Сергей Зверев

Завербованная смерть

Глава 1

– Товарищ полковник, по вашему приказанию…

– Проходи, Александр, садись. – Вячеслав Генрихович Шапошников, начальник одного из отделов внешней разведки ФСБ, гостеприимно пригласил своего подчиненного, капитана Александра Оршанского, не к огромному начальственному столу, а в укромный угол кабинета, где располагались широкий мягкий велюровый диван, огромный аквариум и несколько экзотических пальм в крупных деревянных кадушках. Этот жест дал понять, что предстоящая беседа будет не совсем официальная, скорее дружеско-домашняя. Следовательно, очередной выволочки за свою излишнюю самостоятельность и проявления самодеятельности сегодня Александру не грозило.

Вячеслав Генрихович захватил со стола несколько листков бумаги и уселся рядом с разведчиком.

– Есть у меня для тебя, Саша, одно очень непонятное, запутанное дело, – начал полковник, удобно примостившись на подушках. – В общем, работа не только нашего, но и еще нескольких отделов зашла в тупик. Сока хочешь?

– Хочу, – принял предложение Оршанский.

Вячеслав Генрихович, не вставая с дивана, достал откуда-то из-под себя большой пакет апельсинового сока, стаканы, аккуратно разлил содержимое и подал подчиненному.

– Даже не знаю, с чего начать, – озабоченно произнес полковник и отхлебнул желто-оранжевую жидкость. – Начну, пожалуй, с самого далека, а ты, если возникнут вопросы, по ходу спрашивай, годится?

– Хорошо. – Александр охотно согласился с предложенной схемой беседы.

– Делом этим изначально занимались ребята из отдела по наркотикам, – начал Вячеслав Генрихович, – и ничем сверхинтересным там не пахло: обычная цепочка международного транзита из Азии в Европу. Ребята четко и последовательно отслеживали весь путь, поставщиков, курьеров и так далее, но брать не спешили: еще не все кончики были в кулаке. Полтора года они подбирались к покупателю, а когда подошли вплотную, то, скажем так, едва не смешали карты еще двум нашим отделам, которые вели этого типа совсем по другим каналам…

– По каким, если не секрет? – поинтересовался Оршанский. – Оружие?

– И это тоже, – согласно кивнул Вячеслав Генрихович. – Дельцы такого пошиба обычно не гнушаются любым попутным приработком. Так сказать, специалисты широкого профиля. Но здесь – особая статья. – Шапошников воздел кверху указательный перст. – Через этого человека за границу переправлялась информация, которая носит гриф «Совершенно секретно. Государственная тайна».

– Он что, переправлял за бугор нашу секретную документацию? – заинтересовался Оршанский.

– И документы – тоже, – кивнул головой полковник.

– А я думал, что время микропленок и прочей чепухи, запрятанной в дупло зуба, канули в Лету. – Александр, не сдержавшись, саркастически усмехнулся. – По-моему, это куда проще сделать с помощью Интернета или простой спутниковой связи с заданной частоткой.

– Текст и фотографии – да, можно запрятать в Интернете и отправить закодированную информацию туда, где ее ждут и знают, где искать, – согласился Шапошников, – но есть вещи, которые не по зубам Всемирной паутине.

– Например?

– Например, если не удалось достать формулу, скажем, нового ракетного топлива, а само топливо – так сказать, лабораторный материал – агенты смогли получить. Как тогда быть? – Полковник лукаво глянул на Александра. – Сфотографировать пробирку и послать по Интернету? Тут ведь нужен анализ специалистов. Да те же фотографии узлов и агрегатов, которые находятся в кожухах или в нерабочем состоянии. Как они функционирую? По какому принципу? Иногда легче достать сам этот главный секретный узел, чем документацию на него. Особенно если техника пошла на вооружение и стала выпускаться не в единичном экземпляре, а массово.

– Ну, допустим, – согласился Оршанский.

– Что – допустим? – не понял начальник отдела.

– Что не все можно сообщить через компьютер.

– Об этом и разговора нет, – махнул рукой полковник, – это данность. И головная боль. Как доставить оттуда к нам части секретного вооружения? Аналогичную задачу решают и их спецслужбы. Так вот, в основные функции этого человечка, который подвизался в торговле наркотиками, оружием и еще черт знает чем, входила переправка за бугор таких вещей, которые поддаются исследованию только в лабораторных условиях.

– Вячеслав Генрихович, неужели это так сложно? – с сомнением покачал головой Оршанский. – Тут фурами всякую дрянь через границу прут, неужто какую-то безделушку спрятать нельзя?

– Теоретически можно, – согласился полковник, – но степень риска 50 на 50. А вдруг на таможне обнаружат? Пусть даже случайно? И накроется медным тазом не только кропотливый труд по добыче этого важного стратегического секрета, а и вся агентурная сеть, которая создавалась, внедрялась и обкатывалась, поверь мне, много-много лет. Мы на такой неоправданный риск не идем. Они, – полковник кивнул головой, указывая куда-то за окно, – вероятно, тоже. Бывают, правда, исключительные обстоятельства, но обычно такие маршруты доставки налаживаются годами и берегут их как зеницу ока. Но дело не в этом. Это так – теория. – Полковник долил себе сока и сделал большой глоток. – А на практике получилось так, что в тот самый момент, когда мышеловка уже была готова захлопнуться, в ней никого не оказалось.

– То есть?

– Этот хитрый и предусмотрительный человечек в спешном порядке прекратил свои отношения с наркоторговлей и оружием. И прибывшая в Москву партия героина, за которой аккуратненько шли наши ребята, несколько дней пролежала в укромном месте, а потом таким же путем двинулась в обратном направлении.

– Ого! – искренне удивился Оршанский. На его памяти такого, чтобы не являлись за товаром, еще не было. – Спугнули? Или почуял что? Может, наши ребята шли по следу не так уж и осторожно?

– Вряд ли, – усомнился полковник. – С чего бы им скрывать факты? Тем более что в связке с ними работали и другие отделы. Тут дело скорее в другом. Скорее всего – неудачное стечение обстоятельств.

– В каком смысле? – не понял Александр.

– Без сомнения, что о левых делишках своего подопечного узнали не только мы, но и его хозяева. И тут же крепко дали ему по рукам, чтобы не засветить такой канал и не спалиться на какой-то ерунде. И он тут же резко пообрубал все ниточки и концы. Напрочь. Случись это неделей позже – ты бы сейчас здесь не сидел, а так – все капканы оказались пустыми. – Полковник разочарованно вздохнул.

– И что, об этом поставщике секретов так ничего и не известно? – осведомился Оршанский.

– Нет. – Вячеслав Генрихович печально покачал головой. – Кроме одного: он – циркач.

– Циркач? – поразился Оршанский.

– Да. Работает в цирковой труппе. В летний сезон этот коллектив в основном гастролирует за рубежом. Команда хоть и сборная, но в основе своей – постоянная. На каждую гастроль берется по два-три новых номера, а остальной репертуар – накатан и отыгран многократно. Завтра эта труппа выезжает с гастролями на Кипр.

– А что еще известно об этом человеке? – обреченно поинтересовался Александр, понимая теперь, для чего его вызвал Вячеслав Генрихович.

– Ничего. – Начальник отдела развел руки в стороны. – Тебе и предстоит это выяснить.

– Вячеслав Генрихович… – начал было Александр, но Шапошников перебил его.

– Знаю, что цирковые – люди консервативные и подозрительные. Ты поедешь в качестве журналиста от солидного столичного журнала. Цель – написать серию очерков о гастролях российского цирка и артистах труппы. Вот тебе, кстати, список тех, кто едет на гастроли, от директора до униформистов. Знакомься, наводи контакты, входи в доверие…

– Шестьдесят семь человек! – ужаснулся Оршанский.

– А что делать? – пожал плечами Вячеслав Генрихович. – Жизнь такая… И потом, от тебя никто не требует немедленного результата. Твоя задача – осторожно, просто крайне осторожно прощупать коллектив и очертить круг хотя бы в полтора десятка возможных подозреваемых. Сегодня окончательное утверждение номеров, а завтра вечером труппа вылетает из Шереметьева-2 чартерным рейсом. С директором труппы обо всем договорено. Ты с ними и полетишь, и жить будешь в одной гостинице, и работать, и отдыхать. Если надо, и клетки почистишь. Одним словом – на неделю ты становишься цирковым. Смотри, анализируй, учись, спрашивай. Помимо всей труппы присмотрись к некоему иллюзионисту Вольдемару Жозеффи и дрессировщику Константину Заметалину. К ним у меня интерес несколько больший, чем к остальным.

– Есть какая-то информация? – профессионально насторожился Оршанский, быстро черкая карандашиком в блокноте, но Вячеслав Генрихович сразу остудил его любопытство.

– Ишь ты, какой прыткий! Вынь да положь ему все на блюдечке. Информация кое-какая есть, но только я не уверен в ее достоверности, для того тебя и посылаю, и фамилии тебе даю. А больше меня ни о чем не пытай. Не знаю. Сам добывай. На то ты и есть сотрудник российской ФСБ.

– Оружие?

– Какое оружие? – Полковник испуганно замахал руками. – Главное твое оружие – голова и осторожность. Я не исключаю возможности, что наши ребята если и не спугнули его, то заставили насторожиться. Поэтому осмотрительность и еще раз осмотрительность! Используй свой «метод аналитического внедрения», – подбодрил его начальник отдела, – а он здесь будет просто необходим.

– Какой еще «метод аналитического внедрения»? – не понял Александр.

– Твои романы, – мягко улыбнулся Шапошников, – ты у нас относишься к вымирающему клану холостяков, так что ревновать тебя будет некому. Давай-давай, иди. – Вячеслав Генрихович нетерпеливо махнул рукой, выпроваживая Оршанского из кабинета. – Не мешай работать. Я тебе уже сказал все, что сам знал.

– Понятно, товарищ полковник.

– В 248-й комнате сдашь свои документы и получишь новые, вместе с билетом, журналистским удостоверением и всем остальным.

– Связь?

– Я сам тебя найду, когда понадобится.

– Разрешите идти?

– Иди, Саша, готовься. Задача у тебя будет не из легких… – Вячеслав Генрихович по-отечески напутствовал своего подчиненного. – Удачи тебе и нам всем.

Глава 2

Насчет «служебных романов» Вячеслав Генрихович был прав: получая подобного рода задания, Александр частенько заводил мимолетные романы, но вовсе не для того, чтобы использовать своих пассий в корыстных целях, хотя частенько выходило именно так. Просто на его пути по странным стечениям обстоятельств постоянно попадались очень симпатичные женщины, которые довольно легко позволяли такие романы завести и также быстро сворачивали последующие отношения. И только тогда, когда с очередной кратковременной попутчицей Александра больше ничего не связывало, он позволял себе использовать в своих отчетах некоторые женские наблюдения и откровения. Одно дело – рапортовать, скажем, об ученом-полярнике, который по какой-то причине попал в поле зрения ФСБ, ничего, по сути, об этом человеке не зная. На зимовку на Северный полюс к нему не напросишься и не навяжешься. И совсем другое – когда ты, скажем так, был очень близок и откровенен с женой, а лучше – с несколькими женами этих самых полярников. Сразу отчет становится более выпуклым, значительно богаче, и от этого начинает сильно выигрывать в профессиональном плане. Нужно только в женской трескотне отделить зерна от плевел, а это Александр умел делать, пожалуй, как никто другой.

Непонятно только, как об этом узнал Вячеслав Генрихович? Как он это обозвал? «Метод аналитического внедрения»? А что, неплохо звучит.

Впрочем, долго ломать голову над тем, откуда Шапошникову известно о похождениях капитана в многочисленных командировках, Александр не стал. Не такая уж это и большая тайна, да и по службе начальнику отдела ФСБ положено владеть кое-какой информацией о своих подчиненных. Гораздо важнее сейчас было, сориентировавшись на месте, понять, о чем вообще недавно вел разговор Вячеслав Генрихович и материалы какого рода от него ждут. Ведь не о манеже, в самом деле, клоунах и акробатических номерах предстояло выяснить! Да и писать тоже надо было. Хотя бы делать вид, коль уж по легенде он – журналист.

Однако Оршанский чувствовал, что есть тут какая-то зацепка. На что-то Шапошников намекал. Но вот почему точную наводку не дал? Не уверен был, или это один из его методов воспитания навыков разведчика? Ищи, мол, если ты профессионал.

Отложив выяснение этих вопросов на потом, Александр, сразу по прибытии в цирк на Вернадского, направился в кабинет директора труппы, на двери которого висела табличка: «Начальник АХО», а попросту – завхоз. По суетливому рабочему беспорядку, царившему в помещении, Александр понял, что директор – человек тоже временный и к Новому цирку вряд ли имеет какое-нибудь отношение. Скорее всего, он, как и вся его разномастная труппа, назначен на эту должность на время гастрольного периода.

– Мне о вас говорили, – коротко кивнул головой толстенький крепыш, протянул руку, представился: – Кислицкий, – и тут же выбежал из кабинета, ничего больше не спросив и не сказав. Через минуту из динамиков связи грянула музыка, возвещающая о начале парад-пролога, и Александр понял, что директора он больше не дождется: на арене начался последний прогон, в ходе которого будет окончательно сверстана программа предстоящего турне.

Оршанский не долго терзался угрызениями совести. Он выглянул в коридор, убедился, что поблизости никого нет, и спокойно занялся осмотром директорского кабинета. Александр даже не подумал, что делать такие вещи – нехорошо. Просто сработала профессиональная привычка: его работа как раз и заключается в том, чтобы совать нос туда, куда не следует. Конечно, если есть такая возможность. Он даже не знал, что ищет. Да, в общем-то, он ничего и не нашел: никаких личных дел или компрометирующих документов в директорском столе не было. Единственное – это программа будущих гастролей, где против нескольких номеров стояли вопросительные знаки, да список артистов будущей временной труппы с их адресами и номерами мобильных телефонов. Оршанский достал блокнот, выписал в него несколько номеров, двинулся по бесконечно петляющим коридорам на звук оркестра и уже через несколько минут уселся в одно из кресел пустого зрительного зала неподалеку от грозной комиссии инспекторов.

Ничем оригинальным программа не отличалась – обычная солянка из акробатов на подкидных досках, пары канатоходцев с першами, клоунами-эквилибристами, жонглерами, музыкальными гимнастами-эксцентриками и дрессированными собачками. Впрочем, работали артисты довольно профессионально, и даже на привычные номера смотреть было приятно. А вот когда шпрехшталмейстер объявил номер Вольдемара Жозеффи, Александр весь подобрался. Во-первых, он с детства любил всякие фокусы и обожал смотреть выступления иллюзионистов, а во-вторых, вслед за одетым в традиционный смокинг и цилиндр Жозеффи из-за кулис появилась изящная, очень миловидная и фигуристая ассистентка, на которой вполне можно было опробовать «метод аналитического внедрения».

После нескольких виртуозно исполненных фокусов на ловкость рук, униформисты выкатили на середину манежа черный ящик, на котором лежала бензопила, которой, судя по всему, мистер Жозеффи собирался расчленить свою прелестную ассистентку. Однако, помимо ревущего агрегата, было в этом номере и другое новшество. Сам процесс разрезания фокусник решил производить не на арене, а под самым куполом цирка, почти на тридцатиметровой высоте.

И тут, как это с ним часто случается, Александру пришла в голову хулиганская, может быть, не совсем порядочная, но, как впоследствии оказалось, единственно правильная мысль. Он быстро достал из кармана свою записную книжку, перевернул несколько страниц и набрал нужный номер.

Получилось даже лучше, чем он ожидал. В ту самую минуту, когда смолк оркестр, орудие из фильмов ужасов перестало жутко визжать, а половинки ящика с руками и ногами стали медленно разъезжаться в стороны, на этой верхотуре, в самый кульминационный момент зазвучала веселенькая мелодия из давно забытой передачи «В гостях у сказки».

Эффект был поразительный. В цирке сначала воцарилась такая тишина, что было слышно, как за кулисами нервно ворчат дрессированные песики. А потом все, кто наблюдал эту ситуацию, включая и уважаемых членов комиссии, грохнули разухаристым хохотом. Мелодия, впрочем, звучала недолго. Рука распиленной, но все еще живой девушки нырнула куда-то внутрь половинки и отключила мобильник, но этого короткого звоночка было вполне достаточно: цирк давился смехом.

Александр точно не знал, то ли его проказа скомкала выступление, а может быть, этот номер с распиливанием был в программе иллюзиониста Жозеффи последним, но, так или иначе, расстроенный факир и его юная ассистентка спустились на манеж, неуклюже поклонились и быстро покинули манеж под аплодисменты редкой, но чрезвычайно довольной публики.

Выждав секунду, Оршанский встал и отправился за кулисы. Сам нахулиганил, самому теперь предстояло спасать бедную девчушку. Наверняка господин Жозеффи не оставит безнаказанным такой прокол. И точно. На пятачке сразу за массивным занавесом царила невообразимая толчея и хаос: готовились к выступлению эквилибристы на оригинальных велосипедах, нервничали коверные, коверкая непривычные английские слова, и от этого раздражаясь еще больше, тявкали загнанные в угол собачки с огромными бантами, униформа подтаскивала поближе подкидные доски для участников следующего номера, а чуть поодаль маячили две фигурки – злобствующего наставника и нашкодившей ученицы.

Девушка и в самом деле была очень юна. Очевидно, она только в этом году закончила цирковое училище и подалась в ассистентки. Конечно, дипломная работа у нее была, но, скорее всего, номер оказался не очень интересный или затертый, а может, девушку так и протащили через весь курс обучения как помощницу: кто-то ведь должен в цирке быть и на вторых ролях, а не примами. Так или иначе, но оказалась она в ящике господина Жозеффи. И это свое первое, пусть и не публичное, но очень важное выступление – провалила. Александр видел, что девушка готова вот-вот разрыдаться, и поспешил на помощь.

– Извините, что прерываю ваш разговор, – вежливо вмешался в экзекуцию Оршанский, – но, являясь поклонником вашего таланта, господин Жозеффи, хочу поздравить вас с прекрасным выступлением! – Александр галантно протянул иллюзионисту скромный букетик, который он заранее купил на выходе из метро. Чувствуя издевку или подвох, раздосадованный фокусник почти прорычал ответное «Спасибо», и цветы демонстративно не взял.

– Вы были бесподобны. – Оршанский переключился на девушку. – Комиссия была в таком восторге, что стала совещаться, не посоветовать ли вам оставить этот прием с музыкой в номере. Только мелодию, естественно, заменить на такую, которая более знакома киприотам. – Он сунул букетик ассистентке и нахально представился: – Александр. Александр Борисович Оршанский. Журналист и ваш почитатель.

– Спасибо. – Девушка машинально взяла отвергнутые партнером цветы. – Это случайно произошло, – начала оправдываться она, – честное слово! Я ждала очень важного звонка и… жутко волновалась. Больше такого не повторится. – Она перевела затравленный взгляд на своего работодателя. Тот только криво усмехнулся, но отчитывать при Александре девушку больше не стал.

– Да вы что! – Оршанский инициативно заступался за девушку. – Это было настолько… э-э-э… неожиданно, настолько, я бы сказал, экзотично и к месту! Знаете, когда в момент наивысшего напряжения идет вдруг эмоциональный слом, – Александр льстил напропалую, но Жозеффи надо было задобрить, да и союзники ему не помешают, – это очень высокое искусство. Да и потом – смешно же ведь, в самом деле!

– Спасибо. – Девушка слегка улыбнулась, выслушивая яростное и хвалебное выступление журналиста.

– Я не клоун, – чуть более миролюбиво, но все еще с раздражением бросил фокусник, извинился и отошел к артисту-дрессировщику, который держал на коротком поводке большого медведя.

– Зря он сердится, – миролюбиво произнес Оршанский, оставшись наедине с девушкой, – я ведь не подтруниваю. Со стороны виднее, и ваше выступление вызвало настоящий фурор, честное пионерское!

– Спасибо, – еще раз поблагодарила девушка и наконец протянула руку: – Изольда.

– Изольда, э-э-э-э…

– Изольда Гальчевская.

– Александр, – еще раз представился Оршанский и добавил: – Папа ваш, очевидно, большой оригинал. Я это к тому, что имя у вас не совсем обычное, – корректно поправился журналист.

– Я знаю, – снова улыбнулась девушка, очевидно, зная, что такой, как у нее, улыбкой можно расположить к себе кого угодно. – Цирковые часто выбирают себе не совсем обычные имена. – Она немного посторонилась, пропуская униформу с очередным агрегатом. Александр вежливо подхватил девушку под локоток и попятился от униформистов в сторону фокусника и дрессировщика, которые горячо о чем-то заспорили, яростно жестикулируя.

– А вы из цирковых? – вежливо продолжал беседу Оршанский, продолжая осторожно и незаметно подступать к разгоряченным мужчинам.

– Да, – откликнулась Изольда. – Мой папа выступал в группе воздушных гимнастов под руководством Олега Яковлевича Лозовика и все мечтал, что я пойду по его стопам. Вот и дал мне имя с прицелом. Только я цирком не болею, – со вздохом произнесла девушка, – во всяком случае, не в такой степени, как мой родитель.

– Если у нас все получится так, как мы задумали, – подобравшись довольно близко, Александр расслышал голос дрессировщика, – то обогатимся так, что на несколько лет хватит! Ты, главное, не дрейфь! За это хорошо заплатят!

– Я и не сомневаюсь, – отозвался Жозеффи, – обязательно получится. Бездарь! – гаркнул иллюзионист, заметив подкравшихся Изольду и Александра. – Иди хоть грим сними! Разулыбалась, понимаешь… – И, слегка приобняв сотоварища за плечи, увел того подальше в хитросплетение служебных коридоров.

– Хам, – безобидно отозвался на реплику фокусника Оршанский, пытаясь снивелировать ситуацию, но ассистентка не нуждалась в приободрении и сама яростно встала на защиту своего патрона:

– Никакой он не хам. – На бледных от пудры щеках проступил румянец. – Вы просто не знаете, какой Владимир замечательный человек. Он самый достойный из всех артистов! Ему просто не всегда везет, и фамилия у него, к сожалению, не Кио. Он всего добивается сам. О нем еще узнают, вот увидите!

– Я вам верю, – охотно согласился Александр и спросил: – Вы не против, если я к вам набьюсь в друзья? Дело в том, что я лечу с вашей труппой на Кипр, а поскольку я никого не знаю, то прошу вас быть моим гидом. Взамен могу предложить быть гидом по Кипру. Идет?

– Идет, – тряхнула кудряшками Изольда. – До встречи в аэропорту.

Оршанский был дальновиден. То, что ассистентка по уши влюблена в своего кумира и работодателя, было видно с первого взгляда, и «метод аналитического внедрения» в данном случае был неуместен. А вот покровительственная дружба – это как раз то, что надо.

«Интересно, – подумал Александр, досмотрев остаток номеров и выбравшись на жаркую московскую улицу, – о каком обогащении шептались дрессировщик с фокусником? Они вроде бы не члены правительства, командировочные у них аховые, на них несколько лет никак не протянешь. Странно… Ну да ладно, будет день, будет пища».

Глава 3

Впрочем, насчет дня Оршанский сильно погорячился. Работать вслепую Александр не любил. Начальник отдела не дал ему никаких зацепок, значит, их надо отыскать самому. Поэтому, добравшись около девяти вечера домой, Саша быстренько прибрал свою холостяцкую квартиру, договорился с соседским мальчонкой Костиком насчет своей кошки – все ж таки уезжает почти на полторы недели, плотно поужинал, вооружился банкой гранулированного кофе и уселся за компьютер. Время поджимало, поэтому иного способа узнать об артистах труппы, кроме как воспользоваться услугами Интернета, у журналиста не было. Можно было, конечно, обратиться за помощью в родную организацию, но на получение допуска к информации и личным делам нужно было время. Да и не факт, что все персоналии труппы проходят в ФСБ. Вряд ли что-то или кто-то из артистов мог заинтересовать столь могущественную организацию. Разве что в необозримо отдаленном прошлом.

Вообще-то сыщиком Александр всегда был никудышным – бегать по городу, вынюхивать факты, часами сидеть в засаде и выискивать компромат, как это иногда делают его коллеги по цеху, – это было не в характере Оршанского. А вот если необходимо поковыряться во Всемирной паутине – тут уж ему не было равных. Он, как заправский золотоискатель, мог часами терпеливо перемывать тонны ненужной, на первый взгляд – совершенно пустой информации, выискивая микроскопические золотые песчинки. Но когда эти крупицы складывались воедино, результат, как правило, получался ошеломляющий. Сутки во Всемирной паутине экономили Оршанскому неделю бессмысленного мотания по городу. Он четко определял местонахождение золотоносной жилы и далее копал уже целенаправленно и точно, зачастую даже не выходя из квартиры.

На сей раз времени для поисков у Александра было мало, и он очень надеялся, что про цирковых в Интернете окажется не так уж много материалов. Сам по себе цирк – организация довольно консервативная и, если можно так выразиться, «клубная». Чужакам туда дорога закрыта, да и сами цирковые крайне редко выносят сор из избы. К тому же имя Вольдемар Жозеффи должно быть и вовсе большой редкостью. Так что Александр рассчитывал за пару-тройку часов просмотреть все материалы и выудить самые необходимые и интересные факты о нем, его ассистентке и друге-дрессировщике Константине Викентьевиче Заметалине. Однако все оказалось не так просто.

Помимо всякой ненужной чепухи, цирковая фамилия Жозеффи всплыла еще с конца ХIХ века. И принадлежала, между прочим, популярным тогда цирковым артистам. Имел ли к ней какое-нибудь отношение Вольдемар Жозеффи (он же – Владимир Жеребцов) – было неизвестно. Но если поверить словам Изольды, что иллюзионист не имеет за плечами родословной и всего добивается сам, то, значит, этот Жеребцов просто взял и присвоил себе известную старую цирковую фамилию. Само по себе это, может быть, и не есть хорошо, но ничего предосудительного в этом тоже нет. Цирковые сплошь и рядом меняют имена, становясь вместо Жени – Джорджами, вместо Кать – Катринами и вместо Королевых – Лапиадо.

Александру такое вольное обращение с именем и фамилией никогда не нравилось. Особенно после того, как его юный сосед-нэпман Петька взял бы себе фамилию Путин и стал Петром Владимировичем Путиным. А на вопрос: «Вы, случайно, не…» – только загадочно улыбался, мол, мне не совсем удобно об этом говорить и так далее. Пропиарилось юное чмо конкретно. И хотя как был он Петькой Дубинкиным, так им и остался, Оршанскому такие выкрутасы претили. Но, как говорится, это уже дело личного вкуса. К ответственности за такие штучки людей не привлекают.

Подробно ознакомившись с подноготной старой цирковой фамилии, Александр долго шарил по Всемирной паутине в поисках следов пребывания на земле их незаконнорожденного отпрыска Вольдемара. Но это оказалось не так просто. Отпрыска словно никогда не существовало. И лишь под утро, выпив добрую канистру крепкого кофе и надымив так, что кошка жалобно выла, моля выпустить ее хотя бы на балкон, Оршанский наткнулся на бледную статейку в какой-то малознакомой ему периферийной газете. Изложенные в ней пикантные факты непосредственно касались недавних гастролей иллюзиониста по Дальнему Востоку, но к предстоящему визиту на Кипр имели весьма опосредованное отношение.

В силу своей профессии Александру Оршанскому частенько приходилось прибегать к помощи Интернета, и еще в самом начале своей служебной карьеры несколько раз серьезно прогорев на недобросовестных, непроверенных, а то и просто выдуманных фактах, которые безответственные журналисты с легкостью размещали во Всемирной паутине, Александр не очень верил в правдивость той или иной информации. Сегодня в погоне за рейтингом даже весьма уважающие себя издания (а статью о Вольдемаре Жозеффи поместило на своем сайте издательство, претендующее именно на такое звание) частенько опускаются ниже уровня городской канализации.

В конце концов, эту заметку на сайт газеты могли повесить и завистники-конкуренты, которые метили на Кипр вместо Жозеффи. Пасквиль этот вовсе не касался профессиональных качеств иллюзиониста. Наоборот. Злопыхатели попросту вытащили на свет грязное белье господина Вольдемара, а перед поездкой за рубеж личные моральные качества всегда имели гораздо больший приоритет, чем профессионализм. Фокусники еще ведь и отличные психологи и манипулировать умеют не только на манеже…

Так что тут, как говорится, надо держать ухо востро. Тем более что никаких иных, даже косвенных, подтверждений этих сведений Оршанский нигде больше не нашел. Впрочем, как и других материалов о жизни и творчестве господина Жозеффи. Скорее всего, что и сам Шапошников не располагал сколько-нибудь вразумительной информацией ни о биографии факира, ни о труппе, ни о гастролях, а просто в очередной раз положился на свой феноменальный нюх и на то, что его проверенный и опытный подчиненный грамотно сориентируется на месте и добудет всю необходимую информацию. Только, похоже, на сей раз обоняние Вячеслава Генриховича дало сбой. Интернет не подкинул Оршанскому даже намека на какую-нибудь зацепку. Так, газетная возня.

Александр с наслаждением потянулся, хрустнув затекшими сочленениями, выключил компьютер, наскоро позавтракал, законсервировал квартиру, перекрыв воду, газ и отключив электричество, быстро собрал небольшой дорожный чемоданчик, еще раз справился о своей кошке и сунул ее в небольшую клетку, к соседу.

– Костик, присмотри за дамочкой. – Оршанский без лишних объяснений вручил мальчишке свою единственную пока спутницу жизни. – Я дней на десять смотаюсь из города. Это на корм. – Оршанский сунул сорванцу щедрую взятку и, не дожидаясь реакции, направился вниз по лестничной клетке. Пора было двигать в аэропорт.

Глава 4

– Так, мужички, – со вздохом обратился начальник таможенной смены к свободным от вахты подчиненным, – отдыха не получится. Цирк приехал. Надо помочь, а то запарятся ребята.

– Какой цирк? – сразу не поняли сотрудники, которые всего пять минут назад удобно устроились перед экраном телевизора.

– Наш российский цирк, – весомо растолковал начальник смены. – Летят на гастроли чартерным рейсом Шереметьево-2 – Ларнака. И у меня такое ощущение, что все свое сценическое барахло они тащат с собой. – Он смотрел через стекло сверху на разномастную, пеструю и возбужденную публику под названием «артисты цирка», которые сейчас напоминали невероятных размеров цыганский табор. – Интересно, медведя они как багаж оформили или с собой потащат?

– В самолет? – вяло и безрадостно поинтересовались сотрудники, нехотя застегивая мундиры. Погранично-таможенный досмотр такого рода коллективов всегда непереносимая мука.

– И постарайтесь, мужички, пропустить их побыстрее, – напутствовал начальник. – Если мишка решит очистить свой пищевод прямо здесь, то мы не отмоемся. Пусть уж он лучше самолет пометит.

Мысль о предстоящем авиашоу слегка развеселила таможенников, и они направились в сторону галдящей толпы и огромной кучи барахла, которое нужно было осмотреть.

Гвалт в Шереметьеве-2 стоял такой, что у Александра, который ночью так и не сомкнул глаз, уже минут через десять сильно заныло в затылке. Как выяснилось позже, всю основную часть циркового оборудования и технических средств планировалось заранее отправить через одесский порт, а труппа со своим самым хрупким и дорогостоящим реквизитом должна была прибыть самолетом как раз к тому времени, когда их разобранный цирк, проделав путь по Черному и Средиземному морям, прибудет в Ларнаку – место предстоящих гастролей.

Однако то ли политики Украины и России не поделили что-то в очередной раз, то ли у самого черноморского пароходства что-то не сложилось, но так или иначе, а в морском судне циркачам было отказано. Груз спешно возвратили в Москву, и вот теперь, помимо плотной платье-рубашечной толпы самих артистов, в специально отгороженном терминале возвышалась огромная гора сундуков, коробок, чемоданов и пакетов, шестов и рулонов материи, оркестрантских труб, осветительной и звуковой аппаратуры, плотных, толстенных жгутов электропроводки и еще бесконечного множества самой разной мелкокалиберной всячины.

Одним словом, перед задерганными таможенниками и грузчиками аэропорта Шереметьево-2 возвышался почти весь цирк шапито в полном автономном комплекте. А вокруг всего этого нагромождения реквизита бурлила, кричала, рычала, лаяла и мяукала пестрая публика и разношерстное зверье, осатаневшее от предпосадочной суеты.

– Хотел бы я посмотреть, как они с таким багажом взлетят, – пробормотал начальник смены и улыбнулся, представив лица летчиков, когда к их самолету доставят этот табор во главе с медведем. Впрочем, авиаторам еще только предстояло удивиться, а таможенники зашивались уже сейчас. Глядя на бестолковые, почти панические попытки своих подчиненных организовать хоть какое-нибудь подобие таможенно-пограничного досмотра, начальник поспешил на помощь.

– Табола, Бессараб и Давыденко, – зычно приказал он, едва появившись в терминале, – вы втроем организуете досмотр реквизита. Фефелов и Ивендиков – на осмотр личных вещей, Четвертков – на проверку документов и деклараций. Выполнять!

– А мне что осматривать? – жалобно глянул на начальника таможенник-кинолог, оставшийся без задания.

– А нам с тобой и с Мухтаром придется досматривать все, – сочувственно вздохнул начальник смены.

– Все вот это? – недоверчиво переспросил подчиненный, растерянно оглядывая нагромождения баулов и тюков.

– Все вот это, – подтвердил старший, – и без задержки. Из-за нашей нерасторопности рейс никто отменять не будет.

Снабженные четкими инструкциями таможенники разбились на группы, каждая занялась своим фронтом, досмотр наконец приобрел упорядоченный вид, и работа стала продвигаться значительно быстрее.

Александр, который не имел при себе почти никакого багажа, одним из первых выскочил в накопитель и сразу же отправился лечиться к барной стойке. Спустя несколько минут в холле появилась Изольда, и Оршанский благожелательным кивком головы пригласил девушку составить ему компанию.

– Что будете пить? – поинтересовался журналист, пододвинув ассистентке иллюзиониста меню. – Мне, пожалуйста, кофе, двойной и без сахара, – заказал он и пояснил, обратившись к Изольде: – При виде хаоса у меня начинает болеть голова. Кофе помогает. А вы в первый раз едете за границу? – вежливо поинтересовался Александр.

– Да, – кивнула головой девушка, внимательно изучая список коктейлей. – В детстве отдыхала с мамой в Болгарии, но это я не считаю. Мне тогда было восемь лет.

– Тогда вам нужно выпить бокал шампанского, – подсказал Оршанский, наблюдая за затруднениями ассистентки. – Такова традиция для тех, кто впервые покидает Родину. Я закажу, если вы позволите?

Изольда благодарно кивнула и нервно глянула на часы. «Пунктуальна, порядочна, ответственна», – тут же констатировал про себя Оршанский, наметанный глаз которого тотчас же отметил эту особенность характера молодой артистки, меньше всех ответственной за что бы то ни было.

Беспокоилась она, однако, напрасно. Таможенники довольно оперативно организовали четкую и быструю работу. Турникет методично вращался, и накопитель, словно карманы вора, методично наполнялся артистами труппы. Однако самый сложный этап досмотра был впереди.

Работать с домашними животными сотрудники пограничной службы уже привыкли. В последнее время количество пассажиров, не желающих расставаться в полете со своими питомцами, намного увеличилось. Веяния моды. Крупнее козы, однако, на борт авиалайнеров до сих пор никто не ступал, и досмотр, как для таможенников, так и для их четвероногого помощника, особых затруднений не представлял. У собак – намордники, у кошечек и морских свинок – бантики, а с птичками и мышами вообще проблем не было.

Совсем другое дело почти двухсоткилограммовая туша медведя. Животное хоть и цирковое, хоть и в клетке, но назвать его домашним никак было нельзя. Как известно, хозяин русского леса – натура очень тонкая и впечатлительная. То вдруг захочет на балалайке поиграть, а то внезапно нападет на животинушку и оттяпает зверюга в сердцах руку или ногу у первого встречного. На то он и хозяин. И россиянин.

А тут непонятная, нервно-дерганая обстановка досмотра. Шум, гам и никаких аплодисментов. Таможенникам бы догадаться и пропустить мишку в первую очередь, но они вполне справедливо предположили, что возни со зверем будет много, времени это займет целую уйму и без какого-либо злого умысла взяли да и отодвинули клетку с косолапым в самый конец очереди.

– А ведь взбунтуется мишка, – качнул головой Оршанский, заранее сочувствуя предстоящей миссии таможенников.

– От Антона Павловича они сегодня точно натерпятся, – согласно кивнула головой собеседница, – она, если рассердится, спуску никому не даст.

– Она, Антон Павлович, никому не даст спуску? – Александр непонимающе отвлекся от предстоящей баталии. – Это вот вы сейчас о ком говорили?

– О медведице, – ответила Изольда, наблюдая, как таможенники напряженно готовятся к предстоящему штурму.

– А почему «Антон Павлович»? – поинтересовался Оршанский, который скрепя сердце понимал физиологические отклонения у людей, но совершенно не воспринимал таковые у животных. – Ваш Заметалин – он что, из «французиков»?

– Вы в своем уме? – поставила неутешительный диагноз журналисту девушка. – Дрессировщик – и голубой?

– Ну, я не сказал «голубой», – немного смутился Александр, – хотя… Мысль довольно интересная…

– Фи! – Изольда передернула плечами и расставила точки над «i». – Просто Заметалин родом из Златоуста и обожает Чехова. А поскольку медведей-мужчин у него нет, то он и назвал…

– Понят…

«Р-р-р-р-р-ха-ау!!!» – половая плитка бурно разнесла по аэропорту предупреждающий рык раздраженной медведицы, и в зале ожидания наступила такая тишина, словно сейчас должны были сообщить о задержке всех рейсов в связи с непредвиденными природными катаклизмами на островах Зеленого Мыса.

«Р-р-р-р-ха-а-а-ау!» – второе воинственное предупреждение долго блуждало по безмолвным залам аэровокзала и утихло где-то в районе женского ватерклозета.

– Ой, ребята, – сочувственно качнул головой Оршанский, – лучше дали бы вы этой мохнатой женщине погремушку и шли бы восвояси. А то, не ровен час…

У таможенников, однако, на этот счет имелось свое собственное мнение и, полные решимости исполнить свой служебный долг как требуют того инструкции, решительно направились к примадонне.

Притихшая на время Антон Павлович благодарных зрителей в таможенниках не увидела и при их приближении с такой силой бросила на прутья клетки свои четверть центнера, что невольно заставила уважать свое женское начало даже сидящего в безопасном удалении Александра. После этого медведица не металась по клетке, не вставала на задние лапы, не скалила зубы – она замерла посреди небольшой клетушки, ясно давая понять, что первый, до кого она дотянется сквозь прутья решетки…

Первой это почувствовала служебная собака пограничников. Овчарка, почувствовав исходящий от дикого животного запах смерти, сначала остановилась, ощерила пасть и, нешуточно вздыбив на загривке шерсть, попятилась назад, скользя когтями по неподатливой половой плитке. И когда непонятливый собаковод решительно потянул за ошейник, пес уселся на дрожащий хвост, вскинул морду к зеленым цифрам табло и завыл. Густой баритон одинокого индейца подхватила разноголосица цирковых собратьев, и пассажирам, ожидающим своего рейса под куполом аэропорта Шереметьево-2, стало так неуютно, словно непрошеный катаклизм уже зародился здесь и начал свой разрушительный путь к островам Зеленого Мыса.

– Товарищи пограничники, – в нудной тишине голос Вольдемара Жозеффи, казалось, расслышали все, – поверьте мне, как профессионалу: сейчас лучше не трогать ни медведицу, ни ее дрессировщика. – Иллюзионист кивнул в сторону Заметалина. – Вы можете испортить животное. И свое – тоже. – На сей раз подбородок махнул в сторону воющей овчарки.

– Наркотики, оружие, взрывчатые вещества и другие запрещенные к провозу предметы имеются? – вынырнули из временной комы таможенники.

– Хоть я уже и прошел ваш досмотр, но… имеются, – огорчился фокусник, доставая из боковых карманов своего пиджака два пистолета Макарова. – Однако, прошу заметить, мне их подсунули вы и вот вы! – Он ткнул пальцем в таможенников. – Наша труппа ничего такого провезти не пытается.

– Ну, вы, это… – растерянно улыбаясь пробормотали нерадивые сотрудники, обнаружив пропажу табельного оружия, – вы, товарищ-гражданин, того, даете… Прямо колдун…

Иллюзионист в ответ только покаянно пожал плечами, давая тем самым понять, что только он один с помощью своего волшебного цилиндра может пронести мимо любого досмотра хоть центнер героина, не говоря уж о каких-то двух «пээмах».

– Ладно, грузитесь, – констатировал начальник смены, жестом приказав своим подчиненным закончить обязательную процедуру.

Едва поводок овчарки позволил ей сделать шаг назад, как унылое собачье предзнаменование стихло, и под сводами аэровокзала зазвучало: «Вниманию пассажиров, ожидающих посадки на рейс…»

– Таможня дала «добро»… – задумчиво констатировал Оршанский, черканув несколько строк в своем старомодном блокноте.

– Однако интересный, видимо, фрукт, этот фокусник. – Александр задумчиво почесал подбородок, затем набрал на мобильнике номер и коротко приказал:

– Пожалуйста, на мой адрес всю информацию, которая есть по Вольдемару Жозеффи – Владимиру Жеребцову. До вечера.

Глава 5

Труппа, возбужденно толкаясь в узком проходе между креслами и не очень стесняясь в выражениях, рассовывала свои пожитки, заполняя сумками и чемоданами немногочисленные свободные места авиалайнера. Единственный знакомый человек среди всех пассажиров – Изольда Гальчевская – оказалась в другом салоне, поближе к пилотам, и скрашивать время в пути Александру предстояло с постного вида полнеющим гражданином лет сорока пяти. Впрочем, даже не по размеру большая футболка не могла скрыть его хорошо развитую мускулатуру.

«Мрачный фикус», – отметил про себя Оршанский, со скорбью представив невеселую перспективу предстоящих нескольких часов полета в обществе этого типчика. И поскольку печатных изданий, как профессиональный журналист, Александр не переваривал на дух, спать во время перелетов так и не научился, а единственное сносное развлечение во время вынужденного безделья – ноутбук – пока решил не вытаскивать на свет божий: не надо было концентрировать вокруг себя лишнее внимание. Все-таки ноутбук пока что роскошь, а не вещь для работы. Даже в журналистской среде. Оставалось одно: с идиотской заинтересованностью таращиться в иллюминатор, изображая великого любителя перистых и кучевых.

Впрочем, был и другой, более привлекательный путь времяпрепровождения. И Александр, уповая на свои профессиональные качества, не колеблясь ступил на него.

– А Жозеффи-то ваш молодец, – запанибратски начал Оршанский, расправившись наконец со своим нехитрым скарбом и бочком протискиваясь к своему месту у иллюминатора. – Надо отдать ему должное. Если бы не он, таможенники бы нас могли еще не один час терроризировать. Хорошо сработал ваш кудесник.

Ничего. Ни один мускул не дрогнул на лице попутчика.

– Александр. Александр Оршанский, – журналист вежливо попытался зайти с другой стороны, – представляю средства массовой информации. Прикреплен к вашей труппе на время гастролей, чтобы, так сказать, трепетно живописать о возрождении государства в целом и возмужании российского циркового искусства в частности, – позволил ругнуть Александр, зная, что лучший способ развязать язык собеседнику – позволить поерничать над собой. Однако и эта полушутливая тирада не возымела на мрачного господина никакого влияния.

«Ну и фиг с тобой. – Александр презрительно фыркнул, четко разъяснив попутчику свое отношение к такому способу общения. – Муфлон. Хоть бы из вежливости назвал свое имя. Ладно, будем специализироваться на перистых».

Самолет меж тем резко взял с места, загрохотал шасси по бетонным стыкам взлетной полосы и через минуту, дернувшись, оторвался от грешной, резко взяв курс на небеса. За прозрачным пластиком медленно проплывали строения Шереметьева-2, уменьшаясь в размерах, и спустя еще какое-то время лайнер завалился на правый борт, ложась на курс к средиземноморскому островному раю.

Оршанский освободился от ремней безопасности, потянул на себя рычажок, и его кресло мягко подалось назад. Тупо пялиться в пейзажи облаков не было сил, и Александр смежил веки. Возможно, сегодня, после почти бессонной ночи, ему повезет и остаток тоскливого полета пройдет в спасительном сне.

– Прохладительные и горячительные напитки, – мягко проворковал в проходе угодливый голос бортпроводницы.

– Если можно, стаканчик нарзана, – откликнулся журналист на вежливый призыв. – Водка, знаете ли, в полете плохо действует на вестибулярный аппарат, – пошутил он, принимая из рук стюардессы пузырящуюся жидкость.

– Бутылку, – услышал Александр тихий баритон попутчика, который продолжал сидеть все с той же непроницаемой миной. – Водки. – Мужчина немногословно отверг предложенный бортпроводницей нарзан, добавив: – Два стакана и что-нибудь на закуску.

– Горячий завтрак у нас будет только через полтора часа, – немного растерялась стюардесса, профессионально соображая, как угодить клиенту.

Клиент, впрочем, оказался непривередлив. Приняв из рук служащей посуду и бутылку «Столичной», он наклонился над тележкой воздушной феи, выхватил несколько пакетиков с солеными орешками и печеньем и кивком головы отправил удивленную девушку дальше по проходу. Затем попутчик, огорошивший своим поведением не только бортпроводницу, но и Оршанского, откинул столик, выковырял из-под своего кресла небольшой потертый саквояж, извлек оттуда пахнущий аппетитными соблазнами сверток и повернулся к Александру:

– К сожалению, но из горячего могу предложить только еще теплую курицу-гриль. – Он по-хозяйски повернул заглушку, опуская перед изумленным журналистом его столик и водрузив на него один из пластмассовых стаканов. – Обойдемся холодными овощами и солеными орешками. – Мужчина деловито стал наполнять емкости, даже не спрашивая согласия журналиста. – Хруцкий. Игорь Вениаминович. Клоун, – коротко представился мужчина, приподнял свой предмет для питья, беззвучно чокнулся о край стакана Александра и провозгласил: – За знакомство.

От гипноза Оршанский оправился только тогда, когда сорокаградусная жидкость защипала горло.

– Держи. – Фамильярно перейдя на «ты», клоун разломал на две половинки коричневого цыпленка, извлек из саквояжа стопку салфеток и положил их перед Александром. – Барышня! – громко позвал он не успевшую отойти далеко стюардессу. – Пожалуйста, организуйте нам с товарищем соли, – попросил он, перекладывая на столик Александра краснобокие помидоры и пупырышчатые огурчики. – Ну, пресса, давай-ка повторим, пока этот куряк окончательно не околел. – Он снова наполнил стаканы, и на сей раз Александр с готовностью поддержал своего соседа по креслу. – А ты небось за начальство меня принял? – спросил Игорь Вениаминович, разделавшись со своей порцией спиртного и звонко захрумкав огурцом. – Ну, было такое?

– Признаться, в какой-то момент – было, – согласно кивнул головой Оршанский, – уж больно вы напоминали самодовольного надутого индюка.

– Так они такие и есть, – выказал свое отношение к начальству старый клоун. – Только тебе, как журналисту, положено бы знать, что бюрократы эти, даже самого мелкого пошиба, – уточнил он, – с пролетариатом на одном гектаре, извини, нужду не сядут справить, не то чтобы в одном салоне лететь. Спасибо, милочка. – Игорь Вениаминович принял соль из холеных ручек бортпроводницы и снова обернулся к Александру: – К твоей даме это не относится.

– К какой моей даме?

– К Изольде, – просветил Оршанского наблюдательный клоун. – Она не в счет, вольдемаровская пассия. А так – будь моя воля, располовинил бы самолет, как вот этого цыпленка, – он помахал перед журналистским носом обглоданным окорочком, – и весь носовой салон отправил бы в свободный полет.

– Даже невзирая на то, что там сидит безвинная девушка? – Как и Хруцкий, Александр слегка захмелел и болтал в охотку, пытаясь заручиться расположением этого человека. Старый клоун – это не юная и наивная выпускница училища, исполняющая скромную обязанность бревна под бензопилой. У таких зубров обычно вся труппа под колпаком. И далеко не одного российского цирка.

– Твоя Изольда – обычная молоденькая дурочка, – медленно проговорил Игорь Вениаминович, сосредоточенно разливая водку по стаканам, – влюбленная в своего патрона только за то, что он дал ей работу. И зубки у нее пока еще молочные. Но, как говорится, с кем поведешься… Будь уверен, корреспондент, через пару лет эта милашка одним взмахом своих прелестных челюстей перегрызет тебе не то что глотку, а перекусит пополам. – Старый циркач посолил надкушенный помидор и слегка приподнял стаканчик. – Так что по поводу этого будущего хищника я не испытываю ни малейшего сожаления.

– При всем уважении к вашей точке зрения хочу, однако, заметить, – в голосе Александра зазвучали нотки провокационного вызова, – что даже такой мэтр, как вы, может ошибаться.

– Ну-ну, – ехидно произнес клоун и снова: – Ну-ну. Впрочем, я вполне допускаю, что и в среде профессиональных журналистов может процветать скудоумный интеллектуализм. Особенно в последние годы. Ничего, вот погастролируете с нами, посмотрите на закулисье, поживете среди нас, может, кое-что и поймете.

– А вы, кстати, в каком отеле остановитесь? – поинтересовался Александр более насущными проблемами. – У вас места уже забронированы или будете расселяться по прибытии?

– Да, молодой человек, как это все печально… – грустно вздохнул Игорь Вениаминович, непонятно, правда, по какому поводу: то ли оттого, что быстро убывал сорокаградусный напиток, то ли по случаю профессиональной неотесанности собеседника. – В гостинице будет жить другой салон. А все, кто летит в этом, сотни лет жили, живут и будут жить в походных кибитках и фургончиках, которые в общем-то и именуются цирком.

– И у вас есть такой? – недоверчиво спросил Александр.

– Разумеется. – Старый клоун снова сосредоточился на законе уравновешивания жидкости в сообщающихся сосудах.

– И-и-игорь Вениами-и-инович… – заискивающе начал было Оршанский, но циркач перебил, дружелюбно качнув стаканчиком:

– Живи, конечно.

Самолет снова заложил вираж, заходя на невидимую пока посадочную полосу аэропорта Ларнаки.

Глава 6

К трудоголикам Оршанский себя никогда не относил. И хоть слыл он среди своих коллег, да и вообще среди столичной фээсбэшной братии грамотным сотрудником, но работу и отдых всегда разделял четко и умело.

– Иначе, – наставлял он, бывало, молоденьких практикантов, – любой начальник, который думает только о своем повышении в звании, как он поймет, что на тебе можно ездить как угодно, все соки из тебя выжмет, а потом за ненадобностью переведет в отдел с бумажками работать: читать всякий стукаческий бред и составлять отчеты о съеденной за год картошке.

