Лейф Г. В. Перссон

Тот, кто убивает дракона

Роман

Leif GW Persson

Den som dödar draken

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Published by agreement with Salomonsson Agency.

Copyright © Leif GW Persson, 2008

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

* * *

Это плохое слово для взрослых детей.

Лейф Перссон

1

Галстук в пятнах соуса, чугунная крышка от кастрюли и обычный молоток обивщика мебели со сломанной деревянной ручкой – три эти важные находки сделали эксперты участка Сольны при первичном осмотре места преступления. Скорее всего, именно с их помощью жертву лишили жизни, и, чтобы сделать такой вывод, вовсе не требовалось трудиться в техническом отделе полиции. Достаточно было иметь глаза, чтобы увидеть всю картину, и не слишком слабый живот, позволявший смотреть на нее.

Относительно молотка, правда, с довольно большой долей вероятности вскоре выяснилось, что вначале произошла ошибка и преступник им не пользовался, а в остальном все шло своим чередом.

И в то время как эксперты выполняли свою часть работы, охотники за убийцей занимались обычной рутиной. Стучали в двери соседей и жильцов окрестных домов, расспрашивали о жертве и любых наблюдениях, способных навести на след преступника. А одна из них, сотрудница из числа гражданского персонала (поскольку именно такие, как правило, отвечают за подобную работу), сидела у своего компьютера и выуживала из него все, что могло пригодиться в этом направлении.

И достаточно скоро они разобрались, что имеют дело с самой обычной жертвой убийства в истории шведской криминалистики за последние сто пятьдесят лет, пока ведется статистика на сей счет. Или, пожалуй, за значительно большее время, ведь книги, где регистрировались судебные приговоры, существовали уже в раннем Средневековье, и они давали примерно ту же картинку, что и уголовная статистика индустриального общества. То есть речь шла о классической шведской жертве убийства. А точнее, используя современную терминологию, об «одиноком мужчине средних лет, ведущем асоциальный образ жизни и имеющем значительные проблемы с алкоголем».

– Обычный пьяница, просто-напросто – так руководитель расследования от полиции Сольны комиссар Эверт Бекстрём описал покойного, когда после первого совещания разыскной группы докладывал своему главному шефу.

2

То же самое подтвердили рассказы соседей и данные полицейских отчетов, плюс оба эксперта со знанием дела привели свои аргументы в том же направлении.

– Типичное убийство алкаша, если ты спросишь меня, Бекстрём, – сказал старший из них, Петер Ниеми, подытожив суть дела, когда на том же первом совещании излагал свой с коллегой взгляд на порядок вещей.

Как галстук, так и крышка с молотком принадлежали жертве и находились в квартире еще до того, как там разыгрались печальные события. С галстуком все обстояло и того проще – он находился на шее покойного. Как и положено, под воротником рубашки, только в данном конкретном случае затянутый приблизительно на пять сантиметров сверх меры и на всякий случай зафиксированный в таком положении под кадыком при помощи самого примитивного узла.

Самому же убийству предшествовало традиционное застолье. Оно, судя по количеству обнаруженных пустых водочных бутылок и банок из-под крепкого пива, продолжалось не один час, и в нем, похоже, принимали участие два человека, одним из которых, судя по отпечаткам пальцев, была сама жертва. О таком же количестве пирующих говорили два стакана и две тарелки на столе в гостиной, а исходя из остатков еды на них и таких же на маленькой кухне, можно было сделать вывод, что последняя трапеза покойного состояла из классической шведской жареной свинины с тушеными красными бобами, приобретенными в готовом виде в тот же день в близлежащем магазине сети «Иса», во всяком случае судя по валявшейся в мусорном ведре пластиковой упаковке. И перед тем как подавать на стол, их явно разогрели в чугунке, крышкой от которого преступник позднее в тот же вечер несколько раз ударил хозяина дома по голове.

Судебный медик пришел к аналогичным выводам. Он поделился ими с присутствовавшими при вскрытии экспертами в надежде, что они донесут их до остальных, поскольку более важные дела мешали ему посетить совещание разыскной группы. Свое окончательное письменное заключение он обещал представить приблизительно через неделю, но пока для предварительных и устных оценок ему хватило беглого осмотра опытным глазом.

– Так называемый забулдыга, как вы полицейские привыкли величать личностей вроде нашей бедной жертвы, – объяснил судмедэксперт, который в компании вроде этой считался образованным парнем и вынужден был следить за своим языком.

Все это, вместе взятое (рассказы соседей, не лучшим образом характеризующие жертву, записи из полицейских отчетов, находки на месте преступления, наблюдения судебного медика), помогло полицейским в общих чертах понять, как же все происходило. Речь явно шла о двух давно знакомых пьяницах, которые встретились с целью немного перекусить и значительно больше выпить, а потом переругались из-за какой-то ерунды, уходящей корнями в их совместное прошлое. И в результате общение между ними закончилось тем, что один забил насмерть другого.

Ничего сложного. И поэтому имелись отличные перспективы найти преступника в кругу ближайших знакомых жертвы, состоящего из таких же, как он, алкашей, и уже начались поиски в данном направлении. Подобные убийства раскрывались в девяти случаях из десяти, и все необходимые бумаги оказывались на письменном столе прокурора в течение месяца.

В общем, дело выглядело самым заурядным, во всяком случае с точки зрения сотрудников полиции Сольны, и там ни у кого мысли не возникло обратиться за помощью в группу психологического портрета преступника Государственной криминальной полиции или к профессору криминологии Государственного полицейского управления, который вообще-то жил в нескольких кварталах от жертвы.

Никто из их специалистов тоже не связался с разыскной группой по собственной инициативе, и, наверное, к лучшему, поскольку они наверняка не добавили бы ничего нового. Просто написали бы бумагу, где содержалось все то, что все и так уже знали. А сейчас они в любом случае не стали мальчиками для битья и избежали ситуации, когда любой мог ткнуть в них пальцем и заявить, что они пишут всякую ерунду и даром едят свой хлеб.

Опять же, когда всем все известно наперед, любое выпадающее из привычной картинки описание (то, что противоречило данным криминологических исследований, полицейскому опыту и интуиции, которая становится важным подспорьем в работе любого настоящего полицейского) выглядело бы запредельной глупостью.

– Сообщи мне самую суть, Бекстрём, – сказала наиглавнейший босс Бекстрёма шеф полиции Вестерортского округа Анна Хольт, когда он явился к ней на доклад на следующий день после убийства.

– Обычный пьяница, – констатировал Бекстрём и кивнул рьяно.

– Ладно, у тебя пять минут, – вздохнула Хольт, на очереди у которой было еще несколько человек, и по крайней мере один из них уж точно имел более важное дело, чем Бекстрём.

3

В четверг 15 мая солнце взошло в Сольне уже двадцать минут четвертого утра. Ровно за два часа и сорок минут до того, как Септимус Акофели прибыл по адресу Хасселстиген, дом 1, чтобы разнести подписчикам их газеты.

Вообще-то он трудился велокурьером, но уже почти год подрабатывал, разнося утренние издания в нескольких кварталах вокруг Росундавеген, включая данный дом. И кроме того, являлся беженцем из Южного Сомали, из маленькой деревушки в двенадцати часах пути от границы с Кенией. Он прибыл на свою новую родину в тот день, когда ему исполнилось тринадцать лет, и попал именно в Швецию по той простой причине, что его тетя, дядя и еще несколько двоюродных братьев и сестер переехали сюда пятью годами ранее, а все его остальные родственники умерли. Или были убиты, если кому-то угодно, ведь лишь немногие из них переместились в мир иной по самым естественным причинам.

Септимус Акофели был не обычный сомалийский беженец, приехавший на чужбину на свой страх и риск. У него имелись близкие родственники, которые могли позаботиться о нем, и чисто по-человечески его просто требовалось впустить в страну. И все, похоже, складывалось для него хорошо, во всяком случае, по меркам таких, как он.

Парень окончил шведскую школу и гимназию с приличными и даже хорошими отметками по нескольким предметам. Потом три года проучился в Стокгольмском университете и получил звание бакалавра языкознания с английским в качестве основного предмета. Сдал на водительские права и в двадцать два года стал шведским гражданином. Пытался устроиться на работу во множество мест, и в конце концов ему повезло. Он стал велокурьером в фирме «Мильебудет» – «Доставка для тех, кто заботится об окружающей среде». А когда пришло время гасить студенческий кредит, начал подрабатывать разносчиком газет. И уже пару лет жил в собственной квартире из одной комнаты и кухни на Форнбювеген в Ринкебю.

Септимус Акофели сам заботился о себе. Он не был никому обузой. И преуспел лучше многих других, независимо от их стартовой позиции, и уж точно большинства из тех, кто имел сходную с ним историю.

Кстати, он отличался от обычных сомалийских беженцев и по другим причинам. Во-первых, имел очень странное для сомалийца имя, даже среди их крошечного христианского меньшинства, а во-вторых, значительно более светлую кожу, чем у подавляющего числа его земляков. И для обоих этих фактов существовало простое и общее объяснение, а именно пастор африканской миссии английской церкви Мортимер С. Крейг (в чьем имени С. означало Септимус), нарушивший седьмую заповедь. Обрюхатив мать Септимуса, он осознал свой тяжелый грех, попросил прощения у Господа и сразу же вернулся на родину в свой приход в маленькой деревушке Грейт-Дансфорт в Хэмпшире, расположенной в самой живописной местности, какую только можно себе представить.

В четверг 15 мая пять минут седьмого утра Септимус Акофели, двадцати пяти лет, нашел мертвое тело Карла Даниэльссона, шестидесяти восьми лет, в коридоре его квартиры на втором этаже в доме по адресу Хасселстиген, 1 в Сольне. Входная дверь стояла открытой настежь, и покойник лежал всего в нескольких метрах от порога. Септимус отложил в сторону экземпляр «Свенска дагбладет», который несколько секунд назад собирался засунуть в его почтовый ящик, и, наклонившись, еще раз внимательно посмотрел на тело. Даже похлопал осторожно по окоченелым щекам. Потом он покачал головой и набрал номер экстренных служб 112.

Шесть минут седьмого Септимуса соединили с управлением полиции на Кунгсхольмене в Стокгольме. И, выслушав его, дежурный попросил подождать у телефона и на время отключился, пока передавал все дальше по рации. Ему сразу же ответил экипаж патрульной машины полиции Вестерорта, находившейся на Фресундаледен, в нескольких сотнях метров от указанного адреса, и, уведомив коллег о «сигнале об убийстве в доме номер 1 по Хасселстиген в Сольне», дежурный вдобавок предупредил их, что сообщившее о происшествии «лицо мужского пола» говорило «подозрительно спокойно и четко», а это в худшем случае могло означать, что кто-то захотел развлечься за счет полиции или даже руководствовался «худшими намерениями…».

Откуда дежурному было знать, что все обстояло совсем иначе. Просто Септимус Акофели давно привык к зрелищам, с каким столкнулся сейчас. Ведь еще маленьким мальчиком ему пришлось видеть больше убитых и изувеченных людей, чем почти всем другим девяти миллионам жителям на его новой родине.

Септимус Акофели был маленький и худой, ростом сто шестьдесят семь сантиметров и весом пятьдесят пять килограммов. Но при этом хорошо сложенным и тренированным, что ведь естественно для человека, который бегает по лестницам пару часов каждое утро, а затем колесит по городу на велосипеде с письмами и пакетами для клиентов, которые ждут их с нетерпением и вдобавок заботятся об окружающей среде и поэтому не должны терять времени понапрасну.

Он хорошо выглядел, имел темно-оливковый цвет кожи, классические черты лица и профиль, точно сошедший с рисунка на старинной египетской вазе. И сейчас он даже представить себе не мог, какие мысли крутятся в голове шведского полицейского инспектора, который дежурил в управлении полиции Стокгольма. Свои же детские воспоминания он старался как можно быстрее выбросить из памяти.

Сначала он поступил, как ему сказали, и подождал у телефона. Но через пару минут покачал головой, отключил мобильник, поскольку полицейские явно о нем забыли, отставил в сторону сумку с газетами и сел на лестнице перед квартирой, чтобы оставаться в доме, как он пообещал.

Через пару минут у него появилась компания. Сначала кто-то осторожно открыл и закрыл дверь в подъезд. Потом послышались тихие шаги по лестнице. А затем перед ним появились двое полицейских в форме. И сначала Септимус увидел мужчину лет сорока, который держал правую руку на кобуре пистолета и левую вытянутой в его сторону, а потом рассмотрел позади него молодую женщину с телескопической железной дубинкой наготове.

– Спокойно, – сказал мужчина-полицейский и кивнул Акофели. – Сейчас мы поступим так. Сначала ты поднимешь руки над головой, потом мы поднимемся к тебе, а ты повернешься к нам спиной и раздвинешь ноги…

«Какие же вы…» – подумал Септимус Акофели и выполнил то, что ему сказали.

4

Хасселстиген – маленькая улица длиной не более двухсот метров – пересекает Росундавеген примерно в полукилометре западнее футбольного стадиона, то есть совсем близко к тому месту, где ранее располагались павильоны Шведской кинокомпании, в так называемом Киногороде в Росунде. Ныне там находился район с эксклюзивным жильем и совсем другими квартиросъемщиками, нежели те, кто проживал в доме 1 на Хасселстиген.

Его построили в 1945 году, через полгода после окончания войны, и живущие по соседству люди обычно говорили о нем как о забытом богом или, по крайней мере, его владельцем. Кирпичный, в пять этажей, он содержал три десятка одно– и двухкомнатных квартир и в силу своего шестидесятилетнего возраста давно нуждался в реновации фасада, замене стояков и прочих ремонтных работах.

Его жильцы тоже знавали лучшие дни. Два десятка из них были одинокими, а большинство пенсионерами. Кроме того, там проживали восемь пожилых пар (тоже все пенсионеры) и одна женщина сорока девяти лет, делившая свою двушку с двадцатидевятилетним сыном, который получал пенсию по инвалидности. Соседи считали его немного странным, хотя вполне приличным и безобидным и услужливым в случае необходимости. Он всегда жил с матерью. Но в последнее время также остался один, поскольку у нее случился инсульт и она уже несколько месяцев находилась в реабилитационном центре.

