?

Рая сжала руками свою красиво причесанную голову.

— Я — "Тибет", я — "Тибет", ответьте, что делать с "Сахаром"? — спросило радио.

— Съешьте ваш сахар с чаем! — выкрикнула Рая в микрофон.

Радиостанция поперхнулась.

— "Фиалка", что с вами? Речь идет о живом человеке.

— "Тибет", замена "Сахару" будет. Извините. Тут у меня... Короче, завтра из отпуска прибывает радист Петров. — Сказав это, Рая встала, чтобы разделаться с ребятишками, и увидела капитана порта. Он стоял в дверях, соскребая сосульки с усов.

— Это еще что такое? — спросил капитан у Наташки. — Вам тут что, спортплощадка? Это радиорубка — святая святых — и извольте... — Он взял Наташку за шиворот и выставил ее за дверь.

Но и в таком висячем положении Наташка успела выкрикнуть:

— А ты, Раиса, сама плачешь, а еще радистка первого класса!

Выдворив Наташку, капитан повернулся к Леньке.

— Если на радиосеанс пришли, ведите себя как положено.

— Это Коля Чембарцев. Мы пришли об его отце узнавать, — с грустным спокойствием объяснил Ленька.

Капитан вопросительно посмотрел на Раю. Рая покачала головой и едва слышно вздохнула.

— Так, — сказал капитан. — Про отца узнаешь в свое время. Север есть Север. Все в свое время. Ну, гуляйте пока.

Когда дверь за ребятами закрылась, капитан порта тяжело сел на стул.

— Что с ним стряслось? Рая сказала:

— Не знаю. Он сына так ожидал. Обещал познакомить... Вам шифрованная радиограмма... Даже две...

* * *

Горит, переливается в вышине северное сияние, становится все ярче, все беспокойнее. Мечется в небе и полыхает. Словно тысяча скрипачей разом бросила на тугие струны тысячу тонких смычков. Словно тысяча трубачей разом поднесла к губам свои золоченые трубы. Словно тысяча арф качнулась в такт, и арфистки побежали пальцами по бесчисленным струнам. И ударили барабанщики в барабаны.

Горит, переливается северное сияние. Сверкает над всей полярной землей. Над поселком, над кораблями, вмерзшими в лед, над аэродромом, над зимовками, притаившимися по берегам полярного моря. Над снежной бескрайней тундрой.

— Капитанам судов "Амдерма", "Индигирка", "Ураллес" явиться к капитану порта.

— "Фиалка", "Фиалка", я — Дальняя. Командир вертолета Залесинский. Родилась девочка. Принимаем поздравления.

— Я — "Фиалка". Зимовку Дальнюю поздравляем с новорожденной. Командир Залесинский, вам приказ — немедленно вылетайте на гидропост Топорково. Гидролог Чембарцев не выходит на связь. Возможно, потребуется медицинская помощь.

— Я — Залесинский. Вас понял.

* * *

Горит, переливается в вышине северное сияние. Под расходившимся небом стоят ребята — Ленька, Наташка и Коля Чембарцев.

— Кто этот дядька, который нас выгнал? — спросил Коля без всякого к этому дядьке почтения. Ленька ответил:

— Капитан порта. Он у нас самый главный. Он молоток.

— А ты распустил нюни в микрофон, а еще говоришь — чувство юмора. — Это сказала Наташка.

Ленька как-то странно посмотрел на нее, потом подошел к Коле, шлепнул его по плечу.

— А ты молоток.

— Какой же он молоток, если плакал?

— Потому и молоток. Если бы у нас отец потерялся, я бы тоже плакал.

— Ты? Ты же бесчувственный. Когда это ты хоть раз плакал? Что-то я не видела.

— И не увидишь.

— Я думаю, они нам сообщить что-то хотят, — ни с того ни с сего сказал Коля. — А может быть, спрашивают, как мы живем.

Наташка и Ленька вытаращились на него.

— Кто хочет?

— Люди с другой планеты. Они нам сигналы посылают.

— Какие сигналы?

Коля показал на небо, где металось северное сияние.

— А что, — сказала Наташка. — Может быть, в самом деле. Может, им без нас скучно. Может быть, это — музыка с Марса.

Представила Наташка в своем воображении разноцветных марсиан с большими ушами. Сидят марсиане в хрустальном Доме культуры, играют на марсианских круглых балалайках и электрогитарах и через специальную марсианскую радиостанцию передают свою музыку людям на Землю.

Один мой сосед, мальчик среднего школьного возраста, спустился из своего окна по веревке. "Подумаешь!" — скажете вы. Но спускался-то он, упираясь ногами в стену. Подошвы своих полукедов мазал зеленой краской, отчего на стене получились следы, ведущие вверх. Проделал он это ночью. Утром объявил, что в гости к нему внезапно заявился один чудак марсианин.

Родителей мальчика за порчу стены масляной краской оштрафовали.

— Тут, совсем близко, магнитный полюс. Он как антенна. — Ленька долго смотрел в небо, пытался вообразить что-нибудь марсианское. — Я про животных люблю смотреть... А ты про что любишь? — спросил он у Коли.

— А? — сказал Коля. — Куда же он все-таки делся?.. Ленька почесал под шапкой.

— Ничего... В кабинете физики радиостанция есть. Старшеклассники из деталей собрали. Там Сережка Коновалов начальником. Он нас в эфир выпустит. Мы твоего отца в эфире сами найдем.

* * *

Сережка Коновалов играл на гитаре, а девятиклассница Ниночка Вострецова стояла в красивой позе, пела под Сережкин аккомпанемент. Сережка Коновалов с длинными волосами на затылке, по поводу которых он вел борьбу с директором школы и педагогами и выигрывал только благодаря хорошей успеваемости и умелым рукам, особо пристрастным к радио и электричеству, записывал Ниночкин голос на магнитофон. Играл и записывал.

Стены в кабинете физики увешаны печатными портретами гениальных теоретиков и естествоиспытателей, а также графиками, диаграммами и таблицами распространения волн и других явлений приводы. На столах пособия для изучения предмета. Окон в кабинете три. Дверей — две. Одна большая, чтобы учащиеся не застревали в ней, стремясь к изучению великой науки. Другая — маленькая, ведущая в кладовку, где хранились запасные, особенно хрупкие и особо ценные приборы и аппараты.

— Стоп! — сказал Сережка. — К твоему голосу трудно приладиться. Перемодуляция.

— Конечно, у меня голос редкий, — согласилась с Сережкой Ниночка Вострецова.

— Начали! — Сережка включил запись и проиграл вступление на гитаре.

Ниночка пропела первую фразу про заграничное "ай лав ю".

— Стоп! — сказал Серега. — Опять прет.

В кабинет вошла Нитка с красной повязкой на рукаве.

— Перемодуляция, — сказала Ниночка.

— Микрофон не форточка, не пытайся сунуть в него голову, — сказала Нитка.

— Остришь? — Ниночка взяла низкую ноту, похожую на мычание. — Нитка. Нитка, и почему все некрасивые такие злые?

Как раз на последних словах Ниночкиного комплимента в кабинет физики ввалилась компания, а именно: Ленька Соколов, Соколова Наташка и Коля Чембарцев.

— Это наша Нитка некрасивая?! — прямо с порога возмутилась Наташка. — Она даже в темноте красивее тебя.

— Пошли вон, дикари немытые! — Ниночка Вострецова устремилась выталкивать Леньку и Наташку за дверь. — Усвистывайте отсюда, пока уши целы.

— Не наступай! — сказал Ленька и выставил голову навстречу Ниночке. — Тронешь — бодну.

Сережка Коновалов, торопливый и злой от смущения, хотел было схватить Леньку за ворот, но Ленька увернулся и юркнул под стол.

— И тебя, Серега, бодну. Я к тебе по делу пришел.

— Твои воспитанники, — сказала Нитке Ниночка Вострецова. — Хорошие у них манеры. Дикари и есть.

Ленька забрался с ногами на табурет и включил станцию.

— Нам в эфир выйти нужно.

— Куда?

— В эфир. Ты посмотри на человека, — Ленька показал на Колю. — Он Чембарцев. Ему отца искать нужно. Сережка опешил. А Ниночка заявила:

— Известное дело — Соколовы.

Нитка подошла к Ниночке Вострецовой, уставилась ей в глаза.

— У них фамилия не хуже твоей. — Так они и стояли — зрачок в зрачок. Никакие сравнения из жизни птиц не могут передать этого взгляда. Нитка и Ниночка Вострецова смотрели Друг на друга, как две осы из двух воюющих роев.

— Нитка, что ты! — воскликнул Сережка Коновалов — физкультурник. — Ниночка, что ты?! — воскликнул Сережка Коновалов — умелые руки, особо пристрастные к радио и электричеству, и музыкант.

Коля Чембарцев протиснулся между Ниткой и Ниночкой.

— Извините, — сказал он Ниночке. — Позвольте заметить, у вас ресницы отклеились.

— Ах! — Ниночка всплеснула руками. — Ах ты, козявка малокровная! У меня ресницы свои.

— С вами все ясно, — сказал Коля с печалью в голосе.

Этого Ниночка не выдержала, она закричала пронзительно:

— Что тебе ясно? Что тебе ясно?! — На всякий случай она потрогала подкрашенные ресницы. — Уроды! Врываются и грубят... Твое воспитание, Нитка... Еще оскорбляют... — От Ниночкиного голоса запахло сыростью.

— Ты, правда. Нитка... — вступился за Ниночку Сережка Коновалов. — Ну, уведи ты их... Ну, не дело... — Сережка растерянно посмотрел на Ниночку, осторожно вытирающую глаза, и вдруг закричал: — Я, Нитка, не потерплю!

Нитка стукнула кулаком по столу.

— И не зови меня Ниткой! У меня имя есть. У меня нет голоса, чтобы вопить на всю школу, но имя у меня есть. Антонина Стекольникова, к твоему сведению.

Сережка совсем смешался, взъерошил отращенные на затылке волосы, обвел глазами стены, словно искал поддержки у гениальных физиков-теоретиков и великих естествоиспытателей, но, не найдя у них сочувствия, уставился на Наташку. Наташка ему улыбнулась.

— Ух ты, Сережка, — сказала она. — Ух, какой большой, а какой глупый. В тебя же наша Нитка влюблена. Нитка вспыхнула, как говорится, до корней волос.

— Не ври... — прошептала она. — Не смей врать... — Закрыла лицо ладонями и бросилась из кабинета.

— Как интересно, — сказала Наташка. — Чего она, Сережка, в тебе нашла? Волосатый, и уши красные...

— И с нею все ясно, — грустно сказал Коля Чембарцев. Сережка бросился было вслед за Ниткой, но тут же вернулся и, совершенно потерявшись, поделился с Ниночкой Вострецовой:

— Я думал — я ей совсем без внимания. Вот так событие...