Поэтому будь ты хоть трижды разудачливый и талантливый сотрудник, когда беседуешь с начальством, ноги на стол, как это делают в штатовских фильмах, забрасывать не стоит – вряд ли это кому понравится. Однако и своими правами ни в коем случае нельзя поступаться. Таков мой принцип работы, – поучительно заканчивал Оршанский экскурс в профессию и обычно приглашал самую симпатичную практикантку из школы МВД в кафе или пообедать в ресторане. Недоедающие студентки обычно соглашались.

Сейчас же было самое время немного отдохнуть. Во-первых, определившись с жильем в вагончике-гримерке клоуна, Александр выгадывал не одну сотню «зеленых», выделенных ему редакцией на проживание. Уж в чем, в чем, а в российских туристах на Кипре никогда не было недостатка. Объясняешь соотечественнику ситуацию, соответственно, проставляешься, и он выписывает счет за свое проживание на твое имя. Слава богу, в хороших отелях не принято перечить клиентам. Назовись хоть Голопупенко, хоть Попандопуло – главное, что оплатил. Да и фээсбэшная бухгалтерия с администрацией пятизвездочных отелей связываться не рисковала и лишних проверок, когда это было возможно, не устраивала. Так что денег на хороший отдых Оршанский себе выкроил. Это, во-первых. Во-вторых, надо было прогуляться по свежему воздуху, может, даже искупаться, потому что после бессонной ночи и водочного полета голова напоминала набитый опилками мешок. И в-третьих, хоть Александр и нашел себе дармовое пристанище, однако, предположим, сиюминутно завалиться в кровать и выспаться он не мог по той причине, что жилья еще не было. Рабочие только-только приступили к сбору небольших вагончиков, в которых и должна была жить труппа.

Оршанский высмотрел в базарной суматохе старого клоуна, подошел к нему и осторожно тронул за плечо.

– Игорь Вениаминович, – заговорщицки прошептал журналист, – у меня благодаря вам сэкономилась некоторая сумма валюты. Давайте уйдем из этого вокзального гама, и я, насколько смогу, познакомлю вас с достопримечательностями этого неповторимого средиземноморского курорта.

– Спасибо, Сашенька, – вежливо откликнулся Игорь Вениаминович, зорко наблюдая за всеми передвижениями обслуживающего персонала, – в другой раз – всенепременнейше. Но пока мы с тобой не обеспечены жилплощадью, такой поход будет крайне неразумным.

– Да что с ней будет, с жилплощадью-то? – искренне удивился Оршанский. – Через час-другой соберут, попросим кого-нибудь присмотреть за пожитками, а сами хоть отдохнем за это время. Завтра поставят шапито, начнутся репетиции и выступления, когда еще свободная минутка выпадет?

– Нет, Саша, я педант, – решительно качнул головой старый циркач, – творческого бардака не приемлю. Вещей у меня хоть и не много, но у каждой есть свое место. Это даже не привычка, а годами отработанный церемониал. А время посетить местные достопримечательности мы с тобой обязательно найдем, – успокоил он журналиста.

В ответ Оршанский только тяжело вздохнул. Развернуться и уйти в солнечный город, навстречу лазурному морю и пляжам сейчас было бы по крайней мере нетактично. И хоть его дружбе с Хруцким и шел-то всего седьмой или восьмой час, все равно поступить вот так…

– А ты тут не торчи. – Игорь Вениаминович словно угадал чаяния молодого человека. – Ничего полезного, а тем паче – интересного ты сейчас не увидишь. Вокзальные крики да базарная ругань. Сходи искупайся, попей пивка, или чего тут модно пить?

– Вино, – отозвался Александр.

– Вот, – благодушно согласился старый клоун, – отведай нектара местного разлива. А вечером – милости прошу, так сказать, на новоселье. Я ведь гражданин эсэсэсера, старой закалки, одним словом. – Игорь Вениаминович слегка встряхнул свой походный саквояжик, в котором тут же многозначительно булькнуло и раздался глухой звон нескольких бутылок. – Неприкосновенный запас – дело святое.

– Не пойдет в такую жару водка, – с сомнением качнул головой Оршанский. – Может, купить чего полегче?

– Водка на то и водка, что всегда к столу, – поучал журналиста старый клоун, – а довериться местному разливу в первый же вечер – все равно что Родине изменить. Успеется, попробуем еще и местной бормотухи. Да иди ты уже, слушай, – неожиданно вскипел коверный, – не отвлекай бога ради! А то вон уже братья-акробаты всем своим многочисленным потомством прямо в наглую рабочих перехватывают!

И Игорь Вениаминович с боевым рыком ринулся на чету акробатов-прыгунов с подкидными досками.

Оставшись не у дел, Александр пристроил свой чемоданчик рядом с вещами Хруцкого и неспешно двинулся изучать город.

На Кипре Оршанскому уже доводилось бывать дважды. Оба раза по служебным делам. Один раз в столице – Никосии, там проходила конференция уже не вспомнить и кого, и Александр готовил по ней материал. А второй раз – в Лимассоле, портовом городе-курорте, в порту которого произошел громкий скандал с нашим торговым судном, и Оршанского срочно отправили от журнала выяснить, в чем там суть инцидента.

И вот сейчас Александр неспешно отправился на прогулку по улицам Ларнаки, с удовольствием вдыхая пахнущий морем воздух, который после московского смога казался нектаром.

– Са-а-аша! Са-а-аша! Орша-а-а-анский!!!

Александр обернулся. Позади него подпрыгивал и дико размахивал руками Игорь Вениаминович.

– Что случилось? – обеспокоился Александр, чуть ли не бегом вернувшись к месту, от которого не успел еще далеко отойти. – Братья-акробаты забижают?

Игорь Вениаминович рассерженно махнул рукой, коротко бросив:

– Переезжаем.

– В каком смысле?

– В прямом. В Лимассол, – уточнил маршрут Хруцкий.

– Когда? – поинтересовался Александр.

– Прямо сейчас, – ответил старый клоун и добавил: – Хорошо, что ты далеко не ушел, а то искал бы ветра в поле…

– А что случилось-то? – Оршанский попытался добиться хоть какого-нибудь вразумительного объяснения, но коверный только пожал плечами.

– А я почем знаю? Дали команду: час на сборы и – в путь! На Лимассол! А вот с какой такой радости – это уж ты сам узнавай, – добавил Игорь Вениаминович, – на то ты и журналист.

– Лимассол так Лимассол, – безразлично пожал плечами Оршанский.

– Кстати, далеко до него? – поинтересовался Игорь Вениаминович.

– Километров сто, может, чуть больше. – Александр глянул на карту острова, которую успел купить в первом подвернувшемся сувенирном киоске аэропорта. – Минут за сорок доедем.

Глава 7

Спустя два часа кавалькада трейлеров вкатилась в небольшой курортный городок. В общем-то, небольшим, по островитянским меркам, назвать его было трудно. Крупнее его были только столица да Ларнака, из которой труппа недавно так спешно ретировалась. Все остальные города были поменьше, да и выглядели поскромнее. Однако что такое для москвича город с населением в сто сорок – сто пятьдесят тысяч? Это не тянет даже на столичный микрорайон. Впрочем, это единственное, наверное, неудобство, которое может испытывать москвич, выросший и привыкший к постоянной муравьиной толчее столицы, попав в тихий и неспешный туристический рай.

Меж тем колонна автомобилей, объехав центр по району Потамос Йермасояс, двинулась в сторону туристической зоны.

– Здесь очень много русских. – Александр по ходу движения пояснял Игорю Вениаминовичу некоторые особенности здешнего курорта. В частности, присутствие над крышами кипрских домов российских триколоров. – Это, наверное, самый «русский» город на Кипре. Туристы – это отдельная статья. С ними все понятно. Очень много соотечественников здесь работают, – продолжал объяснения Оршанский. – В том числе и сезонно: официанты, танцовщицы-стриптизерши, экскурсоводы, аниматоры…

– Кто? – не понял Игорь Вениаминович.

– Аниматоры, – повторил журналист и объяснил: – Это что-то вроде наших «массовиков-затейников».

– Вроде нас… – ехидно ухмыльнулся Хруцкий.

– Потом, – продолжал Александр, не обращая внимания на клоунское самобичевание, – после первой волны «нахапавших», типа Березовского и Абрамовича, которые теперь пошли в Англию и во Францию, им на смену пришли другие нувориши, которые скупили здесь не только дома, но и другую недвижимость, вплоть до отелей, ресторанов, магазинов, начиная от самых престижных бутиков в центре и заканчивая небольшими сувенирными лавками для туристов. Большинство из этих «новых хозяев» живет, конечно, в России, но многие поселились и прямо на месте, так сказать, под оливковыми ветвями.

– Буржуи и отщепенцы, – едко прокомментировал монолог Оршанского Игорь Вениаминович, относя свои слова то ли к Березовским – Абрамовичам, то ли к разжиревшим богатеям вообще. В ответ Александр только снисходительно улыбнулся. Уж в своей практике таких людей ему пришлось повидать немало. Семена коммунистической справедливости и классовой нетерпимости трудно выводятся из сознания народа. Тем более что народ этот, который не «москвичи», живет, надо сказать, совсем не так, как преподносят средства массовой информации: мол, экономика стабильна, зарплаты – ого-го! темпы роста – ой-ой-ой! рубль – эвона какой! Если бы…

Под неспешные комментарии Александра колонна достигла свого конечного места назначения и остановилась, выстроившись в ряд.

Будучи человеком неглупым, Оршанский догадался, что здесь, в Лимассоле, с разгрузкой сейчас будет происходить такая же петрушка, что и в Ларнаке, поэтому с молчаливого согласия Игоря Вениаминовича он пристроил свой скарб рядом с пожитками старого клоуна и отправился в путешествие по одному из главных туристических городов Кипра.

Вживаясь в неспешный ритм отдыхающего города, Александр медленно прогуливался по улицам Лимассола, стараясь выбирать затененные места: все-таки после Москвы кипрское солнце пекло, казалось, нещадно. В общем-то, так оно и было. Электронный термометр на одной из гостиниц показывал плюс 32 по Цельсию.

Российского пива в продаже не было. Зато местное пиво (по туземному – кео) было пахучим и, главное, холодным. Освежившись, Александр направился к одному из ближайших отелей, искать соотечественников: надо было, не откладывая дела в долгий ящик, договариваться о гостиничных квитанциях, поскольку деньги, лежащие в кармане журналиста, теоретически все еще принадлежали редакции.

– Добрый вечер, – перешел Александр на английский, обращаясь к портье. – Я из администрации труппы российского цирка, – соврал журналист, зная, что служащие отелей редко нарушают одну из своих главных профессиональных заповедей: частная жизнь клиентов – это личное дело только самих клиентов, и добиться от них информации о постояльцах бывает крайне тяжело. – Мы только что приехали в ваш город, – продолжал заливать Оршанский, – сейчас расселяемся по отелям, а с завтрашнего дня начинаем выступления. Меня интересует, есть ли в вашем отеле русские? Сами понимаете, что наша программа рассчитана в основном на них и от количества проданных билетов зависит и наше жалованье… – Для большей убедительности Александр положил на бархатную поверхность стойки новенькую двадцатидолларовую купюру.

Киприот оказался весьма дружелюбным и сговорчивым малым. Изящным жестом он смел «зелень» в свой карман, а спустя минуту, порывшись в гостевой книге, выдал Оршанскому полную информацию о русскоязычных постояльцах его отеля.

– Не знаю, насколько господину будет интересно, – продолжал выказывать рвение портье, – но у нас живет русская аниматор. Насколько я знаю, она воздушная гимнастка. Может быть, она вам будет полезна?

– Аниматор-гимнастка? – заинтересовался Оршанский, зная, что массовиками-затейниками обычно работают менее профессионально подготовленные люди.

– Да, – подтвердил киприот, – она по вечерам выступает у нас.

– У нее что, своя цирковая программа? – удивился Александр хватке неизвестной гимнастки. Создать полуторачасовое представление, а еще и отработать его самому – это не шутки.

– Нет-нет, – портье помотал головой, – у нее несколько цирковых номеров. А выступает она у нас на дискотеке. Она вместе с другими аниматорами создала небольшое шоу, которое пользуется у наших клиентов популярностью.

– Еще одна просьба, – заинтересованно произнес Александр, извлекая из портмоне еще десять долларов. – Как ее зовут и где ее можно найти?

– Вероника Гогоберидзе, – с трудом произнес непривычную фамилию портье, глядя в книгу. – Через двадцать минут у нее начало выступления. Лучшего места для встречи вам не отыскать.

– Спасибо, – поблагодарил журналист и направился к выходу.

С чего вдруг Александру приспичило оставлять в своем скромном бюджете тридцатидолларовую брешь – этого он себе объяснить не мог. Скорее всего, оттого, что коль уж начал елозить, значит, будь добр до конца играть свою роль состоятельного русского антрепренера, потому как никакого особого интереса, а тем более дела к этой неизвестной Гогоберидзе у Оршанского не было.

«Надеюсь, портье подведет меня прямо к ней, – мрачно размышлял Александр, – а то, не дай бог, еще баксов двадцать сдерут за это бездарное представление. Да еще за дискотеку, пожалуй, потребуют… Вот, язык мой…»

Он сидел в небольшом ресторанчике прямо напротив прозрачного холла отеля, так что смыться незамеченным не было никакой возможности. Да и идти в другую гостиницу в поисках соотечественников, после произошедшего, не было никакого желания. В конце концов, здесь подмазано, и к этому малому можно будет еще пару раз обратиться уже безвозмездно.

Заказав ekmek kadayif – печенье со сливками и сиропом и холодный чай, Александр неспешно перекусил и минут сорок спустя направился к своему знакомому портье. Тот кивком головы попросил товарища подменить его ненадолго и, жестом пригласив следовать за ним, двинулся к ступенькам, следуя чуть впереди Александра.

За вход, слава богу, платить не пришлось. Портье провел его за кулисы, подвел к одной из гримуборных, мягко постучал и, услышав: «Да-да», жестом пригласил Оршанского войти. Ретироваться было некуда, и Александр, кашлянув, толкнул дверь.

Представшая очам журналиста девушка была не просто красива, а сказочно красива. Костюм Шахерезады, колготки в сеточку, грудь навылет, живот, бедра… И все загорелое, упругое. От Гогоберидзе, правда, в девушке почти ничего не было, разве что только черные, как смоль, волосы и длинные, изогнутые высокой дугой брови. Больше от потомков царицы Тамары девушке ничего не досталось. Вся остальная красота была непонятно чья, но настолько завораживающая, что Оршанский на несколько секунд даже позабыл, зачем он сюда пришел. Впрочем, этого он не знал и до того, как переступил порог этой небольшой, уставленной вешалками с костюмами гримерки.

– Вы кто? И что вам нужно? – быстро оценив Оршанского, спросила девушка и снова отвернулась к зеркалу, продолжив снимать грим.

– Я – Александр Оршанский, – по-русски ответил журналист, пытаясь этим хоть как-то заинтриговать красавицу, – и я, Вероника, хотел бы с вами поужинать.

– Обычно наглецы вроде вас являются сюда прямо с шампанским, – холодно произнесла девушка, – или хотя бы с букетом цветов, а уж потом лезут в ухажеры.

– Нет, вы меня не так поняли, – смутился Александр, – я не набиваюсь в ухажеры. Мы только сегодня приехали, наша цирковая труппа, – уточнил он, – я пошел устраиваться в отель, и портье мне рассказал, что у них как раз сейчас живет артистка из русского цирка. Вот я и подумал… – Оршанский замолчал, не зная, что плести дальше.

– Так вы из цирковых? – В голосе девушке проскользнули нотки неприязни. Она смотрела на Александра через зеркало, не оборачиваясь, и во взгляде этом не было для него ничего хорошего.

– Н-н-не совсем, – неуверенно промямлил Оршанский, уловив раздражение аниматора, но не понимая еще, откуда оно исходит и как следует реагировать. Однако, судя по интонациям, к цирку девушка относится весьма и весьма прохладно.

– Как это – не совсем? – упорно давила гимнастка, склонив голову чуть набок и пристально глядя на собеседника.

– В общем, к труппе я не имею никакого отношения. – Александр решил играть в открытую. – Я – московский журналист. – Для пущей убедительности Оршанский достал и развернул перед девушкой свое редакционное удостоверение, – мне дали задание – выехать с цирковой труппой на Кипр и написать статью или несколько очерков – это уж как получится – о российских артистах и гастролях.

– Почему именно цирк? – удивленно произнесла мадемуазель Гогоберидзе, внимательно изучая журналистское удостоверение. На ее вопрос Александр только молча пожал плечами. – Хорошо. – Девушка наконец выпрямилась. – Ждите меня у входа в гостиницу. Я к вам присоединюсь через пятнадцать минут. – Циркачка снова принялась снимать тампонами жирную маску грима, предоставив Александру беззвучно удалиться.

Оказавшись перед стеклянными дверями отеля, Оршанский принялся было размышлять, по какой такой причине у человека, посвятившего не один год цирковому искусству, само слово «цирк» может вызывать такую неприязнь? Однако никакого мало-мальски приемлемого объяснения не находилось. Одни предположения вроде «разочаровалась», «оскорбили», «незаслуженно турнули» и тому подобное. Во всяком случае, эта тема может стать поводом для осторожного разговора во время ужина и, кстати, оказаться очень полезной для будущего очерка.

– Так почему все-таки именно цирк? – повторила свой вопрос гимнастка, и Александр вздрогнул от неожиданности. Он не заметил, как она подошла. – Когда вы ворвались в мою гримерку, вас интересовал цирк или я?

– Когда врывался – цирк, а когда ворвался – вы. – Александр не упустил своей первой в разговоре возможности сделать комплимент, и Вероника оценила его усилия. Она подхватила его под руку и мягко, но настойчиво повлекла в небольшую узкую улочку. – А вот почему поступил заказ писать о цирке – понятия не имею. – Оршанский с удовольствием последовал за девушкой, чувствуя, что его стройную спутницу сейчас с завистью рассматривает не один десяток мужских глаз. – Вообще-то темы для издания выбирает главный редактор, наш Вячеслав Генрихович. Могли, конечно, заказать сюжет и «сверху», а возможно, надоело нашему главреду писать об упавших самолетах, наводнениях, битвах за урожай, за сталь и за «ЮКОС». Решил разбавить очередной номер журнала чем-то легким и искрящимся – цирком, например.

– Вы выбрали не самую лучшую труппу, – с сочувствием произнесла гимнастка, – на такие халтуры ездят обычно не самые лучшие артисты. И эти – не исключение. В общем-то, в основном все – полные бездарности. – Девушка снова свернула в какой-то неширокий проход. – Цирк – это ведь не просто голая техника, – продолжала Вероника, – в придачу к этому нужна еще и голова. А в этой труппе, насколько я знаю, с выдумкой у всех проблемы. Воруют номера, не стесняются показывать то, что было новинкою еще во времена Карандаша. Я бы на такое представление и задаром не пошла. Даже не знаю, как вы будете выкручиваться со своим заданием… – искренне посочувствовала девушка, тяжело вздохнув.

– Ничего, справлюсь, – оптимистически заверил Александр. – Знаете, как это у нас, журналистов, называется? – И он снова принялся за рассказ о своем высоком профессионализме и значимости своей фигуры, о несказанной красоте собеседницы, оказавшей ему столь большую честь – пройти по улицам этого задрипанного городка, о глупых мужчинах, о цирке в частности и о высоком искусстве вообще. Он не стеснялся в превосходных степенях и елее, стараясь максимально возможно ускорить путь от этого переулка, по которому они сейчас прогуливались с гимнасткой, до ближайшей постели. Все-таки время командировки ограничено…

Глава 8

– Ну, что, цирковая братия? Я уже распаковался. А вы как? – В трейлер, отведенный для бытовых и служебных нужд Вольдемару Жозеффи и его молоденькой ассистентке Изольде, бодро влетел Заметалин, цепко держа в вытянутой руке бутылку «Советского шампанского». – Чего вы копошитесь?

– Это тебе хорошо, – недовольно огрызнулся фокусник, распихивая по полкам свой многочисленный реквизит. – Надел костюм, взял хлыст и – алле-оп! – готов к выступлению. А у меня, знаешь ли, таких простых трюков нет. У меня – искусство!

– Да ладно тебе, – примирительно произнес дрессировщик. – Чего ты взбеленился? Ну хочешь, я тебе помогу? Давай…

– Нет, не хочу, – отрезал Вольдемар, – я для того раскладываю все сам, чтобы потом, во время исполнения номеров, не метаться по фургону, как раненный в задницу медведь, а знать, где и что лежит.

– Слушайте, братья-славяне, – взмолился Заметалин, обращаясь к иллюзионисту и его помощнице, – не знаю, как вы, а я на Кипре был двенадцать лет назад, и то – проездом. – Вольдемарушка, – повелитель зверей умоляюще сложил лодочкой на груди ладони, заискивающе глядя на друга, – и охота тебе сейчас возиться со своими манатками? Давай отметим приезд! Жилище, я смотрю, обустроено, а с реквизитом разобраться у тебя будет завтра целый день! Видал, сколько техники подогнали? – Он кивнул головой в сторону открытой двери, указывая на подъемные краны, грузовики и многочисленные лебедки. – Наше шапито они до завтрашнего обеда будут только собирать. И если успеют поставить шатер, то к вечеру, может, соблаговолят подключить хотя бы минимальные коммуникации. Так что времени у тебя – вагон и маленькая тележка! Ну, не будь ты занудой! – запричитал дрессировщик, видя, что на его призывы со стороны Вольдемара Жозеффи не последовало никакой реакции. – Такой вечер пропадает! Небо, звезды с яблоко, море, музыка, одним словом – Кипр! Неужели вы с Изольдой не можете уделить товарищу пару часов, предпочитая общество этих унылых четырех стен? Давай, Вольдемарушка, решайся, – бодро произнес Заметалин, подметив в поведении друга некоторую долю замешательства, – тут целая уйма недорогих кафе и ресторанчиков. Завалимся сейчас в какой-нибудь первый попавшийся, выпьем хорошего вина, отведаем местной кухни, а завтра чуть свет закончишь свои приготовления. Хоть расслабимся немного. Я здорово устал после всей этой таможенной нервотрепки и перелета. Моя косолапая подруга даже есть не стала, сразу завалилась спать и дрыхнет сейчас без задних ног.

– Ну, я не знаю, – нерешительно произнес факир, глянув на свою ассистентку. – Изольда, как ты думаешь, мы за завтра все успеем сделать?

– Да, конечно, все успеете, – усилил напор дрессировщик, – а тяжести таскать я вам помогу, только будете показывать, куда что носить и куда ставить.

– Ладно, Изольда, – сдал свои бастионы Вольдемар, – пару-тройку долларов сегодня, пожалуй, можно и потратить. Во-первых, этот неугомонный тип не даст нам спокойно работать, – он кивнул головой в сторону Заметалина, – а во-вторых, более подходящего случая, чем сегодня, действительно больше может не представиться.

– И в-третьих, – поддержала своего патрона ассистентка, – нам просто необходимо найти какую-нибудь аптеку или хотя бы ларек, чтобы купить средство от комаров. Судя по всему, в этом райском месте проблема с кровососами решается из рук вон плохо. – В подтверждение своих слов она звонко шлепнула себя по оголенному предплечью и брезгливо вытерла окровавленную ладошку тряпочкой.

– Вперед! На завоевание Кипра! – бодро вторил друзьям дрессировщик, и спустя всего несколько минут троица бодро двинулась в сгущающиеся средиземноморские сумерки. Город только-только начинал оживать после раскаленного обеденного зноя. Открывались государственные и частные конторы и заведения, банки, магазины, рестораны и многочисленные кафе, зазывая отдыхающих ароматными запахами кухни и легкой, как кипрское вино, музыкой.

– Погодите минуточку. – Изольда замедлила шаг и остановилась у небольшого ярко освещенного павильончика. – По-моему, здесь как раз можно купить средство от комаров. – Она стала внимательно разглядывать всевозможные флаконы и пузырьки с разноцветными жидкостями. – Конечно, нашей убойной «Тайги» здесь нет, но кое-что подходящее можно найти. И пахнет не так уж противно, – добавила ассистентка иллюзиониста, отвинтив с тюбика крышку и понюхав его содержимое.

– Давай догоняй, – бросил через плечо своей помощнице Вольдемар Жозеффи, и мужчины несколько сбавили темп ходьбы, продолжая, однако, идти вдоль зазывающих вывесок, постепенно удаляясь от отставшей девушки.

Выбрав снадобье, Изольда расплатилась, сунула внушительную бутылочку мази в сумку и поспешила за своими ушедшими вперед спутниками.

– …как-как! Да все очень просто… – донес до нее обрывок заметалинской фразы ветер, – …ты что, думаешь, мы с тобой в этом деле первые? Все так делают…

– …знаешь? Например, сколько стоит килограмм? – услышала Изольда часть ответа Вольдемара – …Хотя бы приблизительно?

– Тоже мне нашел проблему. – Изольда уже достаточно близко подошла к своим спутникам и теперь слышала отчетливо почти каждое слово. – Узнаем. Есть язык, есть рестораны, есть интернет-магазины – нужно только не полениться, выбрать время, зайти и поинтересоваться, – заверил друга дрессировщик. – Проблема может оказаться в другом. В жаре, будь она неладна…

– Думаешь, может испортиться? – встревоженно поинтересовался Жозеффи.

– Извините, – Изольда прервала задушевную беседу приятелей, – я вас догоняла, и стала невольным свидетелем вашего разговора. – Она виновато глянула на коллег, которые от этих слов девушки вдруг крайне стушевались. – Я, правда, ничего из вашего разговора не поняла. – Девушка взмахнула белокурыми ресницами. – Вы говорили о шампанском? – Она кивнула на бутылку, которую нес в руках дрессировщик. – Или о чем-то другом? Что еще может испортиться на жаре? – наивно поинтересовалась помощница Вольдемара Жозеффи.

– Мы? – нашелся первым дрессировщик. – Да в общем-то просто строили кое-какие предположения…

– Мы вели разговор о медвежатине, – невпопад поддержал товарища Вольдемар Жозеффи. – О мясе, так сказать, – уточнил он.

– Видите ли, дорогая Изольда, – начал пояснения укротитель, видя, что объяснения своего друга только еще больше запутали девушку. – Может быть, в какой-то степени это покажется вам жестоким, но… – Он сделал глубокий вдох и продолжал: – Так уж жестоко устроен наш мир, и придуман он, к сожалению, не нами… Антон Павлович, моя верная партнерша по арене, как это ни прискорбно отметить, уже очень стара, и больше не годится для выступлений. Одним словом, после нынешних гастролей, когда мы возвратимся назад, в Россию, ее спишут.

– Спишут? – не поняла ассистентка. – Как это – спишут? Кто?

– Если говорить казенным языком, – пояснил Заметалин, – то медведица уже полностью выработала свой ресурс. Даже сверх меры. Соберется компетентная комиссия, и животное спишут в утиль, как списывают груду металлолома, который когда-то гордо назывался первым в мире атомным ледоколом…

– Что значит – в утиль? – Глаза Изольды округлились. – Куда ее денут? Не в переплавку же отдадут…

– Вот в этом-то и весь вопрос, – дрессировщик грустно вздохнул, – куда…

– На помойку. Или на мясо, – холодно бросил Жозеффи, и Изольда шарахнулась от своего патрона.

– Вполне возможно, что так оно и будет. – Дрессировщик не стал успокаивать девушку, предпочитая сладкому обману горькую правду. – Никаких особо выдающихся достижений перед цирком у этого животного нет, поэтому содержать и кормить ее бесплатно никто не будет, так что доживать свой век в труппе медведице вряд ли позволят. В лучшем случае – пристроят в зоопарк. Не в московский, конечно же, это было бы для Антона Павловича крупным везением, а отдадут в какой-нибудь передвижной, посадят ее в фургон, и закончит она свою жизнь в клетке размером три метра на два, и будет она грустно глядеть из-за стальной решетки на веселых детишек с родителями, – печально вздохнул укротитель. – Это в лучшем случае. То есть позволят Антону Павловичу еще три-четыре года помучиться на колесах… Но, скорее, всего мишку просто сдадут на живодерню… – закончил дрессировщик, обреченно глядя в землю.

– Боже мой! Боже мой… – Голос Изольды дрожал, на глаза наворачивались огромные слезищи.

– А ты, девочка моя, думала, что в сказку попала? – не без ехидства в голосе спросил Вольдемар. – Это – цирк. Гладиаторская арена.

– Вот именно, – добавил укротитель, – и вас тоже, дорогая Изольда, когда вы разжиреете и перестанете помещаться в ящик для распиливания, попросту вышвырнут на улицу, коротать нищенские дни. Все ж лучше, чем живодерня, – безрадостно констатировал укротитель. – А поскольку дальнейшая судьба животного, с которым я провел на арене столько лет, мне не безразлична, мы с Вольдемаром решили не возвращать медведицу в Россию, а подыскать хорошего местного специалиста, чтобы безболезненно усыпить животное здесь. – Великая тоска сжала горло дрессировщика, и он продолжал через силу, надрывным шепотом: – Но даже тут после смерти животного должна будет собраться комиссия для того, чтобы подтвердить и запротоколировать факт смерти зверя.

– А поскольку температура воздуха здесь высокая, – пришел на выручку и поддержал товарища фокусник, – то мы и обсуждали, как это все оформить побыстрее, чтобы… ну… как бы это сказать…

– Смотреть на то, как от жары разлагается труп моей верной соратницы, я не смогу, – выдавил Заметалин, вытолкнув из горла ком горечи. – Это как присутствовать на похоронах собственных детей…

Все трое стояли с таким видом, будто находились не на райском побережье Средиземноморья, а стояли на краю могилы, в которую только что опустили самого дорогого для них человека.

– Знаешь, Константин, – тихо, словно он находился среди могильных плит кладбища, промолвил иллюзионист, – давай все-таки я найду здесь хорошего токсидермиста. Попадешь еще когда-нибудь на Кипр, а здесь – Антон Павлович, как живая! Радуется, понимаешь…

– Нет… – качнул головой укротитель, – это будет для меня слишком тяжело…

Друзья по несчастью еще некоторое время постояли молча, после чего убитый горем дрессировщик поднял голову и как ни в чем не бывало громко провозгласил:

– По-моему, это то, что нам надо. Прекрасный ресторанчик для осуществления нашего плана. – Он указал шампанским на уютный домик «а-ля рюсс», из окон которого неслась мягкая курортная музыка. – Все на русском языке. Надеюсь, что меню и обслуживание – тоже. Во всяком случае, не надо будет изъясняться на исковерканном английском.

– Как вы только можете думать сейчас о водке? – Глаза ассистентки фокусника наивно распахнулись. – Это же кощунственно…

– Успокойтесь, мадемуазель Гальчевская, – мягко улыбнулся дрессировщик, – мы с вашим шефом говорили, конечно же, не по поводу моей медведицы. Мы вели разговор, как вы верно предположили изначально, именно о шампанском. Его, как вы знаете, надо пить холодным. Теплое шампанское – это нонсенс. И чем дольше мы будем стоять у дверей этого чудесного, на мой взгляд, заведения, тем хуже для него. – Заметалин слегка потряс в воздухе бутылкой.

– И для нас тоже, – добавил Вольдемар, и после этих слов он решительно подхватил свою ассистентку под руку и двинулся навстречу чарующей греческой музыке.

Глава 9

Александр мог предположить все, что угодно, но только не то, что из только что приехавшей цирковой труппы именно эта троица из добрых нескольких сотен кипрских кафе и ресторанов выберет как раз тот, в который он с Вероникой зашли несколько минут назад. В общем-то, до иллюзиониста и дрессировщика Оршанскому не было никакого дела, что же касается юной обворожительной Изольды…

Как говаривал один из его друзей-коллег – всегда нужно иметь запасной аэродром. А еще лучше – несколько. Это касалось, в том числе, и отношений с прекрасной половиной человечества. Как-то еще сложатся отношения с обворожительной, но своенравной и непредсказуемой Вероникой… Да и сложатся ли вообще? Очень может быть, что после этого ужина независимая гимнастка сделает Александру ручкой, и на этом все их встречи прекратятся. Оршанский отнюдь не исключал такого поворота событий. Вероника – девушка независимая, и не только по складу характера, но и финансово. Работает здесь, за бугром, получает неплохие деньги, таких поклонников, как Оршанский, у красавицы Вероники, судя по всему, пруд пруди… Непонятно, по какой такой причине эта местная дива вообще согласилась провести сегодняшний вечер в обществе рядового, по отношению к другим курортникам-россиянам, московского журналиста.

Другое дело – наивная, но отнюдь не менее привлекательная Изольда. Возможно, конечно, что между ней и ее работодателем-иллюзионистом существуют какие-то внеслужебные отношения, но как раз это для Александра никогда не было помехой. Муж, равно как и жена, не стена. Может и подвинуться. А поскольку жить Оршанскому предстояло не в гостинице, а непосредственно под боком у Изольды Гальчевской, то возможности подвинуть эту самую стену возрастали у московского мачо из ФСБ многократно.

Одним словом, светиться перед очаровательной блондинкой в обществе жгучей красавицы-брюнетки Александру было не с руки, поэтому он откинулся на спинку стула, выпав из круга света над их столиком и скрыв свое лицо в тени. Для пущей страховки журналист пригнул голову и стал тщательно листать меню.

– Вероника, – обратился он к своей соседке, – а почему ты выбрала именно этот ресторан? – Во время их недавнего дефиле по улочкам Лимассола Александр произнес такой зажигательный и убедительный хвалебный спич, что воздушная гимнастка была покорена и любезно согласилась перенести их отношения из области «вы» в область «ты». – Признаться, я, как турист, хотел отведать местной, кипрской кухни. А это – почти что русская изба, со слишком шумной и разгульной русской публикой, грязноватыми совковыми скатертями, подозрительными рожами официантов и наверняка какой-нибудь кислятиной вместо прекрасного местного вина. – Не поднимая головы, он с недовольным видом шелестел листами меню. – Может, пока не поздно, поменяем место дислокации? Заказ мы пока что не сделали, официанты к нам не спешат, хотя мы и сидим здесь уже полчаса…

– Не больше пяти минут, – поправила своего недовольного спутника Вероника и отложила меню. У их столика тут же появился молчаливый гарсон. – Здесь прекрасный вид на море. А то, что ресторан русский – это означает только то, что его владелец – россиянин. Если ты внимательно читал меню, то должен был увидеть, что здесь не подают щей, борщей, блинов и квашеной капусты. Кухня – исключительно местная. Плохих «мусаки», «тавва» и «купепкя» я на острове пока не встречала. – Официант почтительно поклонился, отдавая дань уважения гурману киприотской кухни. – И ни один хозяин ресторана не позволит подать посетителю плохое вино. Он скорее себе руку отрежет, чем лишится потенциального клиента, – продолжала Вероника, снисходительно насмехаясь над дилетантизмом Оршанского. – Туризм – это основная статья доходов не только острова, но и каждого гражданина этой страны.

– Извините, – вмешался в диалог молчаливый доселе гарсон, – очевидно, вы раньше никогда не бывали на Кипре. – Он мягко улыбнулся, подтверждая тем самым справедливость слов спутницы Александра. По-русски он говорил с сильным акцентом, но вполне сносно.

– Два года назад я некоторое время прожил в Ларнаке, – немного напыщенно парировал Александр, – так вот там заведения, вроде этого, ни у туземцев, ни у туристов особой популярностью не пользуются. Как бы местная купепкя не оказалась такой же безвкусной, как и в Ларнаке. – Он обеспокоенно глянул на свою спутницу.

– Этот ресторан, – Вероника сделала недвусмысленное ударение на слове «этот», – меня вполне устраивает.

– Если господам не нравится находиться среди публики, – снова встрял в разговор официант, понимая, что назревает скандал, в результате которого заведение может лишиться сразу двоих клиентов, – у нас имеются отдельные и очень уютные кабинки за ширмой. – Он указал как раз на то место, где за полотняной стеной устраивались дрессировщик, иллюзионист и его юная ассистентка. – Правда, оттуда вид на море не так хорош, но пейзаж вечернего побережья и лимассольского порта в огнях вас не разочаруют. – Гарсон снова вежливо наклонил голову. – Правда, это будет стоить чуть дороже…

– Н-у-у-у, вариант, в общем-то, неплохой, – произнес Оршанский, немного поразмыслив. И в самом деле, перейдя за ширму, он убивал сразу двух зайцев: скрывался от глаз белокурой Изольды и мог услышать, о чем будет вести разговоры троица. Подслушивать впрямую Александр не любил, предпочитая доходить до истины не такими примитивными способами, а путем создания сложнейших логических цепочек. Другое дело – стать невольным, именно невольным свидетелем разговора… Лишних двадцать долларов того стоили. – Что скажешь, Вероника?

Однако девушка пропустила его вопрос мимо ушей. Она пристально глядела в ту сторону, куда указал официант. Точнее, на тех троих человек, которых чуть ранее заприметил журналист. Она уставилась на циркачей так, как когда-то на этих берегах смотрела на своих невольных собеседников горгона Медуза. И если бы сейчас кто-нибудь из этой троицы встретился с гимнасткой взглядом, то наверняка тоже окаменел бы.

– Хорошо, Александр, – холодно произнесла Вероника, – будь по-вашему. Давайте уйдем из этого заведения и поищем более подходящий для вас ресторан. – Она встала и тоже отступила в тень. Александр последовал ее примеру, в полумраке подошел к гимнастке, осторожно взял ее за локоть и прошептал:

– Вы что, знаете этих людей?

Ответом была сверкнувшая в глазах черноволосой красавицы молния. Понимая, что за следующими его словами может последовать гром, Оршанский только тихо предложил:

– Я понимаю, что эти типчики, – он выразительно глянул на Вольдемара Жозеффи сотоварищи, – мало у какого человека вызовут симпатию. Однако будет не очень удобно уходить вот так, сразу. Давайте воспользуемся предложением гарсона, уединимся в отдельной кабинке, избавимся от этой намозолившей глаза публики и просто проведем с тобой наедине в тишине прекрасный вечер, который ты согласилась мне подарить. Когда мне еще выпадет такое счастье? – Он со всей щенячьей нежностью и покорностью, на какую только были способны его артистические способности, смотрел на Веронику, и сердце неприступной красавицы дрогнуло.

– Хорошо, Саша, – она подарила ему многообещающий взгляд, – только ради вас. И будете развлекать меня весь вечер.

– С удовольствием, – радостно подтвердил Оршанский, следуя за гарсоном по темному проходу между столиками. – Я буду читать вам стихи и петь дифирамбы, – он незаметно сунул в карман официанту десять долларов и тихо прошептал: – Пожалуйста, мне нужен букет, достойный этой дамы.

Гарсон почтительно слегка наклонил голову.

Глава 10

Как и обещал, Оршанский баловал свою спутницу стихами, которые знал в изобилии еще с университета. Вероника, в свою очередь, – благодарными и обнадеживающими улыбками, чередуя их с многозначительными вздохами телесного томления, а ресторан – прекрасной местной кухней и винами. А уж когда, словно по мановению волшебной палочки (невидимому жесту Александра), в самый пик поэтических од гарсон преподнес Веронике роскошный букет местных цветов, фантастического, острого благоухания, черноволосая красавица, как показалось московскому сердцееду, была готова пойти за ним куда угодно.

– Да при чем тут медведица-мама, рыдающая над могилкой своей дочери? – Из-за полотняной ширмы в интимную беседу влюбленных ворвался грубый голос дрессировщика. Компания за стеной пьянела явно в очень ускоренном темпе. – Если вам, моя очаровательная богиня, интересно, и для того, чтобы успокоить ваше доброе сердце, я скажу, что у всех медведей, выступающих на арене, нет родителей. Поэтому плакать над Антоном Павловичем, кроме меня, никто не будет. Гарсон! Пожалуйста, еще бутылочку такого же. – Заметалин отдал указание невидимому официанту. – Почему нет матери? Есть у нее мать, – ответил он на пока неслышный вопрос Изольды. Видимо, девушка пока отставала от своих спутников. – Только в цирк берут медвежат, от которых мать отказалась. И даже не в цирк. Их еще проверяют на способность к дрессуре. Подвесят медвежонка за передние лапы на метровый турник и смотрят – боится или нет. Если боится – для дрессуры не пригоден. Так что найти для цирка подходящую особь – дело наитруднейшее. Потому я так и прикипел к своей медведице.

– Знаешь что, Саша, уже поздно, а у меня режим, завтра выступления, – напомнила о своем присутствии Вероника, – я, пожалуй, пойду отдыхать.

– Подожди, Вероничка, – жалобно взмолился Оршанский, – неужели пьяные идиоты за стеной испортят нам такой чудный вечер? Да ну их, не обращай внимания. – Александр попытался удержать девушку, с сожалением, однако, понимая, что почти достигнутая победа, давшаяся с таким трудом, неумолимо, как вода, утекает сквозь пальцы. – Посмотри, какое море, красочный порт, южное небо…

«Отчего так Росси-и-и-ии бере-о-о-о-озы шумя-я-я-ят,

Отчего белоство-о-о-ольные все-о-о-о понима-а-а-ют…»

Слаженно затянул вдруг оркестр местных народных инструментов, поддавшись чьей-то патриотической ностальгии и долларовому поощрению русской души, и посетители единодушно откликнулись на этот призыв хрустально-бокальным звоном.

– Знаешь, насчет ресторана ты оказался прав… – Вероника печально улыбнулась и встала из-за столика. – Извини, но я от всего этого уже успела отвыкнуть.

– Пойдем тогда погуляем. – Оршанскому очень не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался вот так. Вероника, конечно, была права. И то, что в Москве сплошь и рядом, к чему привыкаешь и относишься как к само собой разумеющемуся, в этой части света оказалось неуместным. – Давай пройдемся по набережной… Я уверен, что там тихо и спокойно…

– Нет, – отрезала девушка. – Провожать меня не надо. Во-первых, не хочу, чтобы ты знал, где я живу, – пояснила свой отказ гимнастка, – а во-вторых, боюсь, что ты заблудишься. Хочешь, иди отдыхать или найди место потише. Можешь остаться. Когда-то меня это тоже не раздражало, но теперь… – Мягким движением она усадила Александра обратно за столик, нежно поцеловала его в щеку и ушла по-английски, по-русски, однако, не предложив разделить пополам счет за ужин.

– Слушай, Костя, – донесся из-за стены голос подвыпившего Вольдемара Жозеффи, – давай подойдем к проблеме твоей медведицы рационально. Сдадим ее на мясо. Медвежатина – это же деликатес. Четыреста кило, пусть даже по пять баксов – это же две штуки!

– Володя! – До Оршанского впервые донесся серебряный колокольчик Изольды. Правда, уже слегка надтреснутый.

– Н-н-не позволю, – решительно возразил укротитель, – и не из чувства гуманности, а потому, что четыреста кило в Антон Павловиче нету. Ты бы сильно разжирел на этой вегетарианской жратве? – Из-за ширмы донеслось бряканье посуды. – Так и медведей кормят такой же дрянью: морковка, яблоки, апельсины, печенье, ну и плюс немного меда.

– Почему так скудно? – поинтересовалась захмелевшая Изольда.

– Потому что медведи – не свиньи, – ответил дрессировщик, – они все подряд не едят. А мясо цирковым косолапым категорически запрещено. Если мишка попробует даже фарш из гастронома, для человека он становится очень опасным. Запросто вместе с костями сожрать может.

– Знаешь что, дружище, – попросил Александр у безмолвно появившегося официанта, – я, пожалуй, задержусь у вас ненадолго. Будь любезен, принеси-ка мне водки. И мяса, – добавил Оршанский, ковырнув вилкой местную фруктово-овощную кухню. – Очень кушать хочется.

– Могу предложить прекрасные рыбные блюда.

– Местного приготовления? – поинтересовался журналист.

– Да.

– Ну, коли уж нет мяса, давай тащи свою рыбу, – благодушно согласился Александр, – тоже белок.

Гарсон удалился, а Оршанский стал внимательно прислушиваться к беседе, стараясь не пропустить ни одного слова. Сделать это в общем-то было нетрудно, так как шум в ресторане усиливался с каждой выпитой рюмкой, и беседы велись хоть и задушевные, но докричаться до соседа было не так уж и просто. Надо было сильно поднапрячь голосовые связки. Троице это вполне удавалось, да и сидели они всего в каком-то метре от журналиста, так что напрягаться ему особенно не приходилось.

– Слушай, Костя, а давай мы твоей медведице напоследок праздник устроим: купим ей бутылочку водки, салатика местного из лопухов… – Жозеффи уже изрядно накачался местным вином, которое, как известно, пьется как сок, а действует как коньяк. – Помню, один дрессировщик собачек своих напоил…

– Убью на месте, – неожиданно злобно прорычал Заметалин, прервав истерический смех Изольды. – И думать не могите. Даже приближаться к медведю с запахом алкоголя. Это, считай, смерть. Как-то в цирке на Цветном то ли униформист, то ли сторож какой пригласил на ночь своих подружек, – зловещим голосом начал свое повествование укротитель, – ну, выпили, как водится, и этот болван решил выпендриться, показать, какой он крутой дрессировщик. В общем, полез в клетку к медведю. И не просто к медведю, а к такому, за которым ухаживал, когда тот был еще медвежонком. Говорят, что униформист этот был для медведя чем-то вроде папы и мамы. Это когда тот был трезвый. А пьяного мишка разодрал мгновенно, а вместе с ним и подруг, от которых тоже разило алкоголем.

– Так мы ж в клетку не полезем, – сопротивлялся иллюзионист, которому, видимо, очень понравилась идея праздничного ужина для мишки, – мы можем ему все это на лопате сунуть.

– Все, хватит об этом, – отрезал Заметалин, – мне, конечно, нравятся твои грандиозные планы и твоя забота об Антоне Павловиче, но одно дело – пьяные собачки, и совсем другое – пьяный грузовик. И фантазии в голове у захмелевшего медведя куда больше, чем в твоей. Уж поверь мне на слово.

– Послушайте, мальчики, – послышался капризный голосок Изольды, – ну что вы все о работе и о работе? Нашли время. И, главное, место, – справедливо заметила она. – Пойдемте лучше потанцуем. Вольдемар, ты меня пригласишь?

Иллюзионист нехотя глянул на свою ассистентку, зато с готовностью поднялся Заметалин. Вот с кем с кем, а с ним танцевать Изольде хотелось меньше всего. От неприятной ситуации ее спас звонок на мобильный телефон. Звонила мама.

– Извините, Константин, как-нибудь в другой раз. – Она категорично выставила вперед ладонь и отошла чуть подальше от столика и громыхающего оркестра.

Отделавшись от родительницы короткими «нет», «да», «все хорошо», «устроилась прекрасно» и «кормят замечательно», Изольда сунула телефон в сумочку и, глянув на покинутый столик, увидела, что дрессировщик склонился поближе к Жозеффи и по-заговорщицки что-то ему шепчет. Секретностью, впрочем, здесь и не пахло. Мужчины сидели друг против друга, небольшой наклон над столом не слишком их сблизил, и чтобы расслышать собеседника, им приходилось говорить настолько громко, что в паузах музыкальных гоцаний Изольда вполне отчетливо различала обрывки фраз.

– …в этом ресторане попробовать? – это ее патрон Жозеффи.

– …не договаривались… – пренеприятный тип Заметалин, – …я за твои деньги покупаю и перевожу… не мое дело…

– …все время я? – От возмущения Вольдемар даже обронил бокал. Правда, пустой.

– …что ты – обаятельный…

В душе Изольды снова заерзал червячок сомнений: речь явно не о шампанском. И не о медведице – уж ее-то не надо было закупать и перевозить. Тогда о чем? Непонятные полунамеки и тайные перешептывания мужчин немного беспокоили ассистентку иллюзиониста, но захмелевшая голова соображала медленно, мысли то и дело петляли, перескакивая, словно белка, с одного на другое, а торчать в нескольких метрах от столика и открыто пялиться на собеседников было нетактично. Утро вечера мудренее, решила Изольда и вернулась в компанию уже изрядно подвыпивших мужчин.

Глава 11

Оставшись в одиночестве, Александр не долго переживал свою неудачу. Покорить в первый же вечер женщину, сверх всякой меры избалованную мужским вниманием, – дело весьма непростое, и кавалерийским наскоком такую задачу не решить. Тут, и Оршанский это прекрасно понимал, потребуется длительная, хорошо продуманная осада. Другой вопрос – будет ли у него для этого время? Он ведь, в конце концов, не на отдых сюда приехал, а на работу, с которой, между прочим, его могут отозвать в любое время. В его командировочном удостоверении срок пребывания указан не был.

А спустя всего каких-то пять минут после ухода Вероники Александр и вовсе почувствовал себя почти счастливым человеком. Баланс был явно в его пользу.

Первое: идти в ресторан, чтобы там битых два часа читать стихи, угождать, восхвалять и, вообще, извиваться, будто угорь на сковородке, и все это только для того, чтобы надеяться, что в очень отдаленной перспективе он получит свои пятнадцать минут удовольствия… Второе: Оршанский не мог припомнить, когда ему удавалось вот так посидеть вечером, одному, в ресторане, в свое удовольствие… Просто заскочить для того, чтобы на скорую руку пообедать – это одно. Банкеты, свадьбы-юбилеи, друзья-подруги – это другое. А вот так – молча, без натужных тостов, шуток и речей, без перекура после третьей, без пошлых анекдотов – после пятой, а тихо, в свое удовольствие, в отдельной кабинке – это совсем другая песня. И третьим, что согревало душу журналиста, словно терпкая «Коммандора», было то обстоятельство, что, послушав достаточно разговоров троицы за стеной, Александр сделал вывод, что из всех артистов, с кем он уже имел честь столкнуться в той или иной мере, к этой троице стоило присмотреться особо. И сделать это можно было только через Изольду.

Дрессировщик, собственно, как и Оршанский, был бы не прочь перевести свои отношения с прекрасной блондинкой в более интимную плоскость. Изольда же, в свою очередь, относится к Косте-укротителю со скрытой неприязнью, влюбленно, с юношеским благоговением, смотрит в рот своему Жозеффи, получая в ответ лишь слабые знаки расположения. Одним словом, вклиниться в этот классический треугольник ему, матерому женскодаву, будет не так уж и сложно: поддакнуть, похвалить, где-то позволить поплакаться в жилетку, вовремя шепнуть ласковое ободряющее слово… Этой техникой Александр владел в совершенстве. А уж через девушку надо будет выходить на этих подозрительных типов. С такими руками и аппаратурой, как у этого иллюзиониста, не только любой секрет через границу перетащишь, а и небольшую ракету запросто спрятать можно.

Однако возвращаться назад Оршанский не спешил, справедливо рассудив, что окончательные выяснения отношений у подвыпившей сегодня троицы еще впереди. Кто с кем разделит ложе, если такое вдруг произойдет, а кто будет окончательно отвергнут навсегда – этот вопрос еще предстояло узнать. Поэтому расставаться с троицей Александр не спешил и, дождавшись, когда его соседи за ширмой наконец напились-наелись, двинулся за ними, стараясь оставаться незамеченным. Сделать это было легко. Несмотря на довольно поздний час, на ночной прохладный променад вывалила довольно густая толпа народа, в том числе и не совсем трезвого. По улицам от одного ресторана до другого перекатывалась многоязыкая разноголосица, мелькали японцы, арабы, редкая темнокожая братия, проститутки всех мастей и полов. Туристы знакомились, цокали языком, общались, зачастую применяя только один известный всем язык – размахивание руками, фотографировались, отпугивая ночных обитателей неба яркими всполохами фотовспышек. Молодые парочки стыдливо уединялись в почти черную тень маслин и цитрусовых деревьев, пожилые англичанки бодро отплясывали феерический танец прямо под окнами какого-то ресторанчика, а шебутные славяне громко и совершенно не стесняясь в выражениях подыскивали новые словосочетания, чтобы наиболее красочно описать прелести этого прекрасного средиземноморского курорта.