Одиннадцать жильцов этого дома выписывали по одной утренней газете, шесть – «Дагенс нюхетер» и пять «Свенска дагбладет», и именно Септимус Акофели уже год заботился о том, чтобы они получали их в свои почтовые ящики в срок – около шести утра, и ни разу не выбился из графика.

По адресу Хасселстиген, дом 1 всего проживал сорок один пенсионер. Или сорок, если быть точным, поскольку одного из них как раз сейчас убили, и уже в четверг после обеда полиция Сольны переписала всех в доме, включая жертву.

А в промежутке между звонком Септимуса Акофели в центр управления и составлением списка жильцов дома 1 по Хасселстиген случилось кое-что еще. Помимо всего прочего, руководитель расследования от полиции Сольны, комиссар Эверт Бекстрём, посетил место преступления уже без двадцати десять утра. Всего через три с половиной часа после того, как его коллеги из Ямы получили сигнал тревоги, и, следует признать, в срочном порядке, принимая в расчет то, что речь шла о Бекстрёме.

И для этого существовало крайне приватное объяснение. Просто днем ранее штатный врач полиции Стокгольма заставил Бекстрёма дать обещание, что тот немедленно изменит свою жизнь, а перечисленные им медицинские перспективы (если Бекстрём все равно останется верным себе) смертельно напугали даже такого непробиваемого пациента. Напугали настолько, что он после трезвого вечера и бессонной ночи решил пешком прогуляться до своей новой работы в криминальном отделе Вестерортского округа.

А это целых четыре километра, ведь именно такое расстояние отделяло его уютное логово на Инедалсгатан на Кунгсхольмене от большого здания полиции на Сундбюбергсвеген в Сольне. Причем под беспощадным солнцем, плюс при не поддающейся никакому описанию температуре, которая вывела бы из строя даже олимпийского чемпиона в марафоне.

5

Четверть десятого утра в четверг 15 мая солнце стояло уже высоко на голубом безоблачном небе. И хотя до начала лета оставалось еще две недели, температура достигла уже двадцати шести градусов в тени, когда Бекстрём, обливаясь потом, шел по мосту через Карлбергский канал. И это при том, что, прежде чем покинуть свою квартиру, он предусмотрительно оделся с учетом ожидавших его трудностей – в гавайскую рубашку и шорты, сандалии на босу ногу, и даже предусмотрительно сунул в карман бутылку минералки из холодильника, чтобы при необходимости быстро восстановить угрожающую здоровью потерю жидкости в организме.

Ничто не помогло. И пусть он впервые за свою взрослую жизнь добровольно продержался трезвым целые сутки (ни капли спиртного за двадцать пять с половиной часов, точнее говоря), его самочувствие никогда не было столь ужасающим, как сейчас.

«Убью чертова шарлатана», – подумал Бекстрём.

Разве это состояние сравнишь с похмельем? Он не пил уже вторые сутки, а чувствовал себя не лучше, чем врезавшийся в линию электропередачи орел.

Именно в этот момент зазвонил его мобильный телефон. Это был дежурный из Сольны.

– Тебя все ждут как манну небесную, – сказал он. – Я безуспешно пытался связаться с тобой с семи утра.

– Пришлось тащиться на раннюю встречу в Государственной криминальной полиции, – солгал Бекстрём, которому примерно к тому времени наконец удалось заснуть в своей постели. – А что случилось? – спросил он, стараясь избежать дальнейших вопросов.

– У нас убийство для тебя. Коллегам на месте необходимы твой совет и руководящие указания. Кто-то насмерть забил пенсионера. Квартира, где все произошло, напоминает чистую бойню.

– Что еще тебе известно? – прорычал Бекстрём, чье самочувствие, несмотря на радостное известие, ни капельки не улучшилось.

– Сам я не знаю подробностей. Убийство, определенно убийство. Жертва – пожилой мужчина, давно на пенсии, как я уже сказал, выглядит не лучшим образом, если верить коллегам. Неизвестный преступник. У нас нет даже описания, чтобы передать по рации, на том мои знания и заканчиваются. Где ты, кстати?

– Как раз перехожу Карлбергский канал, – сообщил Бекстрём. – Я имею привычку ходить пешком на работу, если не льет как из ведра. Всегда полезно двигаться, – объяснил он.

– Вот как, – сказал дежурный, которому стоило труда скрыть свое удивление. – Если хочешь, я могу прислать за тобой машину.

– Ради бога, – согласился Бекстрём. – И объясни им, что дело срочное. Я подожду их у клуба чертовых футбольных хулиганов со стороны Сольны от канала.

Семь минут спустя у моста затормозила патрульная машина с включенной мигалкой, она развернулась на 180 градусов и остановилась перед входом в здание клуба АПК. И водитель, и его молодая напарница вышли из машины и кивнули дружелюбно. Они явно поняли, что от них требуется, поскольку именно шофер открыл дверцу со своей стороны, чтобы Бекстрёму не пришлось садиться на сиденье для задержанных, находящееся позади него.

– Знаешь, Бекстрём, ты стоишь на историческом для шведской криминалистики месте, – сказал коллега-мужчина и кивнул в сторону зарослей кустарника за спиной комиссара. – Хольм, кстати, – добавил он и ткнул большим пальцем в свою одетую в форму грудь. – А это Фернандес, – сказал он и кивнул в сторону своей напарницы.

– О чем ты, какая еще историческая земля? – спросил Бекстрём, как только не без труда забрался на заднее сиденье, и все его мысли сосредоточились на коллеге в юбке на сиденье перед ним. С длинными, уложенными узлом на затылке черными волосами, улыбкой, способной осветить футбольный стадион в Росунде, и соблазнительно выпирающим под форменной рубашкой верхним этажом, она выглядела очень аппетитной. – Какая еще историческая земля? – повторил он.

– Я имею в виду ту проститутку. Ее же нашли здесь. Или, по крайней мере, определенные части ее. Я говорю о старой расчлененке, которую, как все утверждали, сотворили судебный медик, патологоанатом, и его дружок, обычный доктор. Хотя черт его знает, конечно. У шефа нашей криминальной полиции, старины Тойвонена, было совсем другое мнение на сей счет.

– Ты же наверняка тогда уже работал, Бекстрём, – вклинилась в разговор Фернандес, обернувшись и одарив комиссара улыбкой. – Когда же это случилось? Когда ее нашли, я имею в виду. Я, конечно, тогда еще не родилась, но ведь все произошло в начале семидесятых? Тридцать пять-сорок лет назад? Не так ли?

– Летом восемьдесят четвертого, – заметил Бекстрём коротко.

«Еще слово, сучка, и я позабочусь, чтобы ты оказалась сторожем на парковке. В Чили». И он зло посмотрел на коллегу Фернандес.

– Вот как, в восемьдесят четвертом, тогда я фактически уже родилась. – Фернандес явно не собиралась сдаваться, по-прежнему демонстрируя свои белые зубы.

– Можешь не сомневаться. А ты выглядишь значительно старше, – констатировал Бекстрём, который также не помышлял о капитуляции.

– Кстати, у нас есть что рассказать о нашем нынешнем деле, – сообщил Хольм, пытаясь сгладить ситуацию, и осторожно покашлял, в то время как Фернандес повернулась спиной к Бекстрёму и на всякий случай принялась перелистывать бумаги в папке с рабочими записями. – Мы ведь приехали как раз оттуда.

– Я слушаю, – сказал Бекстрём.

Хольм и Фернандес стали первым патрульным экипажем, прибывшим на место преступления. Они как раз успели попить кофе на открытой по ночам заправке Статойла позади торгового центра Сольны, когда получили сигнал тревоги по рации. С включенной сиреной и мигалкой они через три минуты добрались до Хасселстиген, дом 1.

Дежурный призвал их к осторожности. По его мнению, «лицо мужского пола», которое сообщило о преступлении, вело себя не так, как обычно делают люди, звонящие с подобными новостями. Этот человек не лез на стены и даже прекрасно контролировал свой голос. Говорил подозрительно спокойно и собрано, скорее как делали психи, когда связывались с полицией с целью поведать о своих последних подвигах.

– Звонивший – разносчик газет. Молодой иммигрант. На вид очень приятный парень, поэтому, я думаю, о нем мы можем забыть, если тебя интересует мое мнение, – подвел итог Хольм.

«Кто, черт побери, будет спрашивать твое мнение о подобном», – мысленно огрызнулся Бекстрём.

– Давай тогда о жертве. Что нам известно?

– Это владелец квартиры. Его зовут Карл Даниэльссон. Пожилой одинокий человек, шестидесяти восьми лет. Пенсионер, – объяснил Хольм.

– И в этом вы абсолютно уверены? – спросил Бекстрём.

– На сто процентов, – кивнул Хольм. – Я сразу его узнал. Сам задерживал его за пьянку на ипподроме Солвалла несколько лет назад. Он дал нам потом жизни, написал заявление на меня и моих коллег и обвинил во всех смертных грехах. И это не первый раз, когда он отличился. Социальные проблемы, алкоголь и все такое. Типичный маргинал, как их сегодня называют.

– Обычный пьяница, ты имеешь в виду, – поправил Бекстрём.

– Да, пожалуй, так можно выразить суть дела, – согласился Хольм неожиданно таким тоном, словно хотел сменить тему.

Пять минут спустя они высадили Бекстрёма у подъезда на Хасселстиген, 1, и Хольм пожелал ему удачи. Сам же он со своей напарницей собирался взять курс на здание полиции, поскольку им требовалось заполнить все необходимые бумаги, но в случае необходимости готов был прийти на помощь Бекстрёму по первому звонку.

«О чем это он?» Бекстрём вылез из машины, даже не поблагодарив за то, что его подвезли.

6

Все как обычно, подумал Бекстрём, когда вылез из автомобиля. С внешней стороны опоясавших Хасселстиген, 1 ограждений толпились журналисты и фотографы, жильцы близлежащих домов и просто любопытные, у кого не нашлось занятия получше. Плюс, естественно, обычные представители местной шпаны, которые наверняка оказались здесь, даже не задаваясь вопросом, как это, собственно, произошло. Помимо прочих, три молодых загорелых дарования, не упустившие возможность прокомментировать наряд и внешний вид Бекстрёма, когда он не без труда подлезал под оградительную ленту.

Бекстрём обернулся и впился в них взглядом, пытаясь запомнить на случай, если в один прекрасный день их пути пересекутся. Это было только вопросом времени, а когда пробьет его час, комиссар намеревался обеспечить молокососам просто незабываемые впечатления.

Проходя мимо стоявшего перед входом в подъезд молодого, одетого в форму коллеги, он отдал первый приказ в своем новом расследовании убийства.

– Позвони в сыск и попроси их прислать пару парней, пусть сделают несколько приличных фотографий нашей дорогой публики.

– С этим уже полный порядок, – констатировал коллега. – Это было первое, о чем меня попросила Утка, стоило ей появиться здесь. Парни из сыска уже наверняка приезжали и нащелкали кучу кадров, – добавил он.

– Утка? Какая к черту утка?

– Анника Карлссон. Ты ее знаешь, такая высокая, темноволосая, она раньше работала в комиссии по ограблениям. Ее прозвали Уткой.

– Ты имеешь в виду чертову лесбиянку? – поинтересовался Бекстрём.

– С подобными вопросами, пожалуйста, не ко мне, Бекстрём, – сказал коллега и ухмыльнулся. – Хотя там все ясно. Слухи ведь сами не рождаются.

– И что за слухи? – спросил Бекстрём настороженно.

– С ней надо держать ухо востро, может сломать руку, если что-то не так, – объяснил коллега.

Бекстрём в ответ лишь покачал головой.

«Куда мы катимся, – подумал он, входя в подъезд. – Что происходит со шведской полицией? Педики, лесбиянки, черные и обычные идиоты. Ни одного нормального констебля».

На месте преступления все выглядело как обычно бывает, когда кто-то забил до смерти старого пьяницу в его собственной квартире. Хотя, пожалуй, все обернулось гораздо хуже для того экземпляра, который лежал на спине на коврике перед самой входной дверью. Ногами к ней и с руками, поднятыми над размозженной головой чуть ли не в умоляющем жесте. Судя по запаху, фекалии и моча попали на его серые габардиновые брюки, когда он умер. Кровь образовала на полу лужу диаметром один метр. А стены с обеих сторон узкого коридора были забрызганы ею до самого потолка и даже местами попали на него.

Бекстрём покачал головой. Собственно, ему следовало позвонить в журнал «Красивый дом» и намекнуть, что они в виде исключения могут показать что-то реальное из жизни народа.

«Маленький домашний репортаж из социальной группы семидесятилетних», – подумал он, и в это самое мгновение кто-то постучал его по плечу, оторвав от столь интересных размышлений.

– Привет, Бекстрём. Рада видеть тебя, – сказала инспектор Анника Карлссон и кивнула дружелюбно.

– Привет, – ответил Бекстрём, стараясь голосом не выдать своего отвратительного состояния, и посмотрел на собеседницу снизу вверх.

Она была на полголовы выше его, рослого и хорошо сложенного мужчины в расцвете сил. Длинноногая, с осиной талией, просто отлично тренированная и довольно прилично выглядевшая, с какой стороны ни посмотреть. Ей бы отрастить подлиннее волосы да надеть короткую юбку, и она превратилась бы в обычную нормальную бабу. Если не обращать внимания на рост, конечно, поскольку с ним было поздно что-то делать, даже если она уже прекратила расти в ее-то тридцать с небольшим.

– У тебя есть какие-то особые пожелания, Бекстрём? Эксперты только что закончили предварительный осмотр, и, когда они разрешат увезти труп, ты сможешь осмотреть место преступления.

– Займемся этим потом. – Бекстрём мотнул головой. – Кто это, черт побери? – спросил он и кивнул в сторону маленькой темнокожей личности, сидевшей на корточках спиной к стене в стороне на лестничной площадке. С непроницаемым и грустным выражением лица и с тяжелой сумкой на плече, из которой торчали несколько печатных изданий.