— Чувства свои можешь записать на магнитофон. В виде исповеди, — гордо сказала Ниночка.

— Она же в очках — не видно, — пробормотал Сережка. Вдруг, оттолкнув Колю и Наташку, оказавшихся на пути. Сережка выскочил из кабинета и закричал: — Нитка!.. Нитка!..

— Дикари зеленые, — сказала Ниночка Вострецова, отводя от ребячьих взглядов глаза. — Глупые вы тюлени... — Ниночка вышла из кабинета спокойно и подчеркнуто безразлично.

— Дела... — прошептала Наташка.

— Нитка, Нитка! — закричал Коля, трагически заломив руки. Шекспир ушастый в исполнении Смоктуновского.

Радиостанция на столе разогрелась и загудела.

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Вызываю "Кристалл", — сказала она, поскрипывая и постанывая. — Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Вызываю "Кристалл"...

— Пошло, — прошептал Ленька. — Раскочегарилась. Не то, что у Раисы, — похуже. Из деталей собрана... Иди сюда. — Когда Коля влез на табуретку, Ленька щелкнул переключателем. — Говори...

— Папа! Ну, папа... — сказал Коля в микрофон и побледнел.

— Говори: гидропост Топорково. Я — Коля. Я — Коля... Вызываю гидропост Топорково, — подсказала Коле Наташка. Но Коля крикнул:

— Папа, ты где?! Алё, алё! Папа, я к тебе из Одессы. Я тут... Станция загудела, задрожала. Из нее повалил желтый дым. В кабинет вбежал запыхавшийся Сережка.

— Ниночка... — сказал он. Уставился на ребят мало чего соображающим взглядом и вдруг закричал: — Трансформатор сожгли! На чужой волне работали! Да за это... — Он быстро выключил станцию. Спросил свирепо: — Где Ниночка? — Хотел побежать на ее поиски, но спохватился — затолкал Леньку, Колю и Наташку в кладовую. — Расслабьтесь, — приказал он. — Поотдохните... — Потом закричал: — Нитка!.. Ниночка!.. — И побежал куда-то, навстречу своим собственным сложностям.

Ядовитый желтый дым стлался по полу. В дверь кладовой колотили изнутри шесть кулаков. Ленька вопил:

— Пусти! Открой, говорю! Ух, враг, Сережка!

Коля и Наташка кашляли.

Вдруг в кладовой что-то упало и лопнуло с хрустом. Ленькин крик оборвался. Наташка и Коля враз перестали кашлять.

В Ленинграде все знают про одного мальчика, который, играя с младшей сестренкой в прятки, залез в новый, не включенный еще холодильник и дверь за собой захлопнул. Эх, мальчик, мальчик! Его едва откачали.

* * *

— "Фиалка", я — Залесинский. На гидропосту Топорково никого нет. Собаки голодные, печь выстужена.

— Я — "Фиалка". Вас поняла. Позывные вездехода Чембарцева "Снег", на волне, определенной для вездеходов. Попробуйте поискать по радио.

— "Снег", "Снег", я — борт двадцать пять-пятьсот двадцать.

— "Снег", "Снег", я — "Фиалка"...

— "Снег", "Снег"...

Зимовка соленая губа

В неглубокой котловине на берегу полярного моря, почти по самую крышу занесенная снегом, стоит изба, рубленная из толстенных, выброшенных морем на берег бревен. Впритык к избе, под одной крышей с ней — сараи крепкие. В сараях припас всякий — для людей пропитание, снасти для охоты и рыбной ловли. В крытом дворе катухи для собак и собачья кухня. Это зимовка Соленая Губа. Проживают на зимовке и охотятся в окрестной бескрайней тундре Ленькины и Наташкины родители.

В избе печь русская — горячая. На полу оленьи шкуры разостланы. На стенах ружья разных калибров и винтовки. В углу лыжи. На этажерке с книгами радиоприемник. Электричество светит: слышно, как движок работает, от движка генератор действует.

Мама Наташки и Леньки, Мария Карповна, или, попросту, тетя Муся, вошла в избу — в руке ракетница, на голове платок шерстяной накинут. Включила приемник.

— "Снег", "Снег", я — "Фиалка". "Снег". "Снег", я — "Фиалка", — заговорило радио. — Гидролог Чембарцев, если у вас поломка, бросайте вездеход и добирайтесь на лыжах до ближайшей зимовки.

— Никак Евгений потерялся, Чембарцев? — Мария Карповна заглянула в печку, откуда духовито пахло жирными щами и котлетами оленьими с перцем. — Он же сына поехал встречать... — Мария Карповна постояла, прислонясь к печке спиной, потом нагребла ракет из ящика, прикрытого шкурой, и вышла из избы.

Ночь над зимовкой просторная — вокруг чернота и сияние вверху, от горизонта до горизонта. Над самой головой сияние медленно пляшет, колышет сверкающими полотнами. Так в детских снах танцуют над головой феи. Шепчут добрые феи детям: "Усни, усни — успокойся..."

— Я тебе усну! — говорит Мария Карповна. Горячая красная ракета, шипя, ушла к северному сиянию. Рассыпалась искрами, словно ударившись о прозрачную твердь. За ней зеленая, желтая и опять красная. Стоит Мария Карповна на крыльце — воюет с ночью и одиночеством. Одна, как маяк. Послышалось ей — собаки залаяли.

— Что ли, мерещится? — сказала она.

Собаки залаяли ближе.

— Ишь ты, Казбек лает. И Жулик...

Мария Карповна почесала затылок ракетницей и закричала во весь голос:

— Степан!.. Степан!.. — и побежала в избу, скатерть стелить крахмальную, ставить на стол хлеб теплый, ею самой выпеченный, селедку малосольную, нежную, что твоя семга, тарелки глубокие и ложку крепкую. Нож Мария Карповна не положила, — муж всегда своим ножом действует, ему охотничий нож привычнее.

Одиннадцать крупных псов залаяли, завизжали возле избы. Даже сквозь обитые войлоком двери различила Мария Карповна их усталое дыхание с хрипом и свистом.

— Легли, — сказала она. — Сейчас явится. — Стояла Мария Карповна возле стола, чтобы своим раскрасневшимся видом сделать еду и закуску, и тепло избы еще радостное. — Снег с унтов стряхивает, — прошептала она.

Дверь отворилась. С облаком морозного пара вошел в избу Наташкин и Ленькин отец, Степан Васильевич Соколов, промысловый рыбак и охотник — заслуженный в своем деле мастер.

— Ты чего же так долго ехал? — спросила Мария Карповна, подвигаясь к нему.

— У Ветровой горы был, вон как далеко... Ну, чего ты... Мария Карповна попыталась его обнять и даже поцеловать в заросшую щеку, но после такого приветствия отодвинулась.

— Чего-чего, — сказала она сердито. — А ничего, вот чего.

— Да я ж не про это... Я говорю — с мороза я. И весь грязный.

— Да нешто я буду ждать, пока ты умоешься, — всхлипнула Мария Карповна. — Двадцать лет в этой пустыне проклятой маюсь, а все привыкнуть никак не могу. Люди нормальные в городах живут, с газом, цветы нюхают, пирожные кушают. А тут... Везде беспокойно: где воюют, где земля сама сотрясается. А я тут бессильная — всех слышу, а помочь не могу. Я это радио разобью! — Мария Карповна привстала на цыпочки, все-таки дотянулась — чмокнула мужа в щеку. — Сними капюшон-то, — сказала она ворчливо.

— Потом, потом, мать. Собак распрягать пойду — лежат, языки на снег вывалили. Всю неделю в упряжке. — Легко отстранив Марию Карповну, Степан Васильевич ушел распрягать собак, чтобы залезли они отдыхать от работы в теплые катухи на мягкую подстилку.

Мария Карповна подошла к приемнику. Заметив ракетницу, забытую на столе между селедкой и маринованными огурчиками, Мария Карповна ткнула ею в приемник.

Приемник похрипел, посвистал соловьем и сказал мягким Раиным голосом:

— Тетя Муся, ваши ребята чувствуют себя превосходно. Здоровье у них отличное, аппетит прекрасный. Мария Карповна закричала во двор:

— Степан, Степан! Иди, про ребят передают. Аппетит у них прекрасный.

— У них всегда аппетит прекрасный, — ответил Степан Васильевич со двора. — Собаки так уходились — в катухи заползти не могут.

— Про ребят передают, а ты про собак! — гневно крикнула Мария Карповна. — Ты, никак, собак по катухам на руках разносишь?

Степан Васильевич просунул голову в избу, послушал.

— Где же передают, свистят только. Мария Карповна бросилась к приемнику, принялась его шевелить и подстраивать.

— Что же ты замолчала про ребят-то?.. Сейчас скажет.

— Собакам корм задать нужно.

Мария Карповна ударила по верхней крышке приемника кулаком, как это делают многие нетерпеливые люди.

— Ты послушай, что делается. У Воронина острова под полярной станцией льды лопнули. Самолет к ним пошел, а у них уже полосу разворотило. Евгений Чембарцев потерялся. Поехал сына встречать и потерялся, розыск ведут по радио. Сын сиротой растет, — год назад мать померла, теперь вот отец потерялся.

Степан Васильевич вздохнул.

— Собакам все же корм задать нужно.

Охотник и зверолов сам за стол не сядет, пока собакам своим корм не задаст. И Мария Карповна не могла в этом правиле мужу перечить.

— Директор говорит, Наташа и Леня ребята способные, только очень торопятся, — сказало радио Раиным добрым голосим. — Тетя Муся, вы не огорчайтесь, сейчас все ребята торопятся. Может, им витаминов много дают. Я как на них посмотрю — и глазах рябит. И все-то они знают, и обо всем рассуждают. Только что Наташка и Ленька у меня тут толкались... — Радио снова засвистало, завыло, заулюлюкало.

Мария Карповна принялась его трясти, и постукивать, и подшлепывать. Она даже вспотела, борясь таким образом с электрическим мусором в атмосфере. Она была уже красная, и волосы ее растрепались, когда вошел со двора Степан Васильевич.

— Ух, враг, — сказала ему Мария Карповна. — Вот они, твои детки. Все в тебя, всё куда-то торопятся, только предметами заниматься не торопятся.

— Здоровые, сытые — вот и торопятся, — спокойно ответил Степан Васильевич. — Где-то у меня мазь была? По льду собаки шли. Лед острый, как рашпиль, — собаки все лапы в кровь изодрали.

— Успеешь! — закричала на пего Мария Карповна. -

Уймись — про детей послушай.

— Тетя Муся, двойку Леня исправил, — вдруг сквозь свист и треск произнесло радио.

Мария Карповна растерянно повернулась к мужу.

— Это какую двойку?!