Беззаботно болтая о всяких вздорных пустяках, троица в сопровождении Оршанского медленно дефилировала в сторону цирка.

На площадке, которую, судя по всему, из года в год отводили именно для этих целей, местные рабочие уже успели возвести полотняный купол цирка шапито. Во многих жилых трейлерах горел свет, из некоторых доносились песни, кто-то с задушевной, всеобъемлющей русской тоской нежно перебирал гитарные струны, провозглашая:

Поговори хоть ты со мной,

Гитара семиструнная…

Вся душа полна тоской,

А ночь такая лунная…

Правильно: чем артисты российского цирка отличаются от просто российского артиста или от русского человека? Приезд – это повод и святое дело. А ночь и в самом деле была такой светлой и лунной, что любовь, вперемежку с тоской, просто фонтанировала через край.

Любезно распрощавшись с дрессировщиком, Изольда и Вольдемар неспешно направились к своему временному жилищу.

– Знаешь что, – донеслось до Александра, который, до рвоты насладившись дружеской идиллией, уже собирался составить компанию своему позабытому в одиночестве клоуну, – я, конечно, для тебя не авторитет, но твоя дружба с Заметалиным – это просто неуважение ко мне. Прошу меня от этого избавить.

«Однако! – подумал Оршанский и спрятал обратно в карман сигареты и зажигалку. – Все самое интересное, оказывается, впереди!»

– Послушай, ты мне еще не жена, – раздраженно откликнулся на реплику Изольды иллюзионист, – а уже начинаешь выдвигать условия? Или ты думаешь, что если я тебя распиливаю на арене, то ты имеешь право пилить меня в остальное время? – Жозеффи попытался отшутиться, но ассистентка была настроена на решительное объяснение.

– От того, жена я тебе или просто помощница, аморальность этого типа не станет меньше, – менторским тоном произнесла Изольда.

– Это ты про то, что Костя хочет сдать медведицу на мясо? – снова попытался забалагурить свою пассию Вольдемар. – Так это же шутка.

– Володя, выбирай: или он, или я.

«Вот те на, – подумал притаившийся неподалеку Оршанский, – а с виду так и не скажешь, что их отношения настолько серьезны. Да и девчушка-то – палец в рот не клади…»

– Вот что, Гальчевская, – теперь стальные нотки зазвучали в словах иллюзиониста, – цирк – это не Большой театр. Цирк – это одна большая семья. Любишь ты своих коллег – не любишь ли, это – семья. Запомни это слово. И если в театре из-за сплетен и интриг тебя в крайнем случае просто снимут с роли или переведут во второй состав, то здесь можно и с трапеции «случайно» сорваться. Или поди, вон, накорми Антона Павловича бифштексом, и завтра любимая медведица Заметалина без зазрения совести позавтракает своим же лучшим и единственным другом, господином дрессировщиком. Можно и в нашем ящике слегка похимичить, а послезавтра я живо разделаю тебя бензопилой под орех. Так что давай-ка играть по принятым правилам, – сухо закончил отчитывать свою нерадивую ассистентку Вольдемар и стал ковыряться в замке.

– Я не хотела тебе говорить, – доводы факира не произвели на Изольду никакого впечатления и она выложила свои козыри, – но твой так называемый коллега, друг, «член нашей одной большой и общей семьи» и, я так понимаю, на ближайшее время наш родной брат – приставал ко мне. И неоднократно. С первого же дня моего появления в труппе.

– Ну а как еще может реагировать мужчина на красивую женщину? – Вольдемар явно не был настроен сегодня на скандал. – И потом, лично мне нравится, что на тебя пялятся мужчины. Значит, есть на что посмотреть! Куда как хуже, если на твою жену никто не заглядывается. – Не прошло и десяти минут, как великий иллюзионист, маг и чародей, наконец справился с нехитрым механизмом замка и распахнул дверь трейлера.

– Я тебе еще не жена! – раздраженно бросила Изольда. – И он, к твоему сведению, не заглядывался на меня, а действовал совсем по-другому!

Вольдемар плотно прикрыл за своей ассистенткой дверь, и голоса стихли. Впрочем, с другой стороны фургончика было приоткрыто окно, и Александр, непонятно по какой причине, скорее, из простого человеческого любопытства, решивший дослушать душещипательную сцену семейного скандала до конца, стал потихоньку пробираться в хозяйственную зону шапито. Спустя минуты две Оршанский присел недалеко от клетки со сладко похрапывающей медведицей и приготовился стать свидетелем бурной финальной сцены околосемейного скандала. В том, что конфликт завершится непредсказуемым катарсисом, Александр ни минуты не сомневался: в трейлере с грохотом падало на пол что-то металлическое, вдребезги разлетелись несколько тарелок, очевидно, из факирского реквизита, затем бумкнуло что-то деревянное…

«Интересно, а где иллюзионист держит свою бензопилу?» – не без ехидства подумал Александр, но до этого страшного оружия дело в трейлере не дошло. Из приоткрытого окошка донеслось несколько влажных всхлипываний, и через минуту Оршанский увидел страстно прижимающуюся друг к другу парочку. Финал был скомкан.

«Жизнь, как всегда, банальна», – разочарованно подумал журналист, поднялся во весь рост и с удовольствием потянулся, разминая немного затекшие от сидения на корточках ноги.

– Эй ты, а ну стой! – Александр услышал за спиной грозный окрик дрессировщика и обернулся. Тот, путаясь в ночном халате, соскочил со ступенек своего временного жилища и довольно проворно побежал к разведчику, огибая по дороге многочисленные агрегаты и нераспакованные тюки с инвентарем. – Я говорю, стой там, где стоишь! – Голос укротителя не предвещал Оршанскому ничего хорошего.

Александр живо представил себе неприглядную картину мордобития, причем он заранее знал результат поединка и то, что за этой схваткой последует. А поскольку портить отношения с кем бы то ни было в планы фээсбэшника не входило, даже с таким мерзким типом, как Заметалин, Оршанскому оставалось только недолго думая развернуться, легко перемахнуть через невысокую ограду и задать хорошего, но достойного стрекача, через несколько минут смешаться со все еще прогуливающейся плотной толпой туристов, а спустя еще некоторое время с самым беззаботным видом как ни в чем не бывало войти в жилище покинутого им одинокого старого клоуна.

– Извини, – Игорь Вениаминович с трудом оторвал голову от подушки, – трое одного не ждут, – и снова бессильно упал в объятия постели. Глянув на неприбранный стол, Александр догадался, что кроме старого клоуна номером два и три сегодня выступали две опустевшие бутылки из-под «Столичной».

Оршанский смел в пакет остатки закуски, бесполезные теперь бутылки, разложил предусмотрительно приготовленную заботливым Игорем Вениаминовичем раскладушку, матрац, свежий комплект белья и через минуту сладко спал, не обращая внимания ни на крики извне, ни на убийственный комариный писк многочисленных кровососов.

Глава 12

В то время, когда российский агент, перемахнув через невысокое ограждение и разодрав брючину то ли о вбитый гвоздь, то ли о заботливо развешанную руками одного из наших радетелей спокойствия колючую проволоку, пытался затесаться в толпе, мысленно проклиная соотечественника, так необдуманно привнесшего в беззаботную цивилизацию средиземного острова гулаговское понятие «колючка», запыхавшийся и разъяренный неудачной погоней Константин Викентьевич Заметалин, как был, в халате нараспашку, вломился в трейлер парочки, уже почти достигшей сладострастной нирваны. Под халатом у дрессировщика виднелись отдававшие синевой длинные семейные трусы и волосатая грудь.

– Пока ты тут любовь крутишь, шуры-муры, понимаешь, – с места в карьер свирепо начал уязвленный неудачной охотой укротитель, – у клетки с Антоном Павловичем крутился, понимаешь, какой-то подозрительный типчик! – выпалил он и под неприязненным взглядом юной ассистентки иллюзиониста соизволил наконец запахнуться.

К удивлению Изольды, кавалерийский наскок на ее патрона, не имевшего к медведице ровно никакого отношения, возымел на Вольдемара почти гипнотическое действие. Он почти окаменел, рот его чуть-чуть приоткрылся, а в глазах поселился непонятный Изольде страх.

– Куда ты только смотришь, – продолжал недовольно бурчать его компаньон, подпоясываясь толстым махровым поясом. – Или, по-твоему, я один должен дневать и ночевать возле клетки? – Разделавшись с халатом, Заметалин по-хозяйски уселся на единственный стул и закурил, чего не позволял себе делать даже обожаемый девушкой партнер по выступлениям на арене.

Поняв, что в ближайшие минуты никаких действий, кроме побледнения, от своего благоверного не дождешься, Изольда взяла инициативу в свои руки.

– Послушайте, – гневно зазвенел голосок хозяйки, – что вы себе позволяете? – Дрессировщик с нескрываемым любопытством уставился на юную фурию. – Что это за самоуверенное хамство? – продолжала та. – Не знаю и знать не хочу, какие между вами дела, но, в конце концов, вы не у себя дома!

– Володя, – мягко и устало обратился укротитель к своему застывшему компаньону, – прошу тебя, урезонь ты свою воинственную амазонку. Иначе она нам всю малину обгадит.

На гордого и напыщенного, потом на окаменевшего иллюзиониста слова дрессировщика возымели магическое действие. Он встряхнулся, вышел из комы и, к великому удивлению своей ассистентки, встал на сторону хама.

– Изольда, милая, – моляще начал он, – ну я же тебе говорил, что цирк – это одна семья. И здесь принято пренебрегать разного рода условностями.

– Между прочим, – Изольда гневно вперилась в своего избранника, – ваш коллега мог бы и постучать. Хотя бы условно. – От переизбытка наглости на один квадратный метр их тесного жилья, Изольда перешла на уничижительное «вы». – Здесь, между прочим, кроме вас живет и спит женщина, которая могла оказаться неодетой!

– Пф-ф-ф! – беззаботно хмыкнул Заметалин.

– Но ты же была одета. – Вольдемар продолжал защищать товарища по причинам, которые для Изольды пока были совершенно непонятны. – И ты тоже можешь зайти к нему без стука.

– Пф-ф-ф! – таким же презрением на презрение ответила юная правозащитница феминисток. – Уж кто-кто, а непревзойденный мастер медвежьей дрессуры товарищ Заметалин на этот счет может совершенно не волноваться, – резко бросила девушка, однозначно расставляя точки над «i» в отношениях, словно и не было их задушевных посиделок в ресторане всего несколько часов назад.

– Изольда, девочка моя, – снова попытался урезонить свою помощницу Вольдемар, – если ты не пересмотришь свою позицию, тебе будет очень тяжело жить в труппе… – Укротитель согласно-одобряюще кивнул головой.

– А тебе – со мной, – отрезала девушка и снова переключилась на дрессировщика. – Скажите мне, товарищ хам, какое отношение имеет господин Вольдемар Жозеффи к вашей плешивой и затурканной медведице?

– Глупая вы барышня, – устало отмахнулся от нее Заметалин. – Если ваш, не знаю, кем он там вам приходится – муж или любовник – господин Вовка Жеребцов по глупости объяснит, в чем дело, может быть, вы поймете. Знаю только, что по приезде в Москву вы мне руки будете целовать и запоете совсем другие песни и куда более очаровательным голосом. – Отдышавшись, дрессировщик тяжело поднялся со скрипучего стула, жестом римского патриция закинул на плечо свисающие почти до пола концы пояса и с достоинством удалился.

– Володя, – Изольда умоляюще посмотрела на своего возлюбленного, – объясни мне, ради всего святого, что происходит? Что это еще за тайны мадридского двора? О чем он вот сейчас говорил?

– А пес его знает, – пожал плечами иллюзионист, уходя от ответа. – Несет какую-то околесицу. – Он подошел к своему волшебному цилиндру и, сделав несколько па руками, извлек из него огромную белую розу. – Это тебе. – Он протянул цветок девушке. – И знаешь что? Давай-ка выбросим все эти глупости из головы. Сегодня наш вечер – мой и твой. Да ну его, этого Заметалина, с его невменяемыми идеями. Просто, наверное, здорово перепил и несет всякую чушь. Завтра наверняка ничего не будет помнить. Иди ко мне…

Наконец-то ее Вольдемар снова стал тем мужчиной, которого она знает и полюбила, ее надежда, опора и защита…

Изольда крепко прижалась к пропахшей нафталином рубашке своего избранника…

Глава 13

В силу своей профессии Александр Оршанский был не таким наивным, как ассистентка иллюзиониста Изольда Гальчевская, а в наблюдательности и способности делать логические выводы девушке и вовсе не имело смысла тягаться с умудренным житейским и профессиональным опытом разведчиком. Ко всему прочему, в то время когда юная ассистентка иллюзиониста отошла в дальний угол ресторана, чтобы ответить на звонок мамы, Оршанский никуда не отходил. Наоборот. Он максимально напряг весь свой слуховой аппарат. И в отличие от Изольды, которая слышала лишь обрывки разговора, происходившего между Вольдемаром Жозеффи и его компаньоном, Константином Заметалиным, сидя за тонкой перегородкой из ткани, Александр очень отчетливо слышал почти каждое произнесенное ими слово.

Поэтому утром следующего дня, хорошенько отоспавшись, выпив большую кружку крепкого пахучего кофе и плотно перекусив в одной из небольших и дешевых закусочных, Александр отправился на пляж, вкусить, так сказать, плодов средиземноморского туристического рая. Он удобно развалился в шезлонге, подставив еще не жаркому утреннему солнцу свое довольно мускулистое тело, и, вдыхая свежий, отрезвляющий морской бриз, стал дословно восстанавливать реплики из вчерашней невольно подслушанной им беседы, пытаясь соединить разрозненные элементы мозаики в единое целое.

Из диалога друзей-заговорщиков трудно было понять, о чем, собственно, шла речь, что было предметом их разговора. Очевидно, поскольку дрессировщик и фокусник были хорошо посвящены в план предстоящей аферы, они обменивались информацией, которая была понятна им и не совсем доступна постороннему уху. Однако, имея даже ту скудную информацию, которой владел Оршанский, нетрудно было понять, что коллеги-циркачи задумали провернуть во время этих гастролей какую-то денежную махинацию, сути которой Александр пока не мог уловить. Возможно, что, несмотря на предполагаемую острастку со стороны своих хозяев, жадные до наживы дельцы не разорвали свои связи с контрабандой оружия или наркотиков – слишком это лакомный кусок. Уверенность, что дрессировщик и иллюзионист именно те люди, ради которых разведчик сейчас на Кипре, была почти полной, и Александру оставалось только осторожно и внимательно постоянно держать их в поле своего зрения. Рано или поздно это должно было дать плоды. Настораживало только, что полковник Шапошников говорил и был уверен в том, что под прикрытием цирка работает только один тщательно законспирированный агент, а тут получалось – целых двое. Но это не смущало фээсбэшника – вполне возможно, что кто-то из них просто компаньон по наркоделам, а о переправке через границу секретной информации не имеет ни малейшего понятия.

В общем-то Александр никогда не считал себя ни Пинкертоном, ни Пуаро или майором Прониным и не имел такой привычки без надобности совать свой нос в чужие дела и тайны. Был у нашего разведчика вот такой вот свой странный принцип, которого Оршанский всячески пытался придерживаться. Однако в поведении цирковых артистов было что-то неприятно-настораживающее. И потом, Оршанскому совершенно не нравилось, что в эти, без сомнения, противоправные, а значит, и уголовно наказуемые действия, помимо ее воли втягивали это прекрасное небесное создание – белокурого ангелочка Изольду Леонидовну Гальчевскую.

Бедная и простодушная девушка, которая наивно влюбилась в своего партнера, как секретарша в босса, готова была ради своего божественного кумира пуститься во все тяжкие, а этот полууголовный типчик даже пальцем не пошевельнет, чтобы избавить свою пассию от возможных неприятностей! Воистину – красавица и чудовище. Нет, он ее совершенно недостоин, и, так сказать, мавр сделал свое дело – мавр может уходить. Придется уважаемому Вольдемару Жозеффи уступить место рядом с белокурой принцессой более молодому и более дерзкому племени, а именно – Александру Борисовичу Оршанскому. Что поделать – такова сермяжная правда жизни…

Тем более что возможность закрутить скоротечный и бурный роман с черноволосой бестией-гимнасткой явно отпадала…

Наслаждаясь прекрасным морским пейзажем, шумом прибоя и такими же, как чайки, многочисленными стройными девицами в бикини, водившимися в этих местах в изобилии, Александр не заметил, как за его спиной выросла чья-то тень.

– Доброе утро, – неожиданно прозвучал над ухом Оршанского знакомый голос. Журналист оторвал непристойный взгляд от чьей-то женской попы и обернулся. Перед ним в сногсшибательном темно-бордовом купальнике и с полотенцем через плечо стояла изумительная Вероника.

– Здравствуй. – Александр вскочил, не зная, как реагировать на ее появление. – А как ты меня нашла? – задал он глупый вопрос.

– Да я тебя не искала. – Девушка изящно забросила волосы за голову и стала заплетать свои роскошные волосы в тугую косичку. – Я часто здесь купаюсь, особенно когда накануне съела парочку лишних калорий и, значит, надо их сгонять.

– Это надо очень сильно постараться, – Оршанский не без удовольствия осмотрел стройную фигуру гимнастки, – чтобы суметь разглядеть на твоем безукоризненном теле хоть малейший намек на избыточный вес. – Комплимент хоть и прозвучал банально, но выдан был абсолютно заслуженно. Пропорции черноволосой красавицы действительно были идеальны.

– Его, может, и не видно, но я чувствую по своему состоянию, – просто, без намека на кокетство, ответила Вероника. – Вчера я и вино пила, а оно очень калорийное, и закуски ресторанные отнюдь не постные были. Хорошо еще, что там мяса не подавали, – добавила она. – А форму мне никак нельзя терять, не та профессия. Тяжело кувыркаться под куполом на канате, когда в тебе лишние килограммы. Можно и сорваться. Да и вид коровы под потолком вряд ли прибавляет зрителям оптимизма. Не хочешь искупаться? – предложила девушка, справившись с волосами и бросив на шезлонг Оршанского свое полотенце.

– С удовольствием, – поддержал идею Вероники журналист, – мне тоже надо жирок согнать.

Гимнастка улыбнулась, посмотрев на его стройную фигуру, и направилась к морю. Александр последовал за ней.

Спустя пятнадцать минут они выбрались на берег, возбужденно отфыркиваясь. Саша принес свободный шезлонг, установил рядом со своим, и парочка улеглась, подставив мокрые тела утреннему солнцу.

– Мне нравится твоя независимость, – произнесла Вероника. – И насчет ресторана ты тоже оказался прав. Зря я вчера тебя не послушала. Надо было поискать более спокойное место, – признала девушка свою ошибку, что очень понравилось московскому сердцееду. Такого отношения к себе, самокритики, в девушках он встречал очень редко. И, как всякий мужчина, это качество в женщинах Оршанский ценил очень высоко.

– Ничего страшного, – наигранно-безразлично откликнулся Оршанский, – как-нибудь в другой раз поужинаем в более уютном месте. Что ты думаешь, например, о сегодняшнем вечере? – поинтересовался он.

– Ты приглашаешь? – Девушка слегка повернула к нему голову, вполне серьезно отнесшись к предложению собеседника. Вероника, такое у журналиста создавалось впечатление, насколько была красива, настолько независима и серьезна. Тоже не самые плохие качества для женщины.

– Да. – Александр кивком головы подтвердил свое предложение.

– Спасибо, – улыбнулась Вероника. Улыбка тоже была очаровательна. – Но сегодня у меня представление, которое продлится часов до трех ночи, так что никак не получится…

– Жаль, – разочарованно протянул журналист. – Но мое приглашение остается в силе. И я с удовольствием составлю тебе компанию в любое время. – Он галантно поклонился, насколько это позволял сделать лежак.

Гимнастка благодарно кивнула, хитро глянула на Александра и неожиданно спросила:

– Насколько я поняла, вчера в ресторане ты перебрался за ширму, чтобы подслушать разговоры той троицы?

Единственное, что мог сделать Оршанский в этой ситуации, – это непонимающе глянуть на Веронику.

– Неужели ты их не запомнил? – продолжала выпытывать девушка. – Белобрысая расфуфыренная дамочка, молодящийся хлыщ и мрачного вида волосатый дикобраз с мордой убийцы-уголовника?

– А ты очень наблюдательна. – Александр рассеянно сделал очередной дежурный комплимент, чтобы выиграть время и обдумать ответ. – Только за ширму я согласился пересесть исключительно потому, что эти типы были неприятны тебе. – Он попытался разыграть карту благородства. – Я тоже немного наблюдателен.

– Я это заметила. Кто ты? – Вероника подозрительно сузила глаза. – Агент Интерпола? Русский шпион? Обманутый муж? Или все вместе взятое?

– Я журналист, – снова растерялся Оршанский. Девушка не давала ему возможности сконцентрироваться и расслабиться, – ты же видела мое удостоверение.

– Я себе за три дня десяток таких могу заказать, изготовить и проштамповать любыми печатями, – усмехнулась гимнастка. – Технологии компьютерного века.

– Корочка настоящая, – заверил девушку Александр, – и журналист я тоже настоящий. А эта троица – из приехавшей на гастроли труппы. – Скрывать было нечего, Вероника все равно рано или поздно об этом узнает, а Оршанскому, как человеку, пишущему об этом цирке, положено было знать артистов. Если не по фамилиям, то хотя бы в лицо. – Волосатый мужик с физиономией уголовника – это дрессировщик медведей, франтоватый тип – иллюзионист, а вот кто такая эта девушка, я не знаю. Просто я увидел, что ты отчего-то напряглась, решил избавить тебя от их компании. А ты что, их раньше знала, что так на них отреагировала? – перешел в свою очередь в наступление Александр.

– Знаешь что, – мягко произнесла Вероника, оставив без ответа вопрос Оршанского и снова по своей прихоти меняя тему разговора, – приходи ко мне на представление. Посидишь, посмотришь на мои кривляния, а потом мы с тобой где-нибудь поужинаем.

– В три часа ночи?

– Я после выступлений готова целого барана съесть, – улыбнулась гимнастка, покидая свой шезлонг. – Знаешь, сколько под куполом калорий сжигается? И потом, многие рестораны работают здесь всю ночь, до самого утра. Так что место, где можно поужинать, мы найдем. Ну что? Придешь?

– Обязательно приду, – пообещал Александр.

– Ладно, пойду проверю готовность. – Она перебросила через плечо полосатое полотенце и неожиданно предложила: – А ты не хочешь пойти со мной? Или будешь на пляже валяться? Смотри, после Москвы можно за пять минут сгореть. Солнце сейчас начнет здорово припекать.

– Пойдем, – согласился Оршанский, поразмыслив несколько секунд – может быть, понадобится грубая мужская физическая сила, и он двинулся вслед за красавицей, по щиколотку утопая в хорошо нагретом белом пляжном песке.

Глава 14

Все утро Изольда просидела в трейлере, наблюдая за тем, как рабочие споро растягивают кабели, заносят внутрь шапито осветительную и звуковую аппаратуру, подключают электричество, засыпают опилками арену и сооружают места для зрителей. Все приготовления должны были закончиться к обеду, а на два часа была назначена репетиция. Поэтому Вольдемар и запретил своей ассистентке покидать территорию небольшого циркового городка. Участники представления хаотично суетились, в сотый раз проверяя наличие и готовность реквизита, грима, разглаживая извлеченные из чемоданов костюмы и перья.

Ближе к полудню сидеть в нагретом солнцем трейлере стало невозможно, и Изольда решила немного погулять, подышать свежим воздухом. Делать ей особо было нечего, трико она подготовила и отутюжила еще вчера, сценического оборудования за ней не числилось, так что до обеда она была совершенно свободна. Девушка изучила очередность номеров, отметив, что их выступление с Жозеффи идет ближе к концу представления, заглянула в еще недостроенный цирк, поерзала на пластмассовом зрительском кресле и, бесцельно слоняясь, оказалась среди вольеров с животными. Пройдя мимо лошадей, лисиц и целой своры собак, она оказалась перед медвежьей клеткой. Антон Павлович лежала, прикрыв одной лапой нос, и тяжело дышала. Очевидно, покрытому густой коричневой шерстью великану местное солнце пришлось не по вкусу. Корытце с водой было пусто. Их цирк, как и всякий другой, отправляясь на зарубежные гастроли, экономил на всем: на ночных сторожах, на уборщиках, на униформистах, на смотрителях. Конечно, за животными кто-то ухаживал, но, видимо, не в достаточной мере.

Осмотревшись, Изольда увидела лейку. Она ловко сняла с нее носик, наполнила посудину водой и подошла к клетке медведицы. Та приоткрыла глаз и, как показалось девушке, одобрительно и дружелюбно посмотрела на человека. Входить в клетку ассистентка фокусника, однако, не рискнула. Длинным багром она подтянула к решетке пустое корыто, сунула горлышко лейки между прутьями и наполнила емкость. Медведица благодарно чихнула, неторопливо поднялась, подошла к поилке и стала лакать. Напившись, животное уселось на задницу и вежливо рыкнуло. Изольда вспомнила вчерашний рассказ дрессировщика о том, что этого милого зверя в скором времени ждет незавидная участь, и девушке захотелось сделать для Антона Павловича что-нибудь приятное. Она зыркнула в одну, потом в другую сторону и увидела возле клеток с лошадьми корзину с морковью. Питаются ли мишки морковкой – этого Изольда точно не знала, но попробовать можно. Ничего другого предложить девушка не могла. Если не понравится, то медведица просто отвергнет угощение и не станет его есть.

Нанизав корнеплоды на крайцер, ассистентка просунула их в клетку. Антон Павлович понюхала подвижной пуговкой носа воздух и, не отрывая задницы от пола, протянула лапу.

– Ну ты и лентяйка, – задорно упрекнула животное Изольда, – могла бы и привстать. Как же ты выступать будешь, а? – Девушка стала осторожно подступать к клетке, нацелившись багром с морковкой на медвежью лапу. Через секунду медведица ловко подцепила огромными когтями корнеплоды и громко захрумкала.

– Эт-т-т-т-то еще что такое, – раздалось за спиной девушки змеиное шипение, – ты что это делаешь, лахудра? – В двух метрах от Изольды, злобно набычившись, стоял невесть откуда появившийся дрессировщик. – Пошла вон отсюда! – перешел он с шипения на крик, подскочил к девушке и схватился за багор, пытаясь вырвать его. Однако девушка то ли от неожиданности, то ли от непонятного страха, вместо того чтобы отдать злополучный предмет и безропотно удалиться, изо всех сил вцепилась в багор, явно не намереваясь уступать. – Отдай сюда, слышишь? Отдай! – неистово орал укротитель, то дергая древко на себя, то стараясь вывернуть девушке руки.

На отчаянные крики довольно быстро прибежали с десяток артистов труппы, с недоумением наблюдая за происходящей баталией. Поняв, что Изольда вцепилась мертвой хваткой и не собирается уступать, Заметалин оттолкнул от себя девушку, отошел в сторону и заговорил, апеллируя к коллегам:

– Нет, вы видели такое? Откуда только таких идиоток берут? – ревел он, глядя на испуганную Изольду. – Где ты только такому научилась? Представляете, – он глянул на сослуживцев, – я иду проверить готовность своей медведицы к прогону и вечернему выступлению и застаю возле клетки эту… эту… – От возмущения Заметалин не мог подобрать нужного слова. – Ты что мне животное портишь, а? – снова гаркнул он на ассистентку иллюзиониста.

– Я только хотела дать ей морковку, – пролепетала Изольда, оправдываясь.

– Ты посмотри, что ты с Антоном Павловичем сделала! – Дрессировщик ткнул пальцем в медведицу, на которую нервная обстановка скандала подействовала явно не благоприятным образом. Зверь нервно метался по клетке и злобно рычал, то и дело сотрясая мощными лапами прутья. – Как теперь с ней работать можно? – продолжал бесчинствовать укротитель, призывая сослуживцев в свидетели. – Ты мне скажи, добродушное создание, ты это сама сюда пробралась или тебя кто подучил? Ну, ничего, – продолжал Заметалин, так и не получив внятного ответа, – я это узнаю. И поставлю вопрос о твоем дальнейшем пребывании в труппе.

– О моем пребывании? – не выдержала наконец Изольда. – Да это таких, как вы, надо гнать в три шеи! Садист! Этот тип, – девушка тоже стала апеллировать к собравшимся циркачам, – вчера в ресторане строил планы, как усыпить бедное животное, а потом продать ее в местный ресторан на котлеты!

В толпе кто-то хохотнул.

– Ты что, совсем на солнышке перегрелась? Она же ненормальная! Советую вам перепроверить лонжи, – обратился он к коллегам, сквозь которых пробивал себе путь Вольдемар Жозеффи. – Эта припадочная могла сотворить что угодно.

– Убийца! – не осталась в долгу девушка.

– Слушай, успокой свою ассистентку, – обратился Заметалин к иллюзионисту, – в противном случае – я за себя не отвечаю. – Он круто повернулся на каблуках и стремительно пошел прочь.

– Палач! – Последнее слово осталось за Изольдой. – Как ты только можешь с ним дружить? – накинулась девушка на своего патрона. – Это же изверг!

Потеряв всякий интерес к происходящему, толпа стала потихоньку рассасываться, всерьез обеспокоенная ненормальным поведением девушки. В самом деле, как это только ей в голову пришло про котлеты и ресторан? Кто будет так поступать со своим питомцем, еще не старым и вполне годным для выступлений? Медведица, по большому счету, кормилица дрессировщика, и, чтобы придумать историю про котлеты, надо обо что-то сильно удариться головой… Ненормальная.

Вольдемар под неодобрительными взглядами отнял у Изольды и бросил на землю злополучный багор, осторожно обнял девушку за плечи и повлек к своему трейлеру. Войдя в комнатку, белокурая красавица бросилась на кровать и разрыдалась.

– Ничего, ничего, – фокусник присел рядом и стал ласково гладить свою белокурую помощницу по волосам. – Я поговорю с Константином, все образуется. А ты перестань плакать и успокойся, ведь сегодня наше первое выступление, надо взять себя в руки. – Он наклонился и поцеловал Изольду в затылок. – И, пожалуйста, не подходи ты к медвежьей клетке! Раз уж так сложились ваши отношения, что ты с Заметалиным на ножах, не надо провоцировать его и давать поводов для скандала. Да ну его, к бесу, в самом деле! Не трогай ты его, ладно?

Девушка в последний раз шмыгнула прелестным носиком, прижалась к теплому бедру факира и кротко пообещала:

– Хорошо, не буду…

Глава 15

– Это и есть мое место работы. – Вероника широким жестом руки обвела помещение пустующей пока дискотеки. – Место шумное и для циркового выступления не очень подходящее, но… Как говорится, чем богаты…

– А мне здесь нравится, – ответил Оршанский, – вполне уютно.

– Ладно, – гимнастка благодарно улыбнулась словам поддержки, – посиди пока где-нибудь, можешь заказать себе что-нибудь в баре. Если понадобится твоя помощь – я позову, – и скрылась за одной из многочисленных дверей.

В общем-то Вероника была права: выступать в этом зале было крайне неудобно. Дискоклуб – это не цирк. Тут главное не комфорт артистов, а максимально возможное удовлетворение желаний клиентов, что с искусством в принципе несовместимо. Александр взял большой стакан холодного апельсинового сока и сел за один из немногочисленных столиков.

«По крайней мере, с кондиционерами здесь все в порядке, – размышлял про себя разведчик, сидя в одиночестве, – прохладно. Да-а-а… Уж и не знаю, как с этим всем справляется Вероника, – посочувствовал гимнастке Александр, разглядев в дальнем конце зала вертикальный и горизонтальный канаты, на которых, судя по всему, и работала его пассия. – Если все осветительные приборы, которые здесь есть, в рабочем состоянии, то надо иметь железную выдержку, чтобы что-то смочь показать под всем этим мигающе-бликующим светом. А если еще добавить аэродромный рев динамиков… Бедная Вероника, ей не позавидуешь…» Журналист озабоченно вздохнул и отпил из высокого стакана. Публики пока еще не было, зато появилась Вероника – в чулочках-сеточках и в блестящем трико, подчеркивающем все достоинства точеной фигурки. В полумраке она рассмотрела журналиста и приветливо помахала ему рукой. Вслед за ней появился грузный мужчина лет сорока пяти.

Девушка направилась к своему мини-подиуму, проверила, прочно ли установлены мачты, достаточно ли туго натянута страховочная сетка, хорошо ли закреплены растяжки. Оставшись довольной осмотром, она пристегнула к поясу лонжу, подошла к вертикальному канату и ловко, словно кошка на дерево, взобралась почти под самый потолок зала.

Гимнастку не поддерживал цирковой оркестр, не леденила кровь барабанная дробь, когда исполнялся сложный и рискованный трюк, не замирала напряженная публика и не взрывалась аплодисментами, но даже Оршанский, совершенный дилетант в области циркового искусства, мог с уверенностью сказать, что перед ним выступает профессионал высокого класса.

Выполнив целый набор пусть не новых, но очень сложных номеров, в том числе и силовых – чего только стоит удержать тело параллельно земле, и это не на металлической стойке, а на гибком канате корд де периль! – Вероника повисла вниз головой, опутав канатом одну ногу и внятно, без придыхания, прикрикнула, обращаясь к мужчине, который выполнял роль страховщика:

– Николос, ты о чем думаешь? Сейчас у тебя лонжа провисает, а когда я скользила вниз, ты натянул его так, что мне было больно дышать, – распекала гимнастка своего нерадивого помощника. – Что происходит? Мне совсем не хочется свернуть себе шею. Ты не заболел?

– Нет… – растерянно ответил местный служка и поочередно вытер о брюки вспотевшие от волнения ладони. – Я делаю все как обычно…

– Мне лучше знать, как ты делаешь, – приструнила помощника Вероника и, выполнив резкий взмах-швунг, молниеносно перелетела на штейн-трапе. Едва руки гимнастки коснулись этой металлической поперечной перекладины, как та с неприятным звоном лопнула, и Вероника, вместе с железными остатками, полетела вниз. Оршанский вскочил, облившись соком, но не успел он сделать и шага, как гимнастка повисла на штрабатах.

– Эффектно, да? – Гимнастка, зависнув в метре от страховочной сетки, поинтересовалась впечатлением, которое произвело на Александра это спланированное падение. – Когда я исполняю этот трюк, публика даже про танцы и пиво забывает.

– Ты бы хоть предупредила, – облегченно выдохнул журналист, – я чуть соком не захлебнулся.

– Что это за номер, когда все известно заранее? – удивилась в свою очередь гимнастка и снова начала карабкаться вверх. – Николос, я тебя предупреждаю, – Вероника достигла горизонтального каната, – если не соберешься, я отстраню тебя от выступления, – досталось в очередной раз страховщику, и девушка бесстрашно ступила на тонкую проволоку. На горизонтальном канате она была так же хороша, как и на вертикальном. В ее арсенале были и арабески, и всевозможные пируэты, и прыжки, и шпагаты, и балансировки на двух ножках стула, и еще какие-то штуки, из названий которых Оршанский знал только «флажок», «бланш» и «кульбит». Все вроде бы прошло гладко, но, когда Вероника спустилась с поднебесья на землю, она с такой яростью набросилась на страхующего, что, казалось, еще мгновение – и она разорвет растерявшегося мужчину на две половинки.

– Что ты вытворяешь? – негромко, но очень внятно шипела гимнастка. – Тебе что, дали задание угробить меня? Кто, если не секрет?

– А я так ничего не заметил, – попытался вступиться за служащего Александр, – все было просто замечательно и на самом деле очень даже воздушно.

– Я не смогу сегодня выступать, ты понимаешь? – Вероника перенесла свое раздражение на некстати подвернувшегося ухажера. – Как можно забираться под купол и не быть уверенной, что в самый главный момент тебя не подставят и спасут?!

– Извините, мадам, извините, – трясся совсем уж обескураженный Николос, – я не знаю, что со мной происходит.

– Посмотри на него. – Вероника перешла на русский. – Он же не поможет, а, наоборот, угробит!

Николос действительно оставлял желать лучшего: его било мелкой нервной дрожью, несмотря на прохладу в зале, лоб его покрылся крупными каплями пота, левый глаз слегка подергивался от тика.

– Я не знаю, что делать. – Гимнастка жестом услала совершенно расклеившегося служащего прочь, подошла к бару и заказала безалкогольный коктейль. – Сегодня большая программа, у меня несколько выходов… Если я откажусь, с меня сдерут сумасшедшую неустойку, а рисковать собственной жизнью у меня нет никакого желания…

– Ну, по-моему, жизнь куда дороже денег… – философски изрек Александр и осекся: Вероника пристально смотрела на журналиста. Под пронзительным взглядом гимнастки Оршанский быстро осмотрел себя, но беспорядка в гардеробе не заметил. – Что случилось? – забеспокоился он. – Что ты на меня так смотришь?

– Сашенька, – ласково промурлыкала верхолазка, – ты заменишь этого никудышнего грека на подстраховке.

– Я? – Брови журналиста поползли вверх от удивления. – Какой из меня страховщик? Ты просто сменяешь шило на мыло, – попытался отговориться он, но Вероника уже что-то втемяшила себе в голову.

– Будешь меня страховать. Кому я еще могу доверить свою жизнь, кроме тебя?

Возразить было нечего. Удар Вероника нанесла очень расчетливо.

– И потом, – убедительно добавила она, – Николас – он ведь тоже не профессионал. Это самый обычный служащий отеля, причем не самый сообразительный. Сашенька, – снова взмолилась гимнастка, – ты же понимаешь, что у меня цейтнот. Давай попробуем, а? У тебя должно получиться. Ничего сложного в этой работе нет. – Она легко вспорхнула с кресла и грациозно побежала к канату. Ничего другого, кроме как последовать за примадонной, Александру не оставалось.

В общем-то Вероника оказалась права – ничего сложного в этой профессии не было. У Оршанского, конечно, первые минут пять руки тряслись, особенно когда гимнастка совершала резкое движение на высоте в десяток метров, но девушка спокойно давала указания, как следует действовать, и к концу ее номера Александр чувствовал себя уже довольно уверенно.

– Молодец, – бодро провозгласила свое резюме Вероника, едва ступила на пол и закончила выступление изящным флик-фляком. Затем она слегка наклонилась к партнеру и впервые за время их знакомства хоть и скромно, но прильнула к губам слегка опешившего журналиста, – ты создан для того, чтобы заботиться обо мне. Сегодня вечером будешь работать со мной. Ужин и все остальное – потом, – многозначительно добавила она и быстро скрылась за дверью.

По правде говоря, Александру совсем не хотелось заниматься этим непривычным для него делом. Страховать в тихом пустом помещении, когда в любой момент можно остановиться – это одно, и совсем другое – отвечать за жизнь человека, когда здесь будет кромешный тарарай.

Однако обещание ужина и, главное, «всего остального – потом» грело душу московского ловеласа. Да и как после таких многозначительных обещаний можно оставить девушку без поддержки?

Глава 16

В отличие от громыхающей и слепящей огнями, прокуренной дискотеки, выстроенный всего за один день полотняный цирк шапито, пахнущий свежими опилками, стружкой и краской, открыл свое первое гастрольное выступление грандиозным и помпезным парад-прологом, который длился никак не меньше пятнадцати минут. И хотя труппа была поставлена в стесненные финансовые условия, по причине которых дирекции пришлось отказаться не только от многих номеров и громоздкого оборудования, но, и это больше всего беспокоило труппу, от кордебалета, не говоря уж о ночных сторожах и смотрителях. Первый выход артистов на арену – момент весьма ответственный, и без поддержки длинноногих профессионалок добиться нужного эффекта весьма сложно.

Однако когда шпрехшталмейстер объявил о начале парада, из-за плотного форганга, словно стайка блестящих, разноцветных птичек выпорхнула хоть и не очень многочисленная, но весьма эффектная группа девушек.

Артисты, ожидавшие за кулисами своего выхода по строгому расписанию, тут же решили, что на этот раз дирекция, слава богу, не опростоволосилась и набрала стриптизерш из местных баров и ресторанчиков. Как бы то ни было, девушки держались весьма свободно, раздеваться не помышляли, и под одобрительные аплодисменты публики российский цирк стал представлять артистов.

Тигры, львы и слоны, правда, из-за сложности перевозки и содержания на арене не появились, зато все остальные жанры современного циркового искусства были представлены в полном ассортименте и во всем своем блеске. Угождая вкусам привередливой и избалованной курортной публики, гастроли такого типа обычно представлялись не продуманной и целенаправленной программой-представлением, близкой к театральным постановкам, а набором разноплановых, наиболее эффектных номеров, желательно с добавлением русской национальной окраски.

Одно дело, когда конную вольтижировку выполняют наездницы в балетных пачках, и совсем другое воздействие на зрителей производит та же вольтижировка в исполнении гикающих и размахивающих саблями кубанских казаков и казачек, несущихся по арене в сумасшедшем галопе. И силачи, как известно, они и в Африке силачи – груда мышц, хоть и красивых, но одинаковых. Наш силач-гиревик, рвущий цепи и подковы в кольчуге Ильи Муромца – вот это сразу видно, российский цирк.

А поскольку что-что, а праздник русские всегда умели устраивать, на зрителей хлынул непрекращающийся поток действа: под купол взвились воздушные гимнасты и там, на сумасшедшей верхотуре, выделывали перед публикой свои пируэты, а на арене состязались многочисленные прыжковые и крафт-акробаты, антиподы перебрасывали друг другу ногами своих детишек, между артистами труппы сновали велофигуристы, подпрыгивали дрессированные собачки и обезьянки, между воздушными акробатами летали белоснежные голуби, жонглеры умудрялись перебрасывать через всю арену булавы, ни в кого так и не попав, клоуны и эксцентрики сновали среди зрителей, раздаривая детишкам безделушки и воздушные шарики, эквилибристы со звоном складывали из полых цилиндров высоченные пирамидки и перебирались на шары, Вольдемар Жозеффи доставал из своего неиссякаемого волшебного ящичка свежие живые цветы и швырял их публике, а принаряженная в русский кокошник и сарафан гвоздь русской души – медведица – под гром медных оркестровых труб пританцовывала непонятный танец, виляя задницей, словно заядлая латиноамериканская танцовщица.

С оркестрового балкона то и дело раздавался гром литавр, который становился все чаще и чаще, убыстряя и без того довольно оживленный ритм парад-пролога, а когда темп стал и вовсе сумасшедший, гимнасты на батуте устроили грандиозное шари-вари, целый калейдоскоп бесконечно взлетающих и кувыркающихся в воздухе фигур.

Наконец, оркестр взорвался последним аккордом, возвещая окончание русского разгуляя, публика взорвалась восхищенными аплодисментами, все участники парад-пролога постепенно скрылись за форгангом, занавес сомкнулся, и представление перетекло в обычное, неторопливое русло, сотканное из набора отдельных номеров.

По правде сказать, отдыхающие на Кипре с избытком избалованы морем, прекрасно обустроенными пляжами, дискотеками и ресторанами, но никак не феерическими зрелищами. Заманить сколь-нибудь приличный коллектив музыкантов или театральную труппу антрепренерам удается крайне редко, поэтому гастроли российского цирка, все без исключения номера были встречены благодарными зрителями на ура. Особенно выступление Константина Заметалина и его подопечной – Антона Павловича. Принаряженная в кокошник, разноцветный сарафан и с бутафорской балалайкой в лапах, медведица настолько пришлась публике по душе, что детишки некоторых необразованных западноевропейских туристов с воплями ломились к барьеру, пытаясь взять у лохматой зверюги автограф, справедливо полагая, что это и есть главная примадонна русского цирка.

По команде дрессировщика медведица выполняла нехитрые гимнастические упражнения и кувырки, разыграла с укротителем семейную сценку, а затем стала лихо отплясывать «Камаринского» и «Барыню», приседая и притопывая когтистой лапой. Делала она это, правда, без удовольствия. Выбитая из колеи недавним скандалом, учиненным возле ее клетки, медведица нервничала, и Заметалин то и дело подстегивал свою питомицу то кусочками сахара, то незаметными, но очень болезненными уколами шилом, умело спрятанным в рукаве.

Наконец номер закончился, примадонна получила свою порцию ликующих оваций и, заполняя паузу и давая униформистам возможность очистить арену и подготовить ее для следующего номера, к публике вышел коверный клоун – Игорь Вениаминович, от которого слегка разило перегаром в смеси с лавровым листом. Ведя задушевные беседы на неплохом английском, украсив свое выступление нехитрым арсеналом шуток, падений и прочих клоунских ухищрений, он бодро пошел по рядам, раздаривая детишкам шарики, а женщинам – появляющиеся из бездонных рукавов бесчисленные букетики бумажных цветов. Зрители выли от восторга…

Скрывшись за кулисами, довольный выступлением дрессировщик бодро хлопнул по плечу Вольдемара Жозеффи, который должен был выступать следом, и, желая приободрить друга обнадеживающе подмигнул:

– Не дрейфь, факир! Публика сегодня очень доброжелательная. Все пройдет прекрасно! Я уже договорился с ресторатором, – добавил он, хитро подмигнув товарищу. – Только, извини, твоя доля уменьшается…

– Как это? – неожиданно встрепенулся Вольдемар. – Почему?

– Потому, компаньон, что ты сюда приехал не только для того, чтобы кроликов из рукавов доставать, – весело ответил дрессировщик и, недвусмысленно глянув на ассистентку иллюзиониста, добавил: – Работать надо, друг мой, ра-бо-тать, а не заниматься неизвестно чем. Я правильно говорю, прелестница? – Заметалин недобро стрельнул в сторону девушки. Ответить она не успела, и словесной пикировки не получилось. Из-за форганга донеслось зычное: «Великий иллюзионист, знаток черной и белой магии, факир и йог Вольдемар Жозеффи и его очаровательная Изольда Гальчевская!»

Оркестр грянул марш на выход, и парочка выступила на арену шапито под яркие прожектора циркового света.

Глава 17

– Послушай, Сашенька, – ласково обратилась Вероника к Оршанскому, – ну что ты все сидишь, как… У тебя такой вид, будто тебя сейчас должны вывести в холодный подвал Лубянки и застрелить. – Оршанский невольно вздрогнул. Гимнастка выполняла перед зеркалом своей грим-уборной последние штрихи к сценическому макияжу. – Я так предполагала, что из тебя получится прекрасный напарник, а от тебя вместо успокоения и сосредоточенности веет такой расхлябанностью и страхом, что мне прямо не по себе становится.

Александр сидел здесь же, рядом с Вероникой, в небольшой комнатке, заставленной вешалками с различными нарядами для выступлений и оклеенной множеством афиш, сообщавших о выступлении известной гимнастки Вероники Гогоберидзе. Несмотря на жару, журналиста пронизывал острый холод. Он сидел на узкой банкетке и наподобие китайского болванчика раскачивался, только не из стороны в сторону, а вперед и назад. Вид у него действительно был несколько затравленный и мог вдохновить на какое-то действие разве что очень голодного тигра.

– Я немножко волнуюсь. – Александр попытался оправдать свое состояние. Ему и в самом деле было немножко не по себе. Возможно, он сильно преувеличивал свою роль и значение в предстоящем выступлении Вероники, но от этого ему было не легче.

– Ты прекрасно справлялся на репетиции, – подбадривала своего воздыхателя девушка, – справишься и сейчас. Ничего сверхъестественного тебе делать не придется. Всего-навсего, что требуется от тебя, – это взять себя в руки и сосредоточиться.

– Я понимаю, что надо взять себя в руки. – Оршанский с наигранным юмором обхватил себя руками за плечи, – но только что-то не очень получается.

– Тогда не торчи тут и не накаляй обстановку. – В голосе гимнастки послышались нотки раздражения. – Сходи в бар, выпей чего-нибудь, только безалкогольного, потанцуй с какой-нибудь привлекательной девушкой. – Она обернулась к Александру и ласково чмокнула его в щеку. – Я разрешаю. Только сотри помаду. – Она подала ему салфетку. – Наш первый номер еще почти через час. Иди, отвлекись от глупых мыслей.

– Может, ты и права, – согласился Оршанский, послушно поднялся и двинулся в сторону грохочущей музыки.

Время, что называется, было самое разгульное. Западноевропейские туристы, воспитанные на ежедневной борьбе с холестерином, даже помыслить не могли, что можно наедаться в ресторанах после восьми часов вечера, как это делали почти все русские поголовно. Отужинав и совершив вечерний променад, отдыхающие постепенно расходились по своим отелям и, не преминув заглянуть на шумное дискотечное веселье, бодрыми телодвижениями утрясали в желудках остатки вечерней трапезы.

Дискотека отеля, в котором поселилась Вероника, не была исключением. В довольно просторном зале, отведенном под танцпол, народу набилось столько, что Александру пришлось продираться к бару так, как он делал это в молодости, когда еще ездил в часы пик в московском метро или в троллейбусах. Столичный опыт помог, и через некоторое время он оказался у стойки. Очень хотелось хлопнуть водки, мартини или, на худой конец, вина, чтобы снять нервозность и расслабиться. Да и обстановка располагала, но, поскольку алкоголь и цирковая профессия, к которой он сегодня должен был приобщиться, были несовместимы, Оршанский заказал стакан сока и стал внимательно наблюдать за происходящим.

Собственно, ничего нового он здесь не увидел. В Москве таких заведений если не тысячи, то уж точно сотни: моргающая цветомузыка, бьющие по глазам стробоскопы, зеркальные шары под медленные композиции и ритмичная световая пульсация под «ум-ца, ум-ца, ум-ца-ца», плавающие по стенам и полу светящиеся звезды и спиральки, неряшливые диджеи в одежде, на пять размеров больше, и в непостижимого вида прическах, кочующая по всему миру совершенно одинаковая музыка…

В свете предстоящего с Вероникой ночного ужина девочки Оршанского в данный период времени не интересовали. Еще прилипнет какая – не отвяжешься. Да и рассмотреть что-либо приличное в этом непрерывном и хаосе света не представлялось никакой возможности – так, отдельные округлости…

Посидев с полчаса и вдоволь насмотревшись и наслушавшись этой какофонической кухни, Александр стал пробиваться обратно.

– Ну как, полегчало? – поинтересовалась состоянием напарника Вероника, едва Оршанский переступил порог гримерки.

– Вроде бы отпустило, – бодро ответил Александр. Во всяком случае, после душного зала его перестал бить озноб. – Готов к труду и обороне!

– Что-то быстро ты отошел, – Вероника подозрительно и хитро глянула на журналиста, – небось шалаву какую нашел?