– Разносчик газет, он и поднял тревогу, – объяснила коллега Карлссон.

– Могу себе представить, – кивнул Бекстрём. – Поэтому сумка с ними у него на плече.

– Ты проницателен, Бекстрём, – сказала Анника Карлссон. – А точнее, с пятью номерами «Дагенс нюхетер» и четырьмя «Свенска дагбладет». Экземпляр «Свенска» жертвы там у двери, – продолжила она и кивнула в сторону сложенной газеты, лежавшей на полу у входа в квартиру. – Одну «Дагенс нюхетер» он успел занести пожилой подписчице, которая живет на первом этаже.

– Что мы знаем о нем? Разносчике, я имею в виду?

– Во-первых, он выглядит совсем зеленым, – сказала Анника Карлссон. – Эксперты уже просветили его и не нашли ни малейших следов крови на теле и одежде. Принимая в расчет то, как все выглядит там внутри, он наверняка весь перепачкался бы ею, будь это его работа. Если верить ему, он коснулся лица убитого, точнее, его щеки, а когда заметил, что она абсолютно окоченелая, понял, что тот мертв.

– У него есть какая-то медицинская подготовка?

«Ничего себе, – подумал Бекстрём. – Ну и выдержка у этого негритенка».

– Насколько я поняла, он видел много мертвых у себя на родине, – сказала Карлссон, без улыбки на этот раз.

– А он, по случаю, ничего не стащил? – спросил Бекстрём, повинуясь старым рефлексам, связанным с подобными личностями.

– Его обыскали. Это сделал патруль в качестве первой меры, прибыв сюда. У него в кармане нашли кошелек с водительскими правами, удостоверением, выданным фирмой, от которой он распространяет газеты, и небольшой суммой денег монетами и купюрами, примерно сотня, если я правильно помню, и главным образом монетами. Плюс его собственный мобильный телефон. Мы уже взяли номер, если тебе интересно. Если он стащил что-нибудь, у него в любом случае не было этого с собой, а поскольку мы уже обыскали дом без какого-либо результата, парень вряд ли успел бы спрятать свою добычу.

«Ничего себе. Они к тому же ленивы, эти дьяволы», – констатировал Бекстрём.

– Сколько раз он звонил?

– По его словам, лишь однажды. По экстренному номеру один-один-два. Его соединили с коллегами из Ямы. Сотрудник нашего центра управления – единственный, с кем он якобы разговаривал, но это мы, естественно, проверим.

– У него есть какое-то имя? – спросил Бекстрём.

– Септимус Акофели, двадцати четырех лет, беженец из Сомали, шведский гражданин, живет в Ринкебю. У него взяли отпечатки пальцев и ДНК, которые мы еще не проверили, но я почти не сомневаюсь, что он тот, за кого себя выдает.

– Как, ты говоришь, его зовут? – переспросил Бекстрём.

– Септимус Акофели, – повторила Анника Карлссон. – Я единственно задержала его здесь, поскольку подумала, что ты, пожалуй, захочешь с ним поговорить.

– Нет, – покачал головой Бекстрём. – По мне, так можешь отослать его домой. Зато я собирался, конечно, взглянуть на место преступления. Если наши полуакадемики из технического отдела закончат когда-нибудь, как их там зовут.

– Петер Ниеми и Йорге Фернандес, по прозвищу Чико, – сказала Анника Карлссон и кивнула. – Они из нашего участка Сольны, и лучших мы не могли бы желать, если тебя интересует мое мнение.

– Фернандес? Где я слышал эту фамилию? – задумался Бекстрём.

– У него есть младшая сестра Магдалена, которая работает здесь в патрульной службе. На нее ты наверняка обратил внимание, поэтому и вспомнил фамилию, – сообщила Анника Карлссон и многозначительно улыбнулась.

– И почему же? – поинтересовался Бекстрём.

– Самый красивый полицейский в юбке во всей Швеции, по мнению большинства коллег. Сама я считаю ее очень хорошей девочкой, – сказала коллега Карлссон.

– Вот как, – проворчал Бекстрём.

«Поскольку ты была с ней».

В квартире все выглядело так дьявольски, как и ожидал Бекстрём. Сначала небольшая прихожая, слева маленькая ванная и туалет, а затем небольшая спальня. Справа кухня, и прямо впереди гостиная. Всего примерно пятьдесят квадратных метров, и, судя по всему, хозяин давно в квартире не прибирался. Во всяком случае, в текущем году у него до этого явно не дошли руки.

Мебель была обшарпанная, и все остальное в квартире вполне соответствовало ей. Начиная с незастланной постели с подушками без наволочек и заляпанного всем на свете кухонного стола и кончая старым просевшим диваном в гостиной. При этом отдельные вещи свидетельствовали о том, что Карл Даниэльссон знавал и лучшие дни. Например, несколько потертых персидских ковров. Солидный старинный письменный стол красного дерева с инкрустацией из более светлых пород. Двадцатилетней давности (слава богу, хоть такой) телевизор. И английское кожаное кресло перед ним с соответствующей подставкой для ног.

«Алкоголь, – подумал Бекстрём. – Алкоголь и одиночество».

И сам он не чувствовал себя хуже с тех пор, когда гориллы из Национального спецподразделения бросили ему в голову шумовую гранату полгода назад. Он пришел в себя только на следующий день, и к тому времени они уже успели засунуть его в психбольницу в Худдинге.

– У тебя есть еще какие-то пожелания, Бекстрём? – спросила Анника Карлссон с немного обеспокоенным видом.

«Пара рюмок шнапса и большой бокал крепкого пива. И если ты дашь своим волосам отрасти и наденешь юбку, мы могли бы заняться оральным сексом. Хотя на большее мне не стоит рассчитывать», – подумал он, поскольку уже сутки его одолевали сомнения относительно земных наслаждений и плотской любви.

– Нет, – сказал он и покачал головой. – Увидимся в участке.

«Что-то здесь не сходится, – думал Бекстрём, неторопливо шагая к зданию полиции. – И что же тогда? И как мне это вспомнить, когда мой мозг подвергся резкому обезвоживанию и в нем, возможно, уже произошли необратимые изменения».

Нет, точно надо прибить чертова эскулапа!

7

Около трех часов пополудни у Бекстрёма состоялось первое совещание разыскной группы по расследованию нового убийства. И, окинув своих помощников взглядом, он подумал, что за двадцать пять лет службы в качестве специалиста по раскрытию насильственных преступлений в его распоряжении порой бывало и больше людей, хотя и меньше тоже. Всего их было восемь, включая его самого и двух экспертов, но парням из техотдела предстояло переключиться на другие задания, как только они разберутся с самым необходимым относительно Карла Даниэльссона. Оставались один плюс пять, и при мысли о том, что он пока видел и слышал от своих помощников, положиться по-хорошему можно было только на одного человека, комиссара Эверта Бекстрёма, его самого. А на кого же еще, кстати? Ведь тем все обычно и заканчивалось. Бекстрём оставался последней надеждой всех скорбящих близких. Даже если в случае Даниэльссона всю родню, скорее всего, заменил винный магазин.

– Ладно, – сказал Бекстрём. – Чувствуйте себя как дома, и пока это касается всех вас. Если произойдут какие-то изменения по данному пункту, не сомневайтесь, я сразу же сообщу. Может, кто-то хочет первым взять слово?

– Пожалуй, стоит начать с нас, с меня и моего коллеги, – сказал старший из экспертов, Петер Ниеми. – Мы только начали заниматься квартирой, так что у нас хватает дел.

* * *

Петер Ниеми работал полицейским двадцать пять лет, из которых пятнадцать он был экспертом. Ему исполнилось пятьдесят, но он выглядел значительно моложе. Светловолосый, голубоглазый, хорошо тренированный, намного выше среднего роста. Он родился и вырос в Торнедалене. Прожил полжизни в Стокгольме, но так и не избавился от акцента, характерного для его родных мест. Он почти постоянно улыбался и сохранял дружелюбный, хотя и настороженный взгляд. И почти любой человек, сколь бы законопослушен он ни был, мог сразу распознать в нем полицейского, и то, что он уже пятнадцать лет не носил форму, не имело никакого значения. И все из-за выражения глаз. Петер Ниеми был полицейским, но всегда оставался добрым и дружелюбным, если при нем вели себя по-людски. В противном случае он мгновенно менялся, и тогда его узнавали уже с другой стороны.

– Хорошо, – сказал Бекстрём. – Я слушаю.

«Чертов лопарь, говорит так, словно только приехал из Хапаранды, и чем раньше у меня отпадет необходимость выслушивать этого придурка, тем лучше».

– Ну, тогда так, – начал Ниеми и перелистал свои бумаги.

Жертву звали Карл Даниэльссон. Пенсионер, шестидесяти восьми лет. Согласно его паспорту, найденному экспертами в квартире, он имел рост сто восемьдесят восемь сантиметров и весил примерно сто двадцать килограммов.

– Крепко сложен и с приличным избыточным весом, порядка тридцати кило, – сказал Ниеми, который сам брал труп под руки, когда его перекладывали на носилки. – Точные цифры мы получим от дяденьки доктора.

«На кой они нам сейчас нужны, – подумал Бекстрём угрюмо. – Мы ведь вряд ли собираемся перемалывать на колбасу нашу жертву убийства».

* * *

– Место преступления, – продолжал Ниеми, – это собственная квартира жертвы. Точнее, ее прихожая. Мне кажется, он находился в сортире и получил первую оплеуху, когда вышел оттуда и застегивал гульфик. Судя по положению брызг и наполовину застегнутой молнии на штанах, если кого-то интересует. Потом его бьют еще, быстро, раз за разом, и последние удары он получает, когда уже лежит на полу.

– И чем его бьют? – уточнил Бекстрём.

– Синей эмалированной крышкой от чугунной кастрюли, – сказал Ниеми. – Она валялась рядом с трупом. А сама кастрюля стояла на плите в кухне, до которой всего три метра. Кроме того, – продолжил он, – преступник, похоже, также использовал молоток обивщика мебели с деревянной ручкой. Она сломана у самой ударной части, и ударная часть, и сама ручка лежат на полу в прихожей. Около головы жертвы.

– Наш преступник – старательный малый, – заметил Бекстрём.

– Ну, малым-то его не назовешь. По крайней мере, судя по углу ударов, а вот в старательности ему не откажешь, хотя сначала это было трудно разглядеть, поскольку все лицо и грудь жертвы залиты кровью, – сказал Ниеми. – Его ведь и задушили тоже. Собственным галстуком. Когда он лежал там на полу без сознания и уже умирал, преступник затянул его галстук и в конце для верности зафиксировал удавку обычным бабьим узлом. Без всякой на то необходимости, если вы спросите меня. Но, конечно, лишнего не бывает, если человек хочет быть уверенным в результате. – Ниеми пожал плечами.

– У тебя есть какие-то идеи относительно того, кто это сделал? – спросил Бекстрём.

– Типичное убийство алкаша, Бекстрём, – сказал Ниеми и улыбнулся дружелюбно.

– Каково твое мнение относительно времени? – поинтересовался Бекстрём.

– Перехожу к этому. Сейчас нам не стоит спешить, Бекстрём, – сказал Ниеми. – Прежде чем жертву забили, он и еще один человек (который любезно оставил нам свои отпечатки пальцев, но мы их еще не идентифицировали) сидели за придиванным столиком в гостиной и ели жареную свинину с тушеными красными бобами. Хозяин дома, возможно, расположился в единственном кресле, а его гость на диване. Однако прибраться за собой потом они так и не успели. Мы нашли много пальчиков обоих, если это вас сейчас интересует, и, надо надеяться, завтра получим ответ. И если нам повезет, наш преступник уже дактилоскопирован, и его отпечатки есть в регистре. За едой парочка выпила пять пол-литровых банок крепкого пива и бутылку с лишним водки. У нас одна пустая бутылка и одна початая. Обычной формы по ноль семь литра и обычной марки «Эксплорер». Обе крышки валяются на полу перед телевизором, где они сидели и ели, и, судя по всему, бутылки были неоткрытыми, когда они начали. Помимо всего прочего, на пробках осталась запечатка. Вы знаете, перфорированная полоска вдоль пробки снизу. Она еще издает своеобразный звук, когда вскрываешь бутылку в первый раз.

– Еще что-нибудь? О преступнике и предшествовавших убийству событиях?

– Я думаю, тот, кто это сделал, физически сильный человек, – сказал Ниеми и кивнул рьяно. – Прежде всего, из-за фокуса с галстуком. Потом он перевернул тело, так как сначала жертва упала на бок или, возможно, на живот, это мы можем утверждать, помимо всего прочего, по тому, как бежала кровь, но, когда мы нашли жертву, она лежала на спине. По-моему, убийца перевернул жертву на спину для того, чтобы задушить.

– И когда это все произошло? – неожиданно спросила Анника Карлссон, прежде чем у Бекстрёма появился шанс задать тот же вопрос.

– Если тебя интересует мнение такого невежды в медицине, как я (а жертву ведь будут вскрывать только вечером), то, по моим догадкам, все произошло вчера ближе к ночи, – ответил Ниеми. – Я и Чико прибыли туда почти ровно в семь утра, и тогда трупное окоченение уже полностью охватило тело, но больше об этом и всем другом, как уже сказано, вы сможете узнать завтра. – Ниеми оглядел присутствующих в комнате и сделал попытку подняться со стула. – Мы отправили кое-какой материал в Главную криминалистическую лабораторию в Линчепинг на анализ, но они наверняка дадут ответ не раньше чем через пару недель. Правда, я думаю, это не играет особо заметной роли в данном деле. Просто небольшая задержка. Преступник никуда от нас не денется. Коллеги из технического отдела криминальной полиции лена обещали помочь нам с отпечатками пальцев, так что, если повезет, с данным делом мы справимся уже к выходным. А в понедельник, я думаю, мы сможем дать вам приличное описание того, что случилось в квартире, – добавил Ниеми, поднимаясь.

– Спасибо, – сказал Бекстрём и кивнул Ниеми и его молодому коллеге.

«Как только мы поймаем того, с кем ужинал Даниэльссон, на том все и закончится, – подумал он. – Один алкаш убивает другого, ничего сложнее здесь нет».