— Обыкновенную, — ответил Степан Васильевич, но дальше шутить остерегся: в глазах Марии Карповны было столько гневной печали, недоумения, усталости и досады, что Степан Васильевич посадил ее на стул и погладил, как маленькую, по голове. — Ты вроде похудела, что ли? Может быть, в отпуск тебе? На курорт?

— Что я там не видала? Жару я твою не видала? — Представила Мария Карповна черноморский зной летом, очереди в кафе и рестораны, чтоб пообедать.

Потом Мария Карповна втянула запах духовитых щей, которые наварила к приезду мужа и уже третьи сутки кипятит и морозит, чтоб не прокисли, и направилась к печке. По дороге вспомнила она Ленькину двойку и грозно потребовала, поворотясь к мужу.

— Степан, где ремень? Куда ты ремень спрятал?

— А где моя мазь? — спросил Степан Васильевич в свою очередь.

— Вон она, твоя мазь, на подоконнике.

Степан Васильевич снял с себя ремень, протянул жене.

— Ты ремень, что ли, спрашивала? Мария Карповна посмотрела на ремень долгим тоскливым взглядом.

— Ух, Степан, ух, враг. Чего ты мне этот ремень суешь? Зачем мне ремень, если выпороть некого? Как я их выпорю, если я тут, а они там? Интернаты специально придумали, чтобы ребят от ремня спасать.

— Ничего, собак запряжешь — погоди, отдохнут, — в поселок съездишь, устроишь им выволочку — и обратно. Только, слышь, не задерживайся, по гостям-то не больно бегай, мне без тебя скучно жить. — Степан Васильевич опоясался ремнем, понюхал собачью мазь — видать, крепкий от нее дух шел, если его лицо перекосилось и сморщилось, — чихнул громко и ушел собакам лапы лечить.

— Умный какой, как Ленька, — проворчала ему вслед Мария Карповна. Имена своих старших сынов она в суете не поминала, только к месту и с гордостью, поскольку один уже работал механиком, а второй учился на инженера-металлурга. — Я на поездку сколько дней потеряю — туда, обратно да там побыть? Я их погодя выпорю, когда они на каникулы в марте приедут. — Мария Карповна достала щи из печки, большущую миску, котлет оленьих, тушенных в подливе с чесноком и перцем. Пожалела своих невесток, которым в Норильске за всяким продуктом нужно в магазин бегать. Пожалела Наташку и Леньку, которым тоже, наверное, оленьих котлет хочется, поскольку они очень их любят и съедают по десяти штук враз, а потом ходят — от живота стонут. Всхлипнула Мария Карповна тихонько, чтобы муж во дворе не услышал, и прошептала: — Обросли небось. Под ногтями, наверное, уголь...

— Зимовка Соленая Губа, — сказало радио ласковым Раиным голосом. — Тетя Муся, напоминаю: в пятнадцать часов тридцать минут вы услышите ваших ребят. Они будут говорить.

— Я им поговорю! — Мария Карповна подошла к этажерке, чтобы разглядеть своих младших ребят, Наташку и Леньку, среди фотокарточек старших сынов и невесток, а когда нагляделась, подумала: "Наташку надо бы приголубить, помягче с ней надо, все ж таки девочка". Но вслух Мария Карповна произнесла: — Радио придумали, чтобы детей не показывать. Не могут телевизоры матерям поставить. Может, они с лица осунулись. Мать по телевизору все разглядела бы, а по радио что увидишь? — Радио захрипело. Мысли Марии Карповны передвинулись ближе к реальной жизни. — Ну, если они кашляют или хрипят, я и по радио обнаружу. Я им покажу, как с голыми шеями бегать.

Радио засвистело, захохотало оглашенным небесным горлом. Мария Карповна покрутила настройку. Хорошо поставленными голосами московских дикторов радио сообщило ей, что в итальянской провинции Пьемонт произошло наводнение, от которого особенно пострадали крестьяне. В Токио двести студентов университета, избитые полицейскими, доставлены в госпиталь. В Северной Ирландии...

Мария Карповна с тяжелым вздохом перевела волну. Она понимала, конечно, что ни Ленькина двойка, ни Наташкин кашель по сравнению с мировыми событиями никакого значения не имеют, и все-таки ей очень хотелось, чтобы ни двоек, ни кашля у ее ребят не было.

* * *

В кабинете физики в кладовой сидели на корточках Ленька, Коля и Наташка. Наташка сгребала рукавицей осколки стекла в кучку.

— Кокнулся, — говорила она.

Ленька поднял прибор, который "кокнулся", поставил его на полку.

— Ой!.. Нам влетит. — Наташка порезала палец, сунула его в рот.

— Не беспокойся, — сказал Ленька. — Влетит как надо.

— Чего же влетит?.. — Коля посопел немного, уселся на пол поудобнее. — Починить можно.

— Разбитую?

— А мы внесем... — Коля полез под пальто в карман курточки. Положил перед Ленькой десять рублей. — У меня двадцать было. Десятку я на подарок истратил.

— У нас тоже было по пять рублей — Наташка все извела, на конфеты.

— Я же не знала, — сказала Наташка. — Я же... — И вдруг вскочила, прижалась ухом к двери. — На обед звонят, — прошептала она и заголосила тихонько: — Ой-ой-ой...

— Ух, враг! — Ленька вскочил, грохнул обоими кулаками в дверь. — Открой же! Говорю — опоздаем. Открой, ну! — Он опустился на пол у двери и замолчал, словно истратил всю энергию в этом коротком действии.

— Ничего, — сказал Коля. — Опоздаем — в ужин съедим.

— На радиосеанс опоздаем, — пробурчал Ленька. Наташка добавила:

— С мамой... — и тихонечко заскулила.

* * *

Мария Карповна думала о своих младших ребятах. У матерей, когда они о ребятах думают, потихоньку и незаметно всякие плохие мысли уступают место хорошим, и становится матерям радостно оттого, что ребята у них здоровые и веселые. Овладевают матерями нежные воспоминания, и от этого матери улыбаются.

С улицы, если тундру можно назвать таким образом, донесся шум двигателя и металлический лязг. Мария Карповна приняла эти звуки за проказы шального электричества в радиоприемнике. Но собаки залаяли. Хоть и усталые были до смерти, но залаяли.

— Нет, — сказала Мария Карповна. — Я от этого радио всяких звуков наслушалась, оно даже соловьем свистать может само по себе, но чтобы лаять, как наши собаки, — такого не может. — Мария Карповна пошла к двери и, когда приоткрыла ее, услышала голос мужа:

— Держись. Ну, ну... Ну, еще малость... Мария Карповна отступила. Степан Васильевич втащил в избу человека в заледеневшей одежде. Мария Карповна прошептала:

— Господи, что с ним? — Потом подбежала, стащила с заледеневшего человека капюшон, заглянула ему под лохматую шапку-ушанку. — Никак Чембарцев?!

Вдвоем они быстро раздели гидролога. Мария Карповна все говорила и всхлипывала:

— Где же ты так, Евгений? Где же тебя угораздило?

— Спирт давай, — приказал Степан Васильевич. Мария Карповна принесла спирт, помогла мужу положить гидролога на печку и принялась командовать:

— Раздевай его — снимай все! Степан Васильевич отмахнулся.

— Спирт давай.

— А я тебе что дала? Растирай, не жалей кожу. — Она унесла полушубок и верхнюю одежду Чембарцева, с которой в тепле потекла вода, за печку, сушить. — Где его угораздило? Лед везде — ледоколами не сломать.

— Может, в скалы ездил к горячим ручьям, — пробурчал с печки Степан Васильевич.

— А ты растирай, разговорами не отвлекайся. — Марию Карповну озарило — она вышла на середину избы, руки подняла в направлении мужа и ахнула: — Это из-за тебя, филин! Ты про эти ручьи слух пустил. Кто сказал, что там в скалах зимой пар идет?

— Ну, я сказал, — спокойно ответил Степан Васильевич.

— Вот и сгубил человека. Без тебя, болтуна, нашли бы — на это ученые есть и геологи.

— И не нашли бы. — Степан Васильевич пыхтел на печи, растирая промерзшее тело гидролога. Он поворачивал его, мял, тискал и растирал снова и снова. — Летом в скалах туман. С самолетов, да и так, вблизи, пар не виден. Зимой совсем не видать — ночь.

— Сам небось не полез, — съязвила сраженная этими аргументами Мария Карповна.

— Как не полез — лазал. Там все осклизлое. Собаки не идут — скатываются. Я было ползком, по-пластунски, а Ленька за мной...

Мария Карповна побледнела.

— Какой Ленька?

— Наш, какой еще. Когда на каникулы приезжал.

— А ты зачем его брал, филин?! Растирай, растирай. Не оглядывайся. — Мария Карповна, вдруг обмякнув и почувствовав слабость в ногах, присела на краешек стула, повздыхала, побормотала про себя, высказывая запоздалые страхи и угрозы, потом спросила: — Горит или как?

— Горит, — ответил Степан Васильевич, слезая с печи. — Жар у него. Лицо обморожено и руки, и колени, и ступни. Его мазью надо. — Степан Васильевич побежал во двор за собачьей целебной мазью.

Мария Карповна повернулась к столу, к простывшим щам и котлетам, посмотрела на прекрасную малосольную селедку, что нежнее семги, и загрустила.

— "Снег", "Снег", я — "Фиалка", — сказало радио. — Если у вас поломка, бросайте вездеход и на лыжах добирайтесь до ближайшей зимовки. Если завтра в течение дня связь с вами не будет установлена, вышлем поисковый отряд.

Мария Карловна представила радистку Раю, которой нынче на Новый год подарила две горностаевые шкурки на воротник к костюму, почувствовала в своем воображении аромат пушистых Раиных волос, заглянула в ее глаза, большие, с веселыми искрами.

Представила в этих глазах слезы и загрустила еще сильнее.

— "Снег", "Снег", я — "Фиалка", — снова сказало радио.

Чембарцев на печи шевельнулся, голову поднял.

— Меня... Меня зовут...

— Тебя, тебя. — Мария Карповна поправила на Чембарцеве одеяло. — А ты лежи спокойно, не ворочайся.

— Передайте на базу... — сказал Чембарцев.

— Передадим, ты лежи...

Степан Васильевич вернулся в избу с банкой в руках.

— Мазь, Мария, это лекарство. Я, спасибо ей, до сих пор с руками, ногами. Мазью промажу, и все. И будь здоров — хоть на выставку. — Степан Васильевич залез на печь — мазать гидролога чудодейственной мазью.

— "Снег", "Снег", я — "Фиалка", — сказало радио страдающим Раиным голосом.

— Как передать-то? — спросила Мария Карповна.

— Что передать?

— Ух, бестолковый, ух, враг! То передать, что Чембарцев у нас. Его все кличут и кличут. Сын прилетел, а он потерялся. Поисковый отряд высылать собираются, а он вот где — в тепле. Как сообщить людям?