– Не-не-не! Что ты! – Оршанский испуганно замахал руками. – Променять ужин с тобой на шалаву – это, извините, по крайней мере, было бы большой глупостью.

– Смотри у меня. – Девушка шутливо погрозила ухажеру пальчиком и перешла на серьезный тон: – Ну, Саша, не мандражируй, не отвлекайся на посторонние раздражители, следи за мной и делай все, как на репетиции. Понял? – Александр молча кивнул головой. – Ну, тогда с богом. – Вероника порывисто встала и пошла к отведенному для ее выступления невысокому подиуму.

При ее появлении в танцзале музыка стала звучать немного потише, диджей выкрикнул что-то нечленораздельное о русской красавице, толпа заревела, приветствуя полуобнаженную гимнастку, и покорительница высоты ловко стала подниматься по канату корд де периль. Как объяснила Вероника после дневной репетиции, корд де периль переводится с французского как «опасный канат», что в общем-то и так было понятно. Не надо было и знать французский, чтобы при взгляде на трюки, скольжения и падения гимнастки понять, что риска в этом выступлении хватает с избытком.

Разогретая танцами, пивом, вином и более крепкими напитками публика с воодушевлением воспринимала чуть ли не каждое движение висящей под потолком девушки. А трюк с заранее подготовленным, но неожиданным для посетителей танцпола падением вызвал такой шквал мужского рева и женского истеричного визга, что Александр изо всех сил втянул голову в плечи, пытаясь хоть как-то защитить свои барабанные перепонки.

Выступление уже подходило к концу, Вероника балансировала, стоя на стуле, который опирался о тонкую горизонтально натянутую проволоку всего двумя ножками, когда на глазах изумленной толпы одна из ножек соскользнула с непрочной опоры, и циркачка вместе со стулом рухнула вниз. Оршанский инстинктивно дернул за лонжу, пытаясь остановить стремительное падение артистки, но то ли он запоздал, то ли с испуга что-то не так сделал, то ли что-то произошло со страховкой – так или иначе, спустя секунду Вероника в обнимку со стулом неуклюже упала в объятия туго натянутой страховочной сетки. Публика в замешательстве отхлынула назад, и Александр, отшвырнув бесполезную страховку, бросился к неподвижно лежащему на сетке телу.

– Help! Help! – заорал Оршанский, едва взобрался на сетку, жестом подозвал к себе нескольких мужчин и осторожно передал в их руки Веронику. Под командой Александра они отнесли гимнастку в гримерку, уложили ее на небольшой диванчик и молча покинули помещение. Спустя минуту появился врач. Бегло осмотрев пациентку, он сунул девушке под нос пузырек с нашатырем, и Вероника наконец открыла глаза.

– Это же надо так неудачно шваркнуться, – болезненно поморщилась горе-циркачка и с досадой потерла приличную шишку. – Дурацкий стул, – простонала она.

– Серьезных переломов, вывихов и ушибов у нее нет, – констатировал эскулап результаты проведенного экспресс-обследования, – возможно, небольшое растяжение правой стопы. Ей нужно просто полежать и не нагружать ногу. Вы сможете сами добраться домой? – поинтересовался врач у Вероники. – Где вы живете?

– В этой гостинице, – ответила девушка, – спасибо, доктор, мне помогут добраться до номера.

Врач молча кивнул и, не взяв предложенных Оршанским денег, вышел из комнатки.

– Это я виноват! Это я виноват… – Александр встал перед лежащей Вероникой на колени, с болью глядя на девушку. – Засмотрелся и не удержал тросик…

– На шалаву какую-нибудь засмотрелся? – попыталась снять напряжение гимнастка, пошевелила ногой и слабо застонала.

– На какую шалаву. – Голос Оршанского подрагивал от волнения. – На тебя я засмотрелся…

– Доктор, видимо, прав, – поморщилась Вероника, – ногу потянула. И крепко. Треклятый стул. Не дал сгруппироваться. Да еще шишак об него набила. – Гимнастка тронула ярко-красный шарик на лбу.

– Не шевелись, – взмолился Александр, – тебе же врач сказал, что надо лежать.

– Не здесь же, – резонно возразила девушка, окинув взором творческий беспорядок своей гардеробной. – Помоги-ка мне добраться до номера.

На ее призыв Оршанский откликнулся молниеносно. Он подхватил хрупкую девушку на руки и под недоуменными взглядами сдержанных поздних постояльцев в пять минут доставил почти невесомое создание в угловой номер на втором этаже. Александр уложил девушку на кровать, подал ей салфетки для снятия грима, тщательно прикрыл окна, забаррикадировавшись от надоедливых комаров, и с готовностью фокстерьера замер у постели больной.

– Извини за несостоявшийся ужин, – вяло улыбнулась Вероника, – как-нибудь в другой раз…

– Конечно… В другой раз, – рассеянно пробормотал журналист и, приняв слова гимнастки как просьбу оставить ее отдыхать, бросив короткое «До завтра», тихо покинул номер.

Когда возвращаться в фургон старого клоуна – что в два часа ночи, что в четыре – особого значения не имело. Пережитый сильнейший стресс срочно требовал логического завершения, и, оказавшись на прохладных вечерних улицах Лимассола, Оршанский, ругая последними словами себя, непонятно почему не сработавшую лонжу, свою нерасторопность в частности и этот распроклятый остров, вместе с его дискотеками в целом, двинулся на поиски ближайшего питейного заведения, каковое нашлось всего в нескольких сотнях метров от гостиницы. Крепких спиртных напитков, правда, здесь не продавали, но Александр и не собирался напиваться вдрызг. А для снятия нервозности достаточно было бутылки хорошего крепленого и недорогого вина.

Глава 18

В эту ночь общая взвинченность и обостренность чувств были присущи не только московскому агенту Федеральной службы безопасности. Спокойно на столь удачное открытие гастрольного турне из всей цирковой труппы отреагировали только несколько зубров-ветеранов, к числу которых, в том числе, относился достаточно уже поживший коверный клоун Игорь Вениаминович Хруцкий, который, не дождавшись своего соседа, тихо отметил открытие очередного летнего сезона с руководителем группы акробатов на подкидных досках и с одним из старейших «кубанских казаков». Начав с местной кухни, ветераны цирка перешли к традиционной русской, составленной из прихваченных из дому консервов и водки, потравили анекдоты, обсудили разномастных артистов, вспомнили забавные случаи, немного посплетничали и попытались разойтись по своим убежищам, прекрасно понимая, что начиная с завтрашнего дня под куполом шапито придется работать по два, а иногда и по три представления в день. Правда, припасенных запасов Игорю Вениаминовичу не хватило, и он впервые за два дня пребывания в Лимассоле отправился слоняться по улицам ночного города.

Юная же Изольда Гальчевская, для которой это были не только первые зарубежные гастроли, но и первое выступление на публике вообще, последствия сегодняшнего представления переносила не так спокойно и умиротворенно, как ее более опытные коллеги.

Тем более что вместо того, чтобы поддержать после такого нервного перенапряжения свою юную наперсницу, Вольдемар Жозеффи почти сразу после представления куда-то запропастился вместе со своим дружком-дрессировщиком. Имевший довольно шумный успех, иллюзионист не соблаговолил даже переброситься со своей ассистенткой даже парой слов. Сразу по окончании своего номера он вошел в трейлер, молча переоделся и равнодушно оставил свою пассию, которая с широко открытыми глазами ждала хоть какого-нибудь, пусть даже самого незначительного знака внимания. Такого отношения к себе Изольда ну никак не заслуживала и совсем уж не могла понять поведения своего избранника. Он что, таким образом наказывает ее за неприязнь ассистентки к этому мерзкому типу Заметалину? Так ведь Изольда права – это садист, а не укротитель. И как можно было променять ее на этого полудикого мужлана? Тем более что да недавних пор ни о какой дружбе между Заметалиным и Жозеффи не шло даже и речи! Их сближение для всех произошло довольно неожиданно, буквально за несколько дней до начала гастролей. Причем накануне Вольдемар клялся своей ассистентке в вечной любви, предлагая руку и сердце, и вот теперь… Какая же она была дура! Слепая идиотка! Хорошо хоть, что женская интуиция подсказала не бросаться сразу в омут головой и повременить с согласием. Теперь уж Изольда и не знала, что ответить своему избраннику…

Девушка снова и снова пыталась устроиться поудобнее на узкой кровати, но вместо сна в голову лезли только неприятные мысли. Где сейчас Вольдемар? Отмечает с коллегами премьеру в каком-нибудь ресторанчике? Но ведь еще только вчера они были в таком же заведении вместе и никакого дискомфорта, кроме разве что сальных шуточек дрессировщика, ни он, ни она не испытывали.

Изольда поднялась с постели, набросила халат и подошла к столику, на котором оставила свои часы. Времени в темноте она не разобрала, поэтому осторожно двинулась по узкому проходу вагончика к окошку, сквозь которое пробивалось уличное освещение шапито. Стрелки показывали начало третьего часа ночи. Чтобы впустить в жаркое помещение хоть немного прохлады, девушка чуть приоткрыла оконные створки и тут заметила, что к зверинцу их цирка, где в клетках обитали все четвероногие артисты труппы, тихо потрескивая мотором, подкатил и остановился в тени небольшой фургон, на светло-голубом боку которого Изольда успела рассмотреть какую-то эмблему и надпись «Русский ресторан». Того самого заведения, в котором они вчера отмечали прибытие на кипрскую землю.

Как была, в ночной сорочке и в халате, Изольда выскочила из трейлера и, словно доктор Айболит, бросилась спасать от Бармалеев бедных зверушек. В том, что к хозяйственной зоне шапито фургон подкатил с недоброй целью, девушка ни секунды не сомневалась. Иначе зачем это проделывать так тихо и посреди ночи, если только за этим не кроется какой-то злой умысел?

Преодолев половину пути, Изольда круто развернулась и побежала обратно к трейлеру – надо было вооружиться. Мысли в голове скакали быстрее лошадей, которые сегодня так лихо галопировали по манежу. Зачем рестораторский фургон прикатил ночью к клеткам с животными? Кроликов или овец в их зверинце не было, кониной, а тем более собачатиной местное население не увлекалось, оставалось только то, о чем с таким цинизмом два дня разглагольствовал дрессировщик – медведица Антон Павлович. Судя по всему, этот подлец сумел-таки договориться с предприимчивыми соплеменниками и втайне от всех решил продать ничего не подозревающее животное на отбивные и на напольный коврик в спальне какого-нибудь местного богатея. Мерзавец! А Вольдемар еще чуть ли не лобызается с этим подонком при каждой встрече…

Девушка заскочила в трейлер и на секунду замерла, соображая, какое оружие здесь может быть. Лучше всего, конечно, для внезапной и мощной атаки подошла бы ревущая и наводящая ужас бензопила, но, к сожалению, Изольда совершенно не знала, как ее включать. Ассистентка справедливо рассудила, что с мордоворотами-мясниками ей самостоятельно не справиться, тем более что среди них наверняка находился и дрессировщик – иначе медведицу никакими коврижками не заманишь в фургон, тем более не удастся проделать эту операцию без лишнего шума. И даже если животное усыпят, перетащить паре человек спящую четырехсоткилограммовую тушу будет практически невозможно. Значит, бедную медведицу должен заманить на сковородку этот выродок-дрессировщик самолично. И вполне возможно, что он захочет поквитаться с откровенно презирающей его девушкой.

Изольда выхватила из корзины арабскую саблю. У Вольдемара Жозеффи в репертуаре был старый как мир фокус – ее, Изольду, сажали в ящик, а потом прямо на глазах публики этот ящик протыкали шестью саблями. Понятное дело, что ассистентка выходила наружу живой-здоровой.

– Порублю, гадов, – зловеще прошипела Изольда и для верности вооружилась вторым клинком, – на салат пошинкую!

Девушка прекрасно понимала, что, даже вооружившись столь грозными предметами, все равно ей вряд ли удастся одержать верх – бойцом она была никудышным. Но это и не входила в ее задачу. Изольда собиралась кричать, размахивать саблями, греметь ими по клеткам животных и вместе со зверями поднять такой шум, на который сбежится вся труппа и возьмет с поличным и ресторанных раздельщиков туш, и, главное, ненавистного мясника-дрессировщика.

План полностью вызрел в голове ассистентки, и девушка решительно шагнула через порог трейлера. Рубикон был перейден…

Глава 19

Покинув номер Вероники, Александр справедливо решил, что возникла острая необходимость снять стресс, который он пережил после своего первого и такого неудачного вхождения в цирковую профессию. Как и всякий человек, который чуть ли не ежедневно прогуливается в обнимочку со смертельной опасностью, Александр очень любил и ценил жизнь, и глупого, неоправданного риска, сопряженного с травмами и ранениями, терпеть не мог.

Подходящее для своих посиделок пристанище он нашел совсем рядом с гостиницей. К своему вящему удивлению и удовольствию он обнаружил, что за одним из столиков восседает не кто иной, как его сердечный товарищ по цирковой коммуналке старый клоун Игорь Вениаминович Хруцкий собственной персоной. То обстоятельство, что клоун пребывал в одиночестве, несколько озадачило разведчика. Не тот был у Хруцкого склад характера, да и время для одинокого бдения было не совсем подходящим… Странно… Игорь Вениаминович меж тем заметил своего молодого соседа и приветливо помахал Оршанскому рукой, приглашая к себе. Александр с удовольствием разделил компанию. Игорь Вениаминович оказался здесь весьма кстати – в борьбе с зеленым змием один на один победу, без сомнения, одержал бы аспид, чего Оршанский не хотел. Ему надо было не столько напиться, сколько, может быть, выговориться, и компания задушевного коверного была как нельзя кстати.

– Ты в каком ряду сидел? – поинтересовался Игорь Вениаминович, едва Александр опустил корму на стул.

– Я не был на вашем представлении… – сконфуженно ответил журналист и, не дожидаясь гарсона, плеснул себе в стакан из бутылки Хруцкого.

– Вот те на, – хохотнул клоун. – Человек приехал писать большую и подробную статью о цирке, о котором он, кстати, ничегошеньки не знает, и, вместо того чтобы дневать и ночевать среди труппы, он днюет и ночует на пляже. – Игорь Вениаминович поддержал компанию, налив в свой бокал темного кипрского вина. – Или на груди у какой-нибудь беспечной красотки?

– И на пляже, и на груди… – не стал отрицать своей вины Александр.

– Вот интересно, – продолжал разглагольствовать собеседник, – это сейчас так в институтах учат или нынче в моде такие методы работы?

– Я, Игорь Вениаминович, сегодня, между прочим, постигал цирковую профессию изнутри, – гордо парировал выпад клоуна Оршанский. – Так сказать – вживался в роль, постигал суть.

– Да ну? – удивился коверный. – В какую же это, интересно, роль? И как, удачно?

– Немножко не очень, – уклончиво ответил Александр. Странное дело! Он собирался выговориться, поплакаться другу в жилетку, а вместо этого оправдывается, скрытничает, привирает… Все-таки человек – это существо со странной психикой.

– А-а-а-а… – разочарованно протянул Игорь Вениаминович, – так это ты сегодня страховал Верку Гогоберидзе? Тоже мне «вживание в роль», – добродушно усмехнулся клоун. – Это, знаешь ли, вживание в совсем другое место.

– Откуда вы знаете про Гогоберидзе и про мой ляп? – Александр во все глаза смотрел на циркача.

– Ну, брат. – Хруцкий напустил на себя таинственности и с хитринкой в глазах поглядывал на собеседника. – Слухами земля полнится.

– Нет, серьезно, Игорь Вениаминович, – не отступал журналист, – откуда вы-то знаете?

– А ты не допускаешь, что коверный клоун может знать иностранный язык? – вопросом на вопрос ответил Хруцкий. – Надеюсь, что в твоих глазах клоун – это не просто кривляка на манеже?

– Ну, что вы, Игорь Вениаминович, – произнес Александр, – я ничего такого не думаю. Я даже могу сказать, что…

– Правильно, – не дал закончить Оршанскому клоун, – взяли меня на эти гастроли исключительно потому, что я хорошо знаю английский. Мамочка у меня работала преподавателем, вышколила меня. Я все думал: на кой ляд мне нужен язык врага? А вот видишь, под старость пригодилось. – Игорь Вениаминович пребывал в том благодушном состоянии, когда тянет поговорить, приоткрыть душу собеседнику и предаться воспоминаниям дел давно забытых дней. – Да-а-а-а, – продолжал клоун, – а вот видишь, под старость пригодились мамины навыки.

– В каком смысле? – не понял Александр.

– Ну, в том, – пояснил Хруцкий, – что на гастроли стали приглашать даже такую шваль, как я.

– Я, конечно, сегодня не был на представлении, но… – Александр попытался поддержать друга и опровергнуть его слова, но Игорь Вениаминович снова не дал договорить:

– Шваль, шваль. Я себе цену знаю. Раньше, может быть – да, а сейчас мне уже на пенсии давно пора быть. – Старый клоун снова наполнил опустевшие бокалы и заказал гарсону фаршированную рыбу. – Фаршируют, кстати, лучше, чем евреи. Не хочешь попробовать?

– Я лучше овощной салат возьму.

– Тоже неплохо, – согласился Игорь Вениаминович и продолжал: – Я ведь как стал попадать в труппы такого рода? Раньше, я имею в виду – при Советском Союзе – зарубежная гастроль было почетнейшим делом. Отбирали лучшие номера. Что ты! Страну ж представляли, наше советское цирковое искусство! Комиссии на уровне министерства, партийные проверки… Ну, что я тебе рассказываю? Сам небось в курсе дела. – Александр охотно поддакнул. – Потом перестройка, то да се. Бдительность государство потеряло, и появилась возможность просто выезжать и косить бабки. И что ты думаешь? Что произошло? – вопрошал Игорь Вениаминович, потягивая сладкое вино «Commandaria». – Оказалось, что все наши клоуны, а в этой профессии нужно уметь делать все – он ведь и акробат, и жонглер, и прыгун, и каскадер, и еще бог весть кто. Так вот все эти наши профессионалы оказались не нужны здешним антрепренерам. Клоунада сейчас что? Целый самостоятельный номер, зачастую с кучей прибамбасов и технических приспособлений.

– Почему обязательно? – высказал свои сомнения Александр. – А Никулин и Шуйдин?

– Вот! – Игорь Вениаминович торжественно вознес к небу перст. – Правильно! В самую точку! Клоуны именно такого амплуа оказались самыми востребованными, а не те, которые владеют огромным арсеналом цирковых навыков. Но тут получилась маленькая заминка. Не знаю, как Никулин и Шуйдин, насколько они дружили с английским, но большинство нынешних коверных иностранных языков не знают. Можно, конечно вызубрить пару-тройку дежурных шуток, но это, как ты понимаешь, к клоунаде не имеет никакого отношения. Коверный – это живое и непосредственное общение со зрителем, молниеносная реакция на ситуацию и все такое прочее, – произнес Игорь Вениаминович с гордостью за свою профессию, – вот и пришлось мне, до недавнего времени абсолютно невыездному, одному отдуваться за весь наш великий и всемирно известный цирк. Трум-тум-тум-ту-у-ум… – Собеседник закончил свой монолог бодрой мелодией популярного циркового марша.

– Игорь Вениаминович, – обратился к нему Александр, – вы как, спешите?

– Да не очень, – откликнулся клоун, – а что?

– Просто как раз нервишки стали успокаиваться. Давайте закажем с вами «Мezes», бутылочку «Zivania» и посидим часик.

– А что это такое?

– «Мezes» или «Zivania»? – уточнил Александр.

– И то и другое. – Клоун пожал плечами. – Я, как опытный гастролер, доверяю только нашей кухне. А то подсунут песика, как в Корее…

– «Мezes» – это местное блюдо. Подают жареное, пряное и копченое мясо, соленый сыр, маслины, свежие овощи, засоленные овощи, свежие фрукты, фрукты в ликере…

– Это на выбор или все это в одном наборе? – удивленно спросил Хруцкий.

– Это одно блюдо.

– Что ж ты раньше-то молчал, иуда? – накинулся на него Игорь Вениаминович. – Я тут, понимаешь, осторожничаю, рыбкой питаюсь, виноградом, а тут же есть чем подкрепиться!

– Есть, – подтвердил Александр, с улыбкой глядя на товарища.

– Ну, а «Zivania» – это что?

– Это ликер, – ответил Оршанский и, видя, как презрительно скривилось лицо собеседника, добавил: – Очень вкусный и достаточно мощный.

– Градусов тридцать будет? – полюбопытствовал Игорь Вениаминович.

– Будет, – успокоил товарища журналист.

– Ну, что ж, на трапециях мне не висеть, – успокоил себя старый клоун, – можно составить компанию перевозбужденному другу, а заодно – и покушать. Кстати, насчет Гогоберидзе, – вернулся к началу разговора Игорь Вениаминович, – тут за час до твоего появления из этой гостиницы, – он кивнул на ярко освещенный отель, – вывалила группа туристов, которые, видать, стали свидетелями твоего фиаско. Так вот, они довольно громко обсуждали детали падения какой-то воздушной гимнастки. Я, как человек сердобольный и имеющий непосредственное отношение к цирку, естественно, вежливо поинтересовался подробностями, за что был вознагражден вот этой вот рекламкой, – с этими словами Игорь Вениаминович выложил на стол продолговатый розовый листок, зазывающий посетителей и отдыхающих на ночную дискотеку с участием русской цирковой звезды воздушной гимнастки Вероники Гогоберидзе. – Ты, Саша, держался бы от нее подальше, – предостерег влюбчивого журналиста куда более умудренный жизненным опытом циркач.

– А вы что, знаете ее? – живо поинтересовался Оршанский.

– Сталкивался, – уклончиво ответил Игорь Вениаминович, – сам понимаешь, на такие винегреты, каковыми являются и наши гастроли в том числе, Филатовы, Кио, Волжанские или Дуровы не ездят. Не тот калибр. Так что контингент, в общем-то, может перетасовываться, но не меняться.

– И чего же я должен остерегаться? – полюбопытствовал журналист, глянув на окна девушки своей мечты.

– Глаз, – ответил клоун, – я лично с ней почти никак не контактировал, но о женщинах кое-что знаю – глаза стервы.

– Все бабы стервы, – бросил дежурную фразу Оршанский, пристально глядя на балкон номера Вероники. – Странное дело… – задумчиво пробормотал он в голос.

– О чем это ты? – не понял Хруцкий.

– О ее балконе, – пояснил Александр, – точнее – окне.

– А что с ним такого случилось? – спросил Игорь Вениаминович. – Вероника, что ли, на метле вылетела?

– Ее апартаменты – угловые, – журналист ткнул в крайние окна гостиницы, – когда я ее отнес в номер, то уложил на кровать и закрыл все окна. Это я помню совершенно отчетливо.

– Ну, закрыл? – Старый клоун никак не мог уловить сути размышлений собеседника. – И что?

– А то, – пояснил Александр, – что сейчас-то окно распахнуто настежь! Видите, занавески полощутся по подоконнику и стене?

– Жарко стало, вот и открыла, – пожал плечами Игорь Вениаминович, обнюхивая принесенные официантом лакомства.

– Так ведь ее доктор осматривал, – разъяснил Оршанский, – правда, никаких переломов и ушибов не обнаружил, но зато сказал, что у Вероники сильное растяжение лодыжки. Я и сам видел, что она и шагу не могла ступить без посторонней помощи… На руках ее в номер нес… Ничего не понимаю…

– А что тут понимать? Давай, присоединяйся. – Игорь Вениаминович наполнил широкие бокалы густым пахучим ликером и подхватил на вилку кусочек копчености. – Вызвала горничную и попросила открыть.

– Так ведь до телефона тоже дойти надо… – резонно опроверг домыслы друга Александр, – даже до мобильного. При ней в кровати ничего не было.

– Знаешь что, – нетерпеливо перебил размышления Александра старый клоун, – я, когда мне кровь из носу надо будет опохмелиться, найду тебе добрую сотню способов, как это дело провернуть. И таких, что об этом можно будет спокойно написать повесть или роман. А ты: «Кто ей помог… Как она открыла…» Доползла! Лично я за стопочкой не погнушался бы и по-пластунски. Давай, брат, за наш советский цирк! – Он смачно выпил и с аппетитом набросился на местный деликатес. Спустя секунду Александр с удовольствием присоединился к пиршескому разгулу.

Глава 20

До боли сжав в ладонях эфесы сабель, Изольда осторожно подкрадывалась к ресторанному фургону, готовая в любую минуту дать отпор, поднять гвалт и позвать на помощь. Тихо ступая мягкими тапочками по податливому песку, она подходила все ближе и ближе. Однако, к ее удивлению, возле фургона, который заглушил мотор, не было видно никого подозрительного. И, что самое интересное, не было слышно ни одного звука, ни одного шороха. Даже тушу спящей медведицы бесшумно вряд ли загрузишь, а тут – полнейшая тишина, словно этот фургон – часть циркового автопарка и водители давным-давно видят пятый сон. Подойдя к автомобилю совсем уже вплотную, ассистентка и тут не заметила ничего подозрительного – салон машины пуст, все борта закрыты, никаких лесенок и трапов, по которым предположительно могли волочь тушу животного, тоже нет. Все мирно и спокойно, словно кто-то просто заехал погостить к другу или поужинать в кругу семьи. Случись это днем, большинство труппы так бы и подумало, но почти в три часа ночи… Какие уж тут дружеские посиделки?

Изольда опустила руки с грозно торчащими лезвиями сабель и стала осторожно передвигаться между клетками, холодильниками и другой утварью хозяйственной зоны в поисках ночных мясников из «Русского ресторана». И усилия девушки были вознаграждены. В какой-то момент она услышала то, что искала.

До обостренного охотой слуха Изольды донеслись сначала какие-то невнятные звуки, отголоски падения каких-то предметов и шум борьбы, напоминающих возню грузчиков, занятых поднятием пианино на девятый этаж дома с неработающим лифтом. Девушка приготовила оружие к неравной схватке и решительно двинулась на незваных ночных посетителей.

Через несколько мгновений подтвердились самые худшие догадки ассистентки: клетка медведицы действительно была пуста, дверь нараспашку… Одно только непонятно, почему мордовороты тащат зверя не к своему фургону, а в противоположную сторону? Впрочем, размышлять об этом было некогда, и девушка бесстрашно ринулась на пока невидимого врага.

Каково же было ее удивление, когда в блеклом круге слабого освещения вместо отъявленных головорезов с топорами и разделочными мясницкими мачете она увидела… Антона Павловича собственной персоной. Медведица была живой и здоровой. Более того, она выглядела даже чересчур здоровой и бодрой.

Несведущий человек не усмотрел бы в поведении животного никой аномалии. Ну, медведь, ну, встал на две ноги… Что в этом такого? На то и цирк, что тут все выдрессированы. Однако, как бы то ни было, а цирковые звери – это все равно звери, и на задних лапах они ходят только, когда их заставляют – во время репетиций или представлений. В остальное же время суток они предпочитают передвигаться на четырех конечностях. Медведица же странным образом поступала наоборот: шла она по-человечьи, время от времени падая на четыре точки, но с упорством альпиниста снова принимала вертикальное положение. Более того: Антона Павловича пошатывало, как моряка во время качки. Удивило Изольду и то обстоятельство, что на медведицу был неуклюже напялен сценический сарафан, кокошник, а в лапах мишка держал свою неразлучную в последние годы подружку-балалайку.

Понятное дело, что сразу после исполнения номера животных, перед тем как отправить в клетку, избавляют от одежды. Откуда на Антоне Павловиче оказался костюм – сказать было трудно. Впрочем, по тому, насколько аляповато была облачена медведица, можно было предположить, что сообразительное животное решило принарядиться само. Вот только непонятно, по какому такому поводу? И что вообще здесь происходит?

Завидев блистающую саблями Изольду, медведица остановилась, дружелюбно рыкнула, видимо, узнала свою спасительницу от жары, сделала комлимент (свой традиционный поклон по окончании номера) и принялась отплясывать «Комаринскую», заменяя оркестровое сопровождение холодящим сердце рычанием. Чтобы не рисковать быть приглашенной на танец, пока медведица, держа морду кверху, выписывала круги, Изольда предусмотрительно ретировалась и притаилась в тени. Окончив свои головокружительные па, зверюга шлепнулось на четыре лапы, осмотрелась в поисках ассистентки и, не найдя ее, двинулась по своим делам.

«Господи, да она же пьяная!» – догадалась Изольда, когда животное, так и не заметив беглянку, проковыляло всего в нескольких шагах от девушки, обдав ее крепким запахом спиртного.

– А ну, стой, скотина недорезанная! – На поле битвы выскочил взлохмаченный дрессировщик. – Марш в клетку, дрянь! Я кому сказал – марш в клетку! – с напором наступал на Антона Павловича укротитель, пристально и не мигая глядя в глаза медведицы. «Значит, мой Вольдемар не с ним…» – только и успела не к месту подумать Изольда, поскольку гипнотизерские штучки не возымели на медведицу ровно никакого значения, а даже наоборот – разъярили, поскольку на категоричный приказ своего устрашителя она ответила ловким и сильным взмахом лапы с балалайкой. Раздалось глухое «бум» головы и более звонкое – музыкального инструмента, и горе-дрессировщик без чувств шмякнулся на теплый песочек.

– Гр-р-р-р! – удовлетворенно рыкнула медведица, сведя счеты со своим многолетним надоедливым спутником, и, оставшись без всякой компании, отправилась искать друзей и приключения на ночных улицах средиземноморского курорта.

Едва животное исчезло из поля зрения, как Изольда бросилась к своему пострадавшему недругу. Дрессировщик уже пришел в себя. Он сидел и тупо мотал головой, очевидно, еще не совсем оправившись от сильного удара. Зверюга, видимо, приложилась со всей любовью. Голова Заметалина была рассечена, и по лицу тонкой струйкой на халат стекала кровь. Он посмотрел на сабли в руках девушки, потом на саму Изольду и снова замотал поврежденной головой.

Поняв, что в ближайшее время великий укротитель зверей в себя не придет, юная ассистентка решила взять инициативу в свои руки и провести расследование самостоятельно, так сказать – по горячим следам. Прежде всего она отправилась к распахнутой клетке и сразу же обнаружила следы заранее подготовленного и продуманного преступления, а не обычного побега, которые иногда, правда, очень редко, но случаются и в цирке. Во-первых, замок не был сбит. Да и вряд ли медведица смогла бы сама сбить замок. Открыть задвижку – вполне вероятно, но замок… Во-вторых, на полу клетки валялась пустая полуторалитровая пластиковая бутылка из-под кока-колы. Изольда понюхала ее и с отвращением швырнула обратно – к запаху алкоголя она не привыкла. И в-третьих, не просто же так среди ночи приехал этот мясницкий фургон. Ему что, больше негде было припарковаться? Не-е-ет, на нем и приехали те самые злоумышленники, которые напоили Антона Павловича и помогли косолапому выбраться из клетки. Но кто это был, а главное, зачем и с какой целью устроил этот побег? Не местная же партия зеленых! Те бы, по крайней мере, не стали накачивать медведицу спиртным.

Изольда еще раз со всей тщательностью осмотрела ресторанный фургон. Она даже заглянула в кабину и пустую внутренность кузова – ничего подозрительного и никаких следов, указывающих на личность преступника.

И тут до слуха девушки долетели первые истеричные сигналы ночного посещения лимассольких улиц мохнатой гостьей из русской столицы: послышался звон разбитого витринного стекла, завывание потревоженных на стоянке автомобилей и писк магазинной сигнализации. Еще не зная, что она предпримет и как будет действовать, Изольда, держа сверкающие сабли наперевес, бросилась в погоню за мишкой, понимая, что ничем хорошим такая ночная прогулка для медведицы не кончится, а значит, надо выручать незадачливую столичную туристку…

Глава 21

– Да что ты мне все талдычишь одно и то же – Вероника да Вероника, – возмущался некомпанейским поведением товарища Игорь Вениаминович. – Заладил, понимаешь, как недоразвитый попугай. Ты лучше давай ешь, пей, отдыхай, развлекайся! Вон, посмотри-ка какие цыпочки сидят. – Он едва заметным кивком указал на компанию из трех девушек, примостившихся за столиком неподалеку. – Язык общения ты знаешь, внешность у тебя вполне респектабельная, жира, как у меня, пока что нет, так что давай, действуй, найди повод, познакомься, представься, мол, из экзотической страны, из России с любовью. Русские сейчас в моде, – со знанием дела добавил Хруцкий, но Александр в ответ на предложение старого клоуна только кисло усмехнулся. – Узнаю русский идиотизм, – видя страдания юного Вертера, все больше распалялся Игорь Вениаминович. – Стоило переться за тридевять земель, на Кипр, чтобы начать ухлестывать за русской же бабой. Или тебе что, в Москве их не хватает?

– Хватает, – бесцветным голосом согласился с доводами друга Оршанский.

– Так какого рожна тебе надо? – продолжал возмущаться артист. – Давай иди. – Он слегка подтолкнул Александра, провоцируя на немедленные действия, но тот был непоколебим.

– Дурак, – подвел итог разговора Игорь Вениаминович, осмотрел стол, глянул на постную физиономию собеседника и засобирался домой. – Ну, и сиди тут, страдай. Какая только муха тебя укусила? И что ты только нашел в этой юной стервочке, – со вздохом произнес циркач и с сожалением добавил: – Эх, мне бы твои годы… Профукали мою молодость по Чугуевым да Мухосранскам… – услышал Александр печальный вздох старого клоуна, и спустя минуту остался за столиком один.

Несмотря на пережитый нервный стресс и возлияния спиртного, Оршанский не чувствовал абсолютно никакой усталости, даже, наоборот, взбодрился. То ли от того, что по московскому времени уже близился рассвет, а вставал Александр довольно рано, то ли от благотворного действия чудесного густого напитка, но спать совершенно не хотелось.

К тому же в голову втемяшилась неотвязная мысль о распахнутом окне и шторе. И не только об этом. Там, на кровати, одна в пустом номере лежала беспомощная девушка, которую он сегодня едва не угробил, хоть и не по своей воле… Лежит и страдает… И, может быть, вот сейчас ей ужасно захотелось попить, а стакана воды подать ей, бедняжке, некому…

Оршанский нетерпеливо махнул рукой, подзывая гарсона, расплатился по счету, не забыв о щедрых чаевых, и ринулся к холлу гостиницы. Возле стеклянной вертящейся двери он, однако, приостановился. Нет, пустить его, безусловно, впустят. Это же не наши гостиницы, в которых пока администраторша детально не изучит паспорт и не установит досконально степень родства, даже разговаривать не станут. Как-никак это – Европа. Но как он будет объяснять свое столь раннее появление девушке?

Александр решил еще какое-то время выждать и стал бесцельно слоняться вдоль гостиничного фасада. Добрых полчаса он сновал туда-сюда, пока не понял, что ночной портье уже довольно сильно забеспокоился и начинает в чем-то подозревать праздно болтающегося ночного туриста.

«Чего доброго, еще и полицию может вызвать», – подумал Александр и решительно толкнул вращающуюся дверь. Не обмолвившись с бдительным портье ни словом, он решительно, по-хозяйски, направился к лестнице, проигнорировав лифт – зачем этому типу знать, на какой этаж отправляется Оршанский, и, преодолев два пролета, оказался перед номером Вероники Гогоберидзе.

Он осмотрелся. Никаких постояльцев в коридоре не было, и Александр решился прильнуть ухом к двери. Такое занятие, надо сказать, не приветствуется ни в одной стране мира, а тем более здесь, где личная жизнь туриста – запретная территория априори. Поэтому попадаться за таким неблаговидным занятием, как подслушивание, могло стоить московскому журналисту очень дорого, вплоть до экстрадиции и занесения его фамилии в черный список «невыездного» в страны Евросоюза. Тем более что ночной портье и так уже на него подозрительно косился…

Из-за двери, однако, не раздавалось ни малейшего шороха.

– Вероника! – негромко поскребся в дверь Оршанский. – Вероника, открой, – тихо попросил он. – Это я, Александр… – и снова приложил ухо к двери. Никакой реакции. Молчание. Единственное, на что еще мог решиться московский сердцеед, чтобы не устраивать тарарама, не привлекать внимание постояльцев и не перебудить весь этаж – это постучать чуть громче, что Александр и сделал:

– Вероника, – мягко забарабанил он в дверь костяшками пальцев, – Вероника, ты меня слышишь? Открой мне, пожалуйста, я… мне надо с тобой поговорить…

Из номера не раздалось ни одного шума, никакого движения. Возможно, девушка спала, потому что если бы она не захотела разговаривать, то могла просто крикнуть своему ухажеру, чтобы тот уходил. Для этого не нужно было даже вставать с кровати. Но комната безмолвствовала, словно могильный склеп.

Конечно, самым логичным сейчас было бы просто развернуться и уйти, перенеся разговор на завтра. Но оставить объяснение до утра – означало потерять весь смысл и эффект ночного визита. Ведь сейчас Оршанский разыгрывал по меньшей мере до беспамятства влюбленного Ромео. Почем Веронике знать, что эти несколько часов своего отсутствия он проторчал с Игорем Вениаминовичем в баре, ублажая свой желудок изысканным «Мezes» и ублажая горло сначала бутылочкой «Zivania», а потом и «Martini»?

Его появление сейчас пред ясны очи Вероники Гогоберидзе будет для нее означать только то, что он – влюблен в нее по самые дальше некуда, что он страдает и ночи напролет не спит, что чувствует свою вину перед ней за сорванный номер и увечье, что… Да что там говорить? Вероника – девушка умная, нафантазирует себе что-нибудь эдакое.

– Вероника, – Александр для пущей убедительности решился один раз постучать довольно громко, – Вероника, прости меня, пожалуйста, если можешь, – начал свой задверный монолог Оршанский. Просто стоять и стучать в закрытую дверь – это было неромантично и было небезопасно, а вот скулить, словно побитая собака, – такое женщинам по вкусу. Александр прекрасно разбирался в струнах тонкой женской души и не раз пользовался в том числе и таким приемом. – Я знаю, тебе неприятно меня видеть… – Он замученно вздохнул и после паузы продолжал: – Поверь, мне и самому неприятно на себя смотреть. Но я же не знал, что на этом волшебном острове встречу тебя! Я просто ехал работать, писать репортажи, статьи, очерки…

«Что там дальше нужно говорить?» – судорожно соображал журналист, заполняя вынужденную паузу натужными и тяжелыми вздохами запряженного в ярмо быка. Все-таки гимнастка разительно отличалась от тех девушек, под закрытыми дверями которых Оршанскому приходилось вести свои монологи, и, значит, для Вероники следовало придумать другие, особые слова.

«Может, стихи почитать», – вяло подумал журналист, но отмел эту идею: стала подкрадываться усталость, и голова уже плохо соображала. А что может быть хуже, чем забытая на середине строка из стихов, которые ты читаешь любимой девушке? И Александр решил не отступать от прозы.

– Прости, что я сегодня так подвел тебя, но это было не нарочно, – его фантазия начинала иссякать и фонтанировала уже довольно вяло. – Ты настолько красива, что я не мог не засмотреться на тебя. И дело даже не только в красоте. Точнее, не столько…

За дверью послышались какие-то невнятные шумы, и Александр снова прильнул ухом к гладкому прохладному дереву. Так и есть! Она в номере! И не спит, потому что это не скрип кровати, это… это шаги! Да-да, это шаги!

– Вероника, – в голосе Оршанского послышалось куда как больше страсти, – моя милая Вероника, – продолжал бубнить он, не отрывая уха от двери, – ты не поверишь, но как только я впервые увидел тебя, помнишь, это было только вчера, а мне кажется, что прошла уже целая вечность! И как только я увидел тебя, со мной стало происходить что-то странное, невероятное… – сбился на простецкую банальность Александр, занятый в эту минуту не осмыслением того, что он говорит, а напряженным вслушиванием в происходящие за дверью метаморфозы. – Вероника, я…

Где-то совсем рядом с деревянной преградой раздался громкий стук, щелкнул замок, и Александр едва успел отпрянуть от двери, как та неторопливо открылась. На пороге с непонятно-блуждающей улыбкой стояла Вероника.

– Саша? – наигранно-удивленно поинтересовалась она, хотя прекрасно видела, что перед ней стоит именно он. – Как ты здесь оказался?

– Зашел вот… – ничего лучшего для ответа Александр не нашел. – Хотел извиниться за сегодняшний случай. Я все понимаю… – принялся было Александр за старую песню и осекся: во-первых, Вероника совершенно не выглядела заспанной – скорее, растерянной, даже немного испуганной. Во-вторых, открытое еще каких-то двадцать минут назад окно, а под дверью Оршанский провел никак не больше, опять было плотно закрыто, что показалось Александру немного странным… В-третьих…

– А мне вот друзья палочку принесли, – перебила журналиста Вероника, – теперь я хоть как-то могу ходить. – И она, сильно прихрамывая, направилась в глубь комнаты. – Входи, чего ты там стоишь?

Войдя в номер, Оршанский обратил внимание, что постель осталась в том же виде, когда он только принес гимнастку – не разобрана и не смята. И вообще, создавалось впечатление, что в номере все это время вообще никого не было.

– Вероника… – снова попытался завести свою канитель Александр, но девушка и на этот раз перебила его.

– Саша, пойдем встречать рассвет, – мечтательно произнесла она и направилась к балконной двери – той самой, которую журналист десяток минут назад видел открытой, – захвати, пожалуйста, из холодильника сок. Мне – вишневый, а себе выбери любой. Там большой ассортимент. – Она отперла дверь и вышла на свежий воздух. Через минуту к ней присоединился и Оршанский. Девушка сидела в кресле-качалке, болезненно массирую растянутую щиколотку. Александр наполнил стаканы соком, один подал девушке, а со вторым опустился перед ней на одно колено.

– Вероника, то, что случилось сегодня, произошло не по моей вине, – начал Александр, изобразив на лице и голосом степень крайнего раскаяния и трагизма.

– Я знаю, – в тон ему ответила гимнастка, – и не сержусь на тебя.

– Я хочу поднять этот бокал за тебя. – Оршанский приподнял свой стакан с апельсиновым соком, мучительно соображая, что Вероника слышала из его предыдущего монолога, а что – нет, и что можно повторить. – И в сегодняшнем случае виновата ты, – Александр нашел-таки новый вход в старый лабиринт.

– Я? – с неподдельным изумлением воскликнула гимнастка.

– Да, – кивнул головой Александр, – то, что случилось сегодня, – это результат нашей вчерашней встречи, – продолжал он гнуть свою постельную линию. – Как только я тебя увидел вчера, я словно в омут попал. Я не должен был соглашаться страховать тебя, потому что не только в те минуты, но и каждую секунду все мои мысли только о тебе…

«Еще пять минут, ну, максимум, десять, – думал Оршанский, пристально наблюдая за тем, как девушка начинает таять, словно снежная баба под лучами солнца, – и она будет моя. Начнем с легкого поцелуя». – Он слегка приглушил свой голос и немного наклонился к Веронике, чтобы та не пропустила ни одного его слова.

– Я никогда не мог даже представить себе, что на земле могут жить такие неземные создания, и даже помыслить не мог, что со мной может…

И тут внизу, на улице, раздались такие душераздирающие визги, что Вероника, позабыв про свою больную ногу, вскочила и совершенно нормальным шагом подошла к перилам балкона.

«Чтоб вас там подбросило и не опустило», – мысленно пожелал он разгульным туристам, которые мгновенно и так безапелляционно разорвали его словесную паутину. Однако он тоже приподнялся с колена и подошел посмотреть, что там происходит.

А картинка внизу и в самом деле разворачивалась такая, что прямо хоть сейчас на полотно.

Над ласковым розовым морем занимался рассвет. В окнах домов и роскошных отелей, каскадом спускающихся почти к самой воде, дробились тысячи красноватых звездочек, которые искорками зажигала в стеклах невидимая морская рябь. Утренний бриз слегка раскачивал кроны деревьев, принеся с собой долгожданную свежесть.

С одного конца хорошо просматриваемой с балкона улицы, завывая сиренами и слепя проблесковыми маячками, неслась целая кавалькада полицейских машин. А с противоположного конца, прямо навстречу стражам правопорядка, с гримасами ужаса на лицах бежало человек десять запоздалых отдыхающих самого разного возраста, что не мешало пожилым со значительным преимуществом выигрывать этот забег у молодых. Поначалу могло показаться, что внизу снимается кино о террористах или об ограблении банка, уж больно вся эта сцена была похожа на красивый план из какого-нибудь дорогостоящего боевика. Однако, когда вслед за перепуганными туристами на улице показалась огромная туша живого рассерженного медведя, у Александра похолодела спина. И что самое поразительное, что едва не повергло Оршанского в шок, это то, что за небезопасного вида косолапым, размахивая саблями, бежала… ассистентка иллюзиониста Вольдемара Жозеффи, белокурая цирковая красавица Изольда!

Две воинственно настроенные и непримиримые силы неуклонно приближались к середине улицы – точке предстоящего эпохального сражения. Однако в последнюю минуту медведица резко свернула в сторону, вломившись в один из ресторанчиков, решив, очевидно, занять круговую оборону и принять бой за баррикадами. Ни минуты не раздумывая, Изольда бросилась за зверем.

– Их же убьют… – Александр растерянно посмотрел на Веронику. Та была спокойна. Даже слишком спокойна для свидетеля такой сцены. В ответ гимнастка только безразлично пожала плечами.

– Я сейчас, – крикнул Александр, бросаясь к выходу. – Вероника, я скоро вернусь, – пообещал он своей возлюбленной и скрылся в гостиничном коридоре.

– Прощай, герой, – с сарказмом тихо прошептала гимнастка и направилась к холодильнику за новой порцией сока. Действие обещало быть увлекательным и довольно продолжительным.

Глава 22

Когда вооруженная турецкими саблями Изольда услышала первые вопли, которые доносились с улиц ночного Лимассола, и бросилась за медведицей, она еще сама толком не знала, зачем ей это надо и почему она это делает. Хоть в руках у девушки и было грозное оружие, но для медведя эти клинки были не страшнее, чем для человека пластмассовые мечи. Хоть Изольда и не относилась к клану дрессировщиков, но принадлежала к цирковой фамилии, все детство и годы обучения провела в цирке, так что о мишках знала не понаслышке. Знала она, например, что даже на охоте убить медведя очень непросто. Знала она, например, что застрелить животное достаточно сложно – густая шерсть и слой подкожного жира не позволяли сразить зверя наповал, а обычно только ранили, приводя косолапого в ярость, от чего охотники сами часто становились жертвой. Ведь убежать от мишки, несмотря на его неуклюжесть, практически невозможно. Двигается он куда быстрее, чем человек, а если добавить то обстоятельство, что хозяин леса прекрасно лазает по деревьям, то скрыться в лесу от него просто нет никакой возможности. Догонит и полакомится нерадивым охотником.

Помнила Изольда и то, как однажды она спросила отца, мол, а как же раньше охотились на бурого гиганта с одной рогатиной? Вразумительного ответа она так и не получила, зато узнала, что если взрослую особь со всей силы шандарахнуть по черепушке, скажем, ломом, то лом погнется, а у медведя даже шишка не вскочит. Что уж тут говорить о хрупких стальных клинках? Ими можно было только поцарапать и разозлить животное. Так что охота в планы ассистентки иллюзиониста не входила.

Не собиралась девушка выступать и в роли храброй укротительницы. Ведь даже такое преданное человеку существо, как собака, и та не подпускает к себе никого, кроме хозяина, что же говорить о диком животном? Да еще пьяном и совершенно непредсказуемом!

И поскольку никакого способа остановить вырвавшегося на волю хищника у Изольды не было, она просто шла за Антоном Павловичем, понимая, что долго разгуливать по городским улицам медведице не дадут, и единственное, что сможет сделать девушка, это удержать войска от кардинальных мер. В том, что на поимку зверя прибудут войска, Изольда не сомневалась, поскольку с первых же своих шагов по темным улицам курорта московская гостья настроила против себя всех, кого только могла.

Вообще-то подвыпившая мохнатая россиянка вела себя достаточно дружелюбно. Ей просто не нравились некоторые вещи, которые ее раздражали. Ну, в самом деле, проходите вы, скажем, мимо припаркованного автомобиля, у которого ни с того ни с сего вдруг начинает дико завывать сигнализация. Нормальный человек от неожиданности отпрянет. Мишка тоже сначала шугался, а потом «разбирался» с этой железной консервной банкой по-своему: переворачивал машину вверх колесами, и если та не унималась, взбирался на нее и подпрыгивал до тех пор, пока лимузин не терял голос. Обычно хватало четырех-пяти подскоков.

И потом, что это у людей за привычка, раскладывать прямо на улице торты, конфеты, булочки в сиропе и сахарной пудре, печенье, консервированные персики и ананасы и загораживать это все какой-то прозрачной преградой? У мишки ведь нет понятия – витрина. Если лежат бесхозные деликатесы, то почему бы ими и не полакомиться? И потом, эти бесконечно орущие люди, которые не понимают, что у медведей тоже может болеть голова!

Так что Антон Павлович в общем-то особо и не хулиганил. Наоборот, как настоящий санитар леса и страж правопорядка, мишка просто пытался сделать так, чтобы на улицах ночного города соблюдались покой и тишина.

Поэтому, завидев завывающий полицейский кортеж, медведица решила, что со всеми сразу чудищами она не справится, и завернула в первый подходящий для укрытия дом.

В помещении этом Антону Павловичу сразу понравилось: играла тихая музыка, за столиками сидело несколько человек, которые при ее появлении не вскочили и не стали метаться и орать: «Майн гот! Русские идут!» Торты стояли прямо на столике, за который с побелевшим лицом присел приятного вида молодой человек в костюме, похожем на костюм ее хозяина-дрессировщика. Опять же, следом за Антоном Павловичем вошла знакомая циркачка, которая за доброту свою приглянулась медведице еще днем.

Не обращая никакого внимания на людей, животное направилось прямиком к сладостям и, урча от удовольствия, стала их пожирать.

– Спокойно, – по-английски обратилась Изольда к посетителям, – спокойно. Это медведица из русского цирка. Сейчас ее заберут, – заверила она клиентов, слыша, как полицейские машины остановились совсем рядом, захлопали дверцы и раздались гортанные крики стражей порядка. Развязка была близка, и не стоило лишний раз раздражать или беспокоить животное, которое с блаженством принялось лопать восточные сладости.

– Девушка, давайте подсаживайтесь к нам, – на чистом русском позвал Изольду один из отдыхающих. – А подруга ваша откуда? – поинтересовался мужчина, указывая на жующего топтыгина.

– Из Москвы, – машинально откликнулась Гальчевская.

– О, Сема, твоя землячка! Давай и ее зови, щас мы ей чего-нибудь закажем. Эй, гарсон! – рявкнул он, и медведица недовольно рыкнула на возмутителя умиротворенности.

– Тише, тише! – Изольда умоляюще сложила руки на груди. – Она не переносит крика, хоть и дрессированная. И потом, она не очень хорошо относится к незнакомым людям. Вы не делайте резких движений, – попросила ассистентка иллюзиониста, – я попробую ее уговорить.

– Молодец, баба, – донеслось от столика вместе с бульканьем наливаемой жидкости. – Медведя на скаку остановит, в горящую избу… так сказать. Понял, Сеня, какая жена тебе надо?