Как только эксперты покинули комнату, в рядах разыскной группы началось брожение, кому-то понадобилось размять ноги, другим покурить. Будь с ним все нормально, он, естественно, предложил бы им всем заткнуться, но Бекстрём чувствовал странную апатию и только кивнул в знак согласия. Сейчас он с удовольствием оказался бы где-то в другом месте, но за неимением лучшего направился прямо в туалет и влил в себя по меньшей мере пять литров холодной воды.

8

– Тогда так, – сказал Бекстрём, когда они вернулись в совещательную комнату. – Сейчас мы займемся жертвой. Потом обменяемся мыслями, а прежде чем расстанемся, пройдемся по списку уже сделанных дел и того, что нам предстоит сделать завтра. Сегодня четверг 15 мая, и я полагаю, мы управимся к выходным и сможем посвятить следующую неделю более важным служебным заданиям, чем господин Даниэльссон. Что мы узнали о нашей жертве, Надя? – продолжил Бекстрём и кивнул маленькой полной женщине лет пятидесяти, которая сидела с противоположного от него торца стола и уже успела забаррикадироваться за большой горой бумаг.

– Кое-что накопала, – сказала Надя Хегберг. – Я прошлась по нашим сводкам, и не напрасно. Потом переговорила с его младшей сестрой, кстати единственной близкой родственницей убитого, и она тоже посодействовала мне.

– Я слушаю, – сказал Бекстрём, хотя его мысли находились совсем в другом месте, а в голове эхом отдавался приятный звук, возникающий при скручивании пробки.

Карл Даниэльссон родился в Сольне в феврале 1940 года, и, следовательно, на момент смерти ему было шестьдесят восемь лет и три месяца. Его отец работал печатником и мастером-технологом в местной типографии. А мать вела хозяйство. Оба родителя давно умерли. Из ближайших родственников у него только сестра. Она живет в Худдинге к югу от Стокгольма и на десять лет младше своего брата.

Карл Даниэльссон был одинок. Он, по имевшимся в распоряжении полиции сведениям, никогда не был женат и не имел детей. Четыре года ходил в народную школу в Сольне, затем пять лет в школу второй ступени, а закончив ее, три года проучился в Похлмановском коммерческом училище в Стокгольме. В девятнадцать лет получил диплом о законченном гимназическом образовании с экономическим уклоном, а потом проходил военную службу в качестве рядового в авиационном полку в Баркарбю. Демобилизовался десять месяцев спустя и получил свою первую работу сотрудника бухгалтерского бюро в Сольне летом 1960 года. Карлу Даниэльссону тогда было двадцать лет.

Тем же летом он также впервые попал в полицейский отчет. За управление автомобилем в нетрезвом состоянии его наказали штрафом в размере шестидесяти дневных заработков и лишили прав на шесть месяцев. Через пять лет история повторилась. Пьяный за рулем, шестьдесят дневных заработков. Права опять отобрали, и теперь на год. Прошло целых семь лет, прежде чем он прокатился под кайфом снова, и в тот раз последствия оказались значительно серьезнее.

Будучи пьяным как свинья, Карл Даниэльссон въехал в колбасный киоск на Сольнавеген и вдобавок смылся с места аварии. В совокупности за два этих проступка суд Сольны приговорил его к трем месяцам тюрьмы и лишению водительской лицензии. Даниэльссон обратился к услугам известного адвоката, приговор обжаловали в высшей инстанции, он представил две справки о своих проблемах с алкоголем, ему отменили наказание за то, что он покинул место аварии, и отправили не в тюрьму, а на принудительное лечение. Права он, однако, так и не получил назад, но даже не позаботился о новых по окончании испытательного срока. Последние тридцать шесть лет своей жизни Карл Даниэльссон не имел водительского удостоверения и больше пьяным за рулем не попадался.

Зато даже в качестве обычного пешехода он продолжал навлекать на себя неудовольствие полиции. За тот же период его пять раз отправляли в кутузку на основании Закона по обращению с нетрезвыми лицами, и, вероятно, таких случаев было даже больше, просто Даниэльссон обычно отказывался сообщать свое имя, что ему в общем-то и не требовалось делать, а когда его забирали в последний раз, все получилось еще хуже.

Это произошло во время скачек на ипподроме Солфалла в мае, за пять лет до его смерти. Даниэльссон был пьян и буянил и, когда его попытались посадить в полицейский автобус, стал отбиваться руками и ногами. Сопротивление сотрудникам полиции и насилие в отношении их – и в результате его не просто забрали как пьяницу, а задержали как нарушителя закона, пусть все и закончилось точно как обычно тем, что его поместили в камеру-вытрезвитель полицейского участка Сольны. А когда выпустили шесть часов спустя, Даниэльссон написал заявление на тех, кто его задерживал, и на сотрудников участка, обвинив их в избиении. Всего троих полицейских и двух надзирателей. В дело включился очередной знаменитый адвокат, снова появились медицинские справки, и представление развернулось по полной программе. Прошло более года, прежде чем суд в первый раз собрался для рассмотрения данного дела, но его заседание сразу и закончилось, так как оба свидетеля прокурора не явились по неизвестной причине.

Поскольку адвокат Даниэльссона был занят выше головы, прошел еще год, прежде чем процесс возобновился. И тогда тоже ничего не получилось, так как свидетели прокурора опять не почтили его своим присутствием. Стороне обвинения все это надоело, и она закрыла дело. А Карл Даниэльссон остался невиновным, по крайней мере относительно данных событий своей жизни.

– Принимая в расчет то, что человека крайне редко забирают и задерживают за подобные преступления, он, скорее всего, постоянно пребывал в подпитии, – констатировала Надя Хегберг со знанием дела. Она десять лет проработала в полиции в качестве гражданской служащей, но в прежней жизни была Надеждой Ивановой и защитила докторскую диссертацию на факультете физики и прикладной математики в университете Санкт-Петербурга. В старое время, когда Санкт-Петербург назывался Ленинградом, а академические требования были гораздо жестче, чем в новой и свободной России.

– Как еще он проявил себя тогда? Помимо того что скандалил, будучи в нетрезвом виде, я имею в виду? – спросил Бекстрём.

При этом он кивнул Наде Хегберг, тем самым продемонстрировав свою заинтересованность, хотя таковой не наблюдалось и в помине. Его меньше всего волновало общение жертвы преступления с более или менее недалекими коллегами из транспортной полиции и службы правопорядка. Он просто хотел как можно быстрее разобраться с ней и наконец поставить точку в их бессмысленной встрече. И поскорее отправиться к себе на Инедалсгатан к остаткам того, что до вчерашнего дня было его домом. А там постоять под душем, хоть как-то успокоить хаос в голове и влить в себя несколько литров ледяной воды. Нажраться сырых овощей и, наконец, сделать все то, что ему еще осталось в жизни, которая днем ранее потеряла и цель, и смысл.

«Неужели ты никогда не научишься держать язык за зубами», – подумал Бекстрём пять минут спустя.

Просто Надя Хегберг поймала его на слове и сразу же начала докладывать об активности Даниэльссона в экономическом плане и недоразумениях с правоохранительными органами, к которым они, в свою очередь, привели.

В тот самый год, когда его впервые осудили за вождение в нетрезвом виде, Карла Даниэльссона повысили из обычного сотрудника в заместители начальника того подразделения их бюро, которое занималось «фондами, товариществами, коммерческими и некоммерческими организациями, оставшимися после покойников имуществом и долгами, частными лицами и прочим». Потом его дела резко пошли в гору. Сначала он перешел на должность экономического советника и консультанта по налогам своего предприятия, а через несколько лет стал его шефом и заместителем председателя правления.

А через неделю после этого у него случился близкий контакт с колбасным киоском на Сольнавеген, ему тогда как раз исполнилось тридцать два, и его понизили до заместителя генерального директора и обычного члена правления. А еще через пару лет он подмял под себя всю компанию и переименовал ее в Консалтинговую фирму Карла Даниэльссона. Согласно учредительским документам, она занималась консультациями по экономическим и финансовым вопросам, а также различными проблемами, связанными с налогами и инвестициями, управлением собственностью и капиталом, что, вероятно, было хорошей работой, поскольку во времена наивысшего расцвета в штат предприятия, похоже, никогда не входило более четырех сотрудников. Одной секретарши и еще трех так называемых консультантов с неясными рабочими задачами. Сам Карл Даниэльссон являлся владельцем, генеральным директором и председателем правления.

И с этой ролью он также явно справлялся значительно лучше, чем с ролью водителя и пешехода. Ведь в течение двадцати трех лет, то есть в период с 1972 по 1995 год, ему предъявляли обвинения в различных экономических преступлениях всего в десяти случаях. В четырех из них в соучастии в обычном налоговом мошенничестве и налоговом мошенничестве в крупных размерах, в двух – в валютных махинациях, еще в двух, в так называемом отмывании денег, в одном в укрывательстве краденого в крупных размерах, и еще одно дело касалось утраты доверия в отношении ответственного лица. И все возбужденные в отношении его дела закончились ничем. Обвинения против Даниэльссона не удалось доказать, и каждый раз он переходил в контрнаступление и заявлял на своих противников омбудсмену, или канцлеру юстиции, или на всякий случай обоим сразу.

И в этом он также добивался больших успехов, чем его оппоненты. В результате один из сотрудников экономического отдела полиции Стокгольма получил выговор от Государственного полицейского управления, и его наказали на четырнадцать дневных заработков. Омбудсмен от души разобрался с одним прокурором и одним ревизором из налоговых органов. А канцлер юстиции привлек к ответственности некую вечернюю газету, и ее признали виновной в грубой клевете.

После 1995 года, однако, все, похоже, успокоилось. Консалтинговая фирма Карла Даниэльссона поменяла название на холдинг его имени. Но никакой собственно деятельности, судя по всему, она уже не осуществляла, и никаких сотрудников тоже больше не имела. Надя Хегберг заказала домой последние годовые отчеты Бюро патентов и регистрации и намеревалась посвятить им свои выходные.

Никаких сомнительных доходов он также не имел. Надя Хегберг добыла его налоговые декларации за последние пять лет, и, судя по ним, доход покойного постоянно находился в пределах ста семидесяти тысяч крон в год и состоял из его государственной пенсии и небольшой добавки из фонда пенсионного страхования Скандия. Квартира, где он жил, стоила четыре тысячи пятьсот крон в месяц, и за вычетом налогов и квартплаты у него оставалось пять тысяч в месяц на все прочее.

Если бы человеческие успехи измерялись титулами, которые он или она присваивали сами себе, то Карл Даниэльссон прожил успешную жизнь и закончил ее, находясь в зените. В двадцать лет он начал свою карьеру обычным клерком в бухгалтерском бюро с тридцатью пятью сотрудниками. А когда сорок восемь лет спустя неизвестный преступник положил ей конец, размозжив ему голову чугунной крышкой от кастрюли, та фирма, где он проработал всю свою взрослую жизнь, практически не существовала уже пятнадцать лет. Однако в телефонном каталоге он числился генеральным директором холдинга Карла Даниэльссона, а согласно визитным карточкам, которые эксперты нашли в его в остальном абсолютно пустом бумажнике, вдобавок являлся еще председателем его правления.

«Пьяница и патологический лгун», – заключил Бекстрём.

– Ты разговаривала с его сестрой, – сказал Анника Карлссон, как только Надя Хегберг закончила. – Как она относится к тому, что ты сейчас рассказала?

По словам Нади Хегберг, сестра, по большому счету, все подтвердила. В молодости ее брат был «большим поклонником женщин» и «слишком любил выпить». При этом у него все складывалось хорошо приблизительно до сорока лет, но потом страсть к спиртному, похоже, стала играть все большую роль в его жизни. Она также объяснила, что они никогда не имели особо близких отношений. И за последние десять лет даже ни разу не разговаривали по телефону, а их последняя встреча состоялась на похоронах матери двенадцать лет назад.

– Как она восприняла, когда ты рассказала ей о том, что ее брата убили? – спросила Анника.

«Черт побери, – простонал про себя Бекстрём. – Неужели нельзя помолчать хоть минуту?»

– Хорошо, – сказала Надя и кивнула. – Она восприняла это хорошо. Сама работает санитаркой в психбольнице к Худдинге и выглядит разумным и спокойным человеком. По ее словам, она особенно не удивилась произошедшему. Ожидала чего-то подобного много лет. При мысли о его образе жизни.

– Давайте не углубляться в ненужные подробности, – перебил ее Бекстрём. – Что вы сами думаете об этом?

Потом состоялся обмен мнениями. Вернее, мнение было только одно, и на всякий случай он лично озвучил его.

– Так вот, – начал Бекстрём, поскольку у остальных, похоже, в виде исключения хватило ума промолчать и дать ему высказаться. – Одного алкаша убил другой алкаш, и, если у кого-то есть другое предложение, пожалуй, самое время поделиться им сейчас, – продолжил он, наклонившись вперед и опершись локтями о стол, и зло посмотрел на своих помощников.

Ни у кого не нашлось возражений, судя по тому, что все в унисон закивали.

– Хорошо, – сказал Бекстрём. – Тогда здесь все ясно. Остается отыскать того, с кем Даниэльссон вчера вместе ужинал. Поквартирный обход в его доме. Как у нас обстоит дело с ним? – продолжил Бекстрём.

– По большому счету закончен, – сообщила Анника Карлссон. – Пару соседей мы не застали, и несколько человек попросили отсрочки до вечера, поскольку опаздывали на работу. Еще у одного был назначен визит к врачу на девять часов, и он не смог уделить нам времени. Я рассчитывают разобраться со всеми к завтрашнему дню.

– Судмедэксперт?

– Он обещал сделать аутопсию вечером и в любом случае дать нам устное заключение в начале следующей недели. Коллега Фернандес будет присутствовать при вскрытии, и, надо надеяться, мы узнаем все самое важное уже рано утром, – констатировала Анника Карлссон.

– Мы разговаривали с таксомоторной фирмой, получили какие-то интересные сведения, прошерстили окрестности, разобрались с его кругом общения, уточнили, чем он занимался в последние часы перед тем, как его убили, поговорили с…

– Не волнуйся, Бекстрём, – перебила его Анника Карлссон и широко улыбнулась. – Все идет своим чередом. У нас все под контролем. Так что не беспокойся.