Степан Васильевич слез с печи, сполоснул руки и уселся за стол.

— Не положена нам рация.

Мария Карповна придвинула мужу селедку.

— Я тебе сколько раз говорила — добейся. Тебя уважают, вот и добейся.

Степан Васильевич селедку от себя отодвинул, привстал даже.

— А я говорю — не положено! Приемник — пожалуйста, в обязательном порядке, слушай себе на здоровье... Дай тебе рацию, ты каждые пять минут будешь эфир засорять своими ненужными разговорами.

Мария Карповна тоже привстала.

— Это почему мои разговоры ненужные?

— И все! — сказал Степан Васильевич. — И кончено. Передатчик нам не положен: мы не научная станция.

— "Снег", "Снег", я — "Фиалка"...

— Спит он, и успокойся. — Мария Карповна встала, перевела волну. — Жив он, твой "Снег", спит, мазью намазанный. Как я ей эти мои ненужные слова передам? — спросила она язвительно.

Степан Васильевич ее не слышал — он спал, положив голову на стол между селедочницей и миской с котлетами.

— Умаялся, — вздохнула Мария Карповна. — И то — неделю по тундре мотался... И щей не поел... — Она подошла к приемнику, покрутила настройку, сокрушаясь и бормоча едва слышно: — Что же делать-то? Вот те на...

— Я — "Кристалл". Я — "Кристалл", — устало, по все же очень отчетливо сказало радио.

Мария Карповна вздрогнула.

— Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, часа через два полоса будет расчищена. Если и ее сломает, придется бросать оборудование и уходить в океан. В сторону острова путь отрезан водой...

Мария Карповна представила темную-темную ночь. Громоздящиеся до неба и раскачивающиеся на волнах ледяные горы, на которых вспыхивают красные блики от дымных костров, зажженных людьми. Трещат в кострах лишняя одежда и малоценное оборудование, облитые бензином. Царапают люди лед чем попало, чтобы расчистить его и сгладить для самолета.

Устали люди вконец. Пьют воду, поставленную в канистре возле костра.

Мария Карповна всхлипнула, посмотрела на стол, на свои роскошные деликатесы, еще раз всхлипнула погромче и попротяжнее.

— Зимовка Соленая Губа, зимовка Соленая Губа, — позвало радио. — Тетя Муся, ваши ребята, Наташка и Ленька, в назначенный час на радиосеанс не явились. Вы, тетя Муся, не беспокойтесь. Они тут толкались, потом куда-то исчезли и не явились. Наверно, гоняют где-нибудь. Я им завтра задам, тетя Муся.

— Как это не явились?! — Мария Карповна озадаченно оглядела избу. — Куда же они подевались?

— Ребята ведь все такие — матери ждут, а они и не помнят, — объяснило радио добрым Раиным голосом.

Мария Карловна подбежала к столу, принялась трясти мужа.

— Степан, Степан! Дети на радиосеанс не пришли. Месяц целый ждешь, чтобы хоть голоса их послушать, а они не явились. Степан! Ну, проснись ты! Ты мне скажи, какие у них заботы, чтобы матери двух слов не сказать по радио?!

Степан Васильевич мычал и не просыпался.

— Пить... — внезапно и громко сказал с печки гидролог Чембарцев.

— Сейчас, — Мария Карповна выпустила мужнины плечи, налила в кружку чаю горячего, размешала в нем аспирин, варенье, спирту добавила. Поднявшись на табурет, она поднесла питье к запекшимся губам гидролога. — Пей горяченькое. Как ликер, правда? С вареньем морошковым...

Напившись, Чембарцев откинулся на подушку. Губы его зашевелились и зашептали:

— Я — "Снег", я — "Снег". Как ты, Коля? "Фиалка", "Фиалка", ты за ним пригляди...

— Приглядит, — сказала Мария Карповна. Она постояла недолгое время посреди избы, потом надела унты, малицу, сняла со стены ружье и еще постояла, раздумывая.

— Говорит Центральная арктическая метеостанция, — сказало радио. — Передаем штормовое предупреждение. Из околополюсных районов в юго-западном направлении движется ураганной силы циклон. Завтра циклон пройдет над зимовками Дальняя, Нельмин Нос, Трофимовка, гидропостом Топорково, зимовкой Соленая Губа, поселком Порт. Самолетам и вертолетам вылеты в этот район запретить. Всем подвижным средствам, находящимся в указанных районах, вернуться на базы или найти укрытия.

Мария Карповна выключила приемник, свет выключила, оставив только одну лампочку маленькую, от аккумулятора, закинула за спину ружье, взяла лыжи и вышла во двор.

Тихо стало, потому что движок, который стучал во дворе, Мария Карповна заглушила.

Тихо, только хрустит в воздухе нарождающийся снег. Только взвизгнула, проснувшись, озорная собака Жулик, пододвинулась к миске и принялась неторопливо слизывать с краев густую еду.

* * *

— Р-раз... Два-а... Р-разом! — командовал Ленька, и все трое бросались вперед — плечом в дверь.

— Может, она не приедет, чего суетиться? — когда они набирали воздух для нового тарана, сказал Коля. — Может, у нее свои дела, а мы в синяках...

— Приедет. Как мы на сеанс не явимся, она сразу прикатывает. Приготовились!

Наташка тоненько всхлипнула.

— Она уже два раза в этом году приезжала. Один раз на собаках. Другой на лыжах.

— Р-раз... Два-а... Р-разом! — Все трое качнулись вперед. Отбитые плечи ударили в дверь без особой ярости. Наташка всхлипнула громче.

— Мне Леньку жалко. Он старший, — ему попадет.

— Подзатыльниками или словами? — спросил Коля.

— Словами. К боли я терпеливый... — Представил Ленька Соколов свою маму, Марию Карповну. Сидит она у директора в кабинете в мягком кресле, вся от растаявшего мороза мокрая. Директор потчует ее горячим чаем. Она чай прихлебывает и говорит: "Здоровые, не больные, и слава богу..." А сама смотрит на Леньку, смотрит и, насмотревшись, принимается причитать: "Лучше бы мне помереть, чем видеть, какой ты растешь безответственный. Я уж не девочка, чтобы бегать на лыжах за сто километров. Мне уже на покой пора. Нет у тебя совести и не будет. Ты об отце подумал? Отец десять дней в тундре обретался — не спавши, не евши. Он, ты думаешь, деревянный?.. Ишь глаза-то бессовестные. Другой бы, хороший, заплакал, прощения у матери попросил. Безответственный ты, Ленька, совсем безответственный. И Наташка — а еще девочка, как не стыдно — тебе подражает..."

— Словами хуже всего, — задумчиво сказал Коля. — К подзатыльнику можно отнестись с юмором... Давайте с разбегу. — Коля оттянул Леньку и Наташку в глубь кладовой. — Р-раз... Два... Взяли!

Ребята с разбегу ударили в дверь. Дверь легко отворилась. Она распахнулась как бы сама собой. Ленька, Коля и Наташка вывалились в кабинет прямо под ноги седому сутулому учителю физики Михаилу Матвеевичу.

Учитель подобрал слетевшие с носа очки, посмотрел сначала на ребят, потом в кладовую. Подобрал осколок лучевой электронной трубки и долго рассматривал его, двигая и поправляя очки на носу.

Наташка закусила губу, прижалась к Леньке. Так, прижавшись друг к другу, они и попятились к двери. Только Коля не волновался. Он и Матвею Михайловичу посоветовал:

— Вы не волнуйтесь. Мы за эту штуку внесем. — И протянул учителю десять рублей.

— Чем это пахнет? — тихо спросил учитель.

Коля понюхал десятку.

— Ничем...

Но учитель, подрагивая ноздрями, уже шел к рации. Включил... Из рации повалил желтый дым.

— Вот чем пахнет! — загремел учитель неожиданно мощным басом.

— Мы же внесем, — пискнул Коля.

— Что такое — внесем? Что такое — внесем? Извольте явиться к директору... И немедленно. — Михаил Матвеевич помахал Колиной десяткой, уставился на нее, разглядел и воскликнул. — А это что такое?!. Немедленно! Сию же минуту к директору!

Ребята выскочили из кабинета.

* * *

Северное сияние, порванное верховым ветром, пошло улетать ввысь, рассыпалось и закружилось в вышине мерцающей пылью.

Все изменилось в природе. Все посуровело вдруг, как если бы адмирал сменил свой парадный мундир с орденами на боевой строгий китель.

И медведь, что лукаво сидел у продушины, поджидая тюленя, ушел за торосы. И песец, и сова, и мгновенный, как луч, горностай, бегут-летят, как снег на снегу, невидимые, ищут щели.

— Говорит Центральная арктическая метеостанция. Передаем второе штормовое предупреждение...

И леммингово осторожное племя зарывается в снег, едва успев добежать до своих сытных нор.

— "Снег", "Снег", я — "Фиалка". Евгений, где же вы, наконец? Почему молчите — не отвечаете?

Гидролог Чембарцев сидел на зимовке Соленая Губа у приемника. Веки у него тряслись. На распухших пальцах при свете маленькой тусклой лампочки, и на лице, и на груди тоже, можно было разглядеть темные пятна, которые станут ранами, медленными и болезненными, — мороз, как огонь, ранит больно и надолго. Чембарцев хотел подстроить приемник, чтобы лучше слышать "Фиалку", но пальцы у него не гнулись. Он касался ими круглых, зазубренных для удобства ручек и кривился.

— Говорит Центральная арктическая метеостанция. Ураган, двигающийся из околополюсных районов, достиг зимовки Дальняя, зимовки Трофимовка, гидропоста Топорково, зимовки Соленая Губа, примите экстренные меры. Поселку Порт передать штормовое предупреждение по радиосети.

— Я — "Кристалл", я — "Кристалл". Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, наконец, благополучно сел на расчищенную нами полосу. Грузим оборудование. Льдину заливает водой. Связь прекращаю. Дальнейшая связь с самолетом. Все...

Во дворе возились наевшиеся собаки, некоторые скулили во сне. Что им снилось? Может быть, синее летнее море, в котором белыми окаменевшими облаками качаются ЛЬДЫ? Обтекает их сверкающая влага, радужатся они на солнце. Может быть, снилась собакам свежая летняя пища, которую не нужно варить? Может быть, чайки и кулики, за которыми весело бегать и которых невозможно поймать? Кто их знает, собак. Известно только одно: собаки сны видят, и, наверно, хорошие.

Со двора с паяльной потушенной лампой в руке вошел Степан Васильевич.

— Ты чего с печки слез? — сказал он. — Давай обратно на печку.

Чембарцев на его слова внимания не обратил. Спросил безучастно:

— Слесарничаешь?

— Радиатор на твоем вездеходе паял. Патрубок заменил. Говорю — лезь обратно.