– Так где ж такую найдешь? – посетовал собеседник.

– Вот чудак-человек, прямо перед тобой стоит, а он… – Русские беззаботно вернулись к прерванной бутылке и разговорам.

И вроде бы уютная атмосфера спокойствия снова только-только стала воссоздаваться, как в ресторанчик с треском и криками «Сидеть! Стоять! Лежать!» вломился добрый десяток полицейских. Под прицел были взяты все – и подвыпившая компания русских туристов, и девушка с саблями, и, конечно, русский Винни-Пух.

Такое невежливое отношение хозяев к русским гостям средиземноморского острова медведице явно пришлось не по душе. Она отложила пироги в сторону и, предупреждающе зарычав, поднялась на задние лапы, опершись передними о столешницу одного из столиков. То ли невиданные раньше медвежьи клыки, то ли лезвия-когти так подействовали на полицейских, но они стали менее шумливы и дружно попятились к двери, сгрудившись в кучку, переводя стволы пистолетов с одного русского, на другого.

– Не надо стрелять. – Голос Изольды дрожал от волнения. – Это дрессированный медведь из русского цирка, который вчера приехал в Лимассол на гастроли, – увещевала ассистентка, – по приглашению вашего правительства, – зачем-то добавила она и осторожно, чтобы не нарушить шаткого равновесия между вооруженной до зубов полицией и зубами медведицы, стала перемещаться так, чтобы оказаться между враждующими.

– Я – член цирковой труппы, и если вы будете вести себя спокойно, то я постараюсь заставить животное вернуться в клетку. Она моя подруга, – продолжала уговаривать местных стражей Гальчевская, – я ее уговорю.

Гомонить полицейские прекратили, но оружие опускать не стали, хотя стрелять и не собирались. Во всяком случае – пока. Не дай бог, ранишь животное, так оно мало того, что в клочья порвет эту сумасшедшую белокурую фурию, а и сидящим за столом туристам тоже достанется, не говоря уже об обидчиках, которые вдесятером в одну дверь вряд ли смогут протиснуться. А добраться медведице до полицейских – два прыжка. Второй раз нажать на курок можно и не успеть.

– Антон Павлович, – проговорила Изольда, придав голосу какие только могла оттенки ласки, – хорошая моя девочка. – Ассистентка протянула в сторону столика русских туристов одну из сабель. – Нанизайте апельсин, – попросила она, и, как прошедшим днем, сунула фрукт медведице. Та приняла угощение и, брызнув во все стороны соком, с удовольствием его съела.

– А хочешь еще? – спросила ассистентка, но медведица решила, что уже оказала подруге полагающиеся ей знаки внимания, и полезла за барную стойку. На беду всех, обстановку, которая вроде бы только-только начала нормализовываться, испортил бармен, который с самого появления Антона Павловича и до сих пор скрывался за высоким барьером. Он с диким визгом западноевропейца выскочил из-за своего убежища и бросился в руки защитников-полицейских. Они снова на разные голоса запричитали свои идиотские команды, медведица зарычала уже не предупредительно, а по-боевому, Изольда подставила зверю спину, с бегающими по ней мурашками, и подняла руки вверх, призывая к спокойствию. Перекрикивать стаю этих дуболомов в форме и вносить в и без того накаленную обстановку еще больший хаос она не могла. Единственное, что могло сдержать назревающее кровопролитие – это поза распятого Христа.

Изольда обливалась потом, но мужественно стояла, прикрывая мохнатую подругу четвертым номером своей груди, затем поднесла одну руку к губам и прижала к ним палец, призывая к тишине. Мало-помалу стражи правопорядка стали вести себя тише, и Изольда смогла наконец осторожно повернуться к зверю. Медведицы нигде не было видно.

– Где она? – чуть повернув голову, шепотом спросила белокурая ассистентка у служителей закона, предполагая, что, пока она стояла лицом к полицейским, медведица успела задать стрекача.

– Наверное, за стойкой, – так же тихо отозвался старший, для убедительности покивав стволом револьвера на деревянный постамент.

Держа саблю с бананом (второго апельсина у русских туристов не оказалось) на вытянутой руке, Изольда стала медленно подходить к логову зверя. И хоть ассистентка иллюзиониста никогда не занималась дрессурой, каким-то шестым чувством она понимала, что вот сейчас и наступил момент истины. Мало ли что подумает лохматое чудовище, увидев над собой внезапно появившееся человеческое лицо – для начала просто махнет лапкой, а разбираться уж будет потом. Только Изольде такой взмах не сулил ничего хорошего…

Медленно, вся дрожа и обливаясь холодным потом, девушка стала перегибаться через стойку бара. В воздухе повисла напряженная тишина. Даже из динамиков перестала звучать музыка.

Медведица мирно спала. Судя по тому, что подле нее лежали две порожние бутылки из-под крепленого ликера ««Zivania», выпитое пришлось ей по вкусу, и пока люди устраивали между собой разборки и переговоры, косолапая залпом вылакала содержимое, окосела и провалилась в глубокий сон алкоголика.

– Спит… – тихим шепотом доложила обстановку ассистентка иллюзиониста, и в это время со страшным шумом грохнула входная дверь. В ресторан ворвался мужественный защитник белокурых, черноволосых и вообще всех красавиц, господин Оршанский собственной персоной.

Теряя остатки самообладания, Гальчевская стала медленно сползать по гладкому боку деревянной стойки. В мгновение ока Александр оказался рядом и подхватил бедную девушку на руки.

– Боже, наверное, я сейчас сойду с ума, – жалобно простонала Изольда и отключилась…

Глава 23

Александр бесцельно слонялся по больничному коридору, размышляя о знаках зодиака и гороскопе вообще. Видимо, что-то сегодня сложилось на небесах, как-то по-особенному выстроились планеты, коль он во второй раз за последние несколько часов оказывается у больничной постели приглянувшейся девушки. Сначала – Вероника, теперь вот – Изольда… Хотя сегодня не пятница и не тринадцатое…

Конечно, он мог и уйти, в этом случае, как говорится, его дело маленькое. Это не то, что было с воздушной гимнасткой. Полиция по инструкции вызвала местную «Скорую помощь», и девушку доставили в клинику. Мог он не поехать? Конечно же, мог. Но вот бросить девушку в бессознательном состоянии, в чужой стране, без родственников, без знакомых, без денег, в халате, в ночной сорочке и с саблей в руке – вот этого Оршанский сделать не мог. Еще одна из причин, по которой Александр увязался за врачами, это то обстоятельство, что он не точно знал – понимает ли Изольда хотя бы английскую речь. Понятно, что греческий был ей чужд. А найти в пять утра переводчика – дело довольно проблематичное, к тому же это не входит в компетенцию медиков. Да плюс за такую услугу бедной девушке выставят дополнительный счет. Уж что-что, а как лечат в странах оголтелого капитализма московский журналист знал не понаслышке.

И опять же, что немаловажно, можно было предстать перед очами юной красавицы в качестве героя-спасителя, хоть и запоздалого. Ведь последнее, что девушка видела при памяти, – это лицо Александра, близкого друга и заботливого мужчину… Кто-кто, а мужчины сжигать мосты не умеют и, как говорится, «на всякий пожарный», имеют минимум один запасной вариант.

– Сколько же можно возиться, – недовольно пробубнил Оршанский, дымя на крыльце сигаретой и поглядывая на часы, – ничего же серьезного не произошло. Ни откуда она не падала, медведица ее не тронула, что там эти костоправы воду мутят?

Наконец из-за матовой стеклянной двери показался доктор.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался он.

– Доброе утро, – не очень дружелюбно произнес Оршанский, намекая на компетентность медика.

– Это вы приехали с русской девушкой? – так же вежливо поинтересовался сотрудник госпиталя.

– Да.

– С девушкой все в порядке, – начал отчет доктор, – никаких травм и видимых повреждений у нее нет. Небольшой нервный стресс.

– Это я знаю, – нетерпеливо перебил Александр.

– Я сделал ей укол успокоительного, – не обращая внимания на эмоциональный всплеск журналиста, продолжал врач, – девушка будет спать до утра, а потом ее можно будет забрать. Извините за бестактный вопрос, но таковы правила: вы кем ей приходитесь?

– Брат, – не моргнув глазом соврал Оршанский, чтобы не вызывать лишних вопросов и не давать объяснений. – Родной, – добавил он.

– Очень хорошо. – Доктор явно приободрился. – Вы ведь читаете по-английски? – с западноевропейской тупостью поинтересовался на всякий случай доктор, хоть Александр битых пять минут свободно общался с ним на языке туманного Альбиона.

– Да. – Оршанский явно жалел врача, а вместе с ним и всю выдающуюся кипрскую медицину.

– Тогда ознакомьтесь. – Доктор протянул Александру бумагу.

– Что это?

– В левой графе, – начал разъяснения служитель госпиталя, – процедуры и анализы, которые потребовалось провести для установления состояния здоровья вашей сестры. А в правой – счет по каждой позиции и общий счет. Сюда, правда, еще не включено пребывание в нашей клинике. – Врач извинительно растянул губы в улыбке за неудобства. – Мы не знаем, до которого часа здесь будет находиться ваша сестра.

Александр долго и внимательно изучал документ, напрягая свои познания в медицинской терминологии, затем поднял глаза и исподлобья посмотрел на медицинского служку.

– Доктор, – начал он тоном крутого мафиози, приехавшего на очередную разборку, – я понимаю ваше рвение насчет анализов. Теперь скажите мне, а то я не очень понимаю, зачем вы делали моей сестре кардиограмму, энцефалограмму и вот это вот, – он провел ногтем под непонятной фразой, – кого вы еще за мой счет обследовали? Дочь местного губернатора на предмет беременности?

– Мы проводили только те обследования, которые обычно проводим для каждого поступившего пациента. – Голос доктора стал сух. Видимо, русский решил не раскошеливаться. – Необходимо было провести полное обследование состояния вашей сестры.

– Она что, попала в авиакатастрофу? – продолжал гнуть свою линию Оршанский. – Или ее переехал автомобиль? Девушка просто потеряла сознание. Будь у меня нашатырный спирт, я бы никогда не отдал родное существо в руки неграмотных эскулапов, – презрительно закончил он и сунул листок в нагрудный карман докторского халата. Мол, знай наших! Но просто так медика было не взять, воробей, видно, был стреляный.

– Если у вас нет необходимой суммы, чтобы оплатить лечение вашей родной сестры, – с нескрываемой издевкой произнес он, – то в законах нашей страны прописано, как урегулировать такие ситуации. У вашей сестры есть медицинская страховка?

«Ах ты, клоп вонючий, – выругался про себя Оршанский, – законы вашей страны… Полмикрорайона, а гонору, как у президента Межгалактического правительства». Однако ссориться он не стал, процедил сквозь зубы:

– Должна быть. Я посмотрю, – и вразвалочку вышел из больничного коридора – только что издевательски не сплюнул на пол.

На самом деле все было не так просто. Эти горе-докторишки, конечно, не преминули урвать свой кусок от туристического пирога и обвинить их в излишнем рвении было никак нельзя. Старались! Спасали жизнь! А вдруг гематома? Отмажутся по-любому. И из-за денег этих удавятся. Начнется такая канитель – мама дорогая! И что самое обидное, даже сэкономленных журналистских командировочных не хватит, чтобы оплатить искусственно раздутый счет, хотя это выглядело бы красиво и благородно, с добавлением лишних баллов в копилку симпатии. Но… не такие уж и богатеи российские журналисты. Может, конечно, с зубовным скрежетом сбросится и труппа, хотя это дело добровольное, и добровольцев может не оказаться.

Самое приемлемое решение – медицинская страховка, которую Изольда должна была получить при выезде за границу. Пусть тур-оператор платит, или кто там им визы открывал. Другой вопрос – есть ли эта страховка? Может, они по линии Минкульта пошли или по обмену, тогда все будет гораздо сложнее…

Как бы то ни было, надо встретиться с иллюзионистом. Возможно, он прояснит картину.

Оршанский, поймав раннее такси, уселся на непривычное левое место (движение на Кипре, почему-то, как в Англии левостороннее) и тронулся в сторону раскинувшегося под уже совсем светлым небом цирку шапито.

Расплатившись с водителем, Александр направился к знакомому вагончику, за которым он наблюдал в первую же ночь своего приезда на остров. Несмотря на ранний час, Вольдемара Жозеффи он нашел почти сразу. Тот стоял возле невысоких металлических ступенек своего трейлера и дышал так, словно он только что в одиночку разгрузил железнодорожный вагон с арбузами. Иллюзионист, хоть и видел Оршанского всего пару раз, сразу узнал его, жестом попросил подождать минутку, чтобы отдышаться.

– Доброе утро, – поздоровался факир, когда его дыхание пришло в норму. – Извините, что так вас встретил. Я по утрам бегаю километра по три-четыре, – объяснил он свое состояние, – так что вы меня застали в не совсем удачное время. Чем могу быть полезен? – перешел он к сути разговора.

– Я живу с Игорем Вениаминовичем Хруцким, – начал Александр чуть издалека, чтобы избежать ненужных расспросов о своей персоне и принадлежности к цирковой братии. – Сегодня ночью из клетки сбежала медведица. Вы знаете об этом?

– Конечно. Очень печальный случай, – озабоченно отозвался Вольдемар, – и очень жаль, что он произошел именно в нашем цирке. Но, как говорится, и незаряженное ружье раз в год стреляет, – неопределенно пожал плечами иллюзионист, не понимая пока, кто, собственно, этот молодой человек и что ему надо? Время «сексотов» оно, конечно, прошло, но кто его знает…

– Дело в том, – затараторил журналист, – что я как раз оказался в том ресторане, в который забралась медведица, а следом за ней – и Изольда.

– Что с ней? – непритворно обеспокоился Вольдемар. – Я имею в виду свою ассистентку, – пояснил он, зная, что четвероногое чудище, усыпленное для верности слоновьей дозой снотворного, сейчас мирно посапывает в своей клетке.

– С ней все в порядке, – поспешил успокоить фокусника Оршанский, – у нее небольшой нервный стресс. Она в больнице, ей сделали укол успокоительного, и она сейчас тоже спит. Но дело не в этом…

– А в чем?

– Понимаете, там местные эскулапы, кроме обычных для такого случая анализов, для верности провели кучу ненужных биометрических исследований, – объяснил Александр суть дела, – и за все это выставили астрономический счет, который будет неподъемным не только для нее, а боюсь, что и для всей труппы.

– Дела… – Вольдемар озабоченно потер подбородок. – Час от часу не легче…

– Ситуация не самая хорошая, – согласился с выводами собеседника журналист, – но ее можно разрешить довольно просто: скажите мне, есть ли у Изольды медицинская страховка?

– Страховка? – переспросил факир.

– Медицинская.

– Наверное, есть. – Он неопределенно покачал головой. – Я сейчас посмотрю.

– Я помогу. – Не дожидаясь приглашения, Оршанский решительно двинулся вслед за Жозеффи, но неожиданно был решительно остановлен.

– Извините, я – иллюзионист. Здесь, – он кивнул на закрытую дверь трейлера, – находится мой реквизит. Многие приспособления – это мое изобретение, и я не хотел бы, чтобы это видел посторонний человек.

– Да что вы, в самом деле… – попытался возмутиться Александр, но Вольдемар был неумолим.

– Вы сюда не войдете, – решительно сказал он и встал в дверях, уперев руки в бока. – Это то же самое, что раскрыть пусть даже зрителю секрет карточного фокуса. И потом – это мой хлеб.

– А-а-а-а! – раздался за спиной Оршанского грозный рык дрессировщика. – На ловца и зверь бежит!

Александр обернулся и в недоумении уставился на укротителя.

– Ну-ка, Володька, – обратился тот к своему товарищу, – хватай этого проходимца за шкирку!

– А в чем дело? – поинтересовался Вольдемар, оценив взглядом крепкую фигуру разведчика. – Он кто?

– Это тот самый мужик, которого я еще в первый вечер заприметил в «Русском ресторане», – злобно сверкнув глазами, ответил Заметалин, – потом, скорей всего, этот тип проследил, где мы живем, и в первую же ночь я застукал его, когда он ошивался возле клетки с медведицей. Что, не получилось сразу напакостить? – Он глядел на Оршанского, как на своего непослушного питомца. – Спугнул я тебя?

– О чем вы говорите? – Александр как мог постарался выглядеть удивленным.

– Из-за тебя меня три часа в полиции мурыжили, – прорычал дрессировщик. – Прямо из постели вытащили… Володька, быстро звони в полицию! Номер сто девятнадцать…

– Если вы хотите иметь дело с полицией – извольте, – холодно откликнулся на угрозу Оршанский, лихорадочно соображая, какие это может иметь для него последствия. И пришел к выводу, что – никаких. Документы у него в полном порядке – паспорт, удостоверение и прочее. Никакого компромата при себе нет, так что можно и с полицией пообщаться. Как журналисту, разумеется…

Глава 24

Изольда открыла глаза и сладко потянулась. Солнце уже давно встало, но его лучи пробивались не через узкое окошко трейлера, а сквозь огромное окно. К тому же в помещении было на удивление прохладно, в отличие от их не успевающего за ночь остыть жилища.

«Где это я?» – не сразу сообразила девушка и рывком села. При этом от ее запястья с неприятным чмоканием оторвалась и повисла на веревочке какая-то металлическая штучка. Девушка осмотрелась. Висящий предмет был прикреплен к какому-то непонятному прибору, который тут же запищал и начал вырисовывать на экране прямую линию.

«Больница, что ли? – подумала Изольда, внимательно разглядывая скромное, но довольно уютное убранство помещения, в котором явно доминировал белый цвет. – Похоже на то, – продолжала рассуждать про себя ассистентка иллюзиониста. – Вот только возникает вопрос: как я оказалась в больнице?»

Додумать и вспомнить всю последовательность предшествующих событий она не успела. Взбудораженные показаниями прибора, который сообщал, что мирно спящая пациентка только что благополучно скончалась, в палату ворвалась дежурная медсестра. Она верещала что-то на совершенно непонятном Изольде языке и осторожно подходила, глядя на Гальчевскую, как на ожившего зомби.

– Что вам надо? – Ассистентка вежливо перешла на язык международного общения, но понята не была. Медсестра вцепилась в девушку и стала насильно укладывать ее обратно.

– Да иди ты в жопу! – перешла на родной язык международного посылания Изольда и с силой отпихнула причитающую женщину от себя. Видимо, великий и могучий возымел нужное действие. Изольду оставили в покое, и та воспользовалась краткой паузой.

– Где я? – по-русски спросила Гальчевская, но, очевидно, из этого языка медсестра знала только некоторые посылательные функции. Ассистентка снова перешла на английский и повторила.

– Где я?

– Вы – в больнице, – в дверном проеме палаты появился слегка запыхавшийся врач, вызванный для экстренной реанимации трупа. Завидев пациентку живой, здоровой и во всех смыслах в хорошей физической форме, он облегченно вздохнул и с обаятельной улыбкой поинтересовался: – Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – ответила Изольда, пошевелив для пущей убедительности руками и ногами. – А как я оказалась в больнице? – в свою очередь поинтересовалась она. – Меня Саша привез? – Из памяти всплыла последняя картинка: склонившееся над ней лицо Оршанского.

– Да, вас привез мужчина, – подтвердил доктор, – ваш родной брат.

– Брат? – переспросила ассистентка, у которой такого родственника отродясь не было.

– Во всяком случае, так он назвался, – насторожился доктор, но, прошедшая российско-советскую школу тотального обмана и подозрений, девушка быстро сориентировалась.

– А где же он сейчас? – спокойным и уверенным тоном произнесла она, успокаивая доктора. – Ждет внизу?

– Нет, – качнул головой доктор, – он взял предварительный счет за ваше пребывание здесь и, очевидно, пошел в банк оплачивать.

Изольда согласно кивнула головой, мол, да, так оно и есть, конечно же, ее родной брат сейчас в банке. А где же ему еще быть?

– Доктор, я чувствую себя прекрасно, – с улыбкой заявила ассистентка, понимая, что «брат» и «банк» могут ей принести большие неприятности. – К тому же у меня через два часа выступление – я артистка российского цирка, который приехал в Лимассол на гастроли, и хотела бы покинуть ваше учреждение как можно скорее. Кстати, вы уже связывались с администрацией нашего шапито? – невзначай поинтересовалась она, придавая своим словам государственную весомость.

– Пока нет, – доктор был сама любезность, – у нас не было возможности. Но за переводчиком уже послали и при первой же возможности мы установим контакт. – Он снова предупредительно улыбнулся.

– Спасибо, – одарила врача ответной улыбкой Изольда и направилась к выходу. Но не тут-то было! Эскулап хоть и вежливо, но довольно решительно закрыл перед россиянкой дверь, отдал гортанную команду дежурной медсестре, и та, как заправский надсмотрщик, загородила собой проход.

– Вам ни в коем случае нельзя сейчас покидать наш госпиталь! – Нагоняя на пациентку страху, врач округлил глаза.

– Почему?

– У вас был сильнейший нервный стресс…

– Это я помню. – Изольда безразлично махнула рукой.

– …последствия которого могут быть самыми непредсказуемыми, – продолжал эскулап, не обращая внимания на сопротивление ассистентки иллюзиониста, – ваша нервная система дала сбой, расшатана, и я не могу поручиться за ваше здоровье, пока вы не пройдете необходимый курс полного восстановления и реабилитации, – закончил медик, мягко взяв Изольду за плечо и увлекая к кровати. С другой стороны девушку подхватила надсмотрщица-медсестра. Осторожно двигаясь с девушкой к ее месту, доктор перечислял весь перечень процедур, которые ей необходимо пройти для полного выздоровления.

– Доктор, – примирительно согласилась Изольда, понимая, что здесь что-то не так, и добровольно она эту белостенную тюрьму не покинет, – я хочу есть. Можно ли мне где-нибудь позавтракать?

– Конечно, – улыбнулся сговорчивости строптивой русской красавицы хранитель клятвы Гиппократа, – сделайте заказ сестре, и через двадцать минут вам доставят завтрак прямо в номер.

– По-моему, – усомнилась Гальчевская, – она не понимает английского языка.

– Пусть вас это не беспокоит. – Они наконец добрались до ложа циркачки. – Вы просто напишите. Листки и ручка лежат возле телевизора. Она просто передаст ваш заказ в отдел питания, а чуть позже доставит еду.

– Спасибо. – Изольда устало откинулась на подушку и прикрыла глаза, всем видом давая понять, что была бы не против остаться одна и немного отдохнуть. Доктор предусмотрительно положил письменные принадлежности рядом с девушкой, и оба медика тихо вышли, осторожно прикрыв за собой дверь.

«Вот, блин, не было печали, – с досадой подумала Изольда, едва доктора-вредители покинули больничную палату. – Откуда они свалились на мою голову? Неужели я была так плоха, что Саша решился упечь меня в эту стерильную камеру для высасывания денег? Он что, не догадывался, что здесь может твориться? И почему он представился братом?»

Впрочем, как раз это Гальчевская могла объяснить без лишнего напряжения мозговых извилин. И еще ей стало совершенно понятно, что Оршанский умчался, может быть, платить, если счет оказался ему по карману, может быть, обратился за помощью к Вольдемару или цирковому руководству, но так или иначе из этой благоустроенной мышеловки ее не выпустят до тех пор, пока все выставленные госпиталем финансовые претензии не будут погашены. И с каждой минутой ее пребывания здесь эта сумма будет только возрастать. Поговорку про бесплатный сыр она знала хорошо…

Изольда еще раз внимательнейшим образом осмотрела палату и убедилась, что камер наблюдения, слава богу, предусмотрительные киприоты пока еще установить не догадались. Идиоты! Очевидно, они еще не имели дела с артистами русского цирка!

Девушка вскочила с постели и выглянула в окно. Так и есть! Зачем наблюдать за пациентом, который лежит на втором этаже? Он же не захочет свернуть себе шею! А в коридоре наверняка сидит бдительная дежурная.

Изольда насмешливо вздохнула, закатала до колен брючины больничной пижамы и, убедившись, что во дворе больницы никого нет, смело ступила на подоконник.

Фрагменты античной мозаики, которая по всему фасаду украшала здание госпиталя, как нельзя кстати подходили для альпинистской разминки, а для циркачки были все равно что выложенные вниз ступеньки. И всего через десяток секунд Изольда Гальчевская спрыгнула на прогретую южным солнцем землю острова. Свидетелей ее побега не было, и девушка, легко перемахнув через невысокую декоративную ограду, быстрым шагом стала удаляться от госпиталя.

Единственное, что могло вызвать у окружающих подозрение, – это больничная одежда. Но в беглянке проснулись недюжинные дизайнерские способности. Ассистентка максимально высоко закатала брюки, придав им некоторое подобие шорт, сняла куртку, приспособила ее спереди, завязав рукава на спине, соорудив что-то наподобие фартука для груди, и в таком виде двинулась в город. К тому же гуляющая публика была одета столь разномастно, что модный и не совсем обычный прикид девушки вызывал у некоторых женщин приступ злобной ярости, и они бросались в ближайший бутик, чтобы пополнить эксклюзивной новинкой свой гардероб.

Испытывая некоторые затруднения от припекающей ноги булыжной мостовой, Изольда тем не менее без приключений добралась до родного цирка, с удивлением обнаружив, что вместо положенной по времени репетиции, почти вся труппа собралась в хозяйственной зоне шапито. Более того, там же стояли две полицейские машины.

Предчувствуя неладное, ассистентка иллюзиониста осторожно двинулась вперед, не желая привлекать к себе внимание полицейских. Оперативность медузообразных медицинских работников ее неприятно поразила, равно как и быстрая реакция полицейских. А в том, что служители законы прибыли на ее поиски, девушка не сомневалась. Фотографии Гальчевской у стражей правопорядка наверняка не было, поэтому и собрали всю труппу в одном месте. Видимо, с полицией для опознания приехал тот самый мерзкий доктор. И если ассистентку иллюзиониста не обнаружат среди цирковых, будут обыскивать все шапито. Просто так с деньгами местные медики не расстаются, и Изольда в одночасье превратилась из пациентки клиники в преступницу…

«Черта с два вы меня найдете», – зло подумала ассистентка, которой очень не хотелось, чтобы ее, слабую и беззащитную девушку, на глазах всей труппы, как последнего убийцу, волокли в полицейский участок. Дудки! Теперь ей нужно было только добраться до своего трейлера незамеченной и, как это она не однажды делала на манеже, раствориться в одном из ящиков иллюзиониста, стать для полицейских на время обыска человеком-невидимкой…

Глава 25

Возле клетки со все еще спящей медведицей собралась добрая половина цирковой труппы. Еще бы! Каждому хотелось поприсутствовать на следственном эксперименте, да еще в исполнении местных шарообразных полицейских. Стражи порядка, больше походящие на колобков, держали строй, окружив своими необъятными телами небольшую площадку, внутри которой находились все главные действующие лица: московский журналист Александр Оршанский, лимассольский следователь, женщина-переводчик и двое коллег-циркачей – иллюзионист Вольдемар Жозеффи и дрессировщик Константин Заметалин. Одновременно для допроса в госпиталь была послана другая группа представителей закона, с целью опросить ассистентку господина Жозеффи, как только та придет в себя.

– Так вы утверждаете, господин Заметалин, – бесстрастным голосом гундосил следователь, – что прошлой ночью видели этого человека у клетки вашей медведицы?

– Не просто видел, а и погнался за ним, – уточнил дрессировщик, – но, к сожалению, не догнал, а то бы…

Александр только криво усмехнулся бахвальству циркача.

– Это он, он открыл клетку! – немедленно отреагировал укротитель, играя желваками на скулах.

– Как вы можете объяснить это свое ночное присутствие? – Следователь перевел взгляд на Александра.

Тот беспечно пожал плечами.

– Я живу вон в том фургоне, – он указал пальцем на жилище своего друга-клоуна, – и просто шел домой. Тут выскакивает какой-то пьяный мужчина и несется на меня. – Журналист был само ангельское смирение. – Естественно, я, чтобы не вызывать никому не нужной потасовки, не стал ввязываться в драку, а просто перепрыгнул через ограждение и пошел домой другой дорогой.

– Врет он! – заорал Заметалин.

– Вы были вчера пьяны? – деловито перебил его следователь.

– Ну, – замялся дрессировщик, – мы вчера посидели в ресторане, выпили по бокалу вина, отметили свой приезд, но пьяным я не был.

Оршанский саркастически усмехнулся и пожал плечами, всем своим видом говоря, мол, вот видите, так кто из нас прав?

– В котором часу вы видели подозреваемого возле клетки с медведицей? – в очередной раз поинтересовался у дрессировщика блюститель закона.

– Да почем я знаю?! – взорвался тот. – Я что, стометровку сдавал, чтобы бежать и смотреть на часы?

– Я тоже не могу припомнить, – Александр предвосхитил тот же вопрос в свою сторону. И, чтобы не терять времени, понимая всю глубину познаний местной полиции в оперативно-розыскной работе, ненавязчиво продвинул следствие часа на три вперед, – но было уже что-то довольно поздно. Я так понимаю, гражданин следователь, что вас должно интересовать, кто и где находился между часом и тремя часами ночи?

Представитель закона глубоко задумался и после трехминутного мозгового штурма поднял голову и спросил:

– Господин Оршанский, а где вы находились этой ночью между приблизительно часом и тремя часами ночи?

Цирковое окружение грохнуло от хохота, и некоторые побежали звать отсутствующих товарищей. Такое представление нечасто приходится видеть, и пропустить его было бы непростительной ошибкой.

– С двадцати трех ноль-ноль, – журналист начал издалека свои объяснения, – и до примерно часа тридцати я работал на подстраховке номера воздушной гимнастки Вероники Гогоберидзе, которая выступает в отеле на ночных дискотеках. Это вам может подтвердить не только она, но и многие из постояльцев отеля, которые в ту ночь присутствовали в зале. Можно водички? – по-английски обратился к следователю Оршанский и, смочив губы, продолжал, опуская некоторые подробности. – После выступления я спустился в бар напротив, где встретил своего друга, у которого живу, клоуна Игоря Вениаминовича Хруцкого, с которым мы и просидели почти до четырех часов утра.

– Совершенно верно, – поддакнул из толпы старый клоун.

– Кроме него, это может подтвердить гарсон, который нас обслуживал, – спокойно закончил Оршанский и снова приложился к бутылке кока-колы.

– Господин Заметалин, – согласно протоколу допроса, следователь обратился к дрессировщику, – а где вы находились этой ночью между приблизительно часом и тремя часами ночи?

От неожиданности и нелепости таких подозрений у дрессировщика аж рот открылся. Он растерянно захлопал глазами и, не сдерживая бурливших эмоций, прорычал:

– Да вы что тут все, белены объелись? Переведи, что твой следователь – Дормидонт недоделанный, – пояснил он переводчице, видя ее затруднения с «объеданием белены». Однако «Дормидонт» тоже не вызвал у женщины большого энтузиазма, и укротитель продолжал сотрясать воздух только для русскоговорящей части публики. – В чью идиотскую башку могла прийти мысль, что я сам, вот этими вот руками, – он протянул вперед короткие мохнатые щупальца, – устроил себе такую подляну? И пусть хоть кто-нибудь мне скажет – зачем мне это делать?

– Господин Заметалин, – донесся до него ровный голос, – вы не ответили, где вы находились этой ночью между приблизительно часом и тремя часами ночи?

Окружавшая их толпа цирковых захохотала так, что сконфузился даже невозмутимый следователь. Он осмотрел свой гардероб, потом поочередно глянул на Оршанского, Жозеффи и Заметалина. Последний злобно сплюнул и вплотную подошел к сыщику.

– Знаешь что, – проговорил он, пытаясь сдерживаться, – меня только что мурыжил три часа лопух вроде тебя. Переводи, переводи, – приказал он опешившей женщине-переводчику, впервые столкнувшейся с таким поведением преступников, – и если у тебя есть желание, сходи в ваше отделение, или как там оно по-вашему называется, и почитай протокол допроса. Захочешь побеседовать – вызывай повесткой. – И, не дожидаясь окончания перевода, он повернулся к следователю спиной, показывая, что разговор закончен, и намереваясь уйти.

Артисты, лишенные удовольствия созерцать главных персонажей этой буффонады, тоже сразу как-то потеряли к происходящему всякий интерес и стали потихоньку расходиться. Однако до конца представления было еще довольно далеко.

– Извините, – в наступившей небольшой паузе голос воздушной гимнастки прозвучал неестественно громко. Все обернулись. Улыбающаяся девушка стояла чуть в сторонке, картинно опираясь на палочку и ехидно поглядывая сквозь поредевшую толпу то на дрессировщика, то на иллюзиониста, – может быть, я не вовремя, но мне кажется, что у вас случились какие-то неприятности? – Она доброжелательно раскланялась со знакомыми еще по выступлениям на родине артистами и, дождавшись перевода, добавила: – Может быть, я смогу вам чем-то помочь? – Девушка так недвусмысленно сделала ударение на местоимении «я» и так выразительно посмотрела на Вольдемара Жозеффи и Заметалина, что даже не имевший понятия об их прежних отношениях Александр понял, что сейчас состоится акт долгожданной мести…

– Извините, – следователь вежливо склонил голову перед вызывающей красотой девушки, – но я должен задать вам один вопрос…

– …а где вы находились этой ночью между приблизительно часом и тремя часами ночи… – раздался из толпы цирковых насмешливый голос Игоря Вениаминовича, и новая волна хохота накрыла небольшой пятачок возле клетки все еще беззаботно дремлющей и ничего не подозревающей медведицы…

Глава 26

Пользуясь тем, что почти вся труппа собралась в одном месте и на территории передвижного цирка шапито не было ни души, Изольда, ежесекундно озираясь и, словно вор, перебегая от одного укрытия к другому, сумела добраться до своего трейлера не замеченной никем. Она чуть не расплакалась, глядя на свои костюмы для выступлений и проклиная судьбу, которая в одночасье превратила ее из добропорядочного гражданина и артиста российского цирка в международную преступницу. А ведь она не сделала ничего предосудительного!

Однако, как говорится, слезами делу не поможешь, и девушка, не дав разгуляться эмоциям, постаралась взять себя в руки. Думать надо было быстро и четко. Во-первых, надо избавиться от больничной пижамы. И это оказалось самым трудным. В трейлере больничную одежду нельзя было оставлять ни под каким предлогом. Уж что-что, а жилище иллюзиониста, в котором жила и его помощница, полиция будет обыскивать со всей тщательностью. Выбираться на улицу, чтобы сунуть пижаму в какой-нибудь ящик для мусора или еще в какое-нибудь подходящее для этих целей место, было опасно: ползать по территории шапито в поисках укромного места, означало большую долю вероятности быть кем-нибудь замеченной. К тому же не было никакой гарантии, что это вещественное доказательство не найдут и в мусорном баке. Что же делать?

Обнаженная Изольда растерянно стояла посреди каморки, лихорадочно соображая, как избавиться от улики. И, надо отдать девушке должное, мозг ее быстро перестроился и сейчас работал, как у профессионального уголовника. Ассистентка не придумала ничего лучшего, как снова облачиться в ненавистную полосатую пижаму, отдаленно напоминающую тюремную робу, только в более ярком и красочном исполнении. Во всяком случае, у полиции будет меньше шансов на успех.

Во-вторых, залезть в ящик иллюзиониста еще не значит стать человеком-невидимкой. Будучи ассистенткой Вольдемара Жозеффи, Изольда, как никто другой, знала, что сам по себе ящик не представляет ничего необычного. Все дело в технике, которую демонстрировал иллюзионист. И если девушка заберется в ящик, не предупредив своего партнера о том, что надо ее скрыть, то стражи правопорядка обнаружат Изольду едва только откроют черную дверцу. Вот только как предупредить Вольдемара, чтобы, кроме него, никто больше не догадался о ее присутствии? Можно было написать коротенькую записку, но девушка точно не знала, есть ли у полицейских для общения с русской труппой переводчик или они там общаются на английском? Во всяком случае, так рисковать не имело смысла. К тому же листок с текстом надо было оставить на видном месте, а это сразу же привлекло бы внимание блюстителей закона, и даже если они не прочли бы послание сразу, то наверняка прихватили бы подозрительный документ с собой для детальной расшифровки.

Изольда осторожно выглянула в окошко. На ее счастье, толпа пока и не собиралась расходиться. Время у ассистентки еще было, хотя и не много.

Может быть, нарисовать? Но, в общем-то, хрен редьки не слаще: что записка, что рисунок, и то и другое наверняка привлекут повышенный интерес следователей. Рисунок даже в большей степени. И вообще оставлять послание в самом трейлере, которому будет уделено повышенное внимание, дело весьма рискованное. Надо предупредить Вольдемара еще до того, как он появится в помещении.

Изольда осторожно выглянула в окно. У клетки с медведицей все оставалось по-прежнему. Тогда девушка решилась приоткрыть дверь и осторожно осмотрела ближайшие окрестности. Есть! Совсем недалеко от трейлера стояла большая клетка-голубятня, затянутая тонкой металлической сеткой. Дядя Ваня, дрессировщик птиц, не любил держать пернатых у себя, в небольших клетушках, и сооружал голубятни везде, где только это было возможно. Зимой в Сибири, понятно, этого он не делал, а вот на Кипре, прокаленном жарким южным солнцем, – в первую очередь.

Ассистентка еще раз выглянула в окошко, убедилась, что дядя Ваня стоит среди артистов труппы, и бросилась к столу. Написав короткое и вразумительное послание, девушка, предварительно осмотрев подходы, незаметно выскользнула из фургончика, осторожно вошла в запертую всего лишь на засов клетку, крепко примотала ниткой послание, так же незаметно вернулась в трейлер и только после этого отпустила птицу на волю. Конечно, дядя Ваня не одобрит такого ее поступка, но что было делать в сложившейся ситуации? И потом, голуби – не тигры и не медведи, если птицу возьмет в руки посторонний или, скажем, покормит ее, то от этого слушаться хозяина она не перестанет, а тем паче – бросаться на него.

Голубь немного покружился в ярком небе, размял крылья и, разглядев в толпе своего покровителя, спланировал на его плечо. Сердце у Изольды бешено заколотилось, но переживала девушка зря. Никого, кроме дяди Ваня, появление птицы не удивило и не вызвало подозрений. Публика наблюдала за полицейским шоу. Ассистентка иллюзиониста видела, как дядя Ваня снял сбежавшую птицу с плеча, как обнаружил и, слава богу, незаметно для окружающих прочитал послание девушки, как поднял голову, посмотрел на фургон иллюзиониста и, хотя и не мог видеть притаившуюся там Изольду, тем не менее подал ей неприметный для остальных знак – понял, прикрою.

Девушка с облегчением вздохнула и села на стул. Сердце бешено колотилось. Так оно не барабанило, даже когда на арене она исполняла довольно рискованные номера. Может быть, местные доктора правы и у нее действительно расшатались нервишки? Однако в руки эскулапов-аборигенов Изольда отдаваться не собиралась. Только родным, российским.

Немного успокоившись, девушка в последний раз осмотрела помещение и, убедившись, что после себя она не оставила никаких следов, открыла дверцу и скрылась в черном провале чудо-ящика. По ее глубокому убеждению, ждать обыска оставалось недолго, а заглянуть сюда полиция могла в любое время. Может быть, шмон уже идет, а артистов труппы просто не отпускают и держат в одном месте, чтобы не мешали. Сидеть в ящике и ждать было невыносимо трудно, но ничего другого запуганной ассистентке иллюзиониста не оставалось…

Глава 27

К великому удивлению собравшихся, при появлении Вероники Гогоберидзе следователь не повторил свою ставшую уже притчей во языцех фразу о месте нахождения этой ночью с часу до трех. К тому же реплику Игоря Вениаминовича переводчица тоже почему-то проигнорировала. При виде сногсшибательной черноволосой красавицы, одетой в полупрозрачное легкое платье, следователь глупо разулыбался и спросил, словно уличный приставала-дегенерат:

– Простите, девушка, а как вас зовут?

Над ухом дознавателя зычно затараторила переводчица, которой до Вероникиных прелестей не было никакого дела, и страж закона вернулся с небес на землю.

– Вы, извините, кто такая? – уже деловым тоном поинтересовался он. – Вы из этой труппы? Вы можете помочь следствию?

– Не все сразу, – улыбнулась гимнастка, выступая вперед и сильно припадая на покалеченную ногу. – Давайте я буду отвечать на ваши вопросы по порядку, – предложила она. – Итак: мое имя – Вероника Тимуровна Гогоберидзе, уроженка города Москвы, мать – русская, отец – грузин. Дату рождения вам называть? – Девушка кокетливо опустила миндальные очи долу.

– Нет… Зачем? – немного растерялся сыщик.

– Еще два года назад со многими артистами, которые присутствуют здесь, – она сделала плавный жест, указав раскрытой ладонью на ошарашенных дрессировщика и иллюзиониста, – я имела честь выступать в одной труппе, очень хорошо их знаю и, думаю, смогу помочь вам в расследовании этого дела.

– О каком деле вы говорите? – профессионально насторожился страж местного правопорядка. – Что вам известно?

– Честно говоря, только то, что уже известно всему городу. – Вероника картинно пожала плечами. – Я ведь не туристка и не отдыхающая. Я уже говорила, что живу здесь два года и за это время успела обзавестись в том числе и друзьями. Они-то и сообщили мне о том, что ночью из цирка сбежала медведица и устроила в городе настоящий погром. А поскольку в Лимассоле сейчас гастролирует только один цирк – русский, – вот я и решила помочь своим старым друзьям. – Она снова глянула на Заметалина и Жозеффи, и от этого взгляда им совсем не стало спокойнее. – Такое уж у нас, артистов цирка, негласное правило, – девушка мстительно смотрела на бывших приятелей, – если товарищ попадает в беду, то надо всегда прийти ему на помощь.

В отличие от артистов труппы, которые стояли поодаль и могли любоваться на мадам Гогоберидзе только со спины, Оршанский находился в непосредственной близости от дрессировщика и иллюзиониста и мог воочию наблюдать безмолвную пикировку между мужчинами и их недавней коллегой по цеху. Еще с самой первой встречи этой троицы, тогда, в «Русском ресторане», журналист догадался, что между этими людьми существует личная неприязнь. Причем не на интуитивном уровне, когда человеку просто кто-то не нравится – и все, а на куда как более высоком, личностном уровне. Мотивировки тогда Оршанского не интересовали. Тогда его вообще мало что интересовало, кроме Изольды и Вероники, но вот сейчас эта, как показалось Александру, долгая борьба подходила к завершающей фазе.

Он с удивлением, каким-то благоговейным трепетом и с нескрываемым удовольствием смотрел, как черноволосая красавица медленно сжимает кольца, словно удав на теле попавшего в его смертельные объятия животного.

– Помогите мне, пожалуйста. – Вероника протянула тонкую руку, и следователь, словно зачарованный, повел девушку туда, куда по всем законам и правилам криминалистики не имел никакого права допускать посторонних. Тем не менее он сам подвел хромающую гимнастку к месту преступления – клетке Антона Павловича. И, казалось, захоти сейчас Вероника отправить следователя к зверю в клетку, тот бы безропотно повиновался и вошел.

Оршанский завороженно смотрел на этот сеанс влюбленного гипноза, на это новое шоу, к которому цирковые, знавшие Веронику, скорее всего привыкли, а для Александра это было неповторимое представление. Он впервые за последние два дня взглянул на себя со стороны. Неужели же он, Александр Оршанский, известный московский ловелас и сердцеед, свободолюбивый и гордый холостяк мог позволить кому-то опустить свое мужское достоинство до уровня ниже плинтуса?

Он смотрел на парализованного следователя, а видел себя, вспоминал свой лепет в гримуборной этой черноволосой бестии, вспоминал, как еще совсем недавно, как побитый пес, стоял под ее дверью и тявкал что-то невразумительное. Какой же он был идиот! Как же можно так поддаваться женским чарам? И почему, интересно, Вероника совсем не смотрит в его сторону?! И даже не поздоровалась, черт бы ее побрал!

Гимнастка меж тем, чтобы избавиться от лишних ушей среди бывших коллег и надоедливого перевода, перешла на английский и стала деловито постукивать своей тростью сначала по замку.

– Странное дело, замок вполне надежный, – потом по прутьям, – и решетка в полном порядке – не проржавела и не источилась, – и, наконец, дошла до толстого деревянного пола-поддона, – и внизу все выглядит довольно убедительно и мощно…

Однако стук ее металлической палочки отдался в дереве поддона не плотным гулом, а скрытой досками пустотой.

– Хотя… – Она снова постучала тросточкой по доскам и, выразительно глядя на следователя, спросила: – Вам не кажется странным этот звук?

Следователь по-прежнему был невменяем, гимнастка сунула ему в руки свою тросточку, тем самым вызволив блюстителя закона из состояния прострации.

– Вот, попробуйте сами…

Страж порядка некоторое время непонимающе смотрел на металлический предмет в своей руке, затем, видимо, память догнала отключенный на некоторое время от реальности мозг, и полицейский повторил действия Вероники. Доски ответили тем же пустым гулом.

Вероника взяла из его рук трость, сделав свое дело, повернулась к законнику спиной и захромала к Александру, окончательно вернув следователя к реальности. Профессиональные рефлексы следопыта тут же дали о себе знать.

– Это тайник! Под этой клеткой – второе дно. – Он коротко приказал полицейским немедленно обследовать скрытую за досками пустоту.

– Судя по тому, что вы живы, девушку вам все-таки удалось спасти. Браво, мой рыцарь. – Вероника, внимательно наблюдая, как полицейские, боязливо косясь на спящего зверя, начали осторожно обследовать дно клетки, наигранно-любезно чмокнула Оршанского в щеку.

– Какую девушку? – увлеченный работой стражей правопорядка, Александр не сразу понял, о чем идет речь. – А-а-а-а, об этой несчастной, которая так опрометчиво бросилась за медведицей в бар?

– О ней, – коротко кивнула гимнастка.

– Да, в общем-то, я не за девушкой бросился, а за медведицей, – снова стал в позу жалкой собачонки Оршанский. Он клял себя, но поделать ничего не мог. – Надо было остановить полицию, пока Антона Павловича не пристрелили.

– А девушка? – строго держала линию гимнастка.

– Девушка? – снова с глупой улыбкой переспросил Александр. – Когда я прибежал, девушка уже лежала без сознания.

– И почему же ты, мой рыцарь без страха и упрека, не вернулся ко мне? – недоверчиво прищурилась Вероника. – Я ждала.

– Видишь ли, – не ко времени засуетился журналист, – эта девушка, как и я, оказалась русской.

– Это она тебе сказала?

– Нет, полицейские. Девушка же была без сознания. Слушай, – Оршанский наконец заставил себя разозлиться, – перестань меня ловить на глупых мелочах! Полиция вызвала «Скорую помощь», и мне, как соплеменнику, который способен изъясняться еще и на языке международного общения, пришлось доставить ее в больницу. Все!

– Она красивая? – неожиданно, в своей манере ставить собеседника в тупик, спросила Вероника.

– Кто? – снова запнулся Александр.

– Ну, не медведица же… – кокетливо улыбнулась гимнастка.

– Я ее не рассматривал.

– А мне показалось, что вчера в «Русском ресторане» ты только ее и рассматривал. Или я не права? – Девушка насмешливо смотрела на Оршанского и, видя его конфуз, добавила: – Это не вопрос. Отвечать не надо. Это так – игра воображения, и Вероника сильнее оперлась о предложенную Александром руку.

Полицейские тем временем оторвали несколько досок, которые скрывали довольно вместительный тайник, встали на коленки и с помощью фонариков стали обследовать вместительный проем. К живописно торчащим задам, обтянутым в форменное сукно, немедленно присоединилась и округлость в костюме следователя. Цирковая братия тоже придвинулась чуть поближе, заинтересованная результатами поисков.

– Пусто, – сообщил сыщик, который первым встал на ноги и начал тщательно отряхивать коленки. Публика разочарованно вздохнула. Полицейские один за другим стали подниматься.

– Господа, – обратился он к артистам и жестом попросил переводчицу заняться своими прямыми обязанностями, – я был бы вам очень признателен, если кто-нибудь из вас попросил прийти сюда вашу дирекцию!

– Я здесь, – тут же откликнулся чей-то басок, и к сухопарому следователю подошел директор этого сборного балагана. – Чем могу быть полезен?

– Как вы понимаете, – любезно начал страж правопорядка, – некоторые изменившиеся обстоятельства следствия требуют нашего немедленного вмешательства, – сообщил он, – и я бы настоятельно хотел, естественно, с вашего согласия, осмотреть цирк, всю прилегающую к нему территорию, а также служебные и жилые помещения.

– То есть, – уточнил переполошившийся администратор, – вы хотите учинить нам обыск?

Следователь безразлично пожал плечами, мол, называйте это как хотите, и напомнил:

– С вашего любезного согласия.

Ни отступать, ни скандалить, ни тем более становиться в позу директору не имело смысла. И он это прекрасно понимал. Можно было, конечно, потребовать ордер, санкцию прокурора и все такое прочее, но все эти меры отсрочили бы обыск на полчаса, максимум – на час. Следователь оставил бы здесь для наблюдения своих ребят, а сам бы быстро смотался за ордером, который ему, учитывая последствия медвежьего погрома и скрытый двойным дном тайник, выдали бы незамедлительно. Да еще подкинули бы с десяток рьяных полицейских. Так что обыск прошел бы по всем правилам кинематографа – с вытряхиванием перьев из подушек, распарыванием спинок кресел, переворачиванием мебели. Может быть, такого и не было бы, но на такой погром полицейские вполне имели право. А вдруг в тайнике перевозились наркотики? И если судить по объему полости под клеткой, туда запросто можно было впихнуть с полтонны героина! При таких раскладах тут полтруппы можно было подвести под статью и упрятать за решетку. И никакое родное правительство даже слова не пикнет в защиту своих сограждан…

Поэтому директор скрепя сердце молча кивнул в знак согласия содействовать следствию. Тем более что ни о какой плановой репетиции сейчас и речи не могло идти. Дай бог, чтобы не сорвалось вечернее представление, а то и того хуже – все гастроли.

– Только, пожалуйста, – попросил руководитель цирка, – я попросил бы вас осматривать личные вещи и помещения артистов в присутствии хозяев.

– Конечно, конечно! Непременно, – любезностью на любезность ответил следователь, и по его молчаливому знаку работа закипела.

Однако то ли преступники были очень хитры и предусмотрительны, то ли полицейские утратили свои навыки, но так или иначе, а круг не осмотренных объектов все сужался, и пока ничего предосудительного так и не было найдено.

Время шло, полицейские то и дело подбегали с безрадостными докладами, и следователь стал заметно нервничать. Полтонны героина, а значит, и его стремительный карьерный взлет с повышением по службе накрывался известно чем. В конце концов он не выдержал стояния под насмешливыми взглядами циркачей и, оставив вместо себя присматривать за артистами верзилу-сержанта, сам принялся за обследование оставшихся помещений.

– Это чей трейлер? – поинтересовался он у директора труппы, который в качестве понятого неотступно следовал за обыскивающей группой. – Кому он принадлежит?

