Джон Рэндольф Шейн Лесли

КАК БЫ В ТУСКЛОМ СТЕКЛЕ[1]

Едва ли найдется еще одна порода людей, отличающаяся столь же завидным здоровьем, какое свойственно обычно археологам, исследователям Древнего Египта. И это при том, что над ними, как полагают многие, тяготеет проклятие и они сплошь и рядом должны внезапно умирать или становиться жертвами разнообразных роковых случайностей. Возможно ли преспокойно расхаживать по улицам, мирно спать ночью, когда всем известно, что ты навлек на свою голову месть множества потревоженных мумий?

Вторгались ведь они в места последнего священного приюта умерших, дышали ядовитым воздухом гробниц, начиненных пылью тысячелетий — и если бы только пылью? Равнодушно пропускают египтологи мимо ушей отчаянные предостережения оккультистов[2] (а среди них многие достигли высоких степеней посвящения), которые те шлют из пансионатов в Брайтоне[3] и Брикстоне[4] ученым и хранителям музеев, и как ни в чем не бывало продолжают заниматься своим ремеслом: им что мумии, что чучела птиц или коллекция насекомых — все едино. Они получают по почте угрозы и проклятия от людей, которые мнят себя перевоплотившимися древними египтянами. От других приходят умилостивительные жертвы, талисманы, деньги для приобретения цветов, которые следует возложить к стеклянным витринам, где покоятся оскверненные мертвецы. Предполагается, что духи, которые, как опухоли, бывают злокачественными, льнут к набальзамированным телам, от которых жизнь отлетела задолго до времен Древней Греции и Рима, и, более того, завладевают даже ссохшимися расписанными саркофагами, украшением наших музеев. Наши предки, приготовлявшие из толченой мумии лекарства[5], были смелее нас, но, вероятно, нисколько не умнее.

В дни, когда нервное возбуждение приближалось к высшей точке, повсеместно распространялись престранные истории о роке, который так или иначе настигал осквернителей мумий. Сплетники, а с ними и газетчики пустили слух о том, что археологов и собирателей мумий неизменно преследует целая череда внезапных несчастий и злоключений. Молва связывала некоторые пожары и кораблекрушения с перевозкой мумий. Однако о случаях неожиданного чудесного спасения мумий во время бедствия на море слышать не приходилось. Опять же, процент уничтоженных пожаром зданий, в которых хранились образчики египетских древностей, столь невелик, что не привлек к себе внимания страховых компаний.

Но, несмотря на это, Великий египетский миф успешно процветал. Кому из нас не доводилось слышать о том, как знакомый знакомого поскользнулся и сломал себе лодыжку на ступенях Британского музея, после того как чересчур испытующе разглядывал там мумию? А кому не известен рассказ о некоем исследователе и охотнике, который привез морем к себе домой мумию, а после этого ушел в африканский буш[6], и с тех пор никто уже не видел его живым? Спустя годы товарищи охотника поведали, что его убил лев или буйвол, а останки они наспех похоронили на берегу реки. Вернувшись туда позднее, они обнаружили, что труп унесло течением. Эта история самым странным образом получает подтверждение в Англии. Одному эксперту, которому вышеописанные обстоятельства, связанные с мумией, были совершенно незнакомы, удалось расшифровать иероглифическую надпись на деревянном саркофаге, и она не допускала разночтений: осквернителю этой мумии предстояло умереть смертью внезапной и насильственной.

«Из леса придет его погибель, и голос вод воздвигнется на него, и последний приют его будет безвестен».

И вот легенда крепнет и утверждается. Многие в нее верят, многие готовы поручиться, что она истинна. И всюду, где появится упомянутая мумия, тут же возникают неприятности. Легенда порождает множество других легенд, и уже не поймешь, где кончается одна и начинается другая. Египтологи узнают, что они, оказывается, то и дело спотыкаются и падают, будь то на лестнице или в бальном зале. В их домах случаются загадочные пожары, и вообще век их короче обычного человеческого века. А уж тех, кто фотографирует мумии, ожидает целая цепь совершенно необъяснимых несчастий. По-видимому, ничто так не раздражает мертвых, как фотографирование. По сравнению с этим неприятности, которые выпадают на долю хранителей музеев и перевозчиков, — просто детская забава. Получите изображение мумии на светочувствительной пластинке — и вы нанесете ей такое оскорбление, больше которого ничего и быть не может. Жертвами проклятия становятся честные фотографы, слухи о проклятии собирают и разносят журналисты, а исследовать проклятие и поведать о нем миру берутся честные спириты.