— "Снег", "Снег", я — "Фиалка", — сказал приемник Раиным голосом, в котором уже закипели слезы. — Если вы не отзоветесь, мы будем вынуждены послать поисковый отряд. А вашего сына Колю отослать в Одессу.

— Хорошенькое дело, — пробормотал Чембарцев. — Они, видите ли, вынуждены. А я, видите ли, ни при чем. — Он вдруг вскочил со стоном, так как болезнь ударила его по всему телу.

— Не беги... Не беги... — Степан Васильевич мягко толкнул его обратно на табурет. — Ишь ты, разгорячился. Как же они отошлют твоего Колю, если пурга? Самолетам летать запрещается?

— "Снег", "Снег"... — снова сказал приемник.

— Давно меня ищет?

— С полдня... Все кличет и кличет. — Степан Васильевич помог Чембарцеву надеть свитер, пимы. — Поешь вот, если жевать можешь.

— Где тетя Муся? — спросил Чембарцев. — Она меня чаем поила... Мне что, пригрезилось?

— Поила, конечно... В поселок она побежала на лыжах... У нее свои хлопоты.

— Ты что? — Чембарцев снова поднялся. — Пурга идет.

— Кабы я видел. Я, понимаешь, заснул на минутку — неделю в тундре работал.

— Догони на собаках.

— Лежат собаки... Я ж говорю — неделю их из упряжки не выпускал. — Степан Васильевич ударил кулаком по столу. — Не маленькая. Пургу услышит, где-нибудь схоронится... — Успокоившись, он подвинул Чембарцеву селедочницу. — Заправься. Селедка мягкая, небось давно такой не едал.

Чембарцев селедочницу отодвинул.

— У меня на гидропосту бочка.

— Едал я твою — соль голая... Как же ты не встретил его. Кольку-то?

— Всем самолетам, вылетающим в северном и северо-восточном направлениях, — сказал командирский голос далекого диспетчера, — Порты Диксон, Тикси закрыты на неопределенное время из-за условий погоды.

— Радио подвело... — Чембарцев погрозил приемнику несгибающимся кулаком. — Я еще в четверг выехал. Уже порядком отъехал — по радио объявили, что самолет из Архангельска задерживается на сутки. Думаю, чем в поселке сидеть, заверну в скалы, к твоим ручьям...

Степан Васильевич тяжело шевельнулся на стуле, опустил голову, как виноватый.

— Мы и то с Марией подумали: не иначе — туда полез. Нашел хоть?

Они посидели молча, поглядывая друг на друга. Наконец Чембарцев сказал:

— Считай, что нашел, хоть и не подобрался. Вездеход соскользнул. Хорошо еще — передком врезался в утес. Я поглядеть вылез, отошел шага на два и провалился с головкой... Если бы не утес, вместе с вездеходом нырнул бы. Тогда — с приветом.

— Избежал, значит, — сказал Степан Васильевич. — Ручьи есть, иначе бы лед на том озерке не был таким топким. Я тоже там окунулся. Ты уж, Марию увидишь, не говори. Мы с Ленькой до избушки добежали — у меня там километрах в пяти избушка поставлена. Ленька-то на нартах, а я всю дорогу бегом, держусь за ремень и скачу. Вот собакам был смех...

Чембарцев скривился. То ли засмеялся он, то ли от боли, которая в теле не остывает, но как бы вспыхивает жарче и жарче с каждым ударом сердца.

— Пока вездеход заводил — проледенел насквозь. А как поехал, не помню. В пути, наверно, сознание терял. Помню ракеты красные. Потом зеленые. Потом сиреневые и снова красные. Подумал, грезится...

— Мария стреляла. Она всякий раз палит, когда меня долго ждет.

Они замолчали снова. Каждый, наверное, представил себе свое. Чембарцев, должно быть, Колю, который летом болел скарлатиной. Может, представил он разноцветное небо и холод. Вспомнил, как мокрый полушубок, примерзший к железному борту вездехода, не пускает его повернуть машину навстречу ракетам. И снова холод... Степан Васильевич представил, наверно, свою избу, теплую, всю в сытных запахах, с мягкой периной на широкой кровати, но только не ту избу, в которой сидел сейчас за столом, а другую — ту, какой она кажется ему, когда бродит он в холоде тундры. Это разные вещи. Наверное, снова услышал Степан Васильевич хриплое, на исходе последних сил, дыхание собак и драку вожака Казбека с Жуликом, которую они всегда затевают, чтобы подбодрить упряжку. И конечно, ракеты представил, потому что есть такие сердца, может быть, не приметные среди других — героических, которые чувствуют и непременно угадывают нужное мгновение и тогда палят из ракетницы или приводят в действие другие средства спасения и помощи.

— Я — зимовка Трофимовка, — громко и очень отчетливо сказало радио. — Даем поправку к сообщению Центральной метеостанции. Пурга накрыла нас на час раньше предполагаемого срока. Скорость ветра усиливается. Гидропост Топорково, зимовка Соленая Губа, принимайте самые срочные меры. Порт, пурга дойдет до вас раньше, чем вы ожидаете.

— Какие там меры, — пробурчал Степан Васильевич. — Они у нас всегда приняты.

За окном что-то хлопнуло, будто лопнул громадный пузырь, будто сорвался фантастический парус. Густо завыл Казбек, вой его на тоскливой ноте подхватил Жулик и другие собаки тоже. Чембарцев подошел к печке, прижался к ней обмороженной грудью и прошептал:

— Началось...

Пурга

Муха в Ленькиной комнате нервно летала под потолком, но вот она спикировала в щель между стеной и шкафом и там затаилась. В комнату вбежали Ленька, Наташка и Коля. Наташка придавила дверь спиной и бессовестно заревела.

— Не реви... Ну, пожалуйста, — попросил Коля.

— Тебе ничего, ты гость безответственный, — завыла Наташка. — А Леньке всыплют. Ему всегда за всех попадает...

— Ага, — сказал Коля. — Мне что? Я гость. У меня отец потерялся... У меня вообще никого нет... Я, может, вообще в Африку подамся с Санькой...

— Да перестаньте вы. Чего вы?.. — Ленька сел на кровать, сгорбился, как старичок. — У некоторых такая судьба — отвечать, — сказал он. — Ничего, я уже привык...

Наташка вдруг глаза вытерла, они у нее заблестели с лукавой надеждой.

— Ленька, побежали на остров. Там у летчиков кино в пять часов. Придем после кино — к директору уже поздно. Нас тогда к нему завтра вызовут.

— Все равно, что сегодня, что завтра, — возразил Ленька.

— И не все равно. Завтра понедельник. А в понедельник директору всегда некогда.

— Ну, пойдем, — сказал Ленька без особого энтузиазма. Наташка вырвала лист из тетрадки, принялась записку писать. Ленька и Коля застегнулись, замотали шарфы, рукавицы надели.

В комнату просунулся первоклассник. Волосы стояли у него торчком.

— Соколовы, вы зачем одетые? — медленно поводя глазами, спросил первоклассник. — Куда вы собрались?

— Давай проваливай! — набросилась на него Наташка.

— Я по делу, — первоклассник отпихнул Наташку двумя руками. — Ты, что ли, Чембарцев Коля? — спросил он. — Сведения есть. На гидропост вертолет посылали. Там одни собаки...

— А папа? — Коля побледнел.

— Соколовы, куда вы собрались? — спросил первоклассник. Он заглянул в записку и получил от Наташки подзатыльник.

— Куда собрались, туда и пойдем, — сказала Наташка и вытолкнула первоклассника в дверь. — Проваливай. Не вынюхивай.

— А ты, Соколова Наташа! — выкрикнул первоклассник. — Ты не пихайся.

— Давай, давай... — Наташка прижала дверь спиной.

— Раз собаки на гидропосту, значит, он на вездеходе уехал, — объяснил Коле Ленька. — Наверное, у него поломка. Где-нибудь загорает...

— Приказ по поселку Порт, — сказало радио суровым голосом капитана порта. — Третье предупреждение. С этой минуты поселок переходит на штормовое расписание. Никому из помещений не выходить. Лицам, занятым на круглосуточных вахтах, выходить только группами в связке. В случае возникновения аварийных ситуаций звонить и докладывать непосредственно мне.

Наташка медленно сползла по двери на пол.

— Пурга, — выдохнула она. — А мы и не слышали... Этот балбес. Сережка красноухий, он нас в кладовку запихал. А мы отвечай... — Глаза у Наташки стали большими и совсем темными. — А как же мама? — Наташка стала на четвереньки и поползла под кровать, подвывая: — Ой, что нам буде-ет...

Ленька подошел к столу, угрюмо скомкал записку и бросил ее на пол.

В дверь поскребся кто-то. Ленька и Коля мгновенно нырнули под Ленькину койку. Дверь отворилась тихонько. В щель просунулась голова первоклассника. Он оглядел комнату, сложил губы румяным бубликом, чуть слышно присвистнул и ретировался.

На улице застонало, загрохотало, — казалось, сгружали над темной землей тысячи тонн листового железа. Оно летело вниз и сталкивалось друг с другом, выло и грохотало и рвалось с чудовищным и нестерпимым скрежетом. Налетевший снежный заряд сделал воздух непроницаемым для уличных фонарей. Стекла загудели упруго и как бы прогнулись внутрь.

— М-мама в пургу попадет, — сказала Наташка, захлебываясь слезами.

— Она же полярница.

— Если полярница, пурга что, вокруг нее обежит? — пробормотал Ленька. — Конечно, мама пургу заранее услышит. Где-нибудь спрячется, пересидит...

— Ленька, пурга — очень страшно? — спросил Коля шепотом.

— Спрашиваешь! Стихийный ужас. От земли оторвет и шмякнет. И вдребезги.

— Почему вдребезги?

— Потому что ты уже ледяной будешь. Заскрипела дверь. Ребята затаили дыхание.

— Соколовы! — В комнату вошла Ниночка Вострецова. — Дикари, пожалуйста, молчите у директора про Сережку. Ему по дисциплине отметку снизят, а ему в военное училище поступать... — Войдя, Ниночка принялась поправлять перед зеркалом прическу. — Слышите, Соколовы? — Она повернулась и только тут заметила, что никого нет. — Наверное, в игровой комнате, в хоккей режутся. Вот безответственные микробы... — Ниночка хохотнула красивым голосом и вышла.

Коля прыснул в кулак, показал Леньке, как якобы Ниночка ресницы подводит и загибает. Даже пропел на якобы заграничном языке. Ленька тоже хихикнул. И вдруг Коля спросил:

— Ленька, а вдруг и его?

— Кого?

— Отца.

— Не городи. Тебе же сказали — он с вездеходом. Вездеход кругом закрытый, железный. Пурга ему нипочем. Пересидит... А может, он в избушке охотничьей схоронился. Он местность хорошо знает. — Услыхав сладкий и протяжный Наташкин вздох, Ленька сказал: — Уснула. Она, когда поревет, всегда засыпает. Натура такая... Я всю ночь книжку читал и то не сплю, а она тут же...