– Здесь живет Вольдемар Жозеффи, – сообщил управленец, умышленно умолчав о его служебном статусе, и один из полицейских трусцой направился за хозяином, и через минуту взволнованный иллюзионист предстал пред зеленые очи правосудия.

– Пожалуйста, откройте дверь, – вежливо попросил сыщик.

Вольдемар со словами: «У нас никто и никогда не закрывается. Среди артистов труппы нет ни воров, ни преступников» толкнул незапертую дверь и ступил в свою вотчину. Следом за ним вошли сыщик, директор и двое полицейских чинов.

В общем-то, как и в остальных трейлерах, осматривать особо здесь было нечего. Полки с мелким реквизитом и гримом, напольные вешалки с костюмами для выступления, две кровати, стол, пластиковая посуда… Вот и весь нехитрый скарб. Вряд ли злоумышленники смогли бы укрыть здесь пять центнеров наркотических веществ. Разве что два вот этих массивных черных ящика…

– Я попросил бы вас показать нам, что находится внутри этих контейнеров, – следователь ткнул на ящик, в котором иллюзионист обычно распиливал свою ассистентку, и на второй, который участвовал в номере «человек-невидимка».

Иллюзионист послушно поклонился, зажег электрические лампы, хоть в трейлере было достаточно светло, встал в заученную сценическую позу и, словно выступая на манеже, стал быстро вращать ящики вокруг своей оси, попеременно открывая и закрывая дверки, выдвигая какие-то полочки и зачем-то постукивая по обитым материей стенкам деревянной тростью с набалдашником.

– Прошу убедиться, господа, – приговаривал он при этом, – что этот ящик – совершенно пуст. Пожалуйста, убедитесь, если не верите. – Он протянул следователю свою палочку, но тот только качнул головой:

– Спасибо, – вежливо отказался он, – я и так прекрасно вижу. Можете возвращаться назад.

– Если уж вы здесь все осмотрели, – в свою очередь, попросил иллюзионист, – можно я останусь у себя? На улице слишком жарко. Я никуда не буду выходить, – клятвенно пообещал мистер Жозеффи.

– Хорошо, – согласился блюститель закона, – оставайтесь. Но после окончания обыска я попросил бы вас проехать с нами в полицейский участок для более детального выяснения обстоятельств этого дела.

– Как вам будет угодно, – вежливо поклонился иллюзионист, и полицейская процессия покинула помещение.

Вольдемар дождался, пока стражи порядка удалились на достаточное расстояние, тихо повернул ключ в замке и негромко прорычал:

– А ну-ка выходи, курица ты безмозглая…

И как по волшебству, из ящика, который только что был совершенно пустым, бесшумно ступая босыми ногами, вышла белая, как полотно, Изольда.

– Может быть, ты мне расскажешь, – грозно наступал великий факир, – какой дурак тебя надоумил залезть в этот ящик? И как ты вообще здесь оказалась?

Видя, что девушку бьет мелкий озноб, и опасаясь, как бы та не впала в нервную истерику, Вольдемар решил отложить все объяснения на более позднее время. Он подал ассистентке халат, достал из холодильника ей и себе сок и, смягчив голосовой напор, попросил:

– Мне сейчас надо будет на некоторое время отправиться с полицейскими. Сколько я пробуду в участке – я не знаю. Дверь ты закроешь и никому, слышишь, никому не станешь открывать. Будь это хоть сам папа римский, поняла? – Девушка мелко-мелко затрясла головой, барабаня зубами о стеклянный край стакана. – Отдохни пока, успокойся, приведи себя в порядок. Поговорим, когда я вернусь. – С этими словами он встал, вышел из трейлера и, убедившись, что Изольда в точности выполнила его инструкции, запершись изнутри, отправился к изнывающим под солнцем товарищам по труппе.

Глава 28

В ожидании своей участи – неприятной поездки в полицейский участок – Вольдемар Жозеффи был не одинок. По окончании обыска, который, к великому сожалению следователя, так и не дал абсолютно никаких результатов и даже пустяковых зацепок, в машину блюстителей правопорядка, кроме иллюзиониста, были приглашены его друг, дрессировщик Константин Заметалин, и их злейший недруг – сующий нос во все дела, московский журналист Александр Оршанский.

И хоть никто не сказал бы, что городские улицы забиты автомобилями и перегружены, как, скажем, те же московские, тем не менее кавалькада из четырех автомобилей так же медленно следовала по пестрым от туристического многоцветия улицам Лимассола, как и в московский час пик. Причин для такой медленной езды здесь, на этом средиземноморском курорте, было несколько, главная из которых – туристы.

Дело в том, что однажды Кипр решил выпендриться и придумал себе головную боль – левостороннее движение. Может, на ту пору английским производителям автомобилей надо было срочно продать очередную партию своего товара, может, на то была какая иная причина, но так или иначе, а на острове стали ездить по-английски. И, естественно, удобства от такого способа передвижения испытывали только британцы. Ну, еще японцы и, может, туристы еще из двух-трех стран. Отдыхающие из других государств, которых на острове гораздо больше, чем британо-японцев, личными авто старались не пользоваться. Вы представляете эту неуправляемую толпу, которая считает, что постоянно едет по встречной полосе, разглядывает не для них предназначенные дорожные знаки, пропускает мимо сигналы светофора, да еще постоянно путает поворотники? И таких людей приходится сотня на десяток законопослушных местных водителей!

К тому же по меркам любого крупного европейского города Лимассол – это небольшая деревушка, из конца в конец которой на такси можно проехать ну максимум за пятнадцать минут – это если с ветерком, и за двадцать – без. Тратиться на такси здесь невыгодно и по деньгам, да и времени сэкономишь не много. Съездить посмотреть фрески в Пафосе, легендарном месте рождения Афродиты, замки Колосси и Курион, знаменитое соленое озеро – это одно дело. Тут без такси не обойтись. И совсем другое – проехать пару-тройку километров по городу.

Ну и последнее, что сильно задерживало в пути блюстителей правопорядка, – это их полицейские инструкции. Коль уж автомобили выехали кучно, то таким же образом и должны были вернуться назад. Тем более что в каждой машине сидел потенциальный подозреваемый. Поэтому, когда несколько авто проскакивали на светофор, а последняя – не успевала, то остальные останавливались и терпеливо ожидали нерасторопного товарища.

Неудивительно, что от такой «залихватской» езды в согретых солнцем душных автомобилях и дрессировщик, и иллюзионист, и тем более Оршанский, который последние сутки вообще не спал, сначала заклевали носами, а потом и вовсе впали в глубокий богатырский русский сон. Поэтому при появлении в участке трех пошатывающихся, туго соображающих небритых мужчин дежурный офицер сразу бросился готовить для задержанных отдельную камеру-вытрезвитель.

Однако, несмотря на почти изможденный вид туристов, сажать их не стали, а начали тягучий стандартный постыдный процесс, который сопровождал каждую процедуру задержания. Каждый из подозреваемых был допрошен со всей тщательностью и соблюдением буквы закона, причем все показания предусмотрительно записывались на видеокамеру и магнитофон. После чего у наших соотечественников взяли пробы на ДНК, и в конце подвергли совсем уж унизительной процедуре – снятию отпечатков пальцев. Да ладно бы ограничились только тем, что испачкали черной типографской краской обе ладони. Все результаты этого полицейского произвола были немедленно внесены в компьютер, соединенный с международной правоохранительной сеткой. Вот так, ни в чем не разобравшись, не предъявив никакого обвинения, не установив, кто из доставленных в участок – преступник, а кто – свидетель, троих граждан России волею чьей-то прихоти сразу отнесли к разряду потенциально опасных типов.

Наученный горьким опытом, приобретенным на родине, Оршанский, как и его товарищи по несчастью – Заметалин и Вольдемар Жозеффи, благоразумно помалкивали, предпочитая не ссориться с местной Фемидой, понимая, что наслаждение райскими прелестями острова для них временно закончилось и в данное время они находятся далеко не в сказке.

Но что для Александра оказалось самым непредсказуемым, так это то, что после всех этих унизительных процедур допроса, «откатывания» пальчиков, проб на ДНК и прочего иллюзиониста и, главное, дрессировщика, у которого под клеткой егомедведицы был обнаружен тайник – безнаказанно отпустили восвояси. А Оршанского, у которого было, казалось, стопроцентное алиби – попросили еще на некоторое время задержаться. Дрессировщик и иллюзионист вежливо раскланялись со служителями закона, картинно сделали возмущенному журналисту ручкой и отправились восвояси, досыпать на берегу моря под теплыми лучами южного солнца.

– В чем дело? – не сдержавшись, прикрикнул на следователя Александр, хотя прекрасно понимал, что такой кавалерийский наскок мог выйти ему боком. Но терпеть унижения местного прыщика на ровном месте, возомнившего себя по меньшей мере главным борцом с мировым терроризмом… – Какого черта меня не выпускают? Вы хотите предъявить мне обвинения?

– Пока нет, – следователь был вежлив, но выпад Оршанского его явно не развеселил. – Я попросил бы вас принять участие еще в одной процедуре. – Он склонил голову чуть набок и жестом пригласил журналиста проследовать в соседнее помещение.

– В какой еще процедуре? – недовольно прорычал Оршанский, покорно, однако, подчиняясь. Хрен с ними, с этими фараонами, пусть уж поизгаляются до конца. Припугнуть их обращением в российское посольство Александр всегда успеет. Если таковое на Кипре, правда, имелось, в чем Оршанский уверен не был.

– В процедуре опознания, – с этими словами следователь вместе с журналистом вошли в небольшую комнату. – Прошу вас, – он указал на небольшую группку угрюмо стоящих мужчин, – станьте среди них в любом месте.

Александр осмотрелся. Одна стена была имитирована под зеркало. Скорее всего – перегородка, за которой сидел некто, кому предстояло опознавать. Ну, что ж, этого как раз журналист, имея железное алиби, боялся меньше всего. Оршанского покоробило другое, и он, раздражаясь все больше, прямо сказал об этом зарвавшемуся фараону.

– Извините, гражданин начальничек, – язвительно прошипел Александр, перейдя на знакомую каждому русскому с детства форму общения с представителями органов правопорядка, – а в вашей стране принято именно так проводить опознание?

– В каком смысле? – Сыщик не сразу понял скрытый подтекст. – Вас что-то не устраивает?

– Как я понимаю, – Оршанский попытался просветить следователя в вопросах его профессиональной пригодности, – преступник, который выпустил медведицу на волю, был европеоидной расы?

– Да, – согласно кивнул страж порядка, – у нас есть такие факты.

– Так какого черта вы притащили сюда этих людей?! – взорвался Александр, тыча пальцем в ничего не понимающих людей. Темно-русый светлокожий российский журналист никак не вписывался в шеренгу кучерявых черноволосых греков, да еще с явной примесью турецкой крови. Проще было сразу уж выбрать десяток негров, сунуть меж ними Оршанского и спросить у того, кто сидел по ту сторону зеркальной перегородки, мол, кого из этих людей вы видели той ночью? Понятно, что укажут на Александра. Негра же ночью вообще никто не разглядел бы. – Вы что, не видите, что это представители совсем другого этноса? О каком опознании тут может идти речь? – продолжал разоряться журналист. – Или у вас тоже есть план по задержанию преступников? В таком случае, гражданин начальник, вам следовало доставить меня сюда тайно, – просвещал нерадивого следователя журналист, – тогда меня никто бы не хватился, и вы спокойно могли бы вершить надо мной свой произвол. Но поскольку о моем месте пребывания знает не один десяток людей, а вся цирковая труппа, думаю, рано или поздно российское консульство заинтересуется судьбой своего пропавшего гражданина, – выложил Оршанский свой последний козырь, но следователь был неумолим. И вежлив.

– Извините, но другого, как вы выразились, «этноса» у нас нет, – пояснил он, – эти люди – местные жители. А хватать на пляже туристов и тащить сюда – это не в моей власти.

– А меня, значит, можно??? – Александр чуть не задохнулся от возмущения и готов был размазать этого фараона по стенке, но горе-сыщик предусмотрительно вышел из комнаты, и следственный эксперимент начался.

Впрочем, Оршанский разорялся зря. Даже если бы в опознании участвовали его земляки, и даже если бы вокруг журналиста стояли коллеги из его же редакции, не выделить Александра из общей толпы было бы просто невозможно. Следователь, как оказалось, был вовсе не так уж и глуп, и свою задачу – вывести подозреваемого из равновесия – он выполнил блестяще.

Александр нервно топтался на месте, переминаясь с ноги на ногу, совал руки то под мышки, то складывал их на груди, сцеплял их то сзади, то спереди. Одним словом, стараясь не выделяться, тем не менее всем своим поведением привлекал к себе повышенное внимание, что явно не шло журналисту на пользу.

В один из моментов Оршанский сунул руки в карманы брюк, нащупал там какой-то незнакомый ему доселе предмет и, не задумываясь о последствиях, машинально извлек его наружу. Не имевший криминального прошлого, Александр сразу и не сообразил, что за бомбу он достал на свет. Пока журналист стоял, рассматривая незнакомый ему предмет, сопоставляя и прикидывая, что это может быть и, главное, как эта штуковина к нему попала, из динамика донесся голос следователя, который скрывался где-то за зеркальной перегородкой и невидимо следил за всем, что происходило в комнате.

– А это вы не хотите мне показать? – и в ту же секунду неутомимый страж правопорядка проворно выскочил из двери, вплотную приблизился к Оршанскому, который вовсе и не собирался ничего утаивать, и торжествующе повторил: – Не хотите ли вы мне показать этот предмет, господин Оршанский, а заодно и объяснить, как эти отмычки оказались в кармане ваших брюк?

«Точно, – вспомнил Александр, и сердце его ухнуло куда-то в район пяток, – это же отмычки…»

Ничего путного он сказать не мог. Он и себе-то не мог ответить на подобный вопрос, а уж этому въедливому следаку… Журналист только молча вздохнул и опустил голову, изучая колючий бетонный пол участка, который, судя по всему, теперь надолго станет для него родным…

Его алиби, казавшееся до этой поры железным, стало на глазах разваливаться на куски. Все показания Вероники и Игоря Вениаминовича на фоне этого опознания, если Оршанского, конечно, опознали, и при наличии такого явного компрометирующего вещественного доказательства, как воровские отмычки, любое следствие и любой судья могли поставить под сомнение. И были бы правы. Веронику, которая так необдуманно демонстрировала при всех свою симпатию к московскому журналисту, могли обвинить в лжесвидетельстве, впрочем, как и Игоря Вениаминовича. Гимнастка – любовница, старый клоун – друг, и та и другой выгораживают близкого человека, поэтому никакого доверия к их показаниям быть не может. А вот отмычки…

Глава 29

– …а когда этот садист-эскулап сказал, что госпиталь у них платный, что Оршанский, который назвался моим родным братом, два часа назад побежал в банк оплачивать выписанный на его имя счет за мое пребывание в больнице, я поняла, что дела плохи. – Изольда заканчивала рассказывать историю своих ночных похождений. Вольдемар Жозеффи, который только что вернулся из полицейского участка, внимательно слушал рассказ своей незадачливой ассистентки. – Я поняла, что счет, скорее всего, выписали астрономический, – продолжала повествование девушка, – иначе за два часа можно было бы оплатить его из любой точки мира – были бы деньги. А денег у Саши, значит, не было. – При слове «Саша», которое его партнерша по манежу произнесла с особой нежностью, левая бровь иллюзиониста удивленно поползла наверх, но перебивать девушку он не стал. – И потом, дело в этом госпитале было поставлено так, что каждая лишняя минута моего пребывания в нем выливалась в новую сумму, подкорректированную в большую сторону.

– И ты решила сбежать, – предположил Вольдемар. – Я так понимаю?

Девушка с молчаливой покорностью кивнула головой.

– Не дожидаясь помощи от С-с-с-аши, – не без садизма в голосе добавил фокусник. Но его, казалось, оправданные ревнивые нападки на столичного ловеласа возымели совсем другие последствия, чем того ожидал иллюзионист. Девушка не пала на колени, не стала корить себя и вымаливать прощения за свой необдуманный побег и, главное, за этого «Сашу». Наоборот! Девушка независимо глянула на своего патрона, гордо тряхнула копной белокурых волос и без тени раскаяния и страха подтвердила:

– Да, представь себе – Саши.

– Погоди-погоди, я, наверное, чего-то недопонял? – Иллюзионист повелительным жестом попытался остановить свою ассистентку, но сделать это было не так просто. Особой кротостью нрава девушка никогда не отличалась, а о мужестве и способности смотреть опасности в глаза случай с медведицей красноречиво говорил сам за себя.

– Мне кажется, что это я чего-то не поняла, – язвительно ответила Изольда и, примешав к яду еще и презрения, добавила: – Мой дорогой.

– Ты чем-то недовольна? – Иллюзионист пытался не сдавать выгодной наступательной позиции. – Я тебя обидел? Тогда скажи – чем? – Голос Вольдемара задрожал от нанесенной обиды. – Может быть, тем, что не сбежал из госпиталя, как сделал это твой Саша, бросив тебя одну? А если бы ты не могла сбежать? Странно, что тебе вообще такая мысль пришла в голову. – Иллюзионист предпринял решительную атаку, намереваясь сбить противника с оборонительных рубежей и обратить его в паническое бегство. – Или, быть может тем, что я, как идиот, рискуя собственной шкурой, проделывал тут, в трейлере, манипуляции прямо под носом у полиции, рискуя быть разоблаченным и сесть за решетку, спасая тебя? Ну, что же ты молчишь? Давай отвечай. – Изображая крайнюю степень незаслуженной обиды, Вольдемар трясущимися нервными пальцами, что при его натренированности достичь было совсем просто, достал сигарету и возбужденно закурил.

Враг, однако, довольно хладнокровно выдержал этот штурм и не побежал из окопов, бросая на ходу оружие.

– Я тебе отвечу, – на удивление спокойным и ровным голосом начала подготовку своего наступления Изольда, – только сначала мне хотелось бы узнать, так, из любопытства: а где этой ночью был ты? – В голосе девушки, которая вспомнила всю горечь своего недавнего одиночества, зазвучали очень нехорошие для Вольдемара нотки.

– Какое это имеет значение? – Иллюзионист был раздражен.

– И все-таки, – упорствовала девушка.

– Я занимался делами, – уклончиво ответил фокусник, – о которых тебе знать совсем не обязательно.

– Интересно. – Гальчевская на мгновение задумалась. – И с каких это пор посещение стриптиз-клубов называется «занимался делами»?

– Я не был ни в каких стриптиз-клубах! – зло рявкнул на свою помощницу ее партнер по выступлениям.

– А где же ты был?

– Какое тебе дело? – продолжал возмущаться Вольдемар. – В конце концов, ты мне пока еще не жена, и я не собираюсь перед тобой отчитываться!

– Даже самые распоследние любовники, не говоря уже о мужьях, не бросают своих девушек после их первого в жизни выступления на арене ночью, одну, убежав, словно вор, и не сказав ни слова. – Изольда перешла в пока еще неторопливое контрнаступление, – даже самые никчемные любовники, узнав о том, что их подруга находится в больнице, находят возможность если не приехать, как это сделал Оршанский, то хотя бы позвонить и поинтересоваться, насколько серьезно состояние их возлюбленной, на которую вполне мог броситься разъяренный сбежавший медведь. Ты ведь понятия не имеешь, что тут на своем пути вытворяло это животное.

Иллюзионист неторопливо покуривал, обдумывая свой ответ, но ассистентка опередила его.

– Так, к слову. Саша вовсе не бросал меня в госпитале. После тебя он встречался еще с несколькими людьми, – сообщила девушка, – и разговаривал с ними по поводу моей медицинской страховки.

– С кем это?

– С тем же дядей Ваней, например, – ответила Изольда. – Не доверял, видимо, Оршанский твоей милости. Может быть, и не зря? – Девушка саркастически посмотрела на своего совсем еще недавно обожаемого партнера.

– Что ты хочешь этим сказать? – сделал грубый выпад иллюзионист, которому ничего не оставалось, кроме как отвечать девушке в подобном тоне.

– Только то, – Изольда пропустила хамство мимо ушей, – что своей медицинской страховки в документах я не нахожу, и в госпитале, судя по всему, ее тоже нет?

– Она у меня, – коротко бросил Вольдемар, – я как раз собирался заехать в больницу и утрясти этот вопрос. Но ты же сама видела, что тут творилось, – попытался оправдаться иллюзионист, – а потом еще этот участок… Извини, но у меня не было возможности. – Он натянул на лицо резиновую улыбку. – Я сейчас же пойду и займусь этим делом. – Он приподнялся и загасил окурок.

– Не надо, – остановила его Гальчевская, – поскольку мне теперь незачем скрываться от правосудия, то я могу прекрасно справиться с этим сама. – Она протянула руку и получила обратно свой документ. – Мне и раньше не следовало ударяться в бега, да что поделаешь – глупенькая была, ослепленная чувствами, все хотела сделать как лучше… – Она переоделась, нисколько не стесняясь иллюзиониста, и направилась к выходу. – Спасибо, конечно, что показал полицейским свои трюки с ящиками, – девушка наконец нашла повод поблагодарить Вольдемара, – но, право слово, вполне можно было этого и не делать. И ты, кстати, – она окатила иллюзиониста взглядом, полным нескрываемого презрения, – об этом прекрасно знал. До свидания, дорогой, – тут же беззаботно бросила она, перекинула через плечо небольшую сумочку и зашагала в сторону города, изящно покачивая бедрами – молодая, стройная, невообразимо красивая.

– Ну и катись ты на все четыре стороны, – досадливо бросил ей вслед иллюзионист и с силой захлопнул за девушкой дверь, – и без тебя как-нибудь обойдусь!

Глава 30

Оставив своего теперь уже бывшего партнера по выступлениям – и в этом Изольда, разочарованная поведением Вольдемара, нисколечко не сомневалась, – девушка тем не менее не сразу пошла в госпиталь. Посещение столь неприятного заведения она решила отложить на более позднее время. А пока что следовало проверить то, о чем ей давно говорили, от чего ее предостерегали и чему она, ослепленная любовью наивная дурочка, раньше не придавала абсолютно никакого значения.

Теперь же следовало отбросить розовые очки и трезво, рассудительно и взвешенно проверить и обдумать все те сплетни и разговоры, которые крутились вокруг имен Вольдемара Жозеффи и Константина Заметалина. И дядя Ваня, и Игорь Вениаминович слегка приоткрыли ей завесу таинственности, но, уважая чувства девушки, попытались вести с ней задушевные дружеские беседы: а вдруг у нее это серьезно? Может быть, даже на всю жизнь? Зачем же отравлять их с Вольдемаром отношения желчными наговорами? И, понятное дело, Изольда пропустила предостережение старых семейных друзей как-то мимо ушей.

Ну, ничего. Лучше, как говорится, поздно, чем никогда. Зато сейчас она прекрасно знала, что, как и, главное, где искать подтверждение всех этих досужих домыслов.

Побродив некоторое время среди разноязыкой, галдящей, пестрой толпы туристов и отдыхающих, поймав на себе добрую дюжину восхищенных взглядов мужчин самого разного возраста, ассистентка иллюзиониста наконец нашла то, что искала, и целеустремленно направилась в нужном направлении. А именно – в ближайшее интернет-кафе.

Войдя в прохладное помещение, Изольда, соблюдая неписаное правило «пришел – обязан купить», заказала себе молочный коктейль и двинулась вдоль когорты компьютеров, выстроившихся в два ряда прямо посреди зала. Свободных машин было не много, что, в общем-то, было неудивительно – раскаленное обеденное солнце выгоняло с пляжей отдыхающих, а поскольку пить и закусывать было еще слишком рано, да и не очень-то хотелось по такой духоте, до вечерних развлечений тоже было довольно далеко, то оставались только кинотеатры, в которые не каждый мог пойти, особенно если там шел фильм без перевода, и вот такие небольшие, многочисленные и уютные интернет-кафешки, в которых туристы с охотой проводили несколько часов, оставшихся до вечерней прохлады, убивая время каждый по своему усмотрению, весьма привлекали.

Изольда села за первый свободный компьютер и с тоской заметила, что привычные буквы кириллицы на здешней клавиатуре отсутствуют. Английским-то девушка владела – усердно изучала его и в школе, и в цирковом училище. Но то был, скорее, разговорный язык. С грехом пополам она могла прочесть газету, но вот что касается правописания… И потом, не всякое русское слово поддается переводу на английский, особенно если это касается славянских фамилий. Поди угадай, в какой транскрипции следует писать фамилию Жозеффи – будет ли это «Zozeffi», «Diоzeffi» или вообще «Iozeffi».

Однако выхода не было. Девушка еще раз обошла кафе в поисках русского варианта клавиатуры, но обнаружила таковой только один, и то он был занят каким-то подростком, который сидел в своем чате и, судя по всему, собирался проторчать в нем еще минимум несколько часов.

Изольда вздохнула, вернулась на свое место и задала поисковой программе первый вариант написания фамилии иллюзиониста. К ее ужасу, машина выдала столько «мусора», что, для того чтобы просмотреть все, нужно было угробить не один вечер. А если еще добавить, что вся информация выдавалась на английском… Перспектива найти нужную информацию оказалась отнюдь не такой уж радужной, как казалось в самом начале. Но упорства девушке было не занимать, и, убедившись, что по двум другим вариантам написания фамилии иллюзиониста ее ожидает ничуть не меньший объем работы, Изольда изменила тактику поиска.

Под удивленными взглядами администратора кафе она принялась отстукивать на клавиатуре слова, в правильности написания которых не сомневалась: «секс», «порно», «проституция», «гомосексуалист», «наркотики»… Таким спектром интересов юной красавицы мог заинтересоваться не только администратор, но и полиция нравов. Долгие поиски нужной буквы и привлекательная внешность – все это говорило о том, что эта девушка – приезжая, с занятиями определенного рода, и в данный момент она подыскивает себе подходящую работу или партнера. Впрочем, на досужие домыслы администратора Изольде было совершенно наплевать. Она искала то, что ей было нужно. В конце концов она это нашла.

Вдоволь насмотревшись на обнаженных женщин, сисько-груди, мужские фаллосы и фотографии конченых наркоманов, компьютер наконец сам не выдержал этой вакханалии пошлости и выдал искомое, среагировав на слова «наркотики», «проституция», «цирк». Порывшись в грязном околоцирковом белье, просмотрев целый сонм самых разнообразных сплетен и откровенных поклепов, которые никак не укрепили гордость девушки за свою профессию, Изольда нашла русскоязычную статью, в которой, помимо всего прочего, красочно расписывался один нелицеприятный случай, произошедший в Донецке чуть больше года назад во время гастролей там российской цирковой труппы. Правда, то, что труппа та была такой же сборной солянкой, как и нынешняя, которая сейчас гостила на Кипре, газета не сообщала, но зато историю, которая так интересовала Изольду, расписывала во всех красках и со всеми подробностями.

А дело, в общем-то, было нехитрое и довольно банальное.

Как сообщала местная газета, чуть больше полутора лет назад в городе Донецке, что находится в Украине, проходили гастроли российской труппы. И в общем-то все было бы ничего, но в один из дней, когда выступления циркового коллектива уже подходили к концу, в гостиничный номер одного из артистов, а именно – иллюзиониста Вольдемара Жозеффи (в миру носившего фамилию Владимира Жеребцова), вошла его невеста и ассистентка по выступлениям на манеже. Каково же было удивление девушки, когда она обнаружила своего будущего мужа вовсе не ожидающим ее с цветами и распростертыми объятиями, а совсем в другом, весьма неприглядном свете. Перед глазами юной молодой леди предстала довольно жуткая в своей натуральной правдивости сцена, а именно: в своей, почти что уже супружеской, постели ассистентка иллюзиониста обнаружила своего будущего мужа Вольдемара Жозеффи, пьяного до такой степени, что он не только не мог объяснить происходящего, а попросту не узнавал свою юную красавицу-помощницу и будущую хранительницу их семейного очага.

Но это было еще не все. Кроме следов обычного, по-русски широкого разгуляя, пустых бутылок и немытых пепельниц, ассистентка иллюзиониста обнаружила в кровати еще одно обнаженное тело, принадлежавшее, как потом выяснилось, одной из местных представительниц самой древней профессии Оксане Холопенко. Совершенно голая дама также была невменяема, так как кроме обильного возлияния спиртного, она вместе с иллюзионистом Вольдемаром Жозеффи употребила еще и некоторую дозу наркотических веществ, о чем красноречиво говорили лежащие тут же, на прикроватной тумбочке, шприцы и жгут.

Первым порывом юной ассистентки иллюзиониста, так жестоко обманутой своим партнером, было избавиться от этих постыдных тел, поскольку она тоже проживала в этом номере и больше податься в чужом городе девушке было некуда. За помощью она обратилась к администрации гостиницы, и, все больше и больше закипая от справедливой обиды, юная мстительница решилась на крайний шаг – лишения своего подлого жениха его мужского достоинства, заключавшегося в отрезании в одночасье ставшего ненавистным полового органа. Насчет ненавистности тут можно было и поспорить, а вот по поводу решительности обманутой девы сомневаться не приходилось, поскольку очень вовремя подоспевшие работники гостиницы буквально отодрали дико отбивающуюся ассистентку от тела Вольдемара Жозеффи и с большим трудом вырвали из цепких девичьих рук невесть откуда добытый ею нож.

Каким образом администрация цирковой труппы договаривалась с гостиничным начальством, что посулила и какими подарками ублажала – это осталось неизвестным, однако публичного скандала удалось избежать, и, несмотря на явный состав преступления в части, касающейся хранения и употребления наркотиков, ни прокуратура, ни милиция к этому делу допущены не были. Труппа, правда, уже без номеров иллюзиониста и его ассистентки, успешно завершила гастроли и вернулась обратно. И все бы так и спустилось на тормозах, если бы об этой истории, так сказать, из первых рук мадам Оксаны Холопенко не узнал один ушлый донецкий журналист, который очень заинтересовался этой подковерной историей и, не надеясь на органы правопорядка, провел свое собственное журналистское расследование.

Оказалось, что бывшая невеста господина Вольдемара Жозеффи, некто Вероника Гогоберидзе, дама весьма и весьма экзальтированная, работала раньше в этом же цирке в группе воздушных гимнастов и до знакомства с иллюзионистом была помолвлена с дрессировщиком, неким Константином Викентьевичем Заметалиным, что не помешало коллеге по цеху, господину Жозеффи, со всем напором своего факирского умения отбить у укротителя юную красавицу и переманить ее с подкупольных трапеций в свой чудо-ящик.

Изольда буквально окаменела от изумления. Она тупо смотрела в экран монитора, когда за ее спиной раздался полунасмешливый, полуяростный голос главного героя только что прочитанного очерка:

– А я тебя, оказывается, недооценил. – За спиной у девушки стоял Вольдемар Жозеффи, и на его губах играла нехорошая улыбка. – Ты у нас, оказывается, не ангел во плоти, а фольклористка, специализирующаяся на собирании грязного белья, слухов и сплетен.

– По-моему, сплетнями тут и не пахнет, – презрительно ответила Изольда, у которой живописные картинки фельетона, написанные самыми яркими красками, вызвали рвотное отвращение к иллюзионисту и его коллеге-подельнику Константину Заметалину, потому что эта вырезка – далеко не единичный случай.

– Не знал, что ты читаешь желтую прессу, – усмехнулся факир, – и не думал, что ты веришь во всякую подобную таблоидную чепуху.

– Дура я, – просто ответила девушка, – давно надо было прислушаться к словам Игоря Вениаминовича и бросить тебя к черту.

– А ну-ка. – Иллюзионист решительно схватил свою ассистентку за руку и потащил к выходу, не желая устраивать публичного скандала. – И что бы ты, цирковая бездарность, жрала? – злобно шипел Вольдемар Жозеффи, двигаясь к двери интернет-кафе. – Что бы ты жрала? Кто бы тебя содержал? Твой ненаглядный Сашенька?

– А хотя бы и он, – словесно отбивалась девушка, которой тоже не нужны были прилюдные разборки, особенно если учесть ее последний побег из госпиталя, – во всяком случае, он – не тебе чета.

– Такой же поганый бумагомаратель, как и этот донецкий писака, даже, поскольку москвич, наверное, покруче будет. – Вольдемар скорчил презрительную гримасу. – На твоем месте я бы поинтересовался его творчеством.

– Мне в мужчинах больше импонирует порядочность, – парировала выпад фокусника Изольда, – и честность.

– Я нисколько в этом не сомневался, – согласно поддакнул иллюзионист, – и всегда восхищался твоим умением разбираться в людях. Именно поэтому, наверное, этот твой новый порядочный и честный избранник сейчас сидит с уголовниками в каталажке.

– Отпусти ты меня. – Оказавшись на улице, Изольда вырвала свою руку из цепких пальцев иллюзиониста. – Вцепился, как клещ, – презрительно скривилась она, потирая предплечье.

– И что ты теперь намерена делать? – насмешливо поинтересовался Вольдемар Жозеффи, имея в виду то, что цирковая карьера его горе-помощницы с треском провалилась и теперь неизвестно, чем она собирается зарабатывать себе на жизнь. Вопрос, между прочим, по нынешним временам довольно актуальный. Однако девушка отреагировала вовсе не так, как ожидал самоуверенный факир.

– Теперь я намерена пойти в полицию, – ответила Изольда и развернулась к иллюзионисту спиной. Надо было идти выручать своего заботливого журналиста, которого, и девушка была в этом совершенно уверена, подставили эти мерзкие типы – дрессировщик, иллюзионист и эта вульгарная девица Гогоберидзе. Однако Вольдемар снова больно схватил девушку за руку.

– В полицию? – зло переспросил он. – А зачем ты собралась в полицию?

– Какое тебе дело? – презрительно бросила бывшая ассистентка. – Между нами все кончено, и я ни о чем не собираюсь перед тобой отчитываться, понятно?

– Поня-я-я-ятно, – холодно произнес иллюзионист, все еще не отпуская руки своей бывшей помощницы. – Мне все понятно. Кроме одного. Кто тебе, такой порядочной, разрешил без спросу шарить по моим ящикам и реквизиту?! – неожиданно взвизгнул он и с силой дернул девушку к себе.

– Да пусти ты, припадочный! – Изольда уперлась свободной рукой в вольдемаровскую грудь. – Дай пройти. – Но фокусник и не думал освобождать девушку, и ассистентка пригрозила: – Выпусти мою руку, а то я сейчас закричу на всю улицу, а лишние неприятности, как я понимаю, тебе не нужны.

Иллюзионист едва не задохнулся от возмущения, но девушку от себя по-прежнему не отпускал. И Изольда наверняка выполнила бы свое обещание, подняла бы истеричный крик и, коль скоро Вольдемар Жозеффи не пускал ее пойти в полицию, то, значит, полиция пришла бы к нему и девушке. Но этого как раз и не случилось. За спиной Изольды подъехала и остановилась одна из цирковых машин, из которой выскочил не менее обозленный дрессировщик, и в четыре руки, не сговариваясь, мужчины живо затолкали удивленную девушку в салон, подарили любопытной публике десяток дежурных улыбок и комплиментов, объяснив свое поведение цирковым ноу-хау – прилюдными репетициями, и через минуту скрылись за углом ближайшего здания, обдав невольных зрителей вонючим облаком выхлопного газа.

Глава 31

Относительно судьбы Александра Оршанскоко иллюзионист Вольдемар Жозеффи был прав, но только отчасти. После неудачного «трюка» с отмычками журналиста и впрямь упрятали за решетку, но не к уголовникам, каковых на этом райском острове было не так уж и много, а в пустую клетку. Поначалу Александр решил использовать предоставленное ему свободное время с максимальной пользой – то есть поспать хотя бы несколько часов. Ведь он не спал уже больше суток. Поэтому, наверное, и поддался на все эти следовательские трюки с запугиванием, выведением из равновесия, нервными нагрузками, что, в общем-то, и привело его в эту камеру.

Но, по-видимому, российско-кипрская интеграция успешно проходила не только в сфере экономики, туризма, бизнеса, а еще и в сфере обмена фараонским опытом. Очевидно, что кто-то из высоких чинов местного полицейского начальства побывал в наших отделениях милиции, увидел там наши «обезьянники» и решил внедрить метод предварительной пытки задержанных и в своих, аналогичных нашим, учреждениях, ибо кипрская камера предварительного заключения, по сути, ничем не отличалась от наших родных – российских. Те же бетонные стены, деревянный топчан-скамейка вдоль бетона и решетчатая дверь. Спать в таких «жестких» условиях было невозможно даже очень уставшему человеку, и Александр, минут пятнадцать проворочавшись на ребристой постели, вынужден был забыть о сне.

Оршанский несколько раз протопал по клетке из угла в угол и снова вернулся мыслями к событиям последних часов. Необходимо было подготовиться к допросу, свести воедино звенья единой цепочки, которая, собственно, и привела его в этот островитянский застенок. Нехорошо, когда разведчик попадает в руки правоохранительных органов. Даже в своей родной стране, не говоря уж о зарубежье. И хотя поводов для выяснения истинного лица, скрывающегося под маской журналиста, у кипрской полиции не было, однако же береженого бог бережет…

Прежде всего – его, Александра, алиби, которое местный следователь поставил под сомнение, справедливо полагая, что друг и любовница могут давать лжесвидетельства в пользу обвиняемого, только чтобы выгородить его. Кстати, Оршанскому так и не сказали, в чем, собственно, его обвиняют. Это он вообразил, что в предумышленном освобождении медведицы. А вдруг этот больной на голову сыщик решил пристегнуть московского «журналиста» к нелегальному провозу контрабанды? Сунул же кто-то ему в карман отмычки! Наверняка и отпечатки на замке найдутся!

От такой неожиданной мысли внутри у Оршанского все похолодело, ноги задрожали, и он присел на жесткую поверхность топчана. А что? Вполне вероятно. Наркоторговцев выводил на чистую воду он, а получилось, что эти ребята – не промах! А как только что-то заподозрили и почувствовали, что их могут припереть к стенке, – очень грамотно, можно даже сказать, мастерски и филигранно перевели стрелки с себя – на Оршанского. Так, ладно, успокаивал себя Александр, давай разбираться поэтапно.

Во-первых, что это за комедия с опознанием? Кто и для чего мог его опознавать? Дрессировщик? Ведь только он один видел Александра той ночью у клетки медведицы. Ну, так для этого не надо было устраивать всю эту комедию, Заметалин сразу указал на него. Значит, за плексигласовой зеркальной поверхностью в комнате опознания находился кто-то другой. Но кто??? Какой-нибудь агент Интерпола, который вел контрабандную партию от самой границы? Могли ведь на этих оружейных или наркодилеров, кроме российских спецслужб, выйти и международные разведки? Тот же Интерпол? Могли. Но в таком случае наши бы об этом наверняка знали и предупредили бы его, что, возможно, интересующее ФСБ лицо находится под колпаком еще у кого-то. Нет, это исключено. Хотя… С логикой у Оршанского было не все в полном порядке, и он вполне допускал, что мог уже здесь, на Кипре, оказаться в ненужное время в ненужном месте и «засветиться» не только перед местными правоохранительными органами, а и перед Интерполом. Сидит же сейчас он, законопослушный гражданин всех стран, российский турист-журналист с незапятнанной репутацией в «обезьяннике» этого чудо-острова, прекрасно осознавая, что он ни в чем не виноват. И однако же – сидит!

«Ладно, – справедливо рассудил Александр, – контрабанда контрабандой, тут даже и думать нечего. Тут я даже понятия не имею, какой вопрос могут задать, в чем обвинить, и как вообще они собираются «пристегнуть» меня к этому делу».

Думать надо было о другом. О том, в чем его первоначально подозревали и за что, скорее всего, он сидит – о выпущенной на волю медведице. Дело тоже, между прочим, нешуточное. Пять раздавленных всмятку дорогих автомобилей, три разгромленных ресторана, и это если не считать «мелких» пакостей, как то: вывороченные с корнем деревья и фонари, перевернутые торговые палатки, перепуганные насмерть туристы, которые наверняка начнут судиться с городскими властями Лимассола и требовать денежной компенсации за моральный ущерб и обделанные со страху штаны.

И, между прочим, подстава тут идет не хуже, чем в деле с контрабандой. Одни подброшенные отмычки чего стоят! Сработано красиво и элегантно. И Александр с полной уверенностью мог даже предположить, чьих это рук дело, в самом прямом смысле слова. А к медведице попутно приладят и остальную чушь, вплоть до наркоты.

Значит, первое, что необходимо было сделать Оршанскому, – откреститься от дружбы с Игорем Вениаминовичем и интимных отношений с Вероникой Гогоберидзе, которых, кстати и к сожалению, действительно пока не было. Задача, в общем-то, не такая уж и сложная. С господином Игорем Вениаминовичем Хруцким он знаком всего двое суток, так что назвать их отношения дружескими никак нельзя. Они просто живут в одном фургоне, так как в гостинице – дорого. Вот старый клоун пожалел соотечественника и пустил к себе. И это – самое главное показание. А то, что он страховал Веронику, когда она выступала на дискотеке, тут и без ее показаний найдется масса очевидцев, которые подтвердят его алиби.

Далее – с опознанием. Тут полный мрак и непонятки. Этот пункт Оршанский пропускал. Неизвестный опознаватель явно состоял на чьей-то службе, и с ним еще предстояло пободаться…

Оставался самый неприятный – отмычки. Где взял и зачем? Где взял, где взял… Купил! Он ведь журналист, а не уголовник, и работает, между прочим, в аналитическом отделе, а не в отделе криминалистики, поэтому совершенно не знал, что это такое. Ах, это отмычки? А он, рафинированный писака, предполагал, что это какой-то местный сувенир… Симпатичная вещица, взял да и купил… где купил? На рынке! У кого? Ну, можно нарисовать и словесный портрет, тут проблем не будет. Местные жители не отличаются большим спектром цвета волос, кожи и формой носа. Зачем купил? Ну, блестящее, понравилось, подумал, что это – ожерелье, такое местное народное творчество. Хотел сделать экзотический подарок своей московской девушке.

И потом, Оршанский ведь не прятал отмычки, и нашли их не при обыске, а он сам, добровольно достал из кармана эту главную улику в его деле. Почему? Ведь, по логике, должен был незаметно от нее избавиться, а тут – нате, всем напоказ! А потому, дорогой гражданин начальник, что не знал, что это такое, для чего эта штуковина предназначается, что и как ею делают.

Порассуждав таким образом, Александр остался вполне доволен собой – линия защиты выстраивалась довольно убедительная. Оставалось только дождаться очередного допроса, чтобы проверить на следствии свои контраргументы.

И как по заказу, буквально через пять минут решетка с лязгом открылась, и в «обезьянник» вошел полицейский. Коверкая русское имя и фамилию, он поинтересовался, Оршанский ли Александр Борисович перед ним сидит?

– А что, – удивился журналист, – разве здесь есть еще кто-нибудь?

Русского юмора, однако, страж правопорядка не понял и вежливо пригласил:

– Следуйте, пожалуйста, за мной. – Что Александр и сделал.

Но повели его не в комнату для допросов, а прямиком к столу дежурного офицера, который мимоходом глянул на Оршанского и сунул ему какую-то бумажку.

– Подпишите, пожалуйста, вот здесь, – попросил он и ткнул пальцем, где именно нужно поставить закорючку.

После тщательного изучения полученного бланка, Александр понял, что это не что иное, как подобие нашей подписки о невыезде.

– Меня отпускают? – нагловато поинтересовался журналист.

– Да, – коротко подтвердил дежурный, – вам следует только расписаться в этом документе.

– Ручку, – потребовал Оршанский и, получив искомый предмет, неторопливо оставил на память местным блюстителям закона свой автограф. – Прошу. – Он вернул листок офицеру и застыл, выжидательно глядя на него. Но фараон, приняв документ, повернулся к русскому журналисту полубоком и занялся своими делами, записывая в журнал какие-то свои сводки и доклады.

– Гхм-гхм, – нетерпеливо кашлянул Александр, простояв у окошка дежурного добрую минуту. – Простите, мне можно идти? – поинтересовался он, все еще не веря в свое искрометное освобождение.

– Конечно, – вежливо улыбнулся офицер, и уже всего через несколько мгновений Оршанский полной грудью, с наслаждением вдыхал такой приятный, теплый и, главное, вольный ветер средиземноморского курорта.

Он не стал утруждать себя размышлениями относительно того, почему его так внезапно решили выпустить. Какая, собственно, разница? Как-нибудь на досуге наведет справки, а сейчас он нащупал в кармане приличное количество местных фунтов, купил ледяного пива, сигарет и, сидя под раскидистым деревом оливы, с превеликим удовольствием наслаждался долгожданной свободой.

Глава 32

Допив пиво и выкурив сигарету, Александр заказал в ближайшем кафе запеченного в духовке ягненка и в один присест проглотил его, почти не оставив косточек. Теперь надо было подумать, какое он предпримет следующее действие, куда пойдет и с кем встретится.

От напряжения последних суток заднюю часть головы Оршанского ломило, словно к ней кто-то хорошо приложился кирпичом, смотреть на свет было больно, пестро разодетая, гуляющая по променаду толпа отдыхающих раздражала, как и их чересчур громкие восхищенные восклицания. В это время первые кусочки ягненка-«kleftiko» достигли желудка, и Александр понял, что ничем другим, кроме сна, он сейчас не способен заниматься и ни о чем другом помышлять не может. «Таблетки бодрости» из лабораторий ФСБ ему не дали, руководствуясь какими-то своими мотивировками, а без них организму было тяжело бороться с накопившейся усталостью.

Добравшись быстрым, целеустремленным шагом до раскинувшегося шапито, он, почти теряя последние остатки сил, ввалился в фургон старого клоуна. Игоря Вениаминовича дома не было. До вечернего представления оставалось совсем немного времени, и, скорее всего, тот был уже на изготовке. Оршанский на скорую руку умылся, снял перепачканную, пропотевшую за два дня одежду и рухнул в такую долгожданную, милую, ласковую постель, успев-таки подумать о прелестях Изольды и Вероники. Через минуту он уже спал.

Разбудил его Игорь Вениаминович. Второе представление, которое Александр добросовестно проспал, уже закончилось, и старый клоун, успешно отработав свои номера, вернулся в свой трейлер, застав там спящего соседа.

– Вставай, вставай, лежебока. – Игорь Вениаминович ласково потряс Оршанского за плечо. – Сейчас выспишься, что ночью-то делать будешь? – поинтересовался он, не имея ни малейшего понятия о том, что происходило с журналистом с того самого времени, когда они поглощали «Zivania» в одном из ночных лимассольских ресторанов. – Опять пойдешь искать на свою задницу приключений?

Александр с трудом оторвался от кровати, сел и потряс головой. Поспал он всего часа два. Ну, ладно, для первого раза – достаточно.

– Да иди прими душ, – продолжал наставлять старый клоун, доставая из холодильника нехитрую еду и бутылку понравившегося ему вина «Commandaria», а то воняешь, как бомжара какой-нибудь. Где ты вообще был? – поинтересовался наконец Хруцкий судьбой своего соседа.

– В тюрьме, – просто ответил Александр, – наверное, оттуда и запах с собой принес. – Он быстро вскочил и выбежал на улицу. На его счастье, душ, наскоро сооруженный на территории хозяйственной зоны, был свободен, и журналист с удовольствием подставил тело под плотные струи воды.

– А я-то не мог понять, с чего это Гогоберидзе с местными фараонами все ругалась, – задумчиво произнес Игорь Вениаминович, когда журналист вернулся в трейлер. – Чего-то им доказывала, убеждала, а потом попросила нашего Лешу-водителя отвезти ее в полицейский участок, – добавил он, наполняя два бокала, – нога у ней, видите ли, болит, и ходить она по этой причине не может. А это она, видно, тебя вызволять поперлась… – поделился своими размышлениями старый клоун, у которого, пока Александр мылся, было достаточно времени сопоставить известные ему факты. – А за что загребли-то? Сказали, или как? – Он поднял бокал с пахучей жидкостью, приглашая Оршанского принять участие в трапеза и в беседе.

– Вообще-то, «или как», – поддержал товарища Александр, с удовольствием отпив глоток сладковато-терпкого вина.

– Да-а-а-а, – многозначительно протянул старый клоун, – куда ни кинь – везде одна и та же волынка, что у нас, что в Испании, что на этом Кипре. Будь их воля, всех бы за решетку упрятали и обозвали это – «профилактикой преступности». Посидите, мол, посмотрите, чтобы, значит, жизнь медом не казалась, а потом пять раз подумаете, прежде чем что-нибудь эдакое сотворить.

– Игорь Вениаминович, введите меня в курс дела, – попросил Александр, – что тут за последнее время произошло?

– Так, а что произошло? Ничего особенного, кроме шмона, – пожал плечами циркач. – Значит, посидели мы с тобой в ресторане, не знаю, как ты, а я пошел к себе, – начал свои воспоминания Хруцкий. – Я хоть и не гимнаст, но без сна, знаешь ли, тоже не могу. Не тот уже возраст. Потом вроде бы все шло как обычно, готовились к утренней репетиции, но тут заявляется следователь со своими ребятами и начинает всю эту канитель.

– Я знаю, – перебил собеседника Александр, – я при этом деле присутствовал.

– Ну да. А чего еще? А-а-а, Изольда пропала, – вспомнил Игорь Вениаминович, пережевывая лист салата, – со вчерашнего представления – как корова языком слизнула.

– Как пропала? – встрепенулся Оршанский. – Совсем?

– Не то чтобы совсем, но никто ее не видел, – пояснил Игорь Вениаминович. – Говорят, она за медведицей увязалась и попала в больницу, что ли. Отчего – не знаю. Может, порвал ее зверь…

– От нервов, – успокоил клоуна Александр.

– О, так ты в курсе? – поинтересовался циркач.

– Как раз до этого места, – ответил Александр, – я потом вернулся сюда, чтобы разыскать ее страховку. В том госпитале такой счет выставили, что за эти деньги можно было сделать ей пересадку всех органов, а заодно поменять руки и ноги.

– У нее и свои не плохие, – претенциозно заявил Игорь Вениаминович, – дай бог каждой такие.

– Это точно, – улыбнулся журналист.

– Так вот, может, по этой причине, а может, по какой другой, – предположил артист, – но из той больнички Изольда сбежала.

– Как сбежала?

– По-нашему, по-русски, – разъяснил Хруцкий, – прямо в пижаме. И когда мы все парились на этом дурацком следственном эксперименте, она в это время сидела в трейлере у Вольдемара Жозеффи.

– Ну, дела-а-а… – протянул Александр. – Чего ей вдруг взбрело тикать? Слушайте, Игорь Вениаминович, – поинтересовался Оршанский, – а как же ее в трейлере не нашли? При мне же туда человека четыре ввалилось, а там, – он оглядел скромное жилище клоуна, – особо спрятаться негде.

– Ну, знаешь, – гордо ответил старый клоун, – в цирковой профессии тоже есть свои определенные преимущества. Но дело не в этом. Как вся эта петрушка с досмотром закончилась, так больше ее никто и не видел.

– Постойте-постойте, – перебил его Александр, – это что же получается? Сидела-сидела в трейлере этого Жозеффи, а потом исчезла?