До обычного читателя доходят только смутные отголоски этих рассказов, и он решает не выносить окончательного суждения, а дождаться, пока ему встретится какой-нибудь знаток Египта. Нам повезло: на одной домашней вечеринке в Южной Англии мы познакомились с опытным исследователем-египтологом, а уж завести разговор о единственном интересовавшем его предмете было проще простого.

Мы поведали ему несколько таких невероятных историй и спросили, как у него обстоят дела со здоровьем. Не приключались ли с ним несчастные случаи во время работы? Он сначала улыбнулся, а потом рассмеялся. Услышав, как он потешается над этими рассказами, мы сначала рассмеялись, а потом улыбнулись. Цветущее здоровье и непоколебимое здравомыслие египтолога служили лучшей рекомендацией его образу жизни. Его можно было принять за отставного футболиста, весельчака по натуре, и уж никак не за человека, который по самые уши закопался в саркофаги и не помышляет ни о чем другом, кроме сокровенных тайн лежащих в них мертвецов. Наш новый знакомый рассказал нам кое-что интересное об обитателях и памятниках письменности Древнего Египта, но только то, что относится к области науки.

После обеда мы попытали его опять, особенно насчет знаменитой мумии из Британского музея, виновницы такого страшного опустошения. Ему самому не приходилось иметь с ней дела, он читал о ней в газетах. Он, собственно говоря, ежедневно просматривает газеты в надежде наткнуться на какие-нибудь занимательные сплетни, касающиеся его профессии, но такого рода вещи случаются не столь уж часто. Он не склонен верить в эту удивительную историю. Говоря это, наш собеседник улыбался и смеялся попеременно. Но что до других, не столь замысловатых теорий спиритов, представленных на его суд, то против них он ничего не имеет, сказал он, фактов-то ни «за», ни «против» не существует.

Когда речь идет о фактах, он должен оставаться убежденным материалистом, заявил египтолог. Ему приходилось распеленывать и исследовать тела, а не души египтян, но он заинтересовался, когда мы высказали предположение, что египтяне, искусно сохранявшие на столь долгий срок тела умерших, тем самым проявляли заботу скорее о душах, чем о телах. Наша теория заключалась в том, что астральное тело, или, иначе, дух, в результате кремации полностью отделяется от физического тела. При захоронении в земле этот процесс затягивается, иной раз астральное тело высвобождается не раньше, чем обратится в прах физическое. Тем более в тех случаях, когда тело не хоронят, а прячут, например, за стенными панелями или под полом.

Самоубийцами становятся чаще всего люди, весьма привязанные к земному существованию, и, возможно, поэтому в средние века их тела пронзали колом на перекрестках. Кто-то высказал предположение, что если тело человека сжечь, то духа не остается. Астральное тело сгорает, и человек мгновенно переносится в следующий план существования. Впрочем, на этот счет твердых правил не имеется. Некоторые оккультисты настроены решительно против уничтожения астрального тела при кремации. Другие же, наоборот, приветствуют это как великое освобождение.

Египтяне впали, кажется, в другую крайность: их усложненная процедура захоронения представляет собой попытку в абсолютной тишине гробницы сохранить не только тело, но и его астральный образ. Пока не разложилось физическое тело, продолжает существовать и астральное. Должна же быть очень серьезная причина для той изумительной неподвижности, которую они предписывали своим покойникам. Ни один другой народ не сделал своим национальным символом гробницу. Что за люди! Их искусство было посвящено смерти, а их иерархия была иерархией гробовщиков!

Разумеется, наш взгляд на вещи — а сформировался он отчасти под влиянием известных событий — заключался в том, что душа не может покинуть не тронутую разложением мумию, но когда гроб открыт, благовония и покровы, предохраняющие тело, потревожены, тогда может произойти всякое. Астральные образы, пусть до предела истонченные временем, неминуемо должны отмереть. Возможно, в некоторых случаях они приспосабливаются к неблагоприятной обстановке, но трудно сказать, как долго они продолжают существовать после вскрытия гроба, где веками пребывали в неподвижности.