Спит Наташка, губами во сне причмокивает и улыбается. Видит Наташка во сне марсианских пионеров с круглыми ушами. Все они в красных галстуках. Главная марсианская пионерка, очень похожая на Наташку, речь говорит, только слов не слышно из-за прекрасной марсианской музыки. Ленька и Коля смотрят на кроватную сетку. Дверь снова скрипнула. Мальчишки прижались щека к щеке. Но в комнату никто не вошел.

— Слышь, а может, сегодня не вызовут? — спросил Коля. — Слышишь, чем так лежать, давай я тебя в шашки обыграю. — Коля вылез, тихонько прикрыл дверь, взял шашки и снова нырнул под кровать. Толкнул Леньку, а Ленька спит. Спит и во сне улыбается.

Видит Ленька теплое Черное море.

На берегу город высокий и вывеска, как на вокзале: "Одесса".

По пляжу бегут ребята, среди них Наташка и Коля. С ними пионервожатая — радистка Рая. Она покупает всем ребятам мороженое и говорит: "Угощайтесь. У нас в Одессе мороженого навалом — прямо из Арктики доставляют".

Коля потряс Леньку за плечо.

— Уснул, сморился. У них у обоих натура такая — спят... — Коля потренькал пружинами сетки, лягнул Леньку ногой, в надежде, что тот проснется. Вдруг у самого своего лица Коля увидел скомканную Ленькой записку. Коля развернул ее, разгладил. "Мы ушли на остров кино смотреть..." — прочитал он. И вдруг улыбнулся. Быстро вылез из-под кровати, положил записку на стол и так же быстро юркнул обратно. Коля смотрел над собой в сетку и, улыбаясь, посвистывал. Тихонько посвистывал и весело.

Один мой знакомый мальчик имел привычку свистеть, когда у него было хорошо и весело на душе. Он насвистывал, даже когда читал интересную книжку. Такой был свистун. Однажды учительница вызвала его читать стихи Пушкина о вещем Олеге. Прочитал этот мальчик строчку и от восторга свистнул. А в том месте, где "гробовая змея... выползала...", мальчик так рассвистался, что учительница была вынуждена открыть окно и сказать:

— Лети, милый, на волю, наша школа не для пернатых.

Улетел мальчик. Где-то сейчас летает?..

Коля еще раз глянул на записку. Сказал:

— Для юмора. Проснемся когда — похохочем... — Глаза его закрылись. Улыбаясь во сне, он потянулся, подтолкнул плечом шашки к трубе парового отопления. В полу возле трубы была дырка. Ее позабыли заделать, когда отопление ремонтировали.

* * *

Повариха Татьяна Гавриловна, распаренная от съестных паров, поставила на стол тесто. В тесто упала шашка. Уставшая к вечеру повариха подняла голову и закричала:

— Ленька, перестань безобразничать, я тебя за уши оттаскаю.

* * *

Дверь в пятнадцатую комнату широко отворилась — вошла Нитка.

— Соколовы, миленькие, вас к директору. Вы про Сережку не говорите, ему в военное училище поступать... — Нитка оглядела комнату. Лицо ее стало сердитым. — Ну, Соколовы, — сказала она. — Действительно, сверхнахалы. Их к директору "немедленно", а они, наверное, в игры играют...

— Нитка...

Нитка оглянулась. Позади нее стоял первоклассник с глазами широко раскрытыми и почти белыми от переживаний.

— Нитка, они одетые были, — сказал первоклассник. Глаза его почти закатились. — Они куда-то идти собирались...

— Куда идти — пурга...

— Нитка, — голос первоклассника тоненько зазвенел. — У них ушанки были завязаны... И рукавицы. Нитка потрясла головой.

— Что ты плетешь? Пурга. Ты, может, не слышал? Первоклассник хлебнул воздуха и заплакал.

— Они тут записку писали. Соколова Наташа писала... Нитка подошла к столу. Прочитала записку, наспех нацарапанную Наташкиной рукой: "Мы ушли на остров кино смотреть. Не беспокойтесь, нас там покормят".

— Как это — ушли? Когда?

— Перед самым третьим предупреждением... Нитка бросила записку и вылетела из комнаты. Первоклассник нос вытер — сделался похожим на маленького старичка.

Пурга за окном ударила грохотом столкнувшихся броненосцев. Единственная в интернате муха, которой Ленька Соколов так гордился, вылетела из-за шкафа и, как привязанная, принялась летать под лампочкой туда-сюда.

* * *

Директор школы-интерната сидел в своем кабинете. Напротив него сидел старый учитель физики. На столе лежала Колина десятка.

— Внесем... — бормотал физик. — Странная логика...

— Говорит Центральная арктическая метеостанция. Ураганный ветер, достигнув поселка Порт, движется в юго-западном направлении с возрастающей скоростью. Всем населенным пунктам, расположенным в этом направлении, принять самые срочные меры. Для самолетов закрыты порты Норильск, Салехард...

В кабинет ворвалась Нитка. Выкрикнула:

— Соколовы!.. — и заревела.

* * *

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Прошу посадку.

Рая спала на диване, укрытая шубой. Вместо нее дежурила ее сменщица Клава.

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Прошу посадку...

Клава подбежала к дивану.

— Рая, Рая! Володя посадку просит.

— Я — Порт. Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, вы что, в своем уме? Набирайте предельную высоту и уходите.

— Не могу. Едва дотянул до вас — кончается горючее.

— Куда же ты его дел? Ты же вылетел от нас с полными баками?

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, — спокойно прозвучал голос летчика Володи Войкова. — Поглядите на ваши часы — сколько прошло времени с вылета? Пока дорасчистили полосу, я над ними ходил. Короче — горючее на нуле.

— Черт знает что! — аэродромный диспетчер приплюсовал к черту многочисленную нечистую силу рангом помельче. — Даю начальника. Я разрешить не могу.

Рая и Клава с ужасом переглянулись, потом посмотрели на часы. Секундная стрелка обежала полный круг, пока не раздался начальственный голос:

— Володя, ты меня слышишь? Садись восточнее нас в тундре, там нет торосов. Садиться будешь на брюхо. Ты меня понял?.. Постарайся пройти над скалами пониже.

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Вас понял.

* * *

В комнату номер пятнадцать поспешно вошли Нитка, директор школы Петр Савельевич и совершенно расстроенный учитель физики.

-— Я виноват, — бормотал он. — Я на них накричал... Нитка показала записку. Директор и учитель физики прочитали ее по очереди.

— Погибнут... — Нитка протяжно всхлипнула. — В проливе пурга с двойной силой ду-ует... Там — как в трубе... Их разобьет о торосы.

Может быть, вихрастому первокласснику понравилась роль очевидца, может быть, вид директора и учителя приободрил его, но он тоже вошел, по-свидетельски носом шмыгнул.

— Они одетые были. Ушанки тесемками завязали...

— Ах, как все получилось... Ах, как все получилось... — бормотал физик.

В коридоре толпой стояли ребята, и большие, и маленькие. Они расступились молча, дав дорогу директору и учителю.

Когда дверь в комнату закрылась, Наташка заворочалась во сне и, не открывая глаз, пробормотала:

— Не стягивайте с меня одеяло — мне дует...

* * *

— Я — "фиалка". Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Отвечайте. Как у вас? Отвечайте. Володя, это я, Рая... — Рая закусила кружевной платочек зубами.

Кроме нее и Клавы, в радиорубке находился капитан порта.

— Молчит, — прошептала Рая, не выпуская платка из зубов.

— Ему сейчас говорить некогда. Посадить самолет в такую пургу — онемеешь. — Капитан покачал головой, прошелся вдоль комнаты и снова остановился за Раиной вертящейся табуреткой. — Чембарцев не отозвался?

— Нет...

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть... — четко сказало радио.

И Рая, и Клава, и капитан затаили дыхание.

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Сел на брюхо. Есть раненые. Пришлите вездеходы.

— Слава богу, — облегченно вздохнул капитан. Вытер платком седые виски и затылок вытер. — Позвоню на гидробазу, распоряжусь насчет вездеходов. Уточните их местоположение.

— Я — "Фиалка", я — "Фиалка"! — закричала Рая в микрофон, прижавшись к нему губами. — Уточните ваше местоположение. Я — "Фиалка". Володя, слышишь меня?

Капитан подошел к столику с телефоном. Не успел он снять трубку, как телефон зазвонил.

— Капитан слушает... — Лицо его сначала выразило досаду, потом недоумение, потом некое беспомощное раздражение, какое бывает у занятых людей, когда их отвлекают нелепостями и ерундой. — Что?.. Какие ребята? Через пролив? Какой пролив?.. Что вы городите?

Рая и Клава, смутно догадываясь, о чем речь, встали из-за стола.

Вдруг капитан все мгновенно понял.

— Через пролив?! — закричал он. — Да как!.. — Но тут же взял себя в руки. Осевшим тяжелым голосом сказал: — Вас понял. Принимаю срочные меры.

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, — сквозь хрипы и свисты прорвался голос. — Точно местоположение дать не можем. Мы приблизительно в пятнадцати — двадцати километрах от устья залива. Будем давать вездеходам радиопеленг. При подходе включим огни.

Капитан подошел к микрофону.

— Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, тяжелораненые есть?

— Кажется, нет... В машине лютый холод. Обшивку распороло на застругах.

— Говорит капитан порта. Продержитесь часа три? У нас пропали дети. Ушли в пургу. Вездеходы придется отправить на поиск ребят.

Радио помолчало и ответило как бы со вздохом:

— Что поделаешь, капитан. Постараемся.

Капитан сказал Клаве:

— Включите радиосеть. — Он взял микрофон в руки. По всему поселку, по всем службам и жилым домам разнесся его командирский голос: — Говорит капитан порта! Тревога! Трое ребят из интерната пошли через пролив на остров. Судя по времени, пурга накрыла их в середине пролива. Всем жителям, способным идти в пургу, собраться в клубе порта. Из домов выходить группами, в связке. Морякам с зимующих кораблей, портовым рабочим, работникам аэродрома снарядить спасательные отряды. Повторяю...

— Петр Савельевич, пустите! — Сережка Коновалов, одетый по-штормовому, стоял перед директором в директорском кабинете. Вид у Сережки был решительный и отважный. Не напрасно собирался Сережка Коновалов в военное училище.

Директор сидел за столом, уперев голову в скрещенные ладони. В дверях толпились десятиклассники, как и Сережка Коновалов, одетые по-штормовому.

— Петр Савельевич, мы уже не дети! Директор переместил ладони к ушам.

— Петр Савельевич, мы уже почти солдаты. А вы...

— Выйди вон, Коновалов.