«Ну, до полного покоя мне далеко», – подумал Бекстрём, но, естественно, у него и мысли не возникло это сказать. Он просто кивнул, собрал свои бумаги и поднялся.

– Увидимся завтра. Еще одно дело, пока мы не разошлись. Относительно разносчика газет, который поднял тревогу. Сотмуса Акофели…

– Септимус, – поправила его Анника Карлссона даже без намека на улыбку. – Его зовут Септимус Акофели. Его уже фактически проверили. Коллеги сравнили отпечатки пальцев, взятые на Хассельстиген, с теми, что он оставил в миграционной службе, когда приехал сюда двенадцать лет назад. Он тот, за кого себя выдает, и за ним не числится никаких грехов, если тебя это сейчас интересует.

– Я тебя услышал, – сказал Бекстрём. – Но с этим придурком что-то не так.

– И о чем речь? – спросила Анника Карлссон и покачала коротко подстриженной головой.

– Не знаю, – пожал плечами Бекстрём. – Я занимаюсь данным вопросом, а вам, остальным, стоит, по крайней мере, поразмыслить над ним.

Покинув совещательную комнату, он направился прямо к своему новому шефу, Анне Хольт, и доложил ситуацию по делу. Жертва – пьяница. Преступник (почти со стопроцентной вероятностью) из той же серии. Все под контролем. Убийца будет за решеткой самое позднее в понедельник, и на все это у него ушло три минуты, хотя он просил пять. Хольт явно вздохнула с облегчением, когда он ушел. Ее мысли занимало другое дело, и по сравнению с ним убийство Бекстрёма выглядело чуть ли не даром Божьим.

«Немного порадовал худую стерву», – подумал Бекстрём, когда наконец вышел на улицу и оставил за спиной место, где ему начиная с сегодняшнего дня предстояло в муках зарабатывать себе на хлеб насущный.

9

Ежи Сарницкий, двадцати семи лет, был плотником из Польши. Он родился и вырос в Лодзи и уже несколько лет был одним из тех, кто постоянно приезжал в Швецию на заработки. Уже месяц он и его товарищи занимались полным восстановлением небольшого дома на Экенсбергсвеген в Сольне не более чем в километре от места преступления на Хассельстиген, дом 1. Восемьдесят крон в час прямо в руки и возможность работать двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, если есть желание. Еду они покупали в близлежащем магазине сети «Иса», спали в доме, где работали, а со всем другим вполне могли и повременить, пока не вернутся к себе домой в Польшу.

Примерно в то время, когда Бекстрём покинул здание полиции в Сольне, Сарницкий сделал свою находку. Он вытащил на улицу черный пластиковый мешок со строительным мусором, чтобы выбросить его в контейнер. Поднявшись на шаткую ступеньку, он обнаружил другой мешок на самом верху кучи всякого хлама, который попал туда без участия его самого или его товарищей. В этом не было ничего необычного – живущие по соседству шведы использовали любую возможность избавиться от ненужного барахла, но поскольку он по личному опыту знал, что они порой выкидывали вполне приличные вещи, то наклонился и выловил посторонний мешок.

Он был самый обычный, из черного пластика. Тщательно затянутый сверху и завязанный. А внутри, судя по всему, находилась одежда.

Сарницкий спустился со ступеньки. Открыл мешок и достал его содержимое. Там оказался черный пластиковый дождевик. Почти новый на вид. Пара красных перчаток для мытья посуды. Явно почти неиспользованных. Тапочки из темной кожи, которые также выглядели почти новыми.

– Почему выбрасывают подобное, – произнес Сарницкий удивленно и в то самое мгновение обнаружил кровь на том, что сейчас нашел. Ее брызги обильно покрывали дождевик. И светлые подошвы тапочек были испачканы в ней. Крови хватало и на перчатках, хотя кто-то явно пытался мыть их.

Об убийстве на Хассельстиген он знал уже с утра, когда появился их шведский руководитель работ и рассказал о случившемся взахлеб. Вот как бывает, бедняга пенсионер явно пострадал ни за что, и ни один приличный нормальный человек больше не осмелится выйти на улицу.

«Боже, о чем он говорит, – подумал Сарницкий, слушая вполуха. – Зачем ругать тот рай, в котором они, шведы, фактически живут, ведь тогда он может исчезнуть для них», – размышлял он, поскольку католический пастор дома в Лодзи рано научил его думать таким образом.

Несмотря на это, он довольно долго боролся со своей совестью, прежде чем позвонил в полицию.

Интересно, сколько часов им понадобится, подумал он, стоя в ожидании автомобиля, который ему пообещали прислать. Как много часов по восемьдесят крон они заберут у него и его невесты и ребенка, которого они ждали дома в Польше?

Через пятнадцать минут прибыла патрульная машина с двоими полицейскими в форме. Как ни странно, не проявившими особого интереса к его находке. Они положили все, включая черный мешок, в другой мешок. Записали его имя и номер мобильного. Потом уехали. Хотя перед этим один из них спросил, если у него визитка. Он и его свекор собирались строить баню в их совместном летнем доме на острове Адельсе, и им могли понадобиться умелые люди за приемлемую цену. Ежи дал ему карточку, полученную от шведского руководителя для таких случаев. Потом они укатили.

Поздно вечером высокий светловолосый мужчина, явно выглядевший как полицейский, пусть на нем и была кожаная куртка и обычные джинсы, постучал в дверь дома, где он работал. Ежи открыл ему, поскольку стоял внизу у входа и крепил новые панели, в то время как его товарищи занимались их поздним ужином на пару этажей выше в комнате, где оборудовали для себя временную кухню. Высокий светловолосый мужчина улыбнулся дружелюбно и протянул вперед жилистую руку.

– My name is Peter Niemi[1], – сказал Ниеми. – I am police officer. Do you know, where I can find Jerry Sarnecki?[2]

– That's me[3], – сказал Ежи Сарницкий. – Это я, – объяснил он. – Я немного говорю по-шведски, поскольку несколько лет работаю в Швеции.

– Тогда ты в такой же ситуации, как и я, – сказал Ниеми и широко улыбнулся. – У меня есть несколько вопросов к тебе.

10

Бекстрём проделал весь путь до дома пешком. От самого здания полиции на Сундбюбергсвеген в Сольне до своего дома на Инедалсгатан на Кунгсхольмене. Казалось, его ноги внезапно стали жить своей собственной жизнью, в то время как тело и голова просто следовали за ними, исключительно на автомате, и, закрыв дверь за собой, он едва помнил, чем занимался в последние часы. Во всяком случае, в его потной голове вроде бы ничего не отложилось на сей счет. Встречал ли он кого-то? Разговаривал ли с кем-то? С кем-то из знакомых, кто мог увидеть его в столь бедственном состоянии? Он явно заходил куда-то за покупками, поскольку принес домой пакет с несколькими бутылками минеральной воды и пластиковую упаковку с множеством самых разных таинственных овощей.

«Что это, черт возьми, такое?» – подумал Бекстрём и открыл коробку. Маленькие красные наверняка были помидорами, он их сразу узнал и даже ел в детстве. А зелень, вероятно, салатом? Но все остальное что тогда? Масса странных черных и коричневых шариков самого разного размера. Заячье дерьмо? Лосиное дерьмо? Плюс нечто главным образом выглядевшее как опарыши, но, наверное, являвшееся чем-то другим, поскольку не шевелилось, когда он ковырнул странную субстанцию.

– Что, черт возьми, происходит? – проворчал Бекстрём, взяв курс на душ и сбрасывая с себя по пути одежду.

* * *

Сначала он четверть часа просто стоял под струями воды, сбегавшими по его округлому и гармонично сложенному телу. Тому самому, которое всегда было для него предметом поклонения и которое безумный штатный полицейский врач решился превратить в руины.

Затем он тщательно растерся махровым полотенцем, надел халат и накрыл на стол, поставив на него коробку с овощами и бутылку с минеральной водой. Сначала, на всякий случай, правда, лишний раз проверил свой холодильник, чтобы посмотреть, не осталось ли там какого-нибудь маленького лакомого кусочка, успевшего спрятаться, когда он днем ранее, следуя списку доктора, избавлялся от всех опасных для жизни излишеств, хранимых там. Потом холодильник и кладовка Бекстрёма опустели и такими до сих пор оставались.

Бекстрём занялся своими овощами. Попытался отключить мозг и обоняние, в то время как челюсти механически перемалывали их, но все равно сдался уже на половине коробки. Единственно съедобными оказались маленькие плоды, выглядевшие как опарыши.

«Пожалуй, они и есть», – подумал Бекстрём, отправляя остатки овощного ассорти в свой пустой холодильник.

«Если это опарыши, то мне повезло, – подумал он. – Тогда я, по крайней мере, получил хоть немного белка за последние сутки».

Затем он влил в себя бутылку минеральной воды. Полтора литра. Залпом.

«Наверное, новый мировой рекорд», – решил Бекстрём и выбросил пустую тару в стоявший под мойкой мешок для мусора.

«И чем, черт возьми, мне заняться сейчас, ведь еще только семь», – подумал он, быстро бросив взгляд на свои новенькие швейцарские часы.

Искать припрятанную где-то выпивку не имело смысла. Даже от нее он избавился предыдущим вечером, так как по данному пункту придурочный доктор был просто категоричен. Ничего спиртного, даже вина и пива. Вообще ничего, содержащего даже намек на алкоголь, включая сидр, или случайно забродивший обычный сок, или старый пузырек со средством от кашля, в свое время запрещенным дяденькой доктором и его подельниками.

А спиртного в доме Бекстрёма до этого хватало, поскольку он давно не испытывал недостатка в деньгах. Несколько неоткрытых бутылок солодового виски и водки. Нетронутый литр французского коньяка. Несколько упаковок крепкого чешского пива. Еще больше початых бутылок с разными по объему остатками. Естественно, ни капли вина, поскольку подобное пьют только всякие педики. А не Бекстрём, абсолютно нормальный шведский мужик в расцвете лет. А также легендарный охотник за убийцами, из тех, о ком втайне мечтает любая женщина.

Бекстрём сунул все это в коробку и позвонил одному из своих соседей. Пьющему по-черному бывшему шефу с ТВ-3, явно слетевшему с катушек, когда они играли в Робинзона где-то на Филиппинах. Он получил выходное пособие в несколько миллионов и должен был через алкоголь уйти в мир иной раньше, чем ему пришла бы в голову мысль написать книгу о его времени на канале и обо всех прочих предшествовавших годах, когда он подвизался в различных фирмах того же концерна медийного сектора. Та жизнь, которую он сейчас вел, наводила на мысль, что его заботливое руководство поступило совершенно правильно.

– Шикарный набор, Бекстрём, – констатировал предполагаемый покупатель, быстро изучив содержимое коробки. – Собираешься переезжать? Или?… Вряд ли ведь дело обстоит столь плохо, что печень вот-вот откажет?

– Вовсе нет, – солгал Бекстрём и улыбнулся дружелюбно, хотя у него возникло ощущение, словно ему сейчас вырвут сердце из груди. – Мне просто надо отъехать в отпуск надолго, и не стоит баловать чертовых домушников хорошим алкоголем. Хватит и прочего дерьма, которое они заберут с собой.

– Ты прав, Бекстрём, – согласился бывший телевизионный начальник. – Ты получишь пять тысяч за все барахло, – сказал он и, желая подчеркнуть невиданную щедрость, так широко развел руки, что в результате чуть не сел на задницу.

«У этого идиота, наверное, все двоится сегодня», – подумал Бекстрём. Сам он оценивал свою партию примерно в половину предложенного.

Хотя все понятно. Ему не понадобится тратиться на такси, чтобы кататься до магазина и обратно на протяжении нескольких дней, подумал он.

– Договорились, – сказал Бекстрём и протянул руку в знак подтверждения сделки.

Он получил оплату наличными. Хотя зачем ему были деньги, если он больше не мог ни есть, ни пить, ни даже думать о женщинах.

За неимением лучшего, он решил посмотреть DVD-диск, который заботливый доктор всучил ему в качестве дополнительной путеводной нити. Подспорья в его новых намерениях жить лучшей жизнью. Эскулап знал из своего долгого и обширного опыта, что более тяжелых пациентов, чем личности типа Бекстрёма, трудно найти. Обычные наркоманы, коловшие себя в ноги в отчаянной охоте за целыми венами, были на самом деле ничем по сравнению с обжорами и пьяницами вроде Бекстрёма. Бекстрём и ему подобные почти не поддавались лечению, и все из-за того, что целиком и полностью отдавались тому, чем занимались. Они просто ели, ели и ели. И пили, пили и пили. И чувствовали себя при этом как рыба в воде.

В одной американской медицинской газете доктор наткнулся на крайне интересную статью, где описывалось, как в частной клинике в Аризоне испытывали шокотерапию на таких, как Бекстрём. Он обратился с просьбой о деньгах к государственным властям, получил более, чем ему требовалось, и отбыл в США, чтобы в течение нескольких месяцев изучать, как изменялось поведение лиц, обжорством и пьянкой доводивших себя до смерти.

Это было крайне интересно, и с собой в Швецию он привез большое количество иллюстративного материала. Помимо всего прочего DVD, который показал Бекстрёму и предложил забрать домой.

Бекстрём вставил диск в плеер. Три раза глубоко вздохнул, сердце у него в груди забилось как кузнечный молотом, а потом он нажал клавишу воспроизведения. Он видел это кино уже один раз и, если станет слишком страшно, мог закрыть глаза. Точно как тогда, когда ему было четыре года и его папаша, старший констебль в районе Мария, потащил его с собой на утренний сеанс в кино у них дома в Седере. И там Большой серый волк целый час только тем и занимался, что пытался съесть трех поросят. Маленький Эверт тогда плакал все время, и, только описавшись, избавился от своих мучений.

– Этот плакса никогда не станет настоящим полицейским, – констатировал его отец, возвращая своего единственного сына его больной матери и ее заботам. К шоколаду со взбитыми сливками и свежеиспеченным кренделям с корицей.