Это была не более чем теория, и наш мудрый опытный друг легко ее переварил. Более того, он даже проявил такт. Что ж, может, так оно и есть, как мы говорим. Сам же он поневоле должен придерживаться научных взглядов на все, что касается мумий. Он их выкапывал не моргнув глазом, так же как другие копают картошку или золото, уж кто к чему влечется душой. Он подвергал мумии осмотру, вскрывал их, снабжал ярлыками и вывозил за границу. Он упаковывал их для отправки по почте, укладывал на полки. Он читал о них лекции и при этом держал в руках и демонстрировал слушателям образцы, и все же он здесь, перед нами. Он часто приглашал фотографов делать снимки. Мы выслушали его очень кротко.

Однако, заговорив о фотографии, египтолог сделал паузу. Нам показалось, что он посерьезнел и, словно не желая окончательно подавить нас своими доводами, дал возможность хоть как-то прийти в себя.

— Я упомянул фотографию и тут же вспомнил об одном происшествии, которому так и не нашел объяснения, — добавил он.

Мы пустились в уговоры. Ему, кажется, не хотелось рассказывать, но в интересах справедливости он поведал нам о случае, вступавшем в странное противоречие с его воззрениями, согласно которым с мумиями можно обращаться не более почтительно, чем с товарами из бакалейной или аптекарской лавки.

— Да, было в моей жизни событие, так и оставшееся для меня загадкой. Я тогда собирал образчики египетских древностей для одного любителя, поручившего мне скупать все подлинные вещи, которые появятся на рынке. В один прекрасный день ко мне явился некий путешественник и спросил, интересуюсь ли я саркофагами. Я ответил, что, разумеется, интересуюсь, но только если изготовлены они не в Париже и лежат в них не тела французских нищих, обернутые в современные бинты. Путешественник сказал, что мумии у него нет, но есть доска от гроба, которую он намерен продать, и немедленно. Он спросил, нужна ли мне эта доска, расписанная иероглифами из Книги Мертвых; только одна доска, без всего остального. Он показал мне ее. Это была вещь редкая и интересная, и я спросил, сколько он за нее хочет.

— О, это ведь ценная штука, не так ли? — сказал он. — А нельзя ли узнать, сколько я выручил бы за нее на аукционе? — Я не хотел его обманывать и признался, что сам отдал бы за такую редкость две сотни фунтов.

— А что если, — проговорил мой собеседник поспешно, — я не возьму с вас ничего?

— Так это подарок? Ну что ж, буду вам весьма признателен.

Прежде чем я успел что-нибудь добавить, он выпалил:

— По рукам! Она ваша, но только при одном условии: вы заберете ее сегодня же.

Было уже довольно поздно, и я сомневался, что успею подрядить фургон. Я сказал, что явлюсь за своим приобретением завтра. Нет, сегодня до полуночи или никогда. Не упускать же было такой счастливый случай, и я вызвал своего возчика, прервав его ужин, и поручил ему эту срочную работу. В тот же вечер доска стояла у меня в кабинете, а мой благодетель со вздохом облегчения потряс мне обе руки и навсегда скрылся с моих глаз.

Ночью доска находилась в моей комнате, а я поздравлял себя с удачным приобретением. Внезапно зазвонил колокольчик, и в комнату вошло несколько весьма возбужденных джентльменов, которые заявили, что они спириты и такие же горячие приверженцы своей науки, как я — своей. Они успели очень заинтересоваться известной мне доской от египетского саркофага, и медиум уже получил поразительные результаты. К несчастью, владелец почему-то испугался, занервничал, решил, что накликает на себя беду, и продал доску. Я предпочел умолчать о том, что тот был счастлив от нее отделаться.

В общем, причина их визита заключалась в том, что они жаждали провести сеанс с этим предметом, а также, с моего разрешения, сфотографировать его. Задав им несколько вопросов, я выяснил, что однажды доску уже фотографировали и на фотопластинке обнаружили какое-то неприятное лицо, обрисовавшееся в дереве. Они отказались показать мне снимок, так как не было уверенности, что тут обошлось без обмана. Я принял решение. Сеанс провести я не позволил, тем более что они вознамерились просидеть в моей квартире всю ночь. Сфотографировать же доску согласился, но на своих собственных условиях: фотографа выбираю я, фотографии будет проявлять фирма, услугами которой я обычно пользуюсь, и шесть негативов будут храниться в ящике под замком, чтобы в дальнейшем служить документальным свидетельством.