— Петр Савельевич, меня нужно обязательно пустить... Петр Савельевич, это я виноват. Я пацанов в кладовую запихал.

— Слышите, Коновалов, вам говорит старый, больной человек... — Директор действительно казался очень старым и очень больным. Думал директор о том, что пора ему на пенсию, что уже не может он воспитывать детей, как нужно.

— Петр Савельевич...

— Сережка, я тебе сказал — выйди вон! — Директор поднял голову. — В школе, Сережа, все дети, кроме учителей и обслуживающего персонала.

Десятиклассники в дверях, в том числе здоровенный штангист, который смог бы, не напрягаясь, посадить старого директора на шкаф, опустили головы.

— Петр Савельевич! — в последний раз с безнадежным отчаянием выкрикнул Сережка Коновалов.

* * *

На радиостанции капитан порта, уже одетый, чтобы идти в пургу, говорил в микрофон:

— Спасательный отряд с кораблей, пойдете по центру пролива. Спасательный отряд с острова, вы пойдете вдоль вашего берега. Растягивайтесь в цепь, чтобы сомкнуться с моряками. Я поведу отряд порта и добровольцев. Поддерживайте связь со мной и с "Фиалкой". Мои позывные "Парус". Вездеходы и собачьи упряжки зверпромхоза пойдут вперед". Всё! Выходите на лед.

* * *

Говорят, сны нужны человеку, как некий громоотвод. Если человек не видит снов, его мозг быстро устанет, а то и вовсе сгорит.

Наташа видела сны с танцами, с цветами и шумными аплодисментами и любила их пересказывать. На что Ленька неизменно ей говорил:

— Завела канитель. Ничего ты не видела — одно твое бахвальство.

Сам Ленька смотрел сны уютно, как смотрят кино. Себя во снах он воспринимал как бы со стороны.

В этот раз видел Ленька летнюю тундру, всю в разноцветных травах, синее море и толстых чаек, важно расхаживающих у самой воды. Как будто он, Ленька, сидит на железной бочке из-под бензина, которую отец насадил на врытый в землю столб, приладил ручки крестом и при помощи этом конструкции, накручивая на нее трос, вытаскивает из воды то тяжелую моторную лодку, то брюхастых белух, у которых спина отливает синим, как вороненая сталь.

Сидит Ленька на бочке и ничего не делает. Отец с матерью ушли на моторке селедку ловить — Леньку с собой не взяли.

Ленька подумал: "Что я — Наташка, чтобы меня не брать? Я побыстрее мамы могу управляться с сетью".

Скачут вокруг Леньки собаки, приближаются к нему вплотную, чтобы его в нос лизнуть и еще как-нибудь выказать собачью радость. Гонит их от себя Ленька, отпихивает и хохочет. Только Казбек, собака серьезная, вожак, к нему ласкаться не лезет. А больше всех лезет Жулик, лохматый и звонкий. Вдруг собаки остановились, уши насторожили и прянули в тундру. Почувствовал Ленька тревогу в сердце, соскочил с бочки, побежал вслед за собаками. А бежать и не нужно. Идет по лощине прямо на собак олененок. Идет, качается на ломких ногах. Голову опустил. Ленька кричит собакам:

"Назад! Назад!"

Стали собаки, окружив олененка кольцом. Рычат, поскольку все, как одна, ездовые и охотничьи. Ленька их растолкал — они рычат, — подошел к олененку, а шкура у олененка серая, даже багровая и шевелится.

"Гнус", — догадался Ленька. Провел рукой по спине олененковой. Олененок вздрогнул, рука вся в крови. Ленька с себя свитер стянул, стал им хлестать олененка и тереть, чтобы гнуса раздавить. Потом, охватив его шею руками, потянул к воде, к морю. Идет олененок, от гнуса слепой. Следом собаки идут, хвосты поджали — почувствовали привыкшими к людям сердцами, что в эту минуту лаять не следует.

Ленька завел олененка в воду. Поливает его из ладошек, и мошка стекает, как серая краска. А там, где мошка слиняла, — шкура олененкова становится белой. Моет Ленька олененка. Глаза отмыл. Из ушей гнуса выгнал. Стоит олененок белый, слабый-слабый. Глядит на Леньку большими лиловыми глазами.

Застрекотал сон. Побежали непонятные быстрые картинки, как иногда бывает на кинопередвижке с изработанной лентой.

Вдруг картинка хорошо пошла, но другая уже.

Видит Ленька себя и веселого олененка совсем здорового. И уже зовут его Васька, и уже он бодается с Жуликом и тычет губами в Ленькины ладони — хлеба просит.

Осенью, когда уходили оленьи стада из приморья, где летом мошкары меньше, в лесотундру, где зимой корма больше, ушел и Васька вместе с ними.

Может, снова придет...

* * *

— "Фиалка", отряд с кораблей вышел на лед.

— "Фиалка", отряд с острова вышел в пролив.

— "Фиалка", я — "Парус", все три отряда соединились.

Следите за нашими позывными.

— Я — "Фиалка". Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, как у вас?

— Ничего, сестренка, терпим. Пробоины заделали брезентом. Скоро самолет занесет снегом — будет теплее. Штурману плохо, сестренка... Соображаем чайку погреться.

Рая уставилась на окно, на цветок — бегонию королевскую.

— Не кисни, — сказала Клава. — Наша работа такая — держаться.

* * *

На зимовке Соленая Губа гидролог Чембарцев сидел за столом с градусником под мышкой. На столе самовар пофыркивал. Напротив Чембарцева Степан Васильевич сидел с двустволкой в руке.

— Не беги, не беги. Пальну. Дробь бекасиная — сильно не поранит, но и скакать не захочешь.

— Враг ты, Степан. Колода ты. Дети гибнут...

— Не поспеем. До поселка больше ста километров... Покажи температуру.

Гидролог вытащил из-за пазухи градусник, посмотрел и сунул его в стакан с чаем.

— Последний градусник загубил... Сиди, говорю!

— Я — гидропост Топорково, — сказал приемник. Чембарцев и Степан Васильевич разом вскочили.

— Я — гидропост Топорково. "Фиалка", Чембарцева больше не кличь. Он у нас лежит на печке, мазью намазанный. Обморозился он, Раиса. Посылай ему вездеход с доктором. Ты поняла? Это я, тетя Муся с Соленой Губы. Так что не беспокойся... — Приемник закашлялся с присвистом и тяжело задышал.

— Мария, — выдохнул Степан Васильевич. — Ух, Мария...

— Жива, — прошептал Чембарцев.

— Зимовка Соленая Губа, слушай меня, — сказало радио голосом сморенным, но со строгостью. — Степан, ты слышишь? Это я. Я тут, на Топорково. Я когда выходила, пургу объявили. Я и подумала: с ребятами я еще потом разобраться успею, а гидропост нараспашку, собаки голодные, да еще пурга греха понаделает — и повернула сюда. Евгению скажи, как очнется, — я собак в избу загнала. Сейчас печь затоплю — накормлю.

— Вот! — крикнул Чембарцев. — Она против ветра шла — одна! Женщина! А мы на машине.

— Степан, я тебе говорю: простыни сними. Сними простыни — пургой унесет. Ух, Степан. У меня на мороз повешены...

— Я — "Фиалка". Вызываю гидропост Топорково. Тетя Мусечка, спасибо тебе...

— Пойду, раз велит, сниму простыни, — сказал Степан Васильевич. Надел шапку-ушанку, ватник надел и вышел. Со двора, крытого крепкой крышей, ворвался — холод и грохот пурги.

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. "Фиалка", как там V вас? Как в проливе?

— Я — "Фиалка". Пока ничего не известно. Как вы держитесь?

— Штурману очень плохо. Другим раненым тоже. Холодно...

Чембарцев схватил полушубок. Обмотал шею шарфом. Когда он надевал шапку, которая не налезала на его забинтованную голову, в избу вошел Степан Васильевич.

— Какие простыни! И столбы повалило... Ты куда это вырядился? Опять?! — Степан Васильевич потянулся к ружью.

— Сколько от нас километров до самолета? — спросил Чембарцев, напялив, наконец, шапку на голову.

— Километров сорок. А что?

— Плохо им. Похоже, штурману совсем тяжело. Степан Васильевич повесил ружье на стену.

— Ты дома будь. Попробую собак поднять.

— Что ты надо мной сторожем стоишь?! — закричал на него Чембарцев. — Нянька нашлась бородатая... Что ты там на своих дохлых собаках сделаешь? Ну, одного увезешь. И то вряд ли. Они у тебя еще отдышаться не успели.

— А ты что сделаешь на своей железяке без рации? Даже самолет не найдешь, его, поди, под верх занесло. А собачки учуют. Собачки найдут.

— Вот и грузи собак в вездеход. И нарты грузи. Одеяла, шкуры. Побольше всего... Давай, давай. Так я и Кольку своего быстрее увижу.

— Грузи сам! — проворчал охотник. — Грузи! Чего рот раззявил? Я пойду собак кликну. Упряжку налажу... — Степан Васильевич выскочил во двор с поспешной и нескрываемой радостью и закричал там: — Казбек! Жулик! Буран... Урчун... Сейчас. Сейчас тронемся... Собаки учуют. Найдут... — Потом он снова сунулся в избу, где Чембарцев загружался оленьими шкурами с пола. — Ты ведь насквозь больной. Температура ведь у тебя... — сказал он голосом надтреснутым и неубедительным. — Мазь захвати. На подоконнике. И спирт. Вон бутыль за этажеркой. А это мне давай, для тебя тяжело. — Степан Васильевич отобрал у Чембарцева шкуры, стянул с печи одеяло и вышел во двор к собакам.

* * *

Тихо на радиостанции. Часы тикают, словно маятник по вискам бьет. Пурга за окном неслась куда-то бесконечным экспрессом, груженным нечистой силой, которая выла, визжала и улюлюкала. Пищала чужая морзянка, наверное, пароходы переговаривались между собой в открытом теплом море. Ближние голоса перестали требовать подтверждения их распоряжений и сами на время поперестали распоряжаться. Они только спрашивали:

— Я — "Калмык". Я — "Калмык". "Фиалка", как у вас? Как с ребятишками?

— Я — "Тибет". Я — "Тибет". "Фиалка", как там в проливе?

Радистка Рая убавила звук в приемнике, чтобы эти настойчивые голоса не так били в сердце, но стало ей еще тревожнее. Она посмотрела на Клаву, и обе они посмотрели в темноту за окном, и обе от окна отвернулись. Они отчетливо видели, как идут люди, связанные друг с другом веревками. Ветер кидается им под ноги, в спину бьет — валит. Ищут люди за каждым торосом, в каждой трещине льда. Шарят электрическими фонарями. Впереди них идут вездеходы и собачьи упряжки. Светят вездеходы в пургу сильными фарами. Свет электрический упирается прямо во вздыбленный, содранный со льда снег. Бесится пурга возле фар, не дает свету светить. Идут собачьи упряжки, нюхают ветер, ловят мгновенные запахи — может, здесь те, кого ищут, может быть, рядом.