– Выходит, что так, – согласился Игорь Вениаминович, – и даже больше того скажу – Вольдемар сегодня на вечернем представлении выступал без своей ассистентки.

– Как это? – не поверил журналист.

– Ну, урезал программу, – пояснил старый клоун, – выбросил некоторые номера…

– Да я не об иллюзионисте говорю, – занервничал Оршанский, – лично мне он сто лет в обед нужен. Я об Изольде. Что же он говорит? Ведь из его же трейлера пропала!

– А ничего и не говорит, – дернул плечами циркач, – его же вместе с тобой в полицейский участок загребли, так?

– Ну, – подтвердил Александр.

– Вот. А когда вернулся, говорит, – продолжал клоун, – в трейлере уже никого не было. И куда она подевалась – не знает. Может, пустилась во все тяжкие, предалась, так сказать, разврату…

– Чушь собачья! – возмутился Александр.

– Чушь-то чушь, а только что ему остается? Это ведь его ассистентка, значит, ему и отвечать, – пояснил Игорь Вениаминович, – и за поведение, и за срыв программы. Вот он и будет сейчас вешать на нее всех собак. Мол, оказалась морально неустойчивая, впервые в жизни увидела западные прелести и поддалась соблазнам, стала пить, гулять направо и налево. Сделает из нее крайнюю. Не ему же быть козлом отпущения. Давай-ка еще бутылочку возьмем? – предложил старый клоун, поскольку вино быстро закончилось. – Хороший портвешок. «Commandaria», – прочитал он название вина, – надо будет прихватить с собой пол-ящичка.

– А вдруг она пошла на пляж и утонула? – Александр предположил самое худшее. – Что тогда?

– Тогда это меняет дело, – пояснил циркач, – тогда она останется в нашей памяти как морально устойчивый гражданин и истинный патриот своей родины.

– Да ну вас, – отмахнулся от собеседника Оршанский, – вам бы все шутить.

– Профессия такая, – печально вздохнул клоун, – хотя жизнь совсем другая.

– Извините, Игорь Вениаминович, – Александр встал и засобирался, – но сегодня я вам компанию не составлю. Разве что немного попозже.

– А ты куда? – поинтересовался артист. – Изольду, что ли, искать? Так где ты ее сейчас найдешь?

– Изольдой я займусь чуть попозже, а сейчас мне надо сходить в другое место.

– Правильно, – поддержал его старый клоун, – одна пропала – другая есть. Эта пропадет – та найдется. Ты хоть помнишь, где Гогоберидзе-то живет? Сам дорогу найдешь?

– Да ну вас, – досадливо махнул рукой Оршанский, – вам бы все потешаться. – И, не дожидаясь очередной шутовской колкости, он вышел под темнеющее вечернее небо Лимассола.

Глава 33

Насчет того, что одна пропала – другая есть, эта пропадет – та найдется, старый циркач, конечно, был не прав, и к Веронике Гогоберидзе Александр пошел вовсе не потому, что Изольда Гальчевская пропала. Оршанский всего-навсего хотел поблагодарить девушку за то, что она помогла ему выбраться из кипрской тюрьмы. В том, что к его освобождению приложила руку воздушная гимнастка, сомневаться не приходилось. Ни Игорь Вениаминович, ни цирковая администрация в этом не участвовали. Да и какое к ним отношение имеет московский журналист? Изольда пропала, и тоже не могла ему помочь. Оставалась только Вероника. Кроме нее, у Александра здесь не было никаких знакомых. Как девушке удалось это сделать – Оршанский не знал. Может, сумела убедить полицейских, а может, заручилась поддержкой какого-нибудь своего знакомого адвоката. Как-никак она здесь прожила уже больше года, вполне вероятно, что за это время у нее появились друзья из местных жителей. Должна же она была чем-то заниматься, когда сезон выступлений заканчивался? Не сиднем же она сидела в это время в своем гостиничном номере, никуда не выходя и ни с кем не общаясь? А в то, что Оршанского отпустили просто так, как по мановению волшебной палочки, Александр не верил. Менты – они везде одинаковые, только называются по-разному. И загреметь в тюрьму легко, а вот выбраться оттуда…

Размышляя таким образом, Оршанский оказался у знакомого отеля, ставшего для него уже почти родным. И снова, уже в третий раз за сутки, журналист остановился у дверей номера Вероники. Однако, сам не зная почему, сразу не постучал, а, как и в прошлый раз, опасливо осмотрел гостиничный коридор и внимательно прислушался к звукам, которые доносились из номера.

Судя по всему, с Вероникой, в отличие от Изольды, все было в полном порядке. Из номера доносилась зажигательная музыка, слышно было, как девушка ходит и, как показалось журналисту, даже пританцовывает. Александр порадовался, что дело так быстро пошло на поправку и громко, не стесняясь, постучал.

– Кто там? – донесся из-за двери встревоженный девичий голос. – Я никого не жду.

– Это я, Вероника, – откликнулся Оршанский, – Александр.

Наступила секундная пауза, музыка притихла, послышались приближающиеся шаги, и через секунду дверь открылась.

– Входи, – дружелюбно пригласила его Вероника и двинулась в глубь комнаты, сильно прихрамывая.

– А мне послышалось, – удивился журналист, – что с твоей ногой все в порядке, ходишь уже почти нормально. Я так обрадовался за тебя, и вдруг на тебе…

– Нет, – гимнастка слегка пошевелила ступней и поморщилась, – еще болит. Хотя уже и не так сильно. А ходить… – Она внезапно отбросила в сторону палочку, слегка оттолкнулась от пола здоровой ногой, встала на руки и пошла на руках к ванной. Полы халатика при этом скатились вниз, открыв изумительный животик и пикантные трусики. Гимнастка таким же манером вернулась назад и снова приняла обычное для людей положение. – А ходить мы, цирковые, можем по-разному, – улыбнулась она, глядя на произведенный трусиками эффект. – Что же мне теперь прикажете делать, – добавила она, – целыми днями валяться на кровати? Я так от безделья и тоски, чего доброго, помру.

– Ты бы все-таки поосторожнее, – проявил заботу Александр, – тебе же выступать надо. А как ты с больной ногой будешь выделывать на канате свои кренделя?

– Ничего, – отмахнулась Вероника, – обойдутся пару дней и без меня. Просто потанцуют под свою идиотскую музыку. Да и девчонки подменят. Я же ведь здесь не одна такая незаменимая, – сообщила она, – есть на кого положиться.

– Слушай, – поинтересовался Александр, – а знакомого адвоката у тебя, случайно, здесь нет?

– А что такое? – насторожилась Вероника. – Зачем тебе адвокат?

– Ну, ты же меня не просто так из каталажки вытащила, – поделился своими предположениями Оршанский, – спасибо тебе за это огромное. Пренеприятное место, – поблагодарил он и продолжал: – А тут, пока я сидел, такое дело вышло… Одним словом, без адвоката – никак. Вот я и подумал…

– Какое дело? – еще больше насторожилась гимнастка.

– Понимаешь, Изольда пропала, – сообщил журналист и, видя настороженную обеспокоенность гимнастки, растолковал это по-своему и попытался успокоить девушку, – может, она уже и нашлась, но я думаю, что вряд ли.

– Это та белокурая красотка, которую ты бросился спасать от медведицы? – ехидно улыбнулась Вероника. – Бросил здесь меня одну.

– Да я медведицу бросился спасать, – с жаром воскликнул Александр, – ее же полицейские могли застрелить!

– Ну, хорошо, – примирительно сказала девушка, – медведицу так медведицу. И что же случилось с этой Изольдой? – Вероника наконец проявила интерес к судьбе коллеги-циркачки.

– Я же говорю – пропала. – Оршанский округлил глаза и сделал страшное выражение лица. – Она даже сегодня не принимала участия в вечернем представлении, и иллюзионист выступал один, без своей ассистентки.

– Так она ассистентка Вольдемара Жозеффи? – В ее голосе зазвучали презрительные нотки, непонятно, правда, по отношению к кому: к фокуснику или к его помощнице.

– Да, – подтвердил Александр, – они работают в паре. Вернее, работали, – уточнил он, – до сегодняшнего вечера. Понимаешь, – журналист начал излагать свои предположения, – если они, я имею в виду дрессировщика и иллюзиониста, – уточнил он, – так вот, если они – контрабандисты и наркокурьеры, то с этой девушкой могло произойти все, что угодно. Она же запросто могла стать случайным свидетелем!

– Н-н-н-не думаю. – Вероника наморщила красивый лобик.

– Да запросто! – Оршанский попытался развеять сомнения гимнастки. – Она же даже жила с этим Жозеффи в одном трейлере, таскалась везде с ним. В ресторане они все втроем были, помнишь?

– Я помню, – спокойно ответила Вероника, – только я не думаю, что Вольдемар Жозеффи и Заметалин – наркоторговцы или наркокурьеры, – засомневалась девушка.

– Да точно тебе говорю, – продолжал убеждать журналист, – что они с наркотиками связаны. В полицию надо бежать.

– Мало оснований, – с сомнением качнула головой гимнастка, – одни только твои предположения.

– А Изольда? – Александр привел свой контраргумент. – Она же пропала! Такие девушки просто так не пропадают: это ее первое выступление, исполнительная, ответственная, порядочная…

– Красивая, – добавила Вероника, с ревностью поглядывая на Оршанского, – и откуда ты про нее так много знаешь?

– Мой сосед по трейлеру рассказал, – замялся сердцеед, – Игорь Вениаминович. Коверный клоун.

– Знаю, знаю…

– Так вот, в полицию надо бежать, – повторился Александр, уходя от неприятной темы знакомства с Изольдой, – я бы и сам пошел, но это будет выглядеть не очень правдоподобно, – поделился он своими сомнениями, – только что сам сидел по подозрению, а тут приходит и переводит стрелки на главных свидетелей – этого укротителя и фокусника. Не поверят. Даже разговаривать не станут. Вот я и подумал, может быть, у тебя есть знакомый адвокат, – еще раз поинтересовался он, – от представителя закона они, ну, фараоны, просто так не отмахнутся. – Александр закончил свою пламенную речь и выжидающе посмотрел на Веронику.

– Да нет, – снова засомневалась девушка, – ты на их трусливые морды посмотри! Какие из них наркоторговцы? Тут что-то другое.

– А тайник? – не унимался Оршанский.

– А почему ты решил, что там перевозились обязательно наркотики? – поинтересовалась девушка. – Ты не допускаешь мысли, что там могло быть что-то другое?

– Что другое? – неподдельно удивился Александр.

– Да что угодно, – ответила Вероника, – могло вообще ничего не быть.

– Как это? – не понял Оршанский. – А зачем он тогда вообще нужен?

– Зачем? – переспросила гимнастка. – Ну, предположим, что когда-то, возможно, он действительно был нужен. А сейчас в нем нет необходимости. Ведь в нем же ничего не нашли?

– А Изольда? – уцепился за последний аргумент Александр. – Она же пропала. Натурально! И наверняка – это их рук дело, этого дрессировщика и подельника его, иллюзиониста.

– Я смотрю, – улыбнулась Вероника, – ты прямо прикипел к этой девушке.

– Я??? Прикипел??? – Оршанский попытался разыграть крайнюю степень негодования, но гимнастка остановила готовый прорваться поток.

– Ладно, ладно, успокойся. – Она подошла и в знак примирения ласково погладила Александра по голове, – найдем мы тебе твою Изольду, обязательно найдем. И мне кажется, что я даже знаю, где ее нужно искать. Идем – Она подковыляла к шкафу и, ничуть не стесняясь Александра, словно тот был для нее братом, повернулась к нему спиной, сбросила халатик, надела футболку, шорты и повторила: – Пошли.

– Куда пошли? – поинтересовался сердобольный московский журналист. – А твоя нога?

– Ничего, – ответила гимнастка, – мне к боли не привыкать. Почти на каждой тренировке синяки и шишки зарабатываю. Так что доковыляю как-нибудь. – И она медленно направилась к выходу.

Глава 34

Но освобождать Изольду, попавшую в руки кровожадных контрабандистов, мадам Гогоберидзе явно не торопилась. Едва они вышли на улицу, она взяла Александра под руку и предложила:

– Саша, давай погуляем. И я ведь тебе обещала ужин.

– А мы разве не идем искать ассистентку иллюзиониста? – справедливо поинтересовался Оршанский.

– Идем, – согласно кивнула головой воздушная гимнастка, – только у нас в запасе еще достаточно времени. Еще не вечер, – загадочно произнесла она и повторила: – Еще не вечер…

– Ты уверена? – засомневался Александр.

– Более чем, – мягко улыбнулась Вероника, – доверься мне. И потом, скажи мне, – поинтересовалась девушка, еще сильнее прижавшись к своему провожатому, – неужели ты не хочешь погулять и поужинать со мной?

– Хочу, – честно признался журналист.

– Тогда мы так и сделаем, – закрыла тему Вероника, и они медленно пошли по городу, который потихоньку затягивался сумерками.

С пляжей подтягивался разомлевший за день народ, над ресторанчиками и кафешками зажигались разноцветные огни зазывающей рекламы, ветер совершенно стих, и до слуха доносился отдаленный плеск моря, крики чаек и гудки пароходов, сновавших в гавани. Напившись дневного солнца, стали отдавать прохладу цитрусовые и оливковые деревья, которые растут здесь на каждом шагу, угомонились беспокойные автомобили, и только редкие автобусы нарушали умиротворенность тарахтением мотора. И в тот момент, когда ночь в одночасье накрыла ладошкой город, Вероника потянулась и нежно поцеловала Александра в губы.

– Вероника… – порывисто выдохнул Оршанский, не зная, что сказать, но девушка пришла ему на помощь.

– Молчи, глупый! Это я не тебя, это я родину поцеловала, – грустно произнесла она, – я ведь родилась недалеко от Астрахани, в небольшом городишке. Там темнеет вот так же внезапно. Так же, в одну минуту, замолкают собаки, соседские куры, и им на смену начинают свой концерт сверчки. На берегу Волги рыбачат босоногие мальчишки, а мы, девчонки, доим коров и тут же поим теплым молоком кота. Папа ковыряется во дворе по хозяйству, цветы, устраиваясь на ночь, дарят вечерней росе свой особый, вечерний запах, и кажется, что так будет всегда и ничего в этой жизни не изменится – папа, мама, босоногие мальчишки, Волга… – Она снова вздохнула с легкой грустью и добавила уже более задорно: – Домой хочется.

– А что тебя здесь держит? – тихо, чтобы не нарушить состояния девушки, поинтересовался Оршанский.

– Нет уже того дома, – гимнастка грустно улыбнулась, – и детства нет. Остались одни незавершенные дела, которые тянут меня за собой, как привязанные к ногам жернова, на дно.

– Понимаю, – так же невесело вздохнул Александр. – А давай теперь я тебя поцелую как родину?

Вероника посмотрела на него, и в глазах девушки отразилось столько любви, искрящейся радости, чувств и одновременно печали и разочарований, что у Оршанского защемило в груди.

– Твоя родина – Москва, – с некоторой укоризной произнесла она, – а в ней есть только два состояния – дымно-грязная дневная и прилизанно-показушная вечерняя. – Вероника еще раз поцеловала его, но на этот раз в щеку. – Столица большего не заслуживает, – прокомментировала она свой поцелуй.

На улицах, повинуясь невидимому сигналу, ярко вспыхнули фонари, и призрак родины улетучился, словно запах осенних костров.

– Пойдем поужинаем. – Вероника потянула Александра в небольшой ресторанчик. – Я немного проголодалась.

Так, – деловито произнесла воздушная гимнастка, усевшись на подставленный журналистом стул, и принялась листать меню, – сегодня я буду жрать, – весело сообщила она.

– В каком смысле? – не сразу понял Оршанский.

– В прямом, – ответила девушка, – жрать – значит, жрать.

– Можно поинтересоваться, а по какому такому случаю? – спросил Александр, прекрасно помня лекцию Вероники о стокилограммовых гимнастках, строжайшей диете и безжалостных физических упражнениях, которыми Вероника терзала себя, если позволяла накануне лишний кусочек.

– По случаю ноги, – объяснила девушка, – травмы имеют и некоторые положительные аспекты. Я еще дня два не смогу даже нормально двигаться, – Вероника уловила непонимающий взгляд Оршанского, – и, значит, из-за почти неподвижного образа жизни все равно наберу лишний вес. Так какая разница – сколько? Главное – КАК! – И она снова принялась со всей тщательностью изучать меню.

– Тогда я тебе посоветую начать с «греческого салата»…

– А там мясо есть? – живо поинтересовалась плотоядная гимнастка.

– Относительно мяса, я бы предложил «kleftiko» – это испеченный в духовке ягненок. Не далее как часов пять назад я проглотил такого почти целиком, вместе с молочными косточками. И поверь мне – это потрясающе вкусно.

– Годится, – согласилась Вероника.

– Еще что-нибудь горячее будешь? – поинтересовался журналист намерениями оголодавшей от диет девушки.

– Нет. Рыбу хочу. Разную. Мясо. Салаты. Всякие и много. Холодные закуски. Яйца хочу. Сыр, сыр хочу! И побольше! – Вероника прикрыла глаза и начала млеть, представляя себе все эти гастрономические изыски.

– Овощи? Фрукты? – галантно осведомился Александр.

– Надоели до чертиков!

– Понятно. Что будем пить? – снова осведомился Оршанский.

– Вот то вино, которое мы пили в «Русском ресторане», помнишь?

– Конечно. – Александр чуть наклонил голову. – Позвольте сделать заказ? – Вероника согласно кивнула. Александр подозвал гарсона и минут пять тихо беседовал с ним, после чего официант, с удивлением глядя на худенькую стройную девушку, отошел, а после взял пустой соседний столик и пристроил его рядом с тем, за которым сидела русская парочка.

– Зачем это? – поинтересовалась гимнастка.

– Видишь ли, – объяснил журналист, – красиво сервированный стол – это залог приятного ужина. Наш заказ на один столик не уместится, а я не хочу, чтобы блюда выносили по одному. Я ведь не знаю, что тебе понравится? Вот будешь сидеть и пробовать все сразу.

К их сдвинутым столам уже спешила вереница официантов, неся на подносах блюда, способные угодить любому вкусу.

– Ты, наверное, забыл об Изольде? – обалдело поинтересовалась гимнастка. – Если я это все даже попробую, я просто не встану из-за стола.

– Тогда пробуй не все, – посоветовал Александр, наполняя бокалы густым сладким вином.

– Значит, об Изольде ты помнишь? – с небольшой грустью в голосе произнесла Вероника.

– Послушай, Вероничка, давай не будем сейчас об этом, – взмолился журналист.

– Ты держись за нее, Саша, – вдруг неожиданно мягко и с какой-то болью произнесла Вероника, – ты же сам говорил, что она умная, честная, порядочная и… очень красивая. Я успела рассмотреть.

– Ну, откуда ты знаешь? – закипятился Александр, пытаясь увести разговор из непонятного и неприятного русла. – Она только в этом году появилась в цирке. Ты уже была здесь, в Лимассоле. А до того она училась. Вы не могли пересечься.

– А мне и не надо было с ней общаться, – возразила гимнастка, – достаточно просто знать ее родителей. Она – такая же, не сомневаюсь. Не упускай ее, Саша. Она – твое счастье.

Оршанский пристально посмотрел на Веронику, на ее влажные глаза и понял, что это – их прощальный ужин и все его мужское стремление к гимнастке – это всего лишь наваждение плоти, что там, где-то глубоко внутри, он, не переставая, думал о другой, белокурой девушке, которую принимал и понимал не только глазами, но сердцем, душой. И еще он понял, что здесь, на этом средиземноморском курорте, у него появился настоящий друг, которого, возможно, после сегодняшнего вечера он больше никогда не увидит…

Он молча поднял бокал, Вероника так же безмолвно чокнулась, и они тихо выпили.

Глава 35

– Ну, что, куколка, допрыгалась? – зловеще спросил дрессировщик, хотя Изольда ничего не могла ему ответить. – Сейчас мы, вместо моей медведицы, из тебя отбивные делать будем, – пообещал он и поволок стул к большому фанерному щиту, установленному совсем рядом с цирковой кулисой.

На стуле безмолвно восседала перепуганная ассистентка иллюзиониста. Точнее, не восседала, а была прочно прикручена к нему скотчем. Такая же липкая полоска закрывала ей рот, поэтому возразить ненавистному садисту-укротителю девушка не могла, хотя ей и было что ответить.

Здесь же, в ночном опустевшем помещении шапито находился и его компаньон, неповторимый факир и маг, подлец и обманщик Вольдемар Жозеффи, в простонародье просто Вовка Жеребцов, каковым, в сущности, и являлся. В отличие от своего разгневанного подельника, иллюзионист мандражировал. Он словно швейный челнок сновал туда-сюда, то и дело нервно потирая ладони.

Дрессировщик меж тем установил пластиковый стул с пленницей точно посередине щита, отошел в глубь помещения и направил на девушку круглый луч единственного включенного осветительного прибора.

– Если захочешь сказать «да», – донесся из черноты зала его голос, – кивнешь головой. Соответственно, как отвечать «нет» – ты догадываешься. Поняла?

«Да», – молча кивнула девушка.

– Вот и умница, – наигранно обрадовался Заметалин. – Вижу, что ты наконец осознала всю серьезность того положения, в которое ты попала.

«Да», – снова молчаливый кивок.

– Да не маячь ты! – Дрессировщик вдруг вызверился на своего «великого и ужасного» друга-волшебника. – Сядь! Болтаешься, как этот самый в проруби! И где ты только себе таких ассистенток находишь… – зло процедил он, – не бабы, а сплошная головная боль. Та – дура, народный мститель, понимаешь, с ятаганом. Эта – в каждую бочку затычка…

– Костя, перестань, – дружелюбно отозвался Вольдемар.

– Перестань? – взвился где-то за прожектором уязвленный дрессировщик. – Тогда еле-еле отплевались от этого дела. Хорошо, директор труппы хороший мужик был и мой знакомый. А куковали бы мы с тобой от десяти до пятнадцати! Перестань! А здешние фараоны – не наша ментовка, их не подмажешь. А ты хоть представляешь, сколько нам с тобой за это светит? – Укротитель закрепил наконец прибор в нужном положении, почти бегом подбежал к своему подельнику и вперился в него таким же ненавидящим взглядом, каким только что смотрел на Изольду.

Иллюзионист не выдержал и опустил глаза.

– То-то же, – наставительно бросил Заметалин, – а я тебе сто раз, тысячу раз говорил: не путай божий дар с яичницей. Работа – это работа, а бордель – это бордель. Так нет же, тебе чтобы все в одном лице и в одном месте было. Все оптом, не отходя от кассы. Полудурок, – зловещим шепотом добавил он и обратился к Изольде.

– Эй, ты, мартышка белобрысая! Отвечай: ты не пойдешь в полицию? Ну, давай, дешевка, мотай головой! – заревел дрессировщик, видя, что девушка нагло игнорирует его допрос.

– Ты неправильно ставишь вопрос, – вступился за свою ассистентку иллюзионист, – так в русском языке не спрашивают.

– Слышишь, ты, лингвист хренов, – презрительно бросил Заметалин, – ты кого тут лечить собрался?

– Скажи, Изольда, – обратился Вольдемар к девушке, не обращая никакого внимания на сквернословие компаньона. – Если мы тебя отпустим, ты пойдешь в полицию?

«Да», – решительно кивнула непокорная пленница, окончательно выведя укротителя из себя.

– Ах ты… Ах ты… – захлебнулся от негодования Заметалин, покрутил по сторонам головой и бросился в темный зал шапито. Через секунду в том месте вкрадчиво зашелестел мотор бензопилы, и дрессировщик ступил в освещенный сектор манежа, решительно покачивая грозным агрегатом. В серьезности его намерений сомневаться не приходилось. Он медленно, растягивая удовольствие от предстоящей процедуры, стал приближаться к беспомощной пленнице.

– Дура! – Побелевший от страха иллюзионист подскочил к своей ассистентке. – Дура! – снова каркнул он, перекрикивая скрежет бензопилы. – Ты же просто не понимаешь, какие это деньги! Пять тысяч долларов за пять порций! Это же… Это же двести пятьдесят тысяч баксов! Четверть миллиона!!! – Глаза его загорелись алчным блеском. – Ты представляешь, как бы мы с тобой зажили!

– Сколько тебе надо, чтобы ты молчала? – предостерегающе прорычал укротитель, подойдя к девушке вплотную. – Говори, шалава!

Ох, как бы Изольде хотелось иметь сейчас такую возможность – говорить! Уж она бы им сказала, этим двум выродкам, цирковым выкидышам. Девушка их совершенно не боялась. Может, потому, что все происходящее воспринималось ею, как кино. Сидит она в кинотеатре, смотрит фильм, как два контрабандиста угрожают распилить на части невольную свидетельницу их преступления. И вот-вот должен появиться герой, спасти ее, а главный негодяй сам же от своей бензопилы и погибнет. Хеппи-энд! Конец фильма! Но в данную минуту Изольда могла только отрицательно покачать головой.

– Ты не хочешь купить свое молчание. – В Заметалине стала закипать лютая ярость, за последствия которой он не отвечал. – Я тебя на кусочки! Крабам скормлю! Никто и не найдет!

– Извините, – точно, как по сценарию, появился главный герой, – кто-нибудь мне может объяснить, что здесь происходит?

Главный герой был одет в форму полицейского патрульно-постовой службы, жевал какое-то подобие гамбургера и был настолько тучен, что олешинские три толстяка могли запросто поместиться в его штанах.

– Бери ножи, – приказал дрессировщик растерянному Вольдемару, – метай. Он жестом попросил полицейского подождать одну минуту, подошел к щиту и глянул на иллюзиониста:

– Так, Володя? – спросил он и, получив молчаливое подтверждение, ровненько спилил у щита два верхних угла, придав фанерному заднику форму трапеции. Закончив, он выключил мотор и в наступившей тишине пояснил:

– Мы готовим новый номер.

– Так поздно? – удивился блюститель закона.

– Что поделать, – пожал плечами Заметалин. – Если вы знаете, то сегодня в нашем цирке проводился обыск, – укоризненно произнес дрессировщик, и полицейский согласно кивнул. – Репетиция, естественно, была сорвана, – снова посетовал укротитель, – а другого времени у нас не будет, – закончил он. Полицейский снова понимающе кивнул, благодушно пережевывая полуфабрикат. Однако удаляться, судя по всему, он не спешил.

– Мы понимаем, что немного шумим и причиняем некоторое беспокойство, – Заметалин предпринял еще одну попытку избавиться от назойливого фараона, – мы только привели декорацию в порядок. Больше мы ее включать не будем, – с этими словами он отложил бензопилу в сторону.

– А почему у девушки заклеен рот? – поинтересовался патрульный.

– А это такой номер, – вмешался в разговор иллюзионист. – Она, – Вольдемар кивнул на связанную по рукам и ногам ассистентку, – подсадная утка. Ну, то есть сидит в зале, как самый обычный зритель. А когда мы вызываем добровольца – выходит она.

– А-а-а-а! – лукаво протянул страж порядка и погрозил фокуснику пальцем, мол, ишь, какие вы, русские, хитрые! Но уходить он по-прежнему не собирался, и эстафету говорливости снова подхватил дрессировщик.

– Понимаете, номер очень рискованный, – он взял полицейского под руку, – Володя, покажи.

Иллюзионист завязал себе глаза, взял в руку метательный нож и с силой бросил его в Изольду. Лезвие глубоко вошло в фанерный щит чуть повыше головы девушки. Полицейский от неожиданности поперхнулся и закашлялся.

– Как вы можете догадаться, – прокомментировал выступление друга Заметалин, – обычный зритель наверняка закричал бы, дернулся в сторону… Даже вот вы испугались…

– Кхе-кхе-кхе! – выразительно ответил полицейский.

– А крика ужаса на арене цирка быть не должно. Только в зрительном зале, – продолжал просвещать блюстителя закона дрессировщик, – поэтому, так сказать, для большего натурализма мы и привязываем нашу артистку к стулу.

– О’кей, о’кей, – откашлялся наконец полицейский, весело помахал ручкой прикрученной к стулу Изольде и, неторопливо переваливаясь с боку на бок, отправился охранять мирный сон лимассольских обитателей.

Дрессировщик провел патрульного до его машины, убедился, что фараон достаточно далеко отъехал, вернулся в пустое шапито и взял из рук фокусника еще один клинок.

– Вот что, Мальвина голубоглазая, – решительно и сухо начал он, – я тоже бросать умею. Детство у меня было трудное, бандитское, приходилось иногда и драться, и ножички швырять. Только я не иллюзионист Вольдемар Жозеффи, у меня нож может полететь куда угодно. Мне уже надоела эта игра в хороших – и плохих. Я тебя в последний раз спрашиваю, – он отвел руку с ножом назад, – и подумай хорошенько, прежде чем ответить. Ты собираешься пойти в полицию и сдать нас?

Глава 36

– Послушай, Вероника, не обижай меня, – снисходительно попросил Александр свою спутницу, которая порывалась честно располовинить счет за роскошный, в плане количества, да и качества тоже, ужин. – Где ты видела, чтобы женщина у нас платила за себя?

– У нас – нет, – согласилась девушка. – У наших женщин в глазах только одно желание: на халяву, – емко и жестко охарактеризовала своих соотечественниц гимнастка, – но здесь, милый Сашенька, не Россия, а Западная Европа, к которой Кипр, между прочим, имеет прямое отношение. Так что давай соблюдать местные традиции. К тому же, – напомнила черноволосая красавица, – это я тебя притащила, или, если хочешь, затащила на ужин.

– Сомневаюсь, чтобы у этих амебоподобных, ленивых созданий, под названием кипрские мужчины, – недовольно проворчал Оршанский, – было в традициях вообще приглашать женщин на ужин.

– Иногда бывает, – снисходительно улыбнулась Вероника. – И потом, если ты помнишь, я же так и не заплатила тебе за выступление.

– За какое выступление? – не сразу догадался журналист. – Это когда по моей вине ты сверзлась с каната? Лучше бы ты не напоминала, – грозно предупредил он, – теперь точно ни одного цента не позволю тебе заплатить. – Александр решительным жестом подозвал официанта. – Считай, что это оплата твоего больничного листа, – весело добавил он, рассчитываясь за ужин.

– Ну, а куда теперь? – поинтересовался Оршанский, когда они наконец вывалились из ресторанчика. – Каков твой дальнейший план действий?

– Медленно прогуляться в сторону цирка, – ответила Вероника, отдуваясь, – и растрясти в желудке этот изумительный винегрет.

– В сторону цирка? – удивился Александр. – Ты считаешь, что Изольда все еще сидит в фургоне иллюзиониста? Но зачем?

– Я сказала – в сторону цирка, – поправила его девушка, – а не в цирк, и не в трейлер Вольдемара Жозеффи. Не спеши, ты все узнаешь. Всему свое время. – И она, ловко подхватив журналиста под руку, развернула его на шум моря.

Через минут двадцать неторопливой прогулки, на фоне утыканного мириадам ярких южных звезд, показался высокий купол шапито. Однако, как и обещала гимнастка, они обогнули временное сооружение и так же неторопливо стали спускаться в сторону ласково мурлыкающего моря. Вероника то и дело оглядывалась через плечо назад и, выбрав наконец подходящую позицию, попросила:

– Принеси шезлонги. Здесь мы с тобой и будем ожидать. Если хочешь, – добавила она, удобно откинувшись на спинку, – можешь искупаться. Море сейчас великолепное, тебе понравится.

– А ты?

– Ты же прекрасно видел, что я без купальника, – напомнила ему девушка, – а за купание голышом здесь можно схлопотать приличный штраф. Да и нога еще болит, – добавила она.

– Послушай, Вероника. – Оршанский примостился на втором шезлонге, решив из чувства солидарности не покидать девушку. – А почему бы нам просто не пойти в полицию и не сдать этих субчиков с потрохами? – задал он логичный вопрос. – Может, это и некрасиво – закладывать своих, но – вдруг они вооружены? – справедливо предположил он. – А у меня, кроме блокнота и ручки, – никакого другого оружия…

– Уверяю тебя, что оно и не понадобится, – успокоила его девушка, – я слишком хорошо знаю этих типов. Ни на что серьезное, кроме подлости, они не способны. А в полицию, – заверила журналиста Гогоберидзе, – мы с тобой еще сходим. Это сделать мы всегда успеем. Тем более, – добавила она, – что заниматься самосудом и геройствовать я вовсе не собираюсь. Я как раз хочу, чтобы эти подонки ответили за свои поступки по всей строгости закона.

Она немного помолчала, слушая задумчивую песнь ночного моря, и неожиданно попросила:

– Саша, расскажи мне о себе.

– О себе? – Оршанский немного удивился необычности такой просьбы, во всяком случае, такой вопрос в подобной ситуации ему не задавали. – А что ты хочешь услышать?

– Только не о количестве юбок, которые ты не пропустил мимо, – насмешливо произнесла гимнастка.

– Да ладно, – смутился журналист, – тоже мне нашла ловеласа – и похлеще попадаются экземпляры.

– Нисколько не сомневаюсь, – согласилась Вероника и настойчиво повторила свою просьбу: – Расскажи о себе.

– Да что рассказать-то?

– Ты – москвич? – указала путь Вероника.

– Нет, – ответил Оршанский, не замечая, как волшебная песня моря погружает его в воспоминания, – я родом из глухой провинции – из Саратова. Точнее, из самых глухих окраин этой самой глуши.

– Глухарь, – уточнила Вероника.

– Ага, – согласился Александр, – он самый. Ты вот говорила, что в деревне родилась…

– В городе, – уточнила Вероника, – это – по определению. А по сути – да, в деревне.

– Ну, вот и я, по сути – в деревне. У нас квартира была в восьмиквартирном доме, их на весь район было три, да женское заводское общежитие. Остальное – частный сектор. Куры, свинью держали. Каждый год сдавали на мясокомбинат и покупали нового поросенка, которого отец из года в год называл Васькой. – Александр вздохнул, придавленный ностальгическими воспоминаниями детства. – Кстати, когда я поехал поступать в Москву, поехал на деньги очередного Васьки. Он, можно сказать, за мою поездку жизнь отдал.

– Хулиганом, наверное, рос? – поинтересовалась Вероника.

– Не то чтобы хулиганом, – ответил Оршанский, – в том понятии, в каком это происходит сейчас – нет. У нас же там одна компания была, одни игры, клады вместе искали, домики строили, штабы, понятно, казаки-разбойники, войнухи, д’Артаньяны. Кругом сады, а у нас в восьмиквартирнике – узенькая грядочка. Понятно, что регулярно совершались налеты на соседские плантации, а так…

– Твоя первая любовь небось до сих пор по тебе сохнет? – поинтересовалась гимнастка. – В таких… как бы это выразиться? Ну, скажем, самодостаточных местах проживания чувства обычно зарождаются самые чистые, самые нежные и самые прочные.

– Не знаю… Наверное. Мы со второго класса любились. Нас даже хотели по разным школам развести. И педсоветы, и личные беседы, и папин ремень – все было, но ничего не помогало. Магнит! А к девятому все как-то в одночасье само собой прошло. Как отрезало. Причем у обоих одновременно. Бывает же такое?

– Бывает… – вздохнула Вероника и внезапно напряглась: – А ну-ка, давай помолчим. Кажется, лед тронулся…

Александр проследил за взглядом воздушной гимнастки, но ничего, кроме ночного неба и города, не увидел.

– Где? – перешел он на заговорщицкий шепот.

– Чуть правее вашего шапито, – так же шепотом ответила гимнастка, и журналист, значительно сузив сектор поиска, увидел, как со стороны хозяйственной зоны цирка медленно, пригибаясь, словно находились под артиллерийским обстрелом, осторожно двигались две мужских фигуры. Они неторопливо катили небольшую тележку, аккуратно лавируя между препятствиями.

– Что это они там везут? – обеспокоенно поинтересовался Оршанский у своей спутницы. – Гроб, что ли? – На тележке покоился прямоугольный, продолговатый предмет внушительных размеров, который внешними формами действительно напоминал не то гроб, не то очень большой ящик.

– Вряд ли, – откликнулась гимнастка, – откуда здесь взяться гробу? Скорее всего, – предположила она, – это какой-то предмет циркового реквизита. Видишь, на него когда попадает свет, то блестят стразы и фольгированные части.

– Да, – согласился Оршанский, прислушавшись к совету циркачки, и обратил на груз более пристальное внимание. – Но зачем они везут эту штуковину сюда?

– Сейчас узнаем, – совсем тихо сказала Вероника и, поскольку злоумышленники подошли совсем уж близко, посоветовала: – Прижмись к спинке шезлонга, молчи и внимательно смотри.

Александр так и поступил. Он притих, с тревогой наблюдая, как тележка, негромко поскрипывая, катит прямо на то место, где притаились наши наблюдатели.

Разглядеть со спины лежащего в шезлонге человека и днем-то сложно, а уж глубокой ночью и вовсе нет никаких шансов.

Злоумышленники неторопливо приближались, и по тому, как тяжело они ступали, упираясь ногами в песчаную почву, можно было с уверенностью определить, что груз у них был не из легких. На фоне мерцающих огней Лимассола их было хорошо видно из засады, поэтому, когда от шезлонгов тележку отделяло метров пятнадцать, Александр безошибочно узнал ночных нарушителей. Ими оказались не кто иной, как дрессировщик Константин Заметалин и его напарник иллюзионист Вольдемар Жозеффи. А катили они тот самый ящик, в котором на арене цирка фокусник демонстрировал свой трюк с распиливанием ассистентки.

– Никогда не предполагал, – донесся до слуха Оршанского натужный голос иллюзиониста, прерываемый тяжелым дыханием, – что пятьдесят килограммов могут быть такими тяжелыми…

– Зато твое, хе-хе-хе, можно сказать – родное, – едко отозвался дрессировщик, – а своя ноша – не тяжела, – добавил он и приказал: – Давай-ка, бери чуть левее. Там малость потверже, а то тут песок совсем уж мягкий пошел. – И тележка, осанисто скрипнув, стала забирать чуть в сторону от пляжа. – Перекур, – устало произнес укротитель, когда тележка отъехала от шезлонгов метров на тридцать, выбравшись на более твердую и утоптанную почву по краю пляжа.

Александр встревоженно глянул на гимнастку и тихо-тихо, едва шевеля губами, спросил:

– О чем они говорят?

В ответ Вероника отрицательно покачала головой, пожала плечами и прижала к губам указательный палец, призывая к тишине и вниманию. И в самом деле – на пустынном ночном пляже каждое слово, каждый стук или неосторожное движение были слышны отчетливо и ясно. А главное – далеко. Поэтому следовало соблюдать осторожность, чтобы никакими лишними движениями не привлечь к себе внимания злоумышленников и не раскрыться заранее.

Меж тем Заметалин и Жозеффи, опершись спинами о груженую тележку, закурили. В достаточно ярком пламени зажигалки можно было ясно рассмотреть их самодовольные лица, на которых, как показалось Оршанскому, радостно светились нехорошие садистские улыбки.

– А не завоняет? – долетел до наблюдающих обеспокоенный голос Вольдемара Жозеффи. – Вон какая жарища стоит. У меня в трейлере что-то забарахлил холодильник, – поделился он с другом своими опасениями, – так за три часа он не только разморозился, а и все, что в нем находилось, – прокисло. Как бы не протухло… – До Вероники и Александра донесся звук, характерный при похлопывании рукой по дереву, – беды не оберемся…

– Не накаркай, – холодно предостерег его дрессировщик. – А то я суеверный.

– Тут будь хоть трижды суеверным, – откликнулся иллюзионист, – а солнышку на приметы плевать. Жарит себе – и жарит. При такой температуре воздуха процесс гниения, знаешь ли, может начаться очень быстро, – засомневался Вольдемар, и у Оршанского по спине поползли нехорошие мурашки. В голову лезли самые мрачные мысли и рисовались кровавые картинки, от которых на душе становилось очень тревожно.

– Там вполне прохладно, – долетел через секунду до засады ясный звук спокойного и уверенного ответа Заметалина. Тот глубоко затянулся и продолжал: – Если в том месте закопать, то неделю – точно никакого запаха не будет. Вот под Астраханью, помню – да, там такая вонь стояла… А здесь – нормально. За неделю как раз все утрясется, успокоится. Следаки перестанут рыскать и совать свой нос куда им не следует. Так что недельку спокойно полежит, а за это время мы спокойненько уладим наши дела, потом достанем ее, тихо-мирно избавимся и навсегда об этом забудем. Ладно, давай, взялись, – снова скомандовал дрессировщик своему компаньону, – недалеко уже осталось. – И тележка снова покатилась вдоль песчаной кромки пляжа.

– Это что же это такое? – растерянно прошептал Александр, когда тележка отдалилась на достаточное расстояние и можно было перешептываться, не опасаясь быть услышанными. Он не знал, что и думать. – Ты же говорила, что они трусы и кроме подлости ни на что больше не способны… – запаниковал он. – Только, похоже, получается, что ты их явно недооценила. – Он с укоризной и болью бросил Веронике обвинение. – Не знаю, как ты вычислила то, что эти два субъекта окажутся именно здесь, что ты знаешь об Изольде, об этом ящике и вообще – об этом деле, но ты как хочешь, а я иду в полицию, – заявил о своих твердых намерениях Оршанский. – Похоже, тут все обстоит гораздо сложнее, чем мы с тобой предполагали, – сделал он свои выводы, – и собственными силами в этой ситуации нам с тобой не обойтись.

– Подожди, – остановила его гимнастка, – не впадай в преждевременную суету. Это может только навредить. Полицию вызвать мы всегда успеем. – Вероника попыталась успокоить журналиста. – Не забывай, что они – артисты цирка, – мягко урезонивала гимнастка своего взволнованного напарника, – привыкли разыгрывать, кокетничать с публикой, показывать фокусы. Я вполне допускаю, что вот именно сейчас они провоцируют нас – тебя и меня – везут пустой ящик, чтобы мы ударились в панику и вызвали полицейских. Эти двое, – гимнастка кивнула на удаляющихся дрессировщика и иллюзиониста, – они, может быть, и трусы, и подлецы, но дураками их никак не назовешь. Смотри, что получится: прибывает отряд местного спецназа, заламывают им руки, а за что, если ящик – пустой? – Вероника обрисовывала картинку возможного развития событий. – Тогда полиция берется за нас. Почему вы решили, что в ящике – труп? Вы точно знаете, что девушка мертва? – Вероника начала проводить предполагаемый допрос. – А если нет, тогда как вы объясните свое нахождение на пляже во втором часу ночи? Ну, и так далее, и тому подобное. Жилы тянуть фараоны умеют, – закончила она. – Еще раз говорю – не надо спешить.

– А что, – неоспоримость логических выводов Вероники разозлили журналиста, – мы так и будем сидеть здесь и строить предположения? Надо же что-то делать!

– Надо, – согласилась гимнастка, – сейчас мы медленно встанем, – она начала излагать свой план, – и незаметно, повторяю, незаметно, крадучись, пойдем за Заметалиным и Жозеффи. Куда-то же они направляются, верно?

– Естественно, – согласился Александр, – не погулять же они вышли с тележкой.

– Значит, где-то остановятся, – подытожила Вероника, – и станут разбираться с грузом, если он есть в ящике. Мы посмотрим, что там у них такое, и, исходя из этого, будем ориентироваться, стоит ли нам вызывать блюстителей правопорядка. Пошли, – коротко приказала она, и парочка тронулась следом за иллюзионистом и дрессировщиком.

– Непохоже, что ящик пустой, – с сомнением покачал головой Оршанский, – вон, какая колея глубокая. Да и тащили они тележку с явными усилиями, перекуривали, отдыхали. Зачем им заниматься таким натурализмом?

– Вот сейчас и узнаем, – тихо ответила девушка и снова прижала палец к губам. Здесь уже следовало быть максимально осторожными, потому что Заметалин и Вольдемар Жозеффи свернули к морю, добрались до самой кромки прибоя и закатили тележку под небольшой пирс, с которого обычно рыбачат любители морской ловли. Через несколько секунд оба злоумышленника вышли из-под бетонного навеса, держа в руках самые обыкновенные лопаты, очевидно, заранее припрятанные в тележке, и принялись истово копать, сосредоточенно сопя. Минут через пятнадцать, которые для Александра показались целой вечностью, криминальный дуэт отрыл яму довольно приличных размеров – высотой почти в человеческий рост. Выбравшись на поверхность, дрессировщик и иллюзионист воткнули лопаты в образовавшийся песчаный холмик и двинулись сгружать поклажу. Спустя некоторое время к мерному и спокойному шуму моря добавилось натужное кряхтение, звуки беспорядочной возни, и вскоре из-под черного провала пирса показались две фигуры, которые с большим усилием волокли реквизитный ящик. Добравшись до края отрытой ямы, они тяжело опустили на песок свою ношу и присели на крышку, намереваясь немного отдохнуть и после этого уже довести до конца начатое ими черное дело.

– Она там! – не выдержав напряжения, сдавленным шепотом произнес Александр. – Вероника, она там!

– Тихо, – еле шевеля губами, ответила гимнастка. – Если Изольда мертва, то мы ей уже ничем не поможем.

– Как ты можешь так спокойно об этом говорить? – Оршанский еле сдерживался, и Вероника, боясь быть услышанной, дала знак к отступлению. – Не знаю, что там, – произнесла девушка, когда наблюдатели отползли на достаточное расстояние, – надеюсь, не труп Изольды, – при этих словах Александр нервно всхлипнул, – но что-то в этом ящике явно есть. Тележка – это одно, но тащить с таким напряжением, как это делали Заметалин и Жозеффи, можно только очень тяжелый груз, в этом я не сомневаюсь.

– Они убили ее, – зло скрипнул зубами журналист, готовый ринуться в бой и карающим ангелом обрушиться на головы кровожадных злодеев.

Вероника почувствовала состояние своего спутника и протянула Оршанскому свой мобильный телефон:

– Все, – подвела черту под этим делом воздушная гимнастка, – ждать больше нечего. Вызывай полицию.

Отговаривать девушку или объяснять, что этими типами должна заниматься не местная полиция, а родная, российская ФСБ не имело смысла, и Александр достал трубку мобильного телефона. В конце концов, он сделал все, что мог…

Застревая своими широкими пальцами в элегантных и узеньких кнопках женской модели, после нескольких неудачных попыток набрал наконец долгожданный номер «сто девятнадцать»…

Глава 37

Изольда с большим трудом, медленно разлепила тяжелые веки. В полной темноте, которая поначалу плотной пеленой обступила девушку, потихоньку стали вырисовываться очертания каких-то предметов, назначение которых ассистентка иллюзиониста пока не могла определить. Голова соображала плохо, каждое движение век давалось с большим трудом – закрытые глаза не хотели открываться, и очень сильно клонило в сон. Однако спать было никак нельзя. Изольда по-прежнему была совершенно беспомощна – прочно привязана скотчем к креслу, рот заклеен, помещение незнакомое и, скорее всего, для верности еще и запертое на замок.

Слава богу, что эти мерзавцы, дрессировщик и иллюзионист, не догадались прикрутить к чему-нибудь голову, и Изольда стала с силой трясти ее из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть последние остатки тягучего, липкого сна. Наваждение постепенно отступило, и ассистентка стала внимательно осматривать помещение, пытаясь сообразить, куда ее поместили и есть ли какой-нибудь способ освободиться от пут и выбраться из этого неприятного заточения на волю.

Последнее из того, что помнила девушка, – это купол шапито над головой, яркий луч направленного на нее прожектора, себя, сидящую связанной возле фанерного щита, и свирепый оскал дрессировщика, который замахнулся метательным ножом Вольдемара Жозеффи, намереваясь проткнуть гордое девичье сердце.

Изольда их не боялась. Наоборот, они смертельно боялись беззащитную девушку, и она это чувствовала. Да, эти подлые создания похитили ее, связали, залепили рот, угрожали расправой, издевались… Трусы, мерзавцы! Изольда и не собиралась никого звать на помощь. Она гордо и самоотверженно… Хотя – нет, ничего подобного не было, и врать нехорошо, даже себе. Временами было страшно, и даже очень. Она не верила, что ее бывший партнер Вольдемар Жозеффи способен причинить ей боль или вред, но садистский взгляд и обещания дрессировщика, да еще то, что временами он и вовсе терял над собой контроль, не сулили девушке ничего хорошего.

Поначалу Изольда не верила в серьезность их намерений. Это не глухая сибирская деревня, а Кипр, Европа! Она не представляла, как можно здесь, посреди улицы, на глазах у бесчисленного числа отдыхающих организовать похищение, насильно усадить девушку в автомобиль и увезти. А после держать ее взаперти, шантажировать и угрожать, и при этом быть совершенно уверенными в своей безнаказанности. Это же бред чистой воды! Однако, сидя под лучом прожектора, Изольда засомневалась в своих изначальных предположениях, справедливо рассудив, что разного рода несчастные случаи вполне могут происходить и в этом сытом и благополучном курортном городе. Особенно если под самым боком – море.

Окончательно добил Изольду патрульный. Напрасно она думала, что вся местная полиция уже поднята на ноги и ищет пропавшую русскую циркачку. Ничего подобного, по-видимому, не происходило, и, вопреки ожиданиям ассистентки, этим подонкам – Заметалину и Жозеффи – пока что все сходило с рук. Но появление стража правопорядка, очевидно, спутало и карты этих негодяев, потому что после его ухода девушке перестали угрожать, а просто вкатили целый шприц какой-то гадости, скорее всего – усыпляющего действия, и перетащили ее сюда. О намерениях своих посетителей догадаться было несложно. Не для того они мучили и издевались над ассистенткой, чтобы потом взять и отпустить по доброте душевной и от раскаяния. Они же не дураки и прекрасно понимали, что девушка сразу же заявится в полицейский участок и сдаст с потрохами и дрессировщика, и своего бывшего партнера по выступлениям. Значит, расправа просто отложена на время, и рассчитывать на снисхождение Изольде не приходилось.

Теперь-то девушка оценила всю нависшую над ней опасность. Выпустить на волю здесь – в Лимассоле, ни дрессировщик, ни иллюзионист ее не собирались. Это было для них чревато плохими последствиями. Да и отпустили бы уже, если бы хотели. Значит, в лучшем случае – Изольду каким-то образом, может быть, под завязку накачанную наркотиками, переправят обратно, в Россию. Хотя бы с помощью того же тайника под медведицей. И уже там представят ее свету, выставив беглянкой, наркоманкой и всем, чем угодно, со всеми вытекающими из этого последствиями. Могут продать в сексуальное рабство. А могут просто избавиться от надоедливой ассистентки раз и навсегда. Вариантов хватало, и все они для девушки были довольно слабым утешением.

Поэтому просто сидеть и ждать означало для Изольды безропотное подчинение воле дрессировщика и подлеца-иллюзиониста, и ближайшие перспективы никак не устраивали ассистентку. Сдаваться без пусть даже самой малой борьбы девушка не собиралась, и как только почувствовала себя немного лучше, окончательно избавившись от сонливых оков, Изольда начала действовать.