С этими условиями посетители согласились и на неделю оставили меня в покое.

Когда спириты явились вновь, я успел подготовиться к их визиту. Я связался со своим фотографом и с представителем известной мне надежной фирмы, которые согласились принять меры предосторожности, чтобы исключить какое бы то ни было мошенничество. Мистер Бэшфорд, фотограф, прибыл ко мне вместе с главой упомянутой фирмы. Последний так заинтересовался этим делом, что сам присмотрел за тем, как подготавливают ящик для негативов и особый замок. Доску сфотографировали шесть раз в присутствии свидетелей и негативы унесли, чтобы проявить.

На следующее утро я получил от Бэшфорда телеграмму, которая меня не встревожила, но удивила изрядно. Он просил перевести ему по телеграфу деньги, чтобы он мог вернуться в Лондон. Жил он в Энфилде[7], и меня удивило, что телеграмма была отправлена из Эдинбурга. Эти два названия не так уж легко спутать. Как бы то ни было, я перевел ему деньги, и той же ночью он вернулся в Лондон. Бэшфорд зашел ко мне, и я заметил, что он как будто немного не в себе. Уходя от меня накануне, Бэшфорд упал с лестницы и ударился головой. Должно быть, он сел не в тот поезд, так как помнил только одно: что очутился в Эдинбурге. Больше ему нечего было сказать.

Еще через день я с огорчением узнал, что в семье джентльмена, который проявлял негативы, случилось несчастье. Его дочь выпала в окно, сильно поранив себе лицо стеклом. Помню, я постарался не раскисать и решительно стал уверять себя, что и то и другое — чистая случайность, с фотографированием доски никак не связанная.

Я дождался, пока мои приятели-спириты обратились ко мне за результатом, и отправился в лабораторию, где проявляли фотографии. Прежде чем завести о них разговор, я около получаса беседовал с главой фирмы. Я был рад узнать, что дочь выздоравливает. Речь идет сейчас только о том, что на лице могут остаться шрамы. Что касается негативов, то их удачно проявили, поместили в ящик; ящик заперт и хранится в сейфе, принадлежащем моему собеседнику. Сейф этот никто, кроме него самого, не открывает. Этим утром он проверил сейф и убедился, что ящик по-прежнему там, куда он его поставил. Это было всего лишь час назад. Мой собеседник сожалел, что не просмотрел негативы сразу после проявки. Теперь на них уже ничего не разберешь!

— А в чем дело? — спросил я. — Не изменились ли цвета, пока негативы лежали в сейфе?

Несколько мгновений он молчал. Потом сказал очень спокойно:

— Не только цвета — материал изменился. Там, где вчера вечером стояло шесть стеклянных пластин, теперь лежит шесть кучек пыли. Мне очень жаль, и это все, что я могу сказать. Ничего подобного со мной прежде не бывало.

Он показал мне ящик, и я потрогал кончиком пальца тонкую серую пыль.

Как я уже сказал, за всю жизнь мне только один раз пришлось столкнуться с происшествием, которое по сей день остается без объяснения. Больше мне добавить нечего.

С тех пор как я услышал от кого-то и запомнил рассказ об этом египетском приключении, прошло уже некоторое время. Рассказ отложился в одном из уголков моей памяти, ведь это наше естественное желание — сохранить все дошедшие до нас отрывочные сведения о разных таинственных происшествиях, как текст какой-то загадки или как части головоломки, в надежде, что впоследствии отыщется ключ к разгадке или недостающий фрагмент картинки.

Мой приятель попросил меня посетить одну из лондонских приходских церквей. Там в последнее время случались вещи, которые немало беспокоили местного священника. Это была церквушка, расположенная менее чем в миле от Кенсингтона[8], по-своему уютная, но уют этот теперь был нарушен. Скромность ритуала, старомодность доктрины — тихое церковное захолустье. Приятель позвонил мне и попросил зайти поговорить со священником. Я согласился, и вскоре мы вынырнули из водоворота уличного движения, миновали несколько переулков и увидели церковь времен короля Георга с викторианскими пристройками[9] — унылое, скучное здание. Кроме предполагаемого привидения, в нем не было ничего примечательного.

Разумеется, церкви с привидениями в Лондоне не редкость. В одной из католических церквей часто по ночам звонит колокольчик в исповедальне и кто-то служит мессы для неведомых верующих. А в одной англиканской церкви слышатся шаги давно умершего хромого священника. Шаги звучат в приделах храма, как будто невидимый пастырь обречен вечно пересчитывать несуществующих прихожан. Но то, о чем мы узнали здесь, было ни на что не похоже и не поддавалось объяснению.

Когда мы явились к священнику, тот предложил сначала провести нас по церкви и только потом был готов рассказать, чем встревожен. Мы торжественно проследовали вдоль рядов пыльных скамей. В убранство церкви не вносили особых усовершенствований, да и с самого начала оно не отличалось красотой. За исключением нескольких окон с современными витражами, ни одно красочное пятно не оживляло скучных стен. Священник попросил нас приглядеться к витражам повнимательней. Помимо традиционных английских церковных сюжетов — унылых епископов и уродливых Пресвятых Дев, вид которых мог у любого отбить охоту обращаться к ним за заступничеством, тут была изображена тайная вечеря, среди персонажей которой один лишь входящий в комнату Иуда походил на человека. Имелась евангельская сцена, спрятанная за дощатой перегородкой. Мы заглянули туда и увидели самую обычную, ничем не примечательную картину. Мы тщательно обыскали всю церковь, не обнаружили ничего, что заслуживало хотя бы малейшего внимания, и вернулись в комнату священника.

За чашкой крепкого чая священник поведал нам причину своей тревоги. С утренней службой дела обстоят благополучно, с вечерней — тоже. Неприятности происходили всегда во время литургии[10].

— За те полтора года, что я здесь пробыл, мне ни разу не удалось благопристойным образом довести до конца этот самый священный из всех ритуалов. Обедню я служу рано утром для очень небольшого числа прихожан. Большинство предпочитает заутреню с хором и короткой проповедью.

Я спросил, не возникают ли у его помощников те же затруднения, что и у него. По словам священника, причастники у него менялись. Некоторые из них всего лишь раз или два наблюдали что-то странное и объясняли это чистой случайностью. А он сам отправляет здесь службу постоянно и уверен: таких совпадений, повторяющихся каждое воскресенье, просто не может быть. Кончилось тем, что он несколько месяцев не служил раннюю обедню, но его мучают угрызения совести, и он намеревается возобновить богослужения. Священник явно оттягивал ту минуту, когда придется рассказать, что же произошло. Видно, ему было неприятно об этом вспоминать. В одном случае распахнулось окно, которое находится за загородкой, струя морозного воздуха достигла алтаря, из-за резкого холода невозможно стало продолжать службу, и пришлось отпустить причастников. В другой раз кто-то вырвал у него из рук потир, и неосвященное вино пролилось на покров алтаря. Когда он приступал к литургии, его неизменно бросало в дрожь. Позже, ни разу за весь день, с ним ничего подобного не случалось. Кульминация наступила, когда священник однажды обернулся к пастве и ему показалось, что на противоположную стену спроецировалась одна из фигур с витража, заслоненного теперь досками, и что она показывает ему язык. Это зрелище потрясло священника, и сразу после этого он перестал служить обедни и распорядился соорудить загородку под тем предлогом, что окно нуждается в починке.

Мы вернулись в церковь и тщательно осмотрели упомянутое окно. Священник показал нам фигуру, которая, как представилось его воображению, вроде бы отделилась тогда от стекла. Нам показались странными два обстоятельства. Во-первых, невозможно было поверить, что на стене появлялось изображение, как от волшебного фонаря: окно смотрело в глухую стену, и солнечные лучи сюда не попадали. Во-вторых, свинцовый рот фигуры был крепко сомкнут. Художник пытался изобразить, по всей видимости, юношу с хлебами и рыбами[11].

Непонятно было, как этот невинный персонаж мог принять на себя столь отвратную личину. Священник снова заверил нас, что два раза видел, как витраж спроецировался на стену почти в точности, за исключением одной несомненной и жуткой подробности, появившейся дополнительно, а именно высунутого языка. Мы стали наводить справки и выяснили, что таинственные явления имели место во время одной и той же службы и что стекло было изготовлено некой солидной фирмой в Бирмингеме[12] по рисунку предшественника нашего священника. О прежнем священнике мы ничего не знали, но нам посчастливилось: старая церковная прислужница, которая сопровождала меня и приятеля, когда мы осматривали здание, смогла просветить нас на этот счет. Мы узнали, что, по ее мнению, предыдущий священник тронулся умом и именно поэтому отказался от места. Как выяснилось, его уже не было в живых, а то бы он мог предоставить нам ценные сведения. Мы продолжили расспросы, и женщина припомнила, что священник имел обыкновение посещать тюрьмы, а его брат был как раз помощником начальника тюрьмы. Ничего иного она не могла поведать.

Да, ключей к разгадке было маловато. Внутреннее убранство церкви оказалось современным и совершенно безликим. С подозрительного окна сняли доски. Мы принесли зеркала, стали пристраивать их под разными углами, но результат был неизменен: юноша с хлебами и рыбами сохранял все то же благопристойное выражение лица. Мы получали цветное изображение на противоположной стене — слегка размытое, но вполне приглядное. Внезапно я услышал, как священник, который стоял в дальнем углу церкви с зеркалом в руках, застонал. Мы поспешили к нему. Священник застыл как громом пораженный. В ту минуту можно было подумать, что объяснение всего происшедшего кроется в его нервном расстройстве. В вытянутых руках он держал зеркало. Мы заглянули через его плечо. В зеркале четко виднелось уменьшенное изображение окна. Мы различили все до самой мелкой детали, в том числе и кое-что, чего на витраже не было: высунутый язык. Это было настолько неуместно и ничем не спровоцировано, что у нас вырвался крик изумления, перешедший в стон. Для священника это оказалось последней каплей: он с грохотом уронил зеркало и опустился на колени на ближайшую скамью.

Мы бросились обратно к витражу, осматривали и ощупывали его. Он был в точности таким, каким вышел из рук бирмингемских мастеров. Но экспериментировать с зеркалами вновь мы не решились.

Делать нам здесь больше было нечего; на следующее утро окно опять прикрыли досками, и богослужения в церкви возобновились. Мы вступили в контакт с изготовителями витража. Разумеется, мы и словом не обмолвились в письме о том, что творение их искусных рук повело себя столь неподобающим образом. Нет, мы представили дело так, будто заинтересовались их работой и хотим узнать, не может ли фирма изготовить еще один витраж по тому же рисунку. Мы просили по крайней мере назвать имя художника. От фирмы пришел ответ, что они с радостью изготовят для нас образчик своего искусства, подобный тому, который нас заинтересовал, и даже превосходящий его. Что же до упомянутого нами витража, то, к несчастью, эскизы к нему утрачены. У них хранятся эскизы ко всем их изделиям за последние полвека. Тем более удивительно (а у нас это вызвало не только удивление), что нужные нам рисунки не удалось отыскать. Итак, этот след был потерян.

Прошла неделя-другая, и мы получили от фирмы письмо, в котором говорилось, что они выяснили, почему не смогли обнаружить эскизы к интересующему нас витражу. Оказалось, что эти рисунки сделал брат прежнего священника, помощник начальника… тюрьмы. Это было первое наше удивительное открытие, а следующим шагом стало посещение самой тюрьмы. Помощника начальника уже не было в живых, но некоторые надзиратели помнили его. Я разговорился с одним из них и спросил, известно ли ему, что покойный помощник начальника очень любил рисовать. Тюремщик на миг задумался, а потом ответил:

— Ну да, припоминаю, и вправду любил. Он, бывало, и здешних заключенных рисовал.

Тогда я задал прямой вопрос:

— А не он ли расписал тюремную часовню?

— Да, как же, — подтвердил надзиратель, — верно. Разрисовал целиком весь алтарь, а на стенах написал картины, и все со своих, тюремных.

Мы осмотрели часовню, и тюремщик с удовольствием показал нам персонажей, для которых позировали прежний начальник тюрьмы, несколько надзирателей, а также заключенные. Внезапно мой взгляд упал на одно из лиц, и я мгновенно узнал его. С фрески на меня смотрело молодое, совершенно бесстрастное лицо, точная копия которого на витраже лондонской церкви задала нам такую мудреную загадку. Я невозмутимо спросил, не помнит ли он, с кого писан этот портрет.

— Вот ведь о ком вы догадались спросить, — ответил тюремщик. — Да уж, и не подумаешь, а это был отпетый преступник, хоть и молодой. Я здесь присутствовал, когда его казнили, — жуткое было дело. Помощнику начальника очень понравилось его лицо — как художнику понравилось — и захотелось его нарисовать, пока тот сидел в камере. Но заключенный ни в какую не соглашался, вот начальник и пришел как-то раз со старым фотоаппаратом и сделал снимок, пока преступник спал. Не иначе как рисунок на стене часовни — с той фотографии. Уж больно похож, не отличишь…

Не было необходимости сообщать тюремщику, что фотографию впоследствии увеличили и использовали при изготовлении витража для одной лондонской церкви. Мы пошли к священнику и рассказали о своем любопытном открытии. Пусть уж решит сам, возможно ли, чтобы в витраже водились привидения и чтобы дух повешенного вселился в стекло. Не знаю, что происходит с языком повешенного: высовывается он или нет. Мы решили, что выяснять это излишне. Не стали мы также вдаваться в подробности судьбы заключенного. Мы узнали его имя, и довольно. Но священник по нашему совету вынул из рамы все окно целиком. Мы закопали витраж впоследствии на одном сельском кладбище и на том успокоились.

С тех пор каждый раз, когда я вспоминаю об этом одержимом злым духом стекле, мне приходит на ум и услышанная от кого-то странная история о стеклянных негативах с изображением доски египетского саркофага. И в том и в другом случае некая зловредная сила незримо внедрилась в стекло. Остается только признать, что между этими происшествиями существует какое-то сходство. Определенного ничего сказать нельзя, но эти два эпизода связались в моей памяти. Я по-прежнему уверен, что дважды два — четыре, все остальное же вычислению не поддается и принадлежит к миру призрачной относительности.

Сноски

1

В названии рассказа содержится новозаветная аллюзия; ср. в книге Посланий апостола Павла: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу…» (Первое послание к Коринфянам, 13:12).

2

Оккультисты — приверженцы различных мистических учений: теософов, спиритов и проч.

3

Брайтон — курортный город на юге Англии.

4

Брикстон — в XIX в. один из южных пригородов Лондона; в настоящее время вошел в черту города.

5

…приготовлявшие из толченой мумии лекарства… — Со Средневековья и вплоть до XVIII столетия порошок из толченых мумий продавался в аптеках Европы. Предполагалось, что мумии обладают целительными свойствами ввиду наличия в них благоприятных для здоровья веществ, которые использовались при бальзамировании. Впоследствии лекарственные свойства стали приписываться самим мумифицированным телам. На Востоке торговля порошком из мумий продолжается до сих пор.

6

…в африканский буш… — Буш — местность, заросшая кустарником.

7

Энфилд — небольшой городок недалеко от Лондона.

8

Кенсингтон — фешенебельный район на юго-западе Лондона.

9

…времен короля Георга с викторианскими пристройками… — Георгианский стиль в английской архитектуре относится к эпохе правления четырех королей Георгов (сложился к середине XVIII в. и существовал до 30-х гг. XIX в.). Характеризуется классически строгими формами. Викторианские — относящиеся ко времени правления в Англии королевы Виктории (1837—1901).

10

Литургия — христианское богослужение, сопровождающееся таинством причастия.

11

…юношу с хлебами и рыбами. — Ср. Евангелие от Луки: «Он же, взяв пять хлебов и две рыбы и, воззрев на небо, благословил их, преломил и дал ученикам, чтобы раздали народу» (Лк 9:16).

12

…солидной фирмой в Бирмингеме… — Бирмингем — один из крупнейших промышленных центров Великобритании.

Content

Джон Рэндольф Шейн Лесли
КАК БЫ В ТУСКЛОМ СТЕКЛЕ

Сноски