Сейчас, значит, пришло время снова. Фильм представлял собой получасовой репортаж из реабилитационной клиники на Среднем Западе для пациентов, которые перенесли относительно легкие кровоизлияния и закупорки сосудов сердца и головного мозга и сейчас возвращались к жизни.

Большинство из них сильно напоминали Бекстрёма. Если не принимать во внимание, что они перемещались при помощи ходунков, со слюнями в уголках рта, мертвыми глазами и вместо слов произносили непонятные звуки. Один из них, настолько похожий на Бекстрёма, что вполне мог сойти за его брата-близнеца, как раз удалялся от камеры, когда его уже приспущенные брюки свалились до щиколоток, и на всеобщее обозрение предстал огромный голубой подгузник, находившийся под ними. Тогда он повернулся в сторону камеры, растянул в улыбке влажные губы, взялся за подгузник и осознал, что случилось.

– No panties[4], – пробормотал пациент одновременно с тем, как мягкий голос диктора за кадром рассказал, что как раз данный экземпляр, которому фактически было только сорок четыре года, пусть он и выглядел как старая развалина, в течение многих лет злоупотреблял продуктами с высоким содержанием холестерина, а также пил в больших количествах пиво и бурбон, исходя из некоего нелепого представления, что прием последнего снижал негативное действие первого. В результате пару месяцев назад у пациента произошла относительно неопасная закупорка сосуда головного мозга.

В такой манере все и продолжалось, но Бекстрём уже закрыл глаза и немного замешкался, прежде чем нашел кнопку выключения.

Потом он быстро надел старый тренировочный комбинезон с эмблемой пикета, полученный, когда он был на курсах с гориллами из силовых подразделений, поскольку какая-то светлая голова из полицейского руководства решила, что им, возможно, придется сотрудничать в случае возможной чрезвычайной ситуации.

«Кто, черт побери, в подобном случае обратится к таким», – размышлял Бекстрём в то время, как не без труда зашнуровал свои только что купленные кроссовки, собираясь прогуляться по Кунгсхольмену.

Два часа спустя он вернулся, и, как раз когда вставлял ключ в замок своей двери, его озарило.

«Вот оно в чем дело, – подумал Бекстрём. – Чертов гений в белом халате придумал все с похмелья, и, если есть какая-то справедливость в этом мире, он должен повеситься на собственных кишках».

Только спиртное, никакой жратвы. Тогда кровеносные сосуды будут промыты, как горные ручьи весной, озарило его. И не надо быть доктором, чтобы прийти к такому выводу. Любой думающий человек знает ведь, что алкоголь вообще лучшее средство для расслабления из всех существующих.

Сказано – сделано, и еще через две минуты он позвонил в дверь своему соседу, бывшему боссу с телевидения.

– Ты разве не в отпуске, – пробормотал тот, стоя со стаканом замечательного солодового виски Бекстрёма в руке.

– Попросили задержаться на несколько дней, – солгал Бекстрём, – поэтому сейчас меня интересует, не мог бы я выкупить назад немного из того, что продал тебе накануне. Вполне хватит одной бутылки. Лучше немного солодового виски, если у тебя еще осталось, – добавил он и скосился на стакан в руке телевизионщика.

– Сделки не имеют обратной силы, – пробормотал телевизионный шеф и покачал головой. – Проданное тоже не возвращается.

Потом он просто-напросто закрыл дверь и запер замок на два оборота.

Бекстрём попытался уговорить его через щель для почты, но в качестве единственного аргумента телебосс захлопнул и внутреннюю дверь тоже.

В такой ситуации даже Бекстрёму пришлось сдаться. Он поплелся к себе в квартиру. Еще раз принял душ, почистил зубы и проглотил три таблетки, которые придурочный доктор выписал ему: одну коричневую, одну синюю и одну лиловую. Потом залез в койку. Выключил лампу, никакого прощального письма он ведь не собирался писать, и заснул так, словно кто-то ударил его по голове крышкой от кастрюли.

* * *

Когда Бекстрём проснулся, на часах было четыре утра. С ясного голубого неба безжалостно светило солнце, и он чувствовал себя даже хуже, чем когда заснул предыдущим вечером.

Он сварил себе черный кофе и сразу выпил три чашки. Запихал в себя остатки овощей и закончил бутылкой минеральной воды. Потом сразу вышел на улицу и проделал пешком весь путь до здания полиции в Сольне.

Погода стояла такая же дьявольская, как и накануне, и температура не поднялась пока выше двадцати лишь по той простой причине, что была еще ночь. Он добрался до работы, когда едва перевалило за шесть. Еле держась на ногах от усталости и испытывая огромное желание поспать и поесть. Один в целом здании, поскольку все его ленивые и недалекие коллеги храпели дома в своих постелях.

«Надо забраться куда-нибудь, где я смогу вздремнуть», – подумал Бекстрём. И, странствуя наугад, он в конце концов оказался в расположенном в подвале гараже.

– Черт, ну и видок у тебя, Бекстрём, – сказал находившийся там охранник и вытер пальцы о комбинезон, прежде чем протянул вымазанную машинным маслом руку.

– Убийство, – проворчал Бекстрём. – Не мог сомкнуть глаз целые сутки.

– Это не проблема, – сказал охранник. – Ты можешь воспользоваться мобильным наблюдательным пунктом борцов с наркотиками, который я оборудовал для них зимой.

Он открыл дверь обычного синего автофургона. Внутри находилось все, что требовалось в ситуации Бекстрёма. Помимо прочего, даже настоящая кровать.

Два часа спустя он зашевелился, поскольку ноздри ему защекотал аромат свежесваренного кофе. Вдобавок нечто иное, скорее всего из разряда галлюцинаций. Запах свежих булочек с сыром и маслом.

– Жаль, что приходится беспокоить тебя, Бекстрём, – сказал охранник, поставив на пол большой поднос и садясь на стул рядом с кроватью, – но трудоголикам из сыска понадобился их дом на колесах. Сидят, наверное, и наблюдают за какими-нибудь старыми наркоманами в Риссне. Я захватил с собой кофе и бутерброды, если ты голоден.

Бекстрём уничтожил три большие чашки кофе с молоком и две булочки с сыром, даже не поняв, как это произошло. Потом он поблагодарил своего спасителя, чуть не обнял его, но спохватился в последний момент и лишь пожал ему руку и крепко похлопал по спине.

Затем он пошел в тренажерный зал, принял душ и переоделся в чистую гавайскую рубашку, которая хранилась у него в кабинете. И уже около половины десятого утра комиссар Бекстрём сидел за своим письменным столом в криминальном отделе в Сольне. В первый раз за двое суток он чувствовал себя по крайней мере наполовину человеком.

11

Около десяти утра в пятницу в кабинет Бекстрёма пришел коллега Ниеми Йорге Фернандес по прозвищу Чико, который попросил аудиенции у руководителя расследования.

«Черные, черные, черные», – подумал Бекстрём и глубоко вздохнул. Вслух сказать это у него и мысли не возникло. Особенно после всех историй, слышанных им о Петере Ниеми, который ведь тоже был черным в каком-то смысле, северным черным, точнее говоря, и явно лучшим другом Фернандеса, пусть их и разделяла разница в двадцать лет.

– Садись, Чико, – сказал Бекстрём и кивнул в направлении стула для посетителей, откинувшись на спинку собственного стула и сложив руки на том, что осталось от его живота.

«Наверное, я потерял по меньшей мере десять килограммов», – подумал он, испытав легкое беспокойство по поводу того, что случилось с его телом, которое он всегда обожествлял.

– Я слушаю, – продолжил Бекстрём, улыбнулся и кивнул ободряюще посетителю.

У Фернандеса было о чем рассказать. Предыдущим вечером он присутствовал, когда судмедэксперт вскрывал их жертву убийства, и для начала подтвердил оценки Ниеми относительно роста и веса покойного, пусть тот сделал их на глазок.

– Рост метр восемьдесят восемь и вес сто двадцать два килограмма, – констатировал Фернандес. – Петер дока в таких делах.

«На кой черт это сейчас надо знать», – мысленно возмутился Бекстрём.

– Что ведь, пожалуй, стоит держать в памяти, размышляя о том, какими физическими возможностями должен обладать наш преступник, – закончил Фернандес. – А именно немалой силой для манипуляций с таким большим и тяжелым телом.

Помимо избыточного веса и просто сенсационно жирной печени Даниэльссон находился в удивительно хорошем состоянии, никаких серьезных замечаний со стороны патологоанатома, касавшихся его сердца, легких и кровеносной системы. Нормальное увеличение простаты и все такое в соответствии с возрастом. В остальном ничего особенного, принимая в расчет, какой жизнью он жил.

– Если бы он выдерживал всего несколько «сухих» месяцев в году и давал печени возможность восстанавливаться между пьяными раундами, наверняка смог бы прожить больше восьмидесяти, – подвел итог Фернандес.

Бекстрём кивнул в знак согласия.

«Наверное, следовало бы перемолоть этого идиота на колбасу, – подумал он. – Пожалуй, получилась бы коньячная полукопченая, не зря же директор Даниэльссон столько времени мариновал себя?»

– Относительно молотка обойщика мебели, однако, надо внести поправку, – сказал Фернандес. – Судя по рентгеновским снимкам черепа, у него нет никаких повреждений, по форме соответствующих молотку, и это касается как самой ударной части, так и другого конца, изогнутого, используемого при вытаскивании гвоздей. Вдобавок ручка у него сломана с неправильной стороны. Не с той, которой бьют. А с другой, предназначенной для вытягивания гвоздей, и отсюда напрашивается вывод, что преступник случайно сломал ручку, пытаясь взломать что-то гвоздодером. Но мы не нашли в квартире никаких характерных повреждений, вот в чем проблема.

– Может, он что-то забрал с собой? – предположил Бекстрём. – Металлический денежный ящик, например?

«Со старыми молочными зубами Даниэльссона и двухкроновой монетой, полученной им от зубной феи», – подумал он.

– Из такой оперы, да, – согласился Фернандес и кивнул. – Как раз сейчас мы склоняемся к тому, что это может быть кожаный портфель с документами и с замком, петлями и уголками из латуни или желтого металла. На гвоздодере есть следы, возможно указывающие на это. Маленький кусочек примерно в миллиметр, и мы почти на сто процентов уверены, что это кожа. Светло-коричневая. Плюс фрагмент чего-то, на наш взгляд напоминающего латунь, с острого края гвоздодера. Возможно, они попали туда, когда он воевал с замком. Мы отправили все в Главную криминалистическую лабораторию, поскольку у нас нет нужного оборудования для анализа.

– Но вы не нашли никакого портфеля?

– Нет, – сказал Фернандес. – Если наша догадка верна, он, наверное, забрал его с собой и попытаться открыть в спокойной обстановке.

– Я записал себе, – сказал Бекстрём и на всякий случай сделал пометку в своей маленькой черной записной книжке. – Что еще?

– Позволь мне вернуться к крышке от кастрюли, – сказал Фернандес. – Она чугунная и с внешней стороны покрыта синей эмалью. Принадлежит кастрюле, которая стоит на плите в кухне. Двадцать восемь сантиметров в диаметре и с ручкой посередине. Весит почти два килограмма. Жертва получила по меньшей мере шесть приличных ударов ею. Первый пришелся высоко с правой стороны по темени. Его нанесли наискось сзади, и, по нашему мнению, жертва получила удар, когда выходила из туалета. Даниэльссон падает лицом вперед, головой в сторону гостиной, а ногами к входной двери, и оказывается на животе или, возможно, на боку. Потом он получает еще два удара по затылку. Далее преступник, скорее всего, переворачивает его и заканчивает минимум тремя ударами по лицу.

– Почему вы уверены, что порядок был именно такой? – поинтересовался Бекстрём.

– Ну, никогда нельзя знать наверняка, но данная картинка в любом случае лучше всего соответствует повреждениям на черепе и прочим наблюдениям на месте, в прихожей, где все случилось. Тому, как она выглядит в результате, положению брызг и так далее. На крышке есть кровь, волосы и фрагменты костей черепа. Плюс повреждения на ней соответствуют ранам на голове жертвы. Наш преступник не только силен. Судя по углу, под которым наносились удары, он высокого роста. Кроме того, я думаю, по-настоящему зол на жертву. Уже первый удар смертельный. Два, по затылку и основанию черепа, он, наверное, сделал для страховки, скажем так, поэтому мы готовы простить их ему. Зато три удара по лицу (мы говорим по меньшей мере о трех) выглядят чисто неоправданной жестокостью. Тем более если предположить, что он, скорее всего, положил около себя крышку, чтобы перевернуть жертву, прежде чем снова начал бить.

– Насколько он высокий? – спросил Бекстрём.

– Даниэльссон был метр восемьдесят восемь. Надо полагать, не менее метра восьмидесяти. Если ты спросишь меня, то еще на дециметр выше. Метр девяносто.

– Если он не профессиональный баскетболист, конечно, – поддразнил эксперта Бекстрём. – Треснул его вытянутой рукой сверху по голове. Ты же видел, как они делают, когда бросают? Или теннисист, который выполнил подачу крышкой от кастрюли.

– Количество профессиональных баскетболистов в том районе, пожалуй, не слишком велико, – констатировал Фернандес без малейшего намека на улыбку. – То же самое касается теннисистов, – добавил он и поджал губы.

«Забавный парень, – констатировал Бекстрём. – Наконец черный с чувством юмора».

Фернандес решил поменять тему. Сначала он рассказал о находке, сделанной польским строительным рабочим в мусорном контейнере.

– Сейчас мы ждем сообщение из криминалистической лаборатории, не принадлежит ли кровь на обнаруженных им предметах нашей жертве. Если все так, дело, бесспорно, примет крайне интересный оборот. Никаких отпечатков пальцев нам, к сожалению, найти не удалось. Ни на дождевике, ни на перчатках, ни на тапочках. Размеры и плаща, и тапок соответствуют параметрам Даниэльссона. Высокого и крупного, с сорок четвертым размером ноги.

– Как много месяцев пройдет, пока мы получим ответ криминалистов? – поинтересовался Бекстрём.

– Нам фактически удалось выговорить себе внеочередное право, – сказал Фернандес. – После выходных самое позднее мы будем иметь результат. Если подытожить все, что у нас пока есть, – продолжил он, – то, вероятно, мы имеем дело с физически сильным преступником, пожалуй выше среднего роста и испытывающим неистовую злобу по отношению к жертве. Если относительно одежды все сойдется, то есть подтвердится ее принадлежность Даниэльссону, точно как и крышки от кастрюли, и молотка, то, похоже, он также довольно сообразителен. Надевает на себя дождевик жертвы, чтобы не запачкать кровью одежду. Снимает свою собственную обувь и меняет ее на тапки по той же причине. Натягивает себе на руки перчатки для мытья посуды, чтобы не дарить нам отпечатков. Единственно нас смущает поведение гостя, с которым убитый ужинал, тот ведь ранее оставил массу пальчиков на тарелках, стаканах и столовых приборах, которые он вроде бы даже не пытался стереть.

– Меня подобное не смущает. Ни капельки. – Бекстрём покачал головой. – Просто у пьяных мозги работают таким образом. Сначала они сидят и пьют с Даниэльссоном. Потом преступнику он неожиданно надоедает, и, когда Даниэльссон идет в сортир, тот сбрасывает с себя чеботы, натягивает хозяйские тапки, дождевик и перчатки, хватает крышку от кастрюли и берется за дело, как только Даниэльссон выходит из нужника и стоит, собираясь застегнуть гульфик. Все, случившееся ранее, он, возможно, забыл.

– Петер и я тоже размышляли в таком направлении, – признался Фернандес и кивнул. – Кроме того, нам пришло в голову, что речь не просто идет о злобе, пожалуй, также есть и более рациональный мотив.

– И какой же?

– Ограбить его, – предположил Фернандес.

– Точно, – горячо поддержал Бекстрём. – Отсюда следует вывод, насколько он хитер. Ограбить такого, как Даниэльссон, равносильно попытке подстричь лысого.

– Боюсь, тут не тот случай, – усомнился Фернандес. – В правом верхнем ящике письменного стола Даниэльссона мы ведь нашли пачку выигрышных купонов с ипподрома Солвалла. Скрепленных резинкой и разложенных по датам. И самый верхний от заезда, который состоялся в тот вечер, когда Даниэльссона убили. Позавчерашнего то есть. Он на двадцать тысяч шестьсот двадцать крон, и деньги взяты из кассы в Солвалле сразу после заезда. А заезд состоялся полседьмого вечера. Но деньги мы не нашли. Его бумажник, например, который лежит у него на письменном столе в спальне, совершенно пустой, за исключением пачки визиток.

– Вот как, – прокомментировал Бекстрём. – Вот как, – повторил он и подумал: «Вероятно, огромный куш для такого, как Даниэльссон».

– Еще несколько моментов, – сказал Фернандес. – Относительно того, чего мы не нашли, и того, чего мы не нашли, но должны были найти.

– Я слушаю. – Бекстрём взял ручку и свою маленькую записную книжку.

– Мы находим купон со скачек, но никаких денег, потом следы, по нашему мнению принадлежавшие портфелю с документами, но никакого портфеля. Плюс одну открытую и одну неоткрытую упаковку с виагрой, выписанной Даниэльссону по рецепту, который мы также находим. Шесть таблеток из восьми остались. Согласно записи на рецепте, он употребил еще восемь с начала апреля. Кроме того, нашли упаковку, исходно содержавшую десять презервативов, но там осталось только два.

– У нашей жертвы были по крайней мере две струны на его лире, даже если ему требовалась помощь для настройки инструмента, – сказал Бекстрём и ухмыльнулся.

– Мы находим ключ от банковской ячейки, но саму ячейку не нашли еще, – продолжил Фернандес. – Зато никакого мобильного, никакого компьютера и никаких кредиток. Никаких счетов тоже. Мы находим обычный карманный календарь с небольшим количеством записей. Но никакого дневника или личной заметки, ни одной фотографии.

– Типичный пьяница, – согласился Бекстрём. – На кой такому мобильник? Звонить в винный магазин и заказывать все домой по телефону? Кто, черт возьми, выдает кредитки старому алкашу? Дураков нет. Что-то еще? – спросил он.

– В его письменном столе лежит целая пачка квитанций такси, – сказал Фернандес.

– Транспортное обслуживание. Им пользуются все алкаши в нашем социальном раю, где мы платим за них.

– Нет, – возразил Фернандес. – И речи нет. Обычные квитанции. По-моему, он торговал ими.

– Квитанциями такси? И почему? На них можно заработать? – удивился Бекстрём.

– Просто он знает какого-то таксиста, покупает его оставшиеся квитанции, скажем за двадцать процентов суммы, а потом перепродает, например за пятьдесят, кому-то, кто может использовать их для отчета о своих служебных разъездах. Этому он наверняка научился за все годы, пока занимался бухгалтерией и аудитом, и какие-то контакты с той поры у него наверняка остались, – предположил Фернандес.

– Я думал, старые пьяницы собирают пустые бутылки, – заметил Бекстрём.

– Не в данном случае, пожалуй, – констатировал Фернандес.

«Какое, черт возьми, это имеет отношение к делу и к тому, насколько дорогим стало спиртное», – подумал Бекстрём и пожал плечами.

– У тебя все? – спросил он.

– Да, все пока, – сказал Фернандес и поднялся. – Ты и твои помощники вдобавок получите докладную записку о том, что Петер и я уже накопали, включая фотографии с места преступления и вскрытия, позднее в течение дня. Придет по электронной почте.

– Хорошо, – сказал Бекстрём.

«На самом деле на удивление хорошо при мысли о том, что чертов лопарь и танцор танго сложили вместе свои маленькие мозги».

12

Инспектор Анника Карлссон была на работе уже полвосьмого утра, хотя предыдущим вечером легла в постель не раньше полуночи.

Она едва успела сесть за свой письменный стол, когда Петер Ниеми позвонил ей на мобильный и рассказал об их находке с одеждой.

– Я пытался поймать Бекстрёма, но он не отвечает, – объяснил Ниеми.

– Я тоже искала. Беспокоюсь за него. Он, похоже, чувствует себя не лучшим образом. Выглядел вчера действительно плохо. Не знаю, думал ли ты об этом?

– Ну да, какая сейчас разница, – сказал Ниеми, – но, поскольку поляка и его товарищей надо допросить, и чем быстрее, тем лучше, я звоню тебе.

– И спасибо за это, – сказала Карлссон.

«Ниеми хорош, – подумала она. – Действительно хорош. Не просто мастер своего дела, а еще и о таком заботится».

– Я побывал на месте, как уже сказал, и мы перерыли контейнер вдоль и поперек, но не нашли ничего ценного. И по соседству тоже, если тебя интересует. Я взял даже патруль с собакой, пусть это и было посреди ночи. Потом поболтал с парнем, который обнаружил мешок с одеждой. Приятный малый. Говорит по-шведски лучше, чем я, – констатировал Ниеми и улыбнулся, что было слышно по голосу. – Но поскольку требовалось спешить, наш разговор получился коротким.

– И сейчас ты хочешь, чтобы я все сделала надлежащим образом и с магнитофоном, и с протоколом, – сказала Карлссон и улыбнулась тоже так, что это наверняка услышал ее собеседник.

«Почему все не могут быть такими, как Ниеми?» – подумала она.

– Ну, – сказал Ниеми. – Уж мы такие, ты же знаешь.

– Я все сделаю, – уверила его Анника Карлссон. «Просто ради тебя».

Потом она снова позвонила Бекстрёму на его мобильный, но он был по-прежнему отключен, хотя время приближалось к половине девятого. Анника Карлссон покачала головой, взяла с собой Фелицию Петтерссон, забрала служебный автомобиль и покатила в сторону Экенсбергсгатан, чтобы побеседовать с Ежи Сарницким и четырьмя его земляками, которые обновляли небольшой жилой дом в Сольне, в тысячах километров на север от своей родины.

Фелиция Петтерссон, двадцати трех лет, окончила полицейскую школу в январе того же года. Сейчас она получала свой первый опыт в криминальном отделе в Сольне, и уже через неделю ей выпала честь помогать при расследовании убийства. Фелиция родилась в Бразилии. Жила в детском доме в Сан-Пауло, и, когда ей был только год, ее усыновила шведская пара. И муж, и жена работали в полиции и жили на островах Мелареарна около Стокгольма. Теперь и она сама стала полицейским, как многие дети стражей порядка до нее. Молодая и без практического опыта, но с отличными предпосылками для этой профессии. Хорошо развитая физически, спокойная и здравомыслящая и явно довольная тем, что делала.

«Наверняка у нее все будет хорошо», – подумала Анника Карлссон, в первый раз встретившись с ней.

– Ты найдешь Экенсбергсвеген, Фелиция? – спросила Анника, сев на сиденье рядом с водителем и пристегнув ремень безопасности.

– Да, шеф. – Фелиция Петтерссон кивнула.

– А может, нам повезло, и ты говоришь и по-польски тоже, – сказала Анника.

– Естественно, шеф. Да. Свободно; по-моему, это все делают, – ответила Фелиция и улыбнулась.

– Мне надо знать что-то еще? – спросила Анника Карлссон.

«А девочка сообразительная», – подумала она.

– Друзья называют меня Лизой, – сообщила Фелиция. – Ты тоже можешь, если хочешь.

– А меня называют Уткой, – рассмеялась Анника Карлссон.

– И тебя это устраивает? – спросила Лиза и удивленно скосилась на попутчицу.

– Не очень, – ответила Анника Карлссон и покачала головой. – По-твоему, я выгляжу как утка?

– Совершенно не похожа, – хихикнула Лиза Петтерссон. – На мой взгляд, ты ужасно крутая. And I mean it[5].

Аннике Карлссон и Фелиции Петтерссон повезло. На часах, конечно, было только девять утра, но Ежи и другие работяги уже сидели и обедали. Они встали, как только рассвело, позавтракали около четырех и начали работать полпятого. В девять пришло время для обеда, если требовалось продержаться до вечера.

– Sorry to disturb you in your breakfast[6], – сказала Анника Карлссон, улыбнулась и показала свое полицейское удостоверение. – My name is detective inspector Annika Carlsson and this is my collegue detective constable Felicia Pettersson. By the way, does anyone of you speak Swedish? Or understand Swedish?[7]

– Я немного говорю по-шведски, – сказал Ежи, в то время как три его товарища покачали головой, а один кивнул нерешительно. – Я могу быть переводчиком, если хочешь.

– У нас всего несколько вопросов, – продолжила Анника. – Не возражаете, если мы сядем?

– Пожалуйста, – сказал Ежи и быстро поднялся. Он убрал ящик с инструментами со свободного стула, уже стоявшего у их импровизированного стола, тогда как один из его товарищей пошел и принес табуретку и предложил свой собственный стул детективу-констеблю Петтерссон.

Две молодые красивые женщины. Которые вдобавок были шведскими полицейскими, пусть одна из них и выглядела так, словно приехала из Вест-Индии. Дружелюбные, веселые, красивые, они радовали глаз, и неплохо было пофантазировать о них, забивая очередной гвоздь. Они просидели вместе целый час. Какую это сейчас играло роль? Восемьдесят крон всего лишь восемьдесят крон, и вряд ли ведь прежде всего работы не хватало им в жизни.

Не заметили ли они чего-нибудь странного вечером в среду или в ночь на четверг?

Они работали до восьми вечера. Потом закончили, поскольку соседи обычно жаловались на поздний шум. Поужинали. Поболтали, поиграли в карты и легли около десяти. Никто из них не покидал дом, поскольку весь вечер шел дождь.

А ночью? Никто из них не видел или не слышал чего-либо особенного?

Они спали. Никто из них не страдал бессонницей. Лежали в своих постелях и дрыхли. Один из них вставал на короткое время в туалет. Вот и все.

– Лешек, он у нас каменщик, – объяснил Ежи и кивнул в сторону своего товарища, которому ночью понадобилось облегчить мочевой пузырь. – Туалет смотрит на улицу. Окнами, – добавил он, предвосхитив следующий вопрос Анники Карлссон.

– Спроси его, знает ли он, в котором это было часу.

– Не знает, – сообщил Ежи после нескольких быстрых предложений по-польски и покачивания головой в качестве ответа на ее вопрос. – Он не смотрел на часы. Снял их и положил рядом с кроватью.

– Дождь еще шел? – спросила Анника Карлссон, которая уже ранее прочитала бумаги, полученные из метеослужбы. Относительно дождя в среду вечером – он прекратился через полчаса после полуночи в четверг 15 мая.

– Не особенно сильно, – подвел итог Ежи после короткого разговора по-польски. – Было темно. Самая темень. Когда мы проснулись, стояла хорошая погода. Тогда часы показывали четыре утра.

«Парень вставал где-то около полуночи», – прикинула Анника Карлссон.

– Спроси его, он ничего не видел и не слышал? Людей, автомобилей, звуки. Или вообще что-нибудь? Все интересно, как ты понимаешь.

Снова польская речь. Нерешительное покачивание головой. Улыбки у обоих, Ежи и Лешека. Потом последний кивнул решительно, сказал еще что-то по-польски и пожал плечами.

– Я слушаю, – сказал Анника Карлссон.

«Возьми себя в руки, Утка, – подумала она. – Ты начинаешь говорить как Бекстрём, а так не делают, если ты по-настоящему крут».

– Он видел кота, – сообщил Ежи и улыбнулся счастливо.

Маленького рыжего кота. Он обычно часто попадался им на глаза, так что, наверное, жил где-то совсем рядом, пусть у него и не было ошейника. Они как-то даже угощали его молоком.

Но никаких людей, никаких автомобилей, никаких человеческих звуков. Было темно, тихо, моросил дождь. Никакого включенного радио или телевизора. Ни света в окнах. Даже ни одна собака не лаяла. Только рыжий кот прокрался по улице. Вот и все.

13

Инспектор Ларс Альм работал в криминальной полиции Сольны уже десять лет. До этого он сначала трудился в старом отделе насильственных преступлений в здании полиции на Кунгсхольмене, потом перебрался в следственный отдел Центрального района. И в итоге оказался в Сольне. Он развелся и женился снова, и его новая супруга, медсестра из Каролинской больницы, имела уютную квартирку здесь в центре. Альму было рукой подать до работы, две минуты прогулочным шагом, и тогда не имело значения, шел ли снег, или дождь лил как из ведра.

Ради этого стоило сменить место работы, но существовали и другие причины. Альм надорвался. Годы работы в «насилии» Стокгольма дались ему дорогой ценой. Сольна представлялась более тихой гаванью. Он думал, что ему больше не придется разгребать дерьмо после характерной для центра бурной «кабацкой» жизни в выходные, отголоски которой обычно каждый понедельник вываливались на его письменный стол. Но и здесь его чаяния не оправдались. Он с удовольствием ушел бы на пенсию, но, прикинув все как следует, решил, что ему надо продержаться до шестидесяти четырех, во всяком случае, попробовать. Сестринская зарплата жены не могла служить хорошим подспорьем, а никто из них не хотел голодать на старости лет.

Он постарался максимально упорядочить свою жизнь. Не полез в группу, которая занималась тяжелыми насильственными преступлениями, отдел сыска, к борцам с наркотиками или в комиссию по ограблениям. Занимался тем, что попроще, – бытовыми преступлениями и всякой мелочовкой, касавшейся обычных людей, кражами из жилищ и автомобилей, рядовыми драками, вандализмом. Он считал, что ему повезло, и обычно вполне оправдывал ожидания руководства. В общем, пытался приспосабливаться подобно многим другим, таким как он.

В понедельник 12 мая на Вестерортский полицейский округ обрушился настоящий ураган. Два неизвестных преступника ограбили инкассаторскую машину около аэропорта Бромма. Застрелили охранника и тяжело ранили его коллегу. Ограбление в особо крупных размерах, убийство и покушение на убийство. Уже несколько часов спустя министра юстиции показывали в выпусках новостей по всем телевизионным каналам. Их новому шефу, комиссару Анне Хольт, наверняка пришлось несладко. Всего месяц после вступления в должность, и такой подарок.

Первую волну Альм пережил. Шеф криминального отдела, комиссар Тойвонен, бросил на это дело массу коллег из других подразделений и рабочих групп, но пощадил Альма. Однако в четверг утром кончилась спокойная жизнь и для него. Тогда Тойвонен ворвался к нему в кабинет и объяснил, что пришло время вспомнить старое.

– На Росундавеген насмерть забили какого-то старого пьяницу, – сказал Тойвонен. – С таким делом опытные коллеги справляются до обеда, но при мысли обо всех бедах, свалившихся на нас, мне пришлось посадить на него Бекстрёма.

– И чем, по-твоему, тогда должен заниматься я? – спросил Альм, прекрасно понимая, что это не тема для дискуссий.

– Проследить, чтобы жирный коротышка не промахнулся в пустые ворота, – сказал Тойвонен и удалился.

Так вот бывает. После более чем десятилетней передышки он получил себе на шею расследование убийства, вдобавок вкупе с Эвертом Бекстрёмом, которого прекрасно знал, и это только усугубляло ситуацию.

Альм познакомился с Бекстрёмом много лет назад. В конце восьмидесятых они оба занимались расследованием убийств в старом отделе насильственных преступлений Стокгольма. Несколько лет спустя Бекстрём неожиданно получил работу в комиссии по убийства Государственной криминальной полиции. Совершенно непостижимым образом. У кого-то в руководстве криминальной полиции, вероятно, случилось помутнение рассудка, либо ему дал взятку начальник столичной криминальной полиции. Альм и его коллеги прокатились на пароме на остров Оланд и пировали по этому случаю целые сутки. А через пятнадцать лет судьба отомстила ему с лихвой.

В поисках выхода он поговорил с Анникой Карлссон, которая была не только приятной женщиной, но и сведущим специалистом. Пообещал, что разложит жизнь жертвы по полочкам, разберется с кругом общения Даниэльссона и выяснит, чем тот занимался в последние часы перед тем, как его убили. Но только чтобы при этом он мог сидеть в своей комнате и избежал необходимости встречаться с Бекстрёмом, за исключением экстренных случаев.

– Звучит заманчиво, – сказала Анника Карлссон и кивнула. – Как он, кстати? Я слышала все истории о Бекстрёме, но никогда не встречалась с ним до вчерашнего утра. И то наша встреча получилась короткой, когда он пришел взглянуть на место преступления.

– Если бы ты столкнулась с ним по-настоящему, то запомнила бы это, – сказал Альм и вздохнул.

– Он в самом деле такой придурок, как все говорят? Большинство из тех историй наверняка байки?

– Хуже, – сказал Альм. – Он хуже. Каждый раз, когда я включал новости и видел, что нашего коллегу подстрелили, я просил Господа, пусть только это будет Бекстрём. Если нам все равно предначертаны какие-то беды, почему не начать с него и не пощадить всех приличных коллег? – Альм покачал головой. – Чертов маленький жирный идиот бессмертен. Он, наверное, заключил договор с Вельзевулом. Мы, другие, получили его в наказание за наши грехи, хотя я и не представляю, чем действительно надо отличиться, чтобы заслужить его в качестве награды.

– Я понимаю, о чем ты, – сказала Анника Карлссон и кивнула задумчиво.

«Забавно получается, и в худшем случае мне придется затащить его в гараж и переломать ему руки».

Ларс Альм начал разбираться с жизнью и окружением Карла Даниэльссона, все у него пошло как по маслу. Как только тех, кто знал покойного, достигали слухи о его безвременной кончине, распространявшиеся со скоростью лесного пожара, они сразу брались за телефон. В виде исключения полицейский коммутатор работал без перерыва, и информация лилась рекой, и, когда Альм шел домой после своего первого дня в новом амплуа, он, как ему казалось, уже достаточно хорошо разобрался с ситуацией.

У него имелись имена и полные данные десятка человек из ближайшего окружения жертвы. Все они были мужчинами, и, даже если он не мог знать подобного наверняка, у Альма все равно создалось впечатление, что они имели те же самые главные интересы в жизни, как и их убитый «друг» и «соратник». Он переговорил с большинством из них по телефону. От них, помимо всего прочего, получил имена и других друзей жертвы, которые еще не дали о себе знать полиции, и успел допросить пару из них. Идя пешком домой около семи вечера, чтобы вместе с супругой есть голубцы с протертой с сахаром брусникой, он пребывал в самом хорошем настроении, какое только мог иметь человек, оказавшись в одной упряжке с комиссаром Эвертом Бекстрёмом.

«Если бы Бекстрём наконец выполнил свой гражданский долг и просто умер, ему не пришлось бы беспокоиться об этом расследовании», – подумал Альм.

14

Бекстрём потратил все утро, пытаясь навести хоть какой-то порядок в расследовании убийства, которое его помощники уже чуть не превратили черт знает во что. Кроме того, он чувствовал себя гораздо лучше, чем в последнее время, поскольку его чувствительные ноздри постоянно щекотал божественный запах свежих булочек с большим количеством сыра и масла.

«Да пошла она, эта здоровая пища», – подумал Бекстрём. Можно, по большому счету, жрать, как все нормальные люди, с небольшими ограничениями. Затем поститься, напиваться реально и промывать начисто все мелкие кровеносные сосуды, а потом снова возвращаться на маршрут.

Уже после одиннадцати его живот дал о себе знать очень приятным и хорошо знакомым образом, и он сразу понял, что пришло время подкрепиться.

Бекстрём спустился в столовую для персонала и постарался в тишине и покое скомпоновать для себя хорошо сбалансированный обед в соответствии со своими собственными наблюдениями и выводами.

Сначала он остановился около стола с салатами и наложил себе приятную маленькую горку из тертой сырой моркови, нескольких полосок огурца и кружков помидора. Обошел своим вниманием заячье и лосиное дерьмо, а никаких опарышей у них, похоже, не было, пусть те и показались ему вполне человеческой пищей единственный раз, когда он их пробовал. Затем он понюхал различные кувшинчики с маслом и салатными заправками и в конце концов решился.

Соус «Род-Айленд». Из своего опыта Бекстрём знал, что тот вполне съедобен. И обычно сам покупал его в бутылке и поливал им свои домашние гамбургеры с большим количеством сыра и майонеза.

На раздаче он долго колебался, выбирая между дежурным мясным блюдом, котлетой с жареным картофелем, огурцом и сливочным соусом, дежурным макаронным блюдом – карбонарой с жареной свининой и сырым яичным желтком и дежурным рыбным блюдом – жареной камбалой с вареным картофелем и огуречным майонезом. Его сильный и непокорный характер победил, и он выбрал рыбу, пусть даже ее, главным образом, ели педики и лесбиянки.

«Пожалуй, все-таки стоит попробовать», – подумал Бекстрём, и у него неожиданно стало спокойно на душе.

Оставалось определиться с напитком к еде. Обычная вода, сок, минералка, легкое пиво? Он выбрал немного легкого пива в качестве простой и естественной уступки умеренности, которую он сейчас убедительно продемонстрировал.

Четверть часа спустя он разобрался с обедом. Остался кофе, и пришло время отпраздновать свой триумф с помощью маленького миндального пирожного. Пожалуй, также еще меньшего по размерам так называемого пылесоса из зеленого с обоих концов, покрытого шоколадом марципана.

«Нельзя давать себе послаблений», – подумал Бекстрём и с железным спокойствием положил назад пылесос и довольствовался только миндальным пирожным. А потом взял кофе и расположился в дальнем углу, чтобы в полном покое завершить свою скромную трапезу.

15

Час спустя у него состоялась вторая встреча с его разыскной группой. Бекстрём отлично чувствовал себя, рвался в бой и считал, что он наконец полностью контролирует ситуацию. Его давление ни капельки не скакнуло, когда он для начала попросил инспектора Ларса Альма доложить о находках, сделанных им относительно самой жертвы и того, чем она занималась в последние часы своей убогой, пропитанной алкоголем жизни.

– Пожалуй, ты захочешь начать, Ларс, – сказал Бекстрём и дружелюбно улыбнулся Альму.

«Старая Деревянная Башка из стокгольмского отдела насилия, и как такой, черт возьми, мог стать полицейским, загадка даже для меня», – подумал он.

Инспектор Ларс Альм допросил одного из самых молодых соседей жертвы, Сеппо Лорена, у него дома в квартире на Хасселстиген, дом 1, где тот проживал со своей матерью. Причина, по которой он именно Лорена удостоил такой чести, состояла в том, что его десять лет назад наказали на шестьдесят дневных заработков за драку. Он оказался одним из семи представших тогда перед судом фанатов АИКа, которые после матча на стадионе Росунда поколотили одного из сторонников команды противника на станции метро в центре Сольны. Это была единственная запись о нем в полицейских сводках, и Лорен тогда отделался легче всех его товарищей по несчастью. Одновременно он также являлся единственным в доме осужденным за насильственное преступление и вдобавок соседом жертвы.

– Ты или я, Ларс? – спросила Анника Карлссон и кивнула Альму.

– Я могу поговорить с ним, – сказал Альм.

– Спасибо, Ларс.

«Ребенок с телом взрослого человека, – подумал Альм, когда закончил допрос и покинул Лорена. – Наверняка на десять сантиметров выше меня и точно на десять килограммов тяжелее, с широкими плечами и длинными руками».

Взрослый мужчина. Если бы не длинные светлые волосы, которые постоянно падали ему на лоб и которые он все время пытался убрать левой рукой, откидывая голову назад, доверчивое выражение детских голубых глаз, подвижное тело, дерганые манеры.

«Ребенок с телом взрослого человека, и, конечно, это все равно печально», – подумал Альм, оставив его.

Около четырех пополудни в четверг 14 мая Карл Даниэльссон приехал домой в свою квартиру на Хасселстиген, дом 1 в Сольне. Он вышел из такси, расплатился и в подъезде столкнулся с Сеппо Лореном, двадцати девяти лет.

Лорен, пенсионер по инвалидности, несмотря на относительно молодой возраст, в данный момент проживал один. У его матери, с которой он обычно делил квартиру, случился инсульт, и она уже какое-то время находилась в реабилитационном центре. Даниэльссон рассказал Лорену, что побывал в городе, посетил банк и сделал еще кое-какие незначительные дела. Кроме того, он сунул Лорену две сотенные купюры и попросил купить для него еды. Самому ему требовалось вечером ехать в Солваллу, и он не успевал сходить в магазин.

Речь шла о кусках свинины, двух больших порциях уже приготовленных бобов, нескольких бутылках тоника, кока-колы и содовой. Вот и все, а сдачу он мог оставить себе.

Лорен выполнял подобные поручения для Даниэльссона на протяжении многих лет. Когда он вернулся из расположенного неподалеку торгового центра сети «Иса», Даниэльссон как раз снова садился в такси и, судя по его виду, пребывал в отличном настроении. И сказал что-то в таком роде: «в Солваллу» и «большие деньги на подходе».

– Ты помнишь, в котором часу это было? – спросил Альм.

– Да, – сказал Лорен и кивнул. – Это я точно помню. Я часто смотрю на часы.

Потом он показал их на своей левой руке.

– И сколько было времени? – повторил свой вопрос Альм и улыбнулся дружелюбно.

– Двадцать минут шестого, – сообщил Лорен.

– Что ты сделал тогда? – спросил Альм.

– Повесил пакет с продуктами ему на дверь, а потом поднялся к себе и играл в компьютерные игры. Я обычно этим занимаюсь, – объяснил его собеседник.

– Это в остальном сходится с прочими нашими данными, – констатировал Альм и полистал свои записи. – Даниэльссон играл на первом заезде на купон V65 в Солвалле, стартовавшем в восемнадцать часов. Но поездка туда на такси занимает не более пятнадцати минут, и тогда у него еще оставалось с лихвой времени, чтобы сделать ставку.

– Подожди, подожди сейчас, – замахал руками Бекстрём. – Насколько я понял, у Лорена не все дома.

– Он умственно отсталый, – согласился Альм. – Время, однако, знает. Это я проверил.

– Продолжай