Прежде всего необходимо было размять окончательно затекшие и онемевшие пальцы рук и ног, плотно перетянутые жгутами из скотча. Пока кровь, покалывая сотней маленьких иголочек, приливала к конечностям, Изольда внимательно осмотрела незнакомый трейлер. Очевидно, это был один из пустующих фургонов их труппы, и стоял он как раз в хозяйственной зоне шапито. Об этом можно было догадаться по звукам, которые доносились снаружи: изредка во сне скулили дрессированные песики, степенно отфыркивались лошади.

Изольда попыталась привлечь к себе внимание, попробовав, слегка подпрыгивая вместе со стулом, постучать о пол, но желаемого эффекта это не дало: высоко подпрыгнуть она не могла, громкого стука пластик не производил, а ноги были стянуты почти у самых лодыжек. Поэтому единственное, что хорошо получалось у ассистентки, – это вяло хлопать ступнями по пыльному полу фургона. За окном была глубокая ночь, и перебудить такими скромными усилиями спящих артистов было невозможно. Попрыгав так минут пять, Изольда перешла к плану «В».

В поисках какого-нибудь пригодного для освобождения предмета, ассистентка стала мелкими движениями ползать вместе с ненавистным стулом по трейлеру. Ничего подходящего. Торчали, правда, на некоторых ящиках оторванные в спешке жестяные скобы, но дотянуться до них, а тем более разрезать жгуты, не было никакой возможности. Изольда было уже почти совсем отчаялась, но тут одна из ножек стула глубоко провалилась в дыру, которая образовалась в полу из-за проломанной доски. Ножку намертво заклинило в расщелине. Передвигаться больше не было никакой возможности, зато появился другой шанс – сломать хрупкий пластик, используя свое тело как рычаг.

Изольда, помогая себе ногами, изо всех сил уперлась в пол и навалилась на спинку стула всей своей сорокакилограммовой тяжестью. Сопротивление материала было упорным, но не долгим, и спустя несколько минут первая ножка с треском отлетела. Теперь у ассистентки был опыт, и со второй дела пошли гораздо быстрее. Расправившись таким же образом и с передними опорами, Изольда наконец смогла встать и свободно ходить, правда, пока еще в согнутом состоянии. Но освободить руки представлялось уже для девушки делом техники. Прихваченные скотчем передние ножки теперь бесполезно болтались возле лодыжек пленницы. Девушка нашла тот самый ящик с торчащим куском жестяной полоски, до которого она не могла добраться еще несколько минут назад, осторожно просунула железо между привязанными скотчем руками и подлокотниками стула, сделала всего несколько движений, и, прочный на первый взгляд, целлофан легко поддался напору металла.

Изольда наконец сорвала с губ ненавистную липкую полоску и вдохнула полной грудью – свобода! Свобода!

Оставалось только найти способ, как выбраться из запертого помещения. Впрочем, для гуттаперчивой девушки решение этой проблемы не составило особого труда. Похитители хоть и заперли дверь, но небольшие окна-амбразуры закрывались-то изнутри! Изольда отодвинула шпингалет, приоткрыла замызганные стеклянные створки, выдохнула, вобрала в себя все, что только было можно вобрать, посетовала на грудь – зависть мужчин и лишнее препятствие сейчас – и одним махом оказалась вне своей опостылевшей тюрьмы, зависнув в полутора метрах от земли и цепко держась одной ногой за окошко.

Спрыгнув на землю, Изольда тут же забралась под фургон. Зачем она это сделала, девушка и сама не знала. Наверное, потому, что освобождение из плена произошло довольно быстро, и теперь следовало подумать, что же ей делать дальше, какие предпринять шаги?

Оставаться в зоне шапито было рискованно. По большому счету, пойти в столь позднее время и попросить о помощи ей было не к кому. Кроме того, она не знала, где сейчас находятся и чем занимаются дрессировщик и иллюзионист, а нарваться на них и снова угодить в тюрьму после столь чудесного освобождения у Изольды Гальчевской не было абсолютно никакого желания.

Поразмыслив минут пять, юная бунтарка решила, что кроме как от стражей закона помощи ей больше ждать неоткуда, и почти ползком, сливаясь с землей, девушка осторожно стала выбираться из родного цирка, ставшего в один день столь опасным и непредсказуемым.

Выбравшись на променад, ассистентка пошла по малолюдным улицам, стараясь не выходить из-под тени деревьев на освещенные участки, твердо намереваясь немедленно найти какого-нибудь представителя правопорядка и покончить с этой нелепой гангстерской историей раз и навсегда.

Однако не успела девушка пройти и сотни метров, как полиция сама пожаловала к ней в гости. Точнее, не к ней, а в ее сторону. Распугивая запоздалых гуляк, вызывая раздражение у спящих горожан, завывая сиренами и слепя проблесковыми маячками, мимо опешившей Изольды промчалась целая вереница полицейских машин, держа курс прямо в открытое море. Зашуршав шинами по пляжному песку, кавалькада остановилась всего в каком-нибудь километре от притаившейся под маслиной ассистентки.

Справедливо рассудив, что болтаться по незнакомому ночному городу в поисках полицейского участка – дело неблагодарное, особенно в этой ситуации, когда милые сердцу защитники и спасители находились почти совсем рядом, Изольда, больше не заботясь о своей скрытности, со всех ног, что было духу припустила на призывный зов мигалок.

Первое, что увидела задыхающаяся от быстрого бега Изольда, приблизившись к месту, ярко освещенному фарами машин, – это полуразрытую яму, в которой аккуратно орудовали лопатами двое полицейских, осторожно отодвигая от торчащего из-под земли целлофана мокрый песок, беснующегося московского журналиста Оршанского, который то порывался спрыгнуть в разрытый схрон и помочь блюстителям закона, то с криками: «Сволочи! Вы мне за нее ответите! За каждый волосок, который упал с ее головы!» картинно подбегал к стоящим под охраной и закованным в наручники мрачному дрессировщику Константину Заметалину и его подельнику иллюзионисту Вольдемару Жозеффи, то начинал умолять о чем-то следователя, который накануне досматривал территорию цирка шапито, и после этого снова возвращался к яме, заламывая руки и причитая:

– Они закопали ее, эти нелюди! Закопали!

Чуть поодаль, среди плотного кольца полицейских с безучастным видом стояла, опираясь на палочку, воздушная гимнастка Вероника Гогоберидзе, и в глазах ее светилось нескрываемое торжество.

Изольда, тяжело дыша и ловя ртом воздух, осмелев от такого количества полицейских и видя, что ее мучители стоят под стражей, вступила в освещенное пространство, мелкими быстрыми шагами подошла к дрессировщику и, так же как накануне он, отвела руку назад для звонкой пощечины. Однако ни нож тогда не полетел, ни пощечина не состоялась. С последней мыслью: «Да что ж это за напасть…» ассистентка иллюзиониста во второй раз за последние сутки ничком опустилась на влажный песок средиземноморского побережья острова.

Глава 38

К великому удивлению Александра Оршанского, появление исчезнувшей накануне девушки ни у кого, кроме него, не вызвало ни удивления, ни каких-то других эмоций. Разве что только неожиданное падение Изольды вызвало среди стоящих у ямы участников этой сцены какое-то телодвижение. Полицейские, понятно, были слишком прямолинейны, чтобы заподозрить в них проявление хоть каких-то эмоций, кроме хватательного рефлекса. А остальные не отреагировали никак, словно только и ждали появления на сцене недостающего персонажа разыгравшейся мелодрамы.

Пока остальные безучастно смотрели на распростертое на песке тело белокурой красавицы, Александр первым бросился на помощь беспомощному созданию и, не имея под рукой никаких средств воскрешения, стал покрывать лицо девушки бесчисленными поцелуями. Очевидно, в этой ситуации данный способ реанимации был самым актуальным, и буквально через несколько секунд Изольда, придя в себя, открыла затуманенные глаза. Вопреки ожиданиям, она не стала отталкивать нахала, который так бесстыдно воспользовался ее немощностью, а даже извлекла из этой ситуации приятную пользу – она снова закрыла глаза, изображая на лице крайнюю степень нервной усталости и напряжения. Это могло продолжаться бесконечно долго, не прерви эту сцену грубый голос развенчанного в прах горе-любовника Вольдемара Жозеффи:

– По-тас-с-с-куха…

На этот раз Изольда сознание не потеряла. Она поднялась, спокойно подошла к обидчику и, гордо выпятив подбородок, влепила своему бывшему патрону и партнеру по манежу звонкую и смачную оплеуху.

– Идиот, – зло сплюнул дрессировщик, пылая нестерпимым отвращением и к тому, что здесь сейчас происходило, и к тем, кто принимал участие в заключительном акте этого действия, закончившемся для него полным фиаско. – Наградила ж меня жизнь напарничком. Тряпка…

Тем временем Александр, оклемавшись от первого шокового появления своей чудом уцелевшей новой пассии, подошел к краю ямы, опустился на колени и слегка потянул за виднеющийся из-под песка край целлофана.

– А там тогда кто? – Он посмотрел на мокрый песок и медленно перевел взгляд на ожившую Изольду. – Я что-то ничего не могу понять, – растерянно пробормотал он.

– Не «кто», а «что», идиот. – Заметалин, презрительно скривив губы, соизволил просветить московского писаку. – И это стадо первобытных баранов сумело завалить такую операцию, – со злым сожалением произнес он и добавил: – Дураки – как на подбор…

– …С ними дядька Черномор, – донесся до присутствующих негромкий, но полный удовлетворенного торжества голос воздушной гимнастки. Вероника Гогоберидзе даже и не пыталась скрывать своей радости по поводу происходящего.

– С-с-с-стерва, – яростно прошипел дрессировщик, глянув на светящуюся от удовольствия гимнастку, и снова неделикатно оросил пляжный песок своей ядовитой слюной.

Наконец зазвучали последние аккорды финального действия, и два дюжих полицейских под тихий аккомпанемент Средиземного моря, ухватившись за концы целлофана и кряхтя от напряжения, извлекли из ямы огромный полупрозрачный пакет. Из поврежденной поверхности которого под ноги присутствующим одна за одной стали выскакивать маленькие пузатенькие баночки, заполненные… черной икрой.

Среди всеобщей тишины, как это и полагается в финале любого действия, к пакету подошел следователь. Сначала он заглянул внутрь надорванного пакета, прикидывая примерное число провезенной иллюзионистом и фокусником контрабанды, потом попытался приподнять свой улов, чтобы определить вес. Оставшись вполне удовлетворенным, он присел на корточки, поднял одну из банок, и долго изучал начертанные на крышке и этикетке знаки. Затем отправил изысканный русский деликатес обратно в пакет, к сотоварищам, и кивком головы приказал расторопным подчиненным отнести это вещественное доказательство в одну из машин.

– Я так и предполагал, – задумчиво произнес новоиспеченный Пинкертон, ни к кому конкретно не обращаясь. – Вполне обычная, я бы даже сказал – банальная история. Что в ней необычного, так это количество. Обычно везут несколько банок. Изредка – десяток штук. Но чтобы несколько десятков килограммов – это на моей практике происходит впервые.

– С почином, – мрачно поздравил следователя дрессировщик, – и с повышением по службе.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил служитель закона и поинтересовался: – А где вы, господин Заметалин, раздобыли такую приличную партию? Насколько я знаю, даже по вашим российским меркам товара очень много. Сколько здесь килограммов? – обратился он к потухшему дрессировщику, который не желал вступать в полемику с фараоном. – Или, может быть, это ваша инициатива? – Он перевел взгляд на Вольдемара Жозеффи. Тот тоже благоразумно помалкивал. – Что ж, разберемся на досуге, – пообещал страж порядка, и, став в наполеоновскую позу, стал громко рассуждать, упоенный успехом.

– За один килограмм этого деликатеса, а это всего-то пять баночек, наши рестораторы готовы выкладывать по пять – пять с четвертью тысяч долларов.

Незнакомый с местными расценками Оршанский присвистнул от удивления.

– Да-да. – Следователь наконец нашел благодарного слушателя. – Особенно в период массового туризма. По моим предварительным предположениям, в этом пакете, – он ткнул указательным пальцем в сторону полицейских, укладывающих вещественное доказательство в салон только что подъехавшего бронированного автомобиля, – примерно килограммов пятьдесят. Не меньше. Вот и считайте сумму сделки.

– Получается почти четверть миллиона баксов! – ахнул Оршанский, быстро произведя в уме нехитрый математический подсчет. – Да за такие деньги они же тебя запросто могли убить, – ужаснулся Александр и нежно прижал к себе прильнувшую к нему белокурую красавицу-циркачку. – Если бы с тобой что случилось, – грозно начал он, – я не знаю, что бы я с ними сделал! – Он свирепо, словно голодный саблезубый тигр, посмотрел на поникшие головы дрессировщика и иллюзиониста.

– Я же говорила, что они – самые обыкновенные трусы, – к вполне счастливой парочке, сильно припадая на поврежденную ногу, подошла Вероника. – Их стихия – подлость, – добавила она презрительно, – подлость, предательство и мелкая пакость.

– Это все она! – внезапно взорвался дрессировщик, и крепкие руки охранников тут же цепко вцепились в арестованного. – Это она все подстроила! Мстила нам! Зар-р-р-р-раза, – прорычал он, уподобившись свому четвероногому подопечному Антону Павловичу.

– Конечно, милый. – Вероника с ласковой улыбкой изящной стервы обернулась к Заметалину. – Я поехала в Россию, я нашла и купила эту партию икры, – начала она убийственное перечисления фактов правонарушений, – я соорудила под твоей медведицей тайник, я обманула бдительных таможенников на обеих границах, и наконец, я сегодня закопала этот груз в прохладный и влажный песочек. И, заметьте, все это я проделала, практически не покидая пределов гостиницы и своего номера в ней. Мата Хари и та не смогла бы провернуть подобную операцию, – не преминула похвалить себя довольная гимнастка.

– Я не про икру, – не унимался дрессировщик, – я про медведицу. Гражданин следователь, это она, она выпустила животное на улицы города! – бросал обвинения Заметалин, то и дело толкая в бок своего во всех отношениях беспомощного компаньона, Вольдемара Жозеффи, ища у него поддержки хотя бы в эту, уже бесполезную минуту борьбы.

– Это исключено. – На сей раз Вероника улыбнулась следователю. – Я могу предоставить вам полтора десятка человек, которые засвидетельствуют, что в тот роковой вечер, когда из цирка сбежала медведица, – уточнила она, – во время выступления я сорвалась с каната и ни в тот вечер, ни на следующий день без посторонней помощи не могла ступить и шага, – для вящей убедительности она приподняла брючину, демонстрируя великолепные загорелые икры и перехваченную бинтами поврежденную лодыжку, – мне и сейчас еще больно наступать.

– Слова Вероники Гогоберидзе я могу подтвердить в любой форме, – официально вступился за воздушную гимнастку Оршанский. – Я в тот вечер как раз работал у нее на подстраховке, и все произошло на моих глазах. И по моей вине, – добавил он, извиняющее глянув на черноволосую прелестницу.

– Я все это знаю, – с достоинством всевидящего оракула ответил следователь, – я уже наводил справки. Работа у меня такая, – улыбнулся он, отвечая на возмущенный взгляд черных глаз воздушной гимнастки. – Уведите арестованных, – зычно распорядился он, и дюжие охранники повели к машинам сдувшихся, словно проколотый футбольный мяч, иллюзиониста и дрессировщика. Спустя несколько секунд хлопнули автомобильные дверцы, и обвиняемых, под охраной броневика с икрой и двух патрульных машин, повезли в полицейский участок. Их участи не завидовал никто.

– Кстати, – обратился к Оршанскому следователь, – я думаю, что завтра будет снята подписка о невыезде. Курите? – спросил он и с готовностью протянул Александру портсигар, выказывая свое расположение к русскому журналисту и как бы извиняясь за доставленные ранее неудобства.

– Спасибо, – принял Оршанский его извинения, и мужчины дружно пустили в южное небо по сизому клубу табачного дыма. – А как же отмычки? – поинтересовался Александр судьбой главной улики против него. – Кто и, главное, когда мне их подбросили?

– Я думаю, – следователь степенно начал излагать цепочку своих гениальных размышлений, – это дело ловких, в прямом смысле этого слова, рук иллюзиониста Вольдемара Жозеффи. Проделать такой пустячный фокус – для него пара пустяков. А сделать это он мог в любое время. Скажем, когда вас троих доставили из цирка в полицейский участок. И дрессировщик, – пояснил борец с преступностью, – и иллюзионист не могли учесть только одного…

– Чего? – чуть ли не в один голос, спросили заинтригованные рассказом Оршанский, Изольда и воздушная гимнастка.

– Того, – гордо надувшись, просвещал блюститель правопорядка, – что, по словам наших криминалистов, ни одной из тех отмычек, которые находились у вас, – он ладонью указал на Александра, – невозможно было открыть замок, на который была заперта медведица. Очевидно, вашим коллегам не хватило криминального опыта, – высказал свои предположения следователь.

– Они бандиты и контрабандисты, – резко парировала оскорбленная в лучших чувствах Изольда, вступившись за добропорядочных соратников по профессии, – а никакие не коллеги.

– Пардон, – мягко улыбнулся сыщик, – это случайная метафора. И кроме того, – продолжал он раскрывать перед слушателями карты, – на той связке был обнаружен только один отпечаток пальцев – ваш. – Он слегка наклонил голову, глядя на Оршанского.

– Конечно, – Александр решил прокомментировать выпад в свою сторону, – я же доставал…

– Совершенно верно, – не дал ему договорить следователь, – доставали. И отпечаток пальцев был обнаружен именно в том месте, за которое вы подали мне отмычки. Причем в присутствии свидетелей, – добавил он. – Так что в ближайшее время, может быть, даже завтра, все обвинения с вас будут сняты, – закончил он свое выступление радостной новостью, затем вежливо поклонился, промурлыкал: – Счастливо оставаться, – и направился к последней, ожидавшей его машине.

Наконец уехала и она, оставив троих русских незадачливых персонажей под темным небом Средиземноморья. Самый краешек моря уже начинал слегка розоветь, предвещая скорый рассвет, который должен был возвестить о счастливом завершении гастрольной истории.

– Поспать, очевидно, и сегодня мне не удастся, – констатировал Александр, взяв девушек под руки, – придется бдеть еще один день.

– А знаете что? – внезапно предложила Изольда, отнимая свою руку от локтя журналиста. – Давайте искупаемся?

– Вероника не может, – с сожалением произнес Оршанский, не ней нет купальника.

Изольда удивленно посмотрела на Александра, поражаясь его осведомленности в столь пикантном вопросе. Поняв свой промах, журналист покраснел, подражая занимающемуся рассвету, а Вероника заразительно засмеялась, снимая напряжение, и пояснила:

– Александр уже предлагал искупаться, когда мы на пляже дожидались Заметалина и Жозеффи. Он ведь двое суток не спал. С ног валился, – похвалила воздушная гимнастка своего напарника, – но стойко отстоял вахту до самого конца и разоблачил дерзких преступников, – закончила она с пафосом.

– Тем более, Саша, тебе надо искупаться. – Бывшая ассистентка иллюзиониста ладонью взъерошила густые волосы журналиста. И мне – тоже. Дрессировщик мне, связанной, ввел шприцем какую-то гадость, – Изольда кратко поведала о своих ночных приключениях, – наверное, чтобы я не попыталась освободиться. У меня до сих пор голова кружится, слабость и сонливость какая-то нападает, – пояснила девушка причину своего недавнего обморока, надо смыть всю эту гадость. – И Изольда, не дожидаясь ничьего согласия, высвободила из платья свое великолепное, особенно – спереди, тело.

– Ты нас подождешь? – Александр с грустью посмотрел на Веронику.

– Конечно, – мягко улыбнулась та, с какой-то колкой печалью наблюдая за восхитительно красивой парой, которая, счастливо взявшись за руки, задорно бежала навстречу восходящему диску солнца.

– Только недолго, пожалуйста! – крикнула она вслед удаляющимся влюбленным. – Я бы попросила вас проводить меня до гостиницы!

– Мы быстро, – долетел до нее голос Александра, – только окунемся – и сразу обратно. – И на короткое мгновение море поглотило обоих.

Глава 39

Искупавшись, молодые люди еще несколько минут постояли на пляже, подставляя утреннему бризу влажные тела, и немного обсохнув, оделись, и вся троица дружно засеменила в сторону просыпающегося Лимассола.

Небольшими группками и в одиночку в сторону моря стали выдвигаться ранние отдыхающие – любители поваляться на пляже под первыми, самыми благотворными лучами солнца. Вдалеке закачались на волнах рыбацкие шхуны, отправляющиеся на рыбный промысел, загудели моторами первые автобусы, готовясь развозить вновь прибывших отдыхающих по отелям, туристическим маршрутам, традиционным историческим местам и в многочисленные парки развлечений. Из окон и дверей первых открывшихся ресторанчиков звучала призывная музыка, приглашая посетителей отведать блюда местной кухни, и оживающую набережную накрыл терпкий запах первого, только что сваренного кофе, перед которым на короткое время отступил даже йодистый запах моря.

– Саша, – поинтересовалась Изольда, когда их компания, неторопливо двигаясь, добралась до первого открытого кафе, – у тебя есть с собой деньги?

– У меня всегда есть деньги, – со значением произнес Оршанский и запустил руку в портмоне. – Ты чего-то хочешь? – поинтересовался он у бывшей ассистентки иллюзиониста.

– Да, – тряхнула девушка все еще мокрыми белокурыми кудряшками. – Кофе, если можно, – попросила она, – а то мои тюремщики не дали мне захватить с собой сумочку, – пояснила она, – а без кофе я просто не могу проснуться и почувствовать себя человеком.

– А ты что будешь? – услужливо поинтересовался он у Вероники Гогоберидзе. – Без чего ты не можешь утром обойтись?

– Без пудреницы, – улыбнулась воздушная гимнастка, – а сок я себе куплю сама, – опередила она предупредительного кавалера. – Кстати, Изольда, – обратилась она к счастливой сопернице, – если ты собираешься всерьез и надолго заниматься цирковым искусством и сделать карьеру, то тебе надобно было бы отказаться от этой пагубной привычки, – посоветовала Вероника, – пить кофе по утрам – это плохой вкус. И вредно.

– Я не собираюсь заниматься карьерой цирковой артистки, – таинственно улыбнулась бывшая ассистентка иллюзиониста и с необыкновенной нежностью прильнула к руке Александра.

– Ого! – вполне искренне удивилась Вероника. – И когда это вы успели?! А, Оршанский?

– В море, – застенчиво ответил Александр и слегка покраснел.

– Поня-я-ятно, – снова с какой-то грустью улыбнулась гимнастка.

– Два кофе и апельсиновый сок. – Журналист бросил на стойку несколько монет, и спустя минуту дружная компания устроилась на пустой лавочке, с удовольствием поглощая напитки.

– Послушай, Вероника, – прихлебывая ароматную жидкость, обратилась Изольда к воздушной гимнастке, – не знаю, удобно ли это спрашивать… – Девушка несколько замялась. – Просто я недавно сидела в одном местном интернет-кафе, искала информацию про своего бывшего партнера, – уточнила она, – и наткнулась на одну статью, рассказывавшую про прошлогодние, кажется, гастроли в Донецке… – Она замолчала, вопросительно глядя на собеседницу, мол, можно ли продолжать? Вероника беспечно дернула плечиками и поправила:

– Позапрошлогодние.

– Да, позапрошлогодние, – охотно согласилась с воздушной гимнасткой Изольда. – Если тебе неприятен этот разговор, я могу не продолжать, – снова стушевалась бывшая ассистентка иллюзиониста.

– Я знакома с этой статьей. – Вероника не возражала против вопросов, и Изольда решилась:

– Насколько процентов содержится правды в той информации?

– Там почти полная правда, – хладнокровно ответила гимнастка, потягивая сок.

– Послушайте, милые дамы, – не вытерпел и встрял в разговор Оршанский, – о чем, собственно, идет речь? Или я что-то упустил, или я просто не в курсе последних событий, – сообщил он и попросил: – Если вам несложно, просветите, пожалуйста, отсталого московского журналиста.

– Пожалуйста, – взяла на себя инициативу Вероника, избавив благодарную ей ассистентку от пересказывания пикантных подробностей, попахивающих большой журналистской выдумкой.

В течение пяти минут коротко, сжато, не упуская, однако, ничего важного, кроме описательности, Вероника рассказала Оршанскому все, что знала и о чем могла судить не только по этой газетной статье, а, так сказать, прямо из первых рук. Как непосредственный участник событий полуторагодовалой давности. Когда рассказ воздушной гимнастки перевалил через экватор, Александр вспомнил эту статью, которую тоже выловил из Интернета, но тогда не придал этому никакого значения, подозревая, что это либо очередное ухищрение завистников, либо самая что ни на есть банальная фальшивка. И уж никак он не связывал тот очерк с именем черноволосой красавицы-гимнастки, которая сейчас сидела рядом с ним. В статье, и это журналист помнил совершенно отчетливо, имя Вероники нигде не упоминалось, что, в общем-то, делало честь его донецкому собрату по перу. Зачем было втягивать в эту неприглядную историю девушку, которая, в общем, не имела к ней никакого отношения, кроме того, что ее предали и обманули.

– Значит, все, что было написано в этой статье, – правда? – не удержался журналист.

– Почти, – снова подтвердила Вероника.

– И ты что, – глаза Оршанского широко и искренне раскрылись, – действительно хотела произвести кастрацию???

– Скорее – обрезание, – шутливо улыбнулась воздушная гимнастка и уточнила: – Правда, под самый корень.

– Ну, ты даешь… – только и смог выдавить Александр.

– Ты забываешь, что во мне есть и горячая кровь, – напомнила она своему собеседнику, – грузинская. Будь я мужчиной и находись при мне в тот момент кинжал, – продолжала Вероника, – иллюзионист сейчас не проворачивал здесь свои темные делишки, а пел бы в каком-нибудь оперном хоре, а может быть, даже стал бы выдающимся солистом, как Робертино Лоретти. – Она снова шутливо улыбнулась и продолжала: – А так, пока я переворачивала чемоданы в поисках сколько-нибудь подходящего для этой операции инструмента, подоспели дюжие охранники и спасли достояние Жозеффи, а заодно и меня от крупных неприятностей, возможно, что и от тюрьмы, – подытожила она.

– Ты-то чего смеешься, – накинулся Оршанский на солидарную с подругой Изольду, – не вижу никакого повода для смеха.

– В общем-то, сейчас – я тоже, – согласилась с ним воздушная гимнастка, – но тогда… Ух! Зарэжу! – И девушки снова дружно прыснули звонкими колокольчиками заливистого смеха.

– Это я уже потом разобралась, что там и к чему, – отсмеявшись, продолжила свой рассказ Вероника, – как это мне ни прискорбно признавать, но перед тем, как сойтись с Вольдемаром Жозеффи, я встречалась с дрессировщиком. Ни-ни! – замахала она руками, поймав на себе удивленный и осуждающий взгляд Оршанского. – Ничего такого! Упаси боже! Я девушка честная. В цирке ведь, как в деревне, – все про всех все знают. Стоит где-то чихнуть, как в другом углу скажут…

– Будьте здоровы! – поддержала подругу бывшая ассистентка иллюзиониста.

– Вот именно, – подтвердила Вероника, – так что никакого интима не было. И с Вольдемаром Жозеффи, кстати, тоже, – предупредила она следующий вопрос пытливого и скорого на выводы журналиста, – просто Заметалину я нравилась…

– Еще бы, – на сей раз девушку перебил Оршанский.

– …и он просто ухаживал за мной, – продолжала воздушная гимнастка, – кстати, весьма красиво. Все это длилось до тех пор, пока я не поняла, какое в этом человеке дремлет чудовище. И мы тут же расстались. По моей инициативе, – уточнила Вероника. – А тут еще обстоятельства сложились так, что я осталась без партнера. Акробатические номера мы работали в паре, – пояснила она Александру суть своей предыдущей работы, – и, следовательно, почти без средств к существованию. К тому времени за мной уже начал приударять Вольдемар Жозеффи. Он сделал мне предложение временно, пока я не сделаю собственный номер, поработать у него ассистенткой, и я, естественно, согласилась. Опять-таки, ничего интимного у нас не было, – уточнила воздушная гимнастка, адресуя свои пояснения к Оршанскому. – И только после всего этого у нас начался не то чтобы бурный, но роман. Саша, принеси мне, пожалуйста, еще один стакан сока, – попросила журналиста об услуге хромоногая Вероника.

– А мне – кофе, – присоединилась к пожеланиям подруги Изольда, и когда внимательно следивший за повествованием Александр вернулся, Вероника продолжила:

– И вот на тех злополучных гастролях этот садист и подлец, других слов для его характеристики я не нахожу, дрессировщик господин Заметалин Константин Викентьевич из ревности ко мне подпоил своего уже к тому времени близкого друга Вольдемара Жозеффи, подсыпав ему в бокал с вином какой-то дряни…

– Да, – подтвердила Изольда тряхнув кудряшками, – уж что-что, а дрянью пичкать людей – это его стиль. На себе сегодня испробовала.

Вероника благодарно кивнула подруге за своевременную поддержку и продолжала:

– Да. И когда ничего не подозревающий иллюзионист отключился, этот подонок, я имею в виду дрессировщика, с хладнокровием серийного убийцы уложил своего друга Вольдемара в кровать, рядом положил такую же опоенную и усыпленную проститутку, которую сам же и притащил в номер, заказав девушку для себя, картинно разложил на тумбочке шприцы и жгут, а сам удалился. Эту картину я и застала, – закончила Вероника, – если бы я изначально знала обо всей подноготной этой истории, то финал, вероятнее всего, был бы иным. Я бы в тот момент просто выцарапала укротителю глаза. Но я же ничего не знала, – воскликнула Вероника, – и даже не подозревала о существовании на земле такой подлости! Сердце мое было разбито, самолюбие жутко уязвлено, и тогда я решила…

– Отомстить! – восхищенно выпалила Изольда. – А что ты на меня так смотришь? – спросила она на уставившегося на девушку Оршанского. – Нормальная женская логика и поведение, – объяснила она, – я бы и сама поступила точно так же.

– И я со всей возможной тщательностью взялась за разработку плана мести, – снова предалась давним воспоминаниям воздушная гимнастка. – На ту пору я уже кое-что знала о махинациях с икрой. Что-то знала, о чем-то догадалась, сопоставив факты, – уточнила Вероника, – и тогда у меня родился продуманный до мелочей план. В труппе на тот момент, сразу после скандала, мне оставаться не было никакого смысла. Ситуация складывалась не из лучших, да и иллюзионист попросил меня, так сказать, освободить место для подрастающего поколения… – Она выразительно глянула на Изольду, и девушка виновато потупила глазки.

– Ухаживать он умеет, это верно, – виновато произнесла она, – цветочки из рукава, букетики из шляпы… Но у нас с этим размазней ничего не было, – быстро добавила она, глянув на Оршанского.

– Я знаю, – спокойно ответил он, – вернее, сегодня узнал. Море нашептало, – добавил он, чтобы снять все вопросы. Видя, что можно продолжать и конфликт погас, даже не успев как следует разгореться, Вероника снова приступила к рассказу:

– И тут одна из моих подруг, которая уже работала здесь аниматором, предложила мне попробовать выступать в Лимассоле. Идея эта мне, как девочке, всю жизнь грезившей цирком, скажу откровенно, понравилась не очень, – поморщилась гимнастка, – но, как говорится, голод – не тетка, деваться было некуда, и я поехала. И еще я совершенно точно знала одно, – Вероника хитровато прищурилась, – что рано или поздно и иллюзионист, и дрессировщик окажутся на этом острове. Оставалось только ждать их появления. И оно, как видите, состоялось, – удовлетворенным тоном закончила свой рассказ воздушная гимнастка.

– Так ты, оказывается, им мсти-и-ила? – Разрозненные картинки в голове Оршанского стали складываться в единое мозаичное полотно.

– Извините, друзья, что втравила вас в это дело, – заранее попросила прощения воздушная гимнастка, понимая, что рано или поздно ее собеседники доберутся до сути, – но без вашего участия мой план был бы неосуществим.

– Ну ты… – Александр запнулся, не находя подходящих слов для объяснения такого поведения.

– Я же извинилась, – с обезоруживающей улыбкой напомнила собеседникам Вероника. – Да, я стерва, – пришла она на выручку Оршанскому, – женщина, которую, кроме нее самой, больше некому защитить и некому заступиться, в отличие от Изольды, – с плохо скрываемой завистью произнесла она. – И это я подбросила тебе в карман отмычки, когда вчера пришла в шапито. Только перед тем сняла ту, которой открывала клетку медведицы.

Совершенно огорошенный и не готовый к таким чистосердечным признаниям, Оршанский некоторое время сидел, с трудом переваривая трудноусваиваемую информацию. Спустя некоторое время он оклемался:

– А зачем ты мне отмычки-то подбросила? – поинтересовался он, совершенно сбитый с толку.

– Для того, чтобы повести следствие по ложному следу, – просветила Вероника опытного Оршанского. – Тебе ничего не грозило, – попыталась оправдать воздушная гимнастка свое несуразное поведение, – а мне нужно было, чтобы следствие не размазывалось по всему городу, а вращалось строго вокруг цирка.

– А зачем ты вообще выпускала медведицу? – снова поинтересовался журналист. – Это же было чревато такими последствиями… Слава богу, конечно, что все обошлось именно так. – С этими словами он нежно прижал к себе Изольду и поцеловал девушку в уже просохшие белые кудряшки. – А если бы все пошло по-другому?

– Могло пойти и по-другому, – жестко согласилась воздушная гимнастка, – не спорю, возможно – это не самое сильное и удачное место моего плана. Но мне было необходимо, чтобы по цирку ходили полицейские, чтобы появился дотошный следователь, – увлеченно раскрывала она детали своего кошмарного плана, – чтобы в конце концов дрессировщик и его никчемный партнер по бизнесу занервничали и сделали то, что они сделали – стали перепрятывать свой товар. На чем, собственно, мы их сегодня и поймали, – самодовольно закончила воздушная гимнастка. Она допила сок, поставила пустые стаканы прямо на дорогу, и поднялась, собираясь распрощаться с новоиспеченными друзьями, оставив их ворковать одних, без ее участия.

– Подожди-подожди, – удержал ее Александр, – а как же ты могла выпустить медведицу, если ты в ту ночь и шагу не могла ступить? – недоумевал Оршанский. – Я же сам видел, своими собственными глазами!

– Видишь ли, – Вероника улыбнулась наивности своего обманутого собеседника, – ты, наверное, думаешь, что мое падение было всерьез?

– Не понял… – искренне признался сбитый с толку московский журналист. – Поясни.

– Ни один профессиональный цирковой артист, в том числе и я, – уступила просьбам Оршанского воздушная гимнастка, – не может сорваться с каната во время выступления на дискотеке вполсилы. Повторяю, – уточнила она, – я говорю о настоящих профессионалах, к каковым отношу и себя. – Веронике нечего было скрывать, особенно в присутствии Изольды, которая прекрасно понимала и знала, о чем говорит ее подруга. – И кроме всего прочего, тот мужчина, – продолжала меж тем Вероника, – которого я якобы уволила прямо при тебе, служащий гостиницы, – напомнила воздушная гимнастка, – так вот он никогда не ошибался. Ни-ког-да, – с этими словами Вероника лихо подхватила палочку в правую руку и стала лихо размахивать ею в воздухе, дирижируя в такт доносившейся из кафе музыки. А через минуту, покончив с веселой мелодией, ровно, совсем не хромая, она уверенно пошла по зеленой улице Лимассола, изящно покачивая бедрами, и все дальше и дальше удаляясь от влюбленной пары.

– Вот это да… – восхищенно прошептал Оршанский, уставившись то ли на притворщицу-Веронику, то ли на ее покачивающиеся бедра, – класс!

В то же время воздушная гимнастка, продемонстрировав своим спутникам все свои возможности, внезапно снова сильно захромала, и через несколько секунд оперлась на услужливо подставленную руку очередной сердобольной жертвы. Проковыляв метров пятнадцать, Вероника обернулась, с какой-то невыразимой грустью помахала на прощанье новоиспеченным влюбленным рукой и скрылась за углом, не желая показывать парочке своего состояния.

Ей нравился этот наивный московский журналист Александр Оршанский, но после всех своих признаний рассчитывать на какие-то чувства с его стороны девушка не могла. Да, собственно, ничего страшного. Любовь можно и задушить, особенно в зародыше. Она это уже однажды проходила…

Глава 40

В фургоне старого клоуна Александра ждала телеграмма из редакции за подписью лично Вячеслава Генриховича Шапошникова, которая возвещала, что его командировка в один из райских уголков земли – средиземноморский остров Кипр – закончена и сегодня вечером, максимум – завтра его ждут в столице, на работе.

– Господи ты боже ж мой, – тяжело вздохнул журналист, – и когда только я высплюсь, а, Игорь Вениаминович? – обратился Оршанский к старому клоуну, с великой грустью осматривая распакованные недавно чемоданы и вещи, которыми он, в сущности, так и не успел воспользоваться. – Как мне все это надоело…

– В Москве выспишься, – обнадежил его сосед по коммуналке и непонятно к чему добавил: – Жениться бы тебе, барин, надо. Жениться.

– Уже, – расплылся в улыбке Александр, с нежной теплотой вспоминая кудрявые локоны Изольды Гальчевской.

– Знаешь что, Саша, – девушка оказалась легка на помине, словно вихрь ворвавшись в трейлер Игоря Вениаминовича, – я решила лететь с тобой, – сообщила она радостную новость – Ой, Игорь Вениаминович, – немного сконфузилась девушка, – извините, что вошла без стука.

Старый клоун простодушно мотнул головой, а дотошный журналист поинтересовался:

– Как это – со мной? А цирк? А гастроли? Ты же не можешь вот так все бросить и самовольно улететь, – засомневался он, – так не бывает.

– Я уже написала заявление, – беспечно пожала девушка плечиками, тронутыми коричневым загаром, – и потом, что мне здесь делать? Жеребцов-Жозеффи сидит в местной кутузке, его и дрессировщика номера сняты из программы. Я осталась не у дел. Так чего мне тут торчать? – привела свои убедительные доводы девушка.

– Правильно, правильно, – одобрил поведение юной красавицы Хруцкий, – мужиков, Изольдочка, надо брать за жабры и не отпускать до тех пор, пока он не проблеет в загсе: «Да», – поделился житейским опытом старый циркач и прожженный холостяк.

– Не беспокойтесь, Игорь Вениаминович, – бойко откликнулась бывшая ассистентка иллюзиониста, – я после загса не отпущу его жабры, – и в подтверждение своих слов девушка подошла и нежно потерлась носиком о подбородок Оршанского. – Ты придешь помочь мне упаковать чемоданы?

– Приду, – со вздохом откликнулся Александр, понимая, что семейная жизнь уже началась. Но, вспомнив сегодняшнее утреннее купание, он решил, что в совместной с Изольдой жизни будет место и некоторым прелестям.

– А знаете что, ребята, – неожиданно вклинился в разговор старый клоун, вдоволь насмотревшись на брачные игры, – полечу-ка я, пожалуй, с вами.

От такого неожиданного заявления Александр и Изольда опешили одновременно.

– Как это, Игорь Вениаминович? – спросила бывшая ассистентка иллюзиониста, гораздо больше знакомая с цирковыми правилами, нежели журналист. – А как же ваши выступления, гастроль?

– Да ну ее к псам, – нехотя махнул рукой старый клоун. – Бардак, а не гастроли, – определил Хруцкий состояние дел в непонятной для него труппе. – А что касается моих выступлений… Сняли два номера – снимут и третий, ничего с ними не случится. И вообще я готов биться с кем угодно об заклад, что еще два, максимум три дня, и труппа свернется.

– Вряд ли, – с сомнением покачал головой Оршанский, – неустойка, штрафные санкции…

– Иногда, мой юный друг, – Игорь Вениаминович многозначительно поднял палец кверху, – доброе имя намного дороже любых неустоек. Правда, моя девочка? – глянул он на Изольду, и та, молча чмокнув старого клоуна в щеку, умчалась упаковывать чемоданы.

На счастье всей троицы, с билетами не было никаких проблем, и спустя четыре часа вся троица роскошно расположилась в полупустом салоне авиалайнера. Самолет в последний раз качнул серебристым крылом гостеприимному средиземноморскому острову-курорту.

– Прощай, Кипр, – с пафосом воскликнул старый комедиант, – и да здравствует Россия! Ура! – Громко хлопнула пробка, и в подставленные бокалы потекло искристое виноградное вино, заранее приобретенное предусмотрительным клоуном в солнечном Лимассоле. – За родину! – провозгласил Игорь Вениаминович первый тост, отпил сладковатой жидкости и с профессиональной сноровкой заправского фокусника извлек из своего дорожного чемоданчика… бутылку «Столичной». – Перефразируя известную пословицу, – начал Хруцкий, объясняя перед Изольдой мотивы своего поступка, – вином душу не обманешь…

– Игорь Вениаминович, – Изольда уже вступила в права заботливой спутницы, – Сашенька двое суток не спал, – она была еще молодой и неопытной супругой, поэтому запретить категорически пока не могла, – поэтому вы его не спаивайте, а то я до дому его не дотащу.

«До какого дому?» – вяло подумал Оршанский, однако возражать не стал.

– Вы ему по чуть-чуть наливайте, – продолжала поучать старого клоуна бывшая ассистентка иллюзиониста.

– Конечно, – Игорь Вениаминович щедро плеснул водки в стакан Оршанского, налив себе ровно в два раза больше, – о чем разговор. По капельке так по капельке, – согласился он. – Ну, теперь за вас, мои дорогие, за ваше семейное счастье!

Вероника подставила изящный бочок своего тонкого бокала, и после приятного перезвона троица дружно выпила и закусила щедрыми лимассольскими плодами.

– Хорошо… – умиротворенно произнес старый комедиант, наполняя стаканы следующей порцией. – Не знаю, как вы, могу только догадываться, но лично я прекрасно отдохнул, – сообщил он.

– Не смешите меня, Игорь Вениаминович, – с уверенностью знатока заявил Александр, – вы же нигде не были! А на Кипре знаете, сколько изумительных мест? У этого же острова богатейшая история! Между прочим, этому вину, которое вы так предусмотрительно закупили…

– «Commandaria», – прочитал надпись на этикетке Игорь Вениаминович.

– Да, этому самому, – подтвердил всезнающий журналист, – так вот этому вину больше тысячи лет.

– Да ну? – искренне удивился старый комедиант.

– Абсолютно точно, – уверенно кивнул головой Оршанский, – его пил еще легендарный король Ричард Львиное Сердце. И это только если говорить о вине! А сколько тут еще чудес! Когда поедем на Кипр в следующий раз, – предупредил Александр, – только не на работу, а на отдых, – уточнил он, – я вам обязательно покажу все прелести этого замечательного острова.

– Ну, за прелести так за прелести, – по-своему понял предложение Оршанского Игорь Вениаминович и с готовностью подлил в стаканы. Бутылка как-то быстро опустела, и старый циркач, извинившись, отправился на поиски стюардессы.

– А ты что, – поинтересовалась Изольда, – опять собираешься на Кипр?

– Ну а почему бы нам не совершить по этому острову ностальгическое путешествие? – Он наклонился и поцеловал в торчащий локон. – Во всяком случае, я лучших вариантов не вижу. Заскочим к Веронике, привезем ей чего-нибудь из России с любовью. Грибочков, там, маринованных, орешков… – промямлил Оршанский, быстро и неотвратимо хмелея.

– Стерва! – с уважением в голосе отреагировала на упоминание о Веронике бывшая ассистентка иллюзиониста. – Но ты знаешь, она мне чем-то очень даже симпатична, – призналась Изольда.

– Наверное, в том, что она хотела избавить иллюзиониста от дальнейших жизненных неудобств, – вяло пошутил журналист, из последних сил борясь со сном.

«Наверное, – подумал он, – Изольде все-таки придется эскортировать меня домой. Сам я, видно, не ходок…»

И измученное постоянным недосыпом тело Оршанского окончательно сдало позиции, уступив место долгожданному сну…

Глава 41

– Да, насчет загса… – невнятно начал Александр, едва он с Изольдой попрощались в терминале Шереметьева-2 со старым клоуном. – Может, сначала…

– Сначала, товарищ капитан, мы с вами заедем к полковнику Шапошникову, – перебила его Изольда и, продолжая мило улыбаться, подхватила Оршанского под руку и повлекла к автомобильной стоянке, – он нас ждет.

– Нас? – поразился разведчик.

– Нас, нас, – кивнула головой бывшая ассистентка иллюзиониста и уверенно шагнула к легковушке с тонированными стеклами. Дверца автомашины любезно распахнулась, и, как только парочка устроилась на заднем сиденье, водитель, так ничего и не спросив, лег на нужный курс, и меньше чем через час Оршанский и его спутница вошли в кабинет начальника отдела внешней разведки ФСБ.

– Проходите, проходите, присаживайтесь. – Вячеслав Генрихович был сама любезность. – Я сейчас чаек организую. Или кофе?

– Мне – чай, – попросила Изольда, по-хозяйски направившись в угол кабинета. Она раскинулась на диване, забросила ногу на ногу и закурила, даже не спросив разрешения!

– А тебе, Саша? – поинтересовался полковник.

– Кофе, если можно…

– Можно, – кивнул головой Шапошников, приглашая подчиненного занять место рядом с девушкой.

Оршанский нехотя сел.

– Ну что, мои дорогие, – поинтересовался полковник, подсаживаясь к парочке, – отчет об успешном завершении операции сейчас будете писать или отдохнете с дороги?

– Я хочу покончить с этим сегодня, – ответила Изольда.

– А ты? – Полковник уставился на Оршанского.

Тот неторопливо отпил горячий напиток, медленно поставил чашку на столик и поинтересовался:

– Простите, Вячеслав Генрихович, но я не совсем понимаю, о каком отчете идет речь. Если о финансовом, то – да, я готов отчитаться. А если о, как вы выразились, «успешном окончании операции», то я даже не знаю, как мне следует писать: «гражданка Изольда»?

– Старший лейтенант Овчинникова, – отозвалась девушка, улыбаясь краешком губ.

– Так, Саша, спокойно. – Вячеслав Генрихович решил на корню уничтожить возможный пожар. – Со своей задачей ты справился блестяще.

– Можно мне узнать ее суть? – зловеще поинтересовался Оршанский. – А то – блестяще выполнил, а что выполнял, я так и не знаю!

– Тебе и не следовало знать. – Голос полковника окрасился начальственным оттенком. – Иначе твоя самодеятельность могла испортить все дело. Я понимаю, что миссия у тебя была не из приятных, – продолжал начальник отдела, смягчив интонации, – но кто-то должен выполнять и эти функции.

– Какие?! – не удержался разведчик.

– Раздражитель, – ответил полковник. – Давай-ка я объясню все по порядку. Мы, да и ты, прекрасно понимали, что с наскоку в среду цирковых своего человека не внедрить. Под любой личиной, пусть даже под маской московского журналиста. Тебя просто отторгнули бы – и все. Циркачи – особые консерваторы, и чужаков к себе не подпускают. Наоборот, очень тщательно к ним присматриваются.

– А зачем же тогда… – начал Александр, но Шапошников его перебил.

– Наташа, – полковник кивнул головой в сторону бывшей Изольды, – уже работала в цирке восемь месяцев, но даже она не смогла выйти на намек агентуры. И тогда мы решили спровоцировать ситуацию. Одному из иностранных резидентов, который давно был у нас под колпаком, удалось завладеть частью чертежей и узлов нашей новейшей ракеты «Вулкан». Как мы и предполагали, бумаги и секретные узлы осели в цирке, который вот-вот должен был выехать на гастроли. Но! – Полковник многозначительно поднял палец вверх. – Поскольку отработанную схему подобных передач мы так и не раскрыли, возникла острая необходимость сделать так, чтобы передача этих документов прошла не так, как обычно, а в несколько видоизмененной обстановке, так сказать, в экстремальных условиях. Для этого и понадобилось твое присутствие.

– Для чего «для этого»? – не понял Оршанский.

– На твою игру было поставлено очень многое, – поощрительно кивнул головой полковник, – документы, как ты понимаешь – фальшивые, ни в коем случае не должны были попасть за границу, иначе нас тут же раскусили бы и этот канал тотчас свернулся бы. И заподозрить их агент ничего не должен был, иначе лег бы на дно и передал бумаги позже, что, в общем-то, для нас только отодвигало на время провал. Контакт должен был состояться именно на этих гастролях. Присутствие журналиста, сующего нос во все щели, да еще в одном фургоне с агентом…

– Ка-а-ак? – искренне поразился Александр. – Хруцкий?

– Именно, – кивнул головой полковник.

– Но…

– Эти мелкие контрабандисты икрой нас тоже сначала сбили с панталыку. – Полковник отхлебнул из своего стакана. – Поэтому мы и внедрили к ним старшего лейтенанта Овчинникову.

Девушка скромно потупила глазки.

– Однако через некоторое время стало ясно, что эти типчики специализируются только по икре, и об этом, кстати, знала почти вся труппа. Компаньонами они были не жадными, обратно в Россию перевозили в своем тайнике видики, шмотки и прочую мелочь. Естественно, беспошлинно. Их прикрывали. Понятно, что под наш интерес они никак не могли подпадать – слишком уж заметны.

– А зачем тогда меня на них ориентировали? – не понял Оршанский.

– А это было прикрытие, – пояснил полковник. – Как только у Хруцкого возникли осложнения и он почувствовал что-то неладное, он избавился от компромата, спокойно сдав своих коллег по цеху. Кстати, идея с контрабандой изначально принадлежала ему. Он наладил дело, в том числе и финансово, и отошел в сторонку. И вот когда появился ты, старый клоун сдал компаньонов, поднял шумиху, и под этот всеобщий икорный психоз спокойно избавился от улик и документов, передав их своему покупателю прямо во время представления. Пока ты сидел в полицейском участке, он тщательно замел остатки следов.

– Так это не Вероника сдала дрессировщика и иллюзиониста?

– Вероника, – подтвердил Шапошников, – но с подачи Хруцкого.

– А эта история с кастрацией, любовными треугольниками…

– Должны же мы были как-то внедрить своего агента? – невозмутимо отреагировал полковник. – Тогда ассистенткой была Гогоберидзе, что нас не устраивало, пришлось немного потеатральничать…

– Нет, Александр, – Наташа понимающе улыбнулась уставившемуся на нее Оршанскому, – я очень тактично уходила от постели.

– А если бы не удалось? – хрипло спросил разведчик.

– Не беспокойся, – вступился за девушку полковник, – с рукопашным боем у нее все в порядке. Ладно, ребятки, – Шапошников поднялся, – работы у меня много. Если есть еще вопросы – спрашивайте, а нет, то, если ты, Оршанский, про загс не передумал, готов быть у вас на свадьбе посаженым отцом.

– Вы знаете, – отозвался Александр, зловеще поглядывая на девушку, – к вам вопросов у меня нет, а вот к вашей сотруднице…

– Пожалуйста, до завтрашнего утра она в твоем распоряжении, – охотно согласился Вячеслав Генрихович, – но завтра утром – оба у меня, отчет ждать не будет.

– Есть, – звонко отозвалась парочка, и под лукавым взглядом полковника бодро покинула кабинет.

Content

Сергей Зверев
Завербованная смерть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41