— "Фиалка", я — "Парус". Пока никаких результатов. Свяжись с больницей — налажен ли прием обмороженных? Троих я уже отправил в поселок. Ушли в связке.

— Я — "Фиалка". Все поняла, — сказала Рая четким голосом, каким и требуется отвечать командиру. Она встала, подошла к телефону.

— Больницу. Эмочка? У вас все готово? Сейчас начнут поступать люди... Нет, не нашли... — Она посмотрела на Клаву и носом легонько шумнула, как это делают дети, когда им нужно что-нибудь выпросить. — Клава, я по штормовому расписанию в больнице дежурю.

— Ладно, — сказала Клава, встала и начала одеваться. — Может, сама пойдешь, там все-таки оживленнее.

— Я — РУН-семьсот, — назвался московский голос. — "Фиалка", как там у вас?

— Я — "Фиалка", — ответила Рая далекому главному начальству. — Гидролог Чембарцев нашелся. Обморожен. Лежит с температурой на зимовке Соленая Губа. В безопасности... Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть сел на брюхо в тундре к северо-западу от залива. Есть раненые.

— Как с ребятишками? — спросило начальство.

— Ищем.

— Держите нас в курсе.

— Есть, — ответила Рая.

— Раиса, я пошла... — Клава поцеловала подругу и вышла.

Представила Рая, как Клава пойдет одна, вцепившись в страховочную веревку. Хорошо, что недалеко идти — через улицу. И все равно пурга непременно повалит ее — только бы она веревку не выпустила. Часы тикали и все колотили ее по вискам. Представила Рая новогодний праздник, веселый и шумный. Представила долговязого гидролога Чембарцева. Размешивает Чембарцев шампанское в бокале чайной ложечкой и смотрит, как облепляют ложечку холодные пузырьки, как бегут они вверх витой струйкой. А вокруг танцуют веселые люди. И Рая танцует.

Только нехорошо ей — туфля жмет.

— Я — гидропост Топорково, — зашумел в наушниках испуганный запоздалый голос. — Раиса, чьи ребята пропали? Ты чего, Раиса, молчишь? Я тут печку топила, собак кормила, приборку делала, слышу — ребят ищут. Это я, тетя Муся с Соленой Губы. На всех зимовках матери сидят, ждут, — страшно нам, Раиса... Я говорю, не томи, чьи ребята? Ух, Раиса! Ты слышишь?

— Слышу, — прошептала в микрофон Рая.

— Ух, Раиса! Ух, враг! — зашумела в эфире Мария Карповна. — Как мне тут одной, если я мать? А как другим матерям?.. Ну, Раиса, я с тобой побеседую с глазу на глаз, как приеду.

— Слышу, — прошептала в микрофон Рая.

НАТАШКА ЗАПЛАКАЛА

Жарко ребятам под кроватями в теплых шубах. Ворочаются они. Тяжело дышат — устали спать.

* * *

Повариха Татьяна Гавриловна сидела в кухне возле стола, вытирала глаза и нос платком. Жалела Леньку и Наташку, и новенького мальчишку жалела. И всех ребят, что на свете живут, жалела повариха Татьяна Гавриловна. Любила Татьяна Гавриловна детские кинофильмы смотреть в школе вместе с ребятами. И всегда радовалась — до чего у нас ребята сознательные. И всегда огорчалась — до чего у нас взрослые такие нечуткие. Ясно всем: Нитка Стекольникова в Сережку влюблена, в Коновалова. Ну и пусть. Без любви человеку холодно, особенно молодому. Ну и нечего ее попрекать. И не в чем. А есть такие нечуткие...

В вылезшее из кастрюли тесто, которое уже месить пора было и раскатывать для сладких пирожков ребятам к завтраку, упала шашка. За ней другая. Повариха Татьяна Гавриловна подняла глаза к потолку. Закричала:

— Ленька, ужо я тебе задам!.. — И осеклась. Смотрит в потолок странным взглядом.

* * *

Коля Чембарцев снов не видел. Исходя из данных науки, он их, конечно, видел, но враз забывал, и когда просыпался, то вылезал в жизнь, как вылезают из окопов засыпанные взрывом солдаты. Сны оставались в нем лишь чувствительными воспоминаниями, как память о вырванном зубе или горячем приморском песке.

Коля спал, и казалось ему, что он в темноте идет. Нету полярной ночи, сквозь которую огоньки видны, и звезды, и северное сияние. Темень вокруг густая и жаркая. Но от этой густой жары холодно. Наталкивается Коля на людей в темноте и просит: "Пожалуйста, включите северное сияние... Пожалуйста..." Но все от него отворачиваются. И никто не включает. "Пожалуйста... — просит Коля. — Будьте добры..."

* * *

_ Я — "Парус". Я — "Парус", "Фиалка", мы подошли к устью пролива. Все заструги, все торосы обшарили... Собачьи упряжки рядом со мной. Вездеходы поворачивай назад. Прочешем пролив еще раз. Теперь против ветра идти... Люди, Раиса, устали...

— "Парус", "Парус", вас поняла. ВСД-шестьдесят семь,

ВСД-шестьдесят девять, ВСД-сорок, ВСД-пятьдесят два. Я — "Фиалка". Поворачивайте обратно. Приказ капитана. Прочесывайте пролив в обратном направлении. Будьте внимательны, впереди вас люди. — И тут Рая добавила от себя: — Когда поравняетесь с ними, особо уставших и обмороженных возьмите на борт.

Идут люди согнувшись, некоторые касаются руками льда, чтобы пурга, бьющая в грудь, не могла опрокинуть их. Некоторые падают. Тогда останавливается вся цепь и ближние помогают упавшему подняться. Собаки впереди людей ползут. Собаки легкие и лохматые. Ветер отрывает их ото льда, как комья ваты. Хорошо, что собаки упряжкой связаны. Иногда ветер катит всю упряжку. Вместе с нартами.

— Я — гидропост Топорково, — сказало радио, всхлипнув. — Раиса, извини меня, я на тебя накричала. Измучилась я...

— Ничего, тетя Муся.

— "Фиалка". Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть.

Рая молчит, словно оглохла — перестала воспринимать голоса и вопросы. Смотрит она на бегонию королевскую и не видит.

— "Фиалка", "Фиалка"... Сестренка, ты что?

— Ничего, — сказала Рая, очнувшись. — Володя! Слышишь, Володя? Как у тебя?

— Порядок, сестренка. О нас не заботься. Ищите ребят спокойно.

— Что случилось, Володя? Объясни толком.

— Сестренка, порядок. Штурмана моего вывезли и других раненых тоже.

— Кто вывез? Поблизости ни одного вездехода.

— Гидролог Чембарцев и Степан Васильевич с Соленой Губы вывезли... Гидролог тоже плох — вместо него за руль второй пилот сел. Мы, сестренка, ликуем. Теперь нам тепло. У нас тут тети Мусины одеяла, и шкуры, и спирт. Гуляем...

* * *

Директор школы стоял к комнате номер пятнадцать, смотрел на омара, которого Коля привез из Одессы. Сушеный омар парил над игрушечным мором.

Радио говорило московским бодрым голосом: "Нынешняя весна в Сочи на редкость ранняя. На бульварах и в парках зацветают нарциссы. Скоро распустятся тюльпаны — подарок голландских цветоводов..."

В комнату медленно и растерянно вошла повариха Татьяна Гавриловна. Протянула директору раскрытую ладонь — на ладони шашки. На недоумевающий, досадливый директорский взгляд повариха Татьяна Гавриловна показала пальцем — сверху вниз.

— Падают прямо в тесто... Тут дырка есть... Директор быстро шагнул к кровати. Валенок торчит. Директор шевельнул его ногой. Потом наклонился и вытащил из-под кровати Наташку. Вместе с поварихой Татьяной Гавриловной вытащил из-под другой Леньку и Колю.

— Что, уже завтра? — спросила Наташка, мигая.

* * *

Ребята еще протирали глаза, когда в комнату ворвался с красными пятнами на пушистых щеках Сережка Коновалов.

— Ты зачем в малице ходишь по школе? — строго спросила у него Наташка. — Знаешь, не разрешается.

— Я из вас душу вытрясу! — Сережка принялся хватать, тискать их, словно хотел убедиться, что это они в самом деле, а не плод усталого воображения. — Я из вас бифштексов наделаю! — кричал он. — Весь поселок ушел в пургу вас искать. Все в проливе. И собаки. И вездеходы. Даже я просился, дурак... Вы что?.. Надаю сейчас по ушам!

— Мы ничего, — сказала Наташка. — Мы... просто... В дверях толпились ребята, и маленькие, и большие. Сережка взял со стола записку, сунул ее Леньке под нос. Ленька медленно поревел взгляд с записки в пол, потом так же медленно глянул на Колю.

— Чего? — спросил Коля, стаскивая с себя шапку. Ребята из дверей уставились на него. — Чего вытаращились? — закричал Коля. — И пошутить нельзя?! Я для юмора...

Наташка заплакала и на четвереньках поползла под кровать.

* * *

— "Парус", "Парус". Я — "Фиалка". Вызываю "Парус"... Зазвонил телефон. Рая встала, сняла трубку.

— Да, — сказала она. — Это я. Что вы сказали? Под кроватью?.. Пошутили, вы говорите? — Она осторожно положила трубку. Ноги ее сделались неустойчивыми, словно стояла она не на синем бобриковом ковре, а на гладком, без задоринки озерном льду.

— Я — "Парус". Я — "Парус"... "Фиалка", все безнадежно. Мы обшарили пролив в обратном направлении. Посылайте вездеходы к самолету.

— К самолету уже идут вездеходы от горы Ветровой, — сказала Рая в пол. — Раненых вывезли...

— Я — "Парус". "Фиалка", почему молчите? — спросил из пурги капитан порта. — Что с вами?

Снова зазвонил телефон. Рая посмотрела на него, потерла виски, прибрала растрепавшиеся за смену волосы.

— "Парус", — сказала она. — Ребята нашлись. Они под кроватями лежали. Они пошутили...

Тихо стало. Даже пурга за окном как бы съежилась, обессилела. Радиоголоса дальние, радиоголоса ближние словно поперхнулись от этого сообщения. Потом загалдело все, засвистало. Завыла и загрохотала пурга. И в этом хохоте слышались Рае слова: "Они пошутили... Они пошутили..."

* * *

Ленька Соколов, привыкший за всех отвечать как старший, стоял у дверей директорского кабинета. А Коля сидел на полу в комнате номер пятнадцать и в сотый раз спрашивал голосом, охрипшим от раскаяния:

— Что, пошутить нельзя? Да?

Content

Погодин Радий Петрович Включите северное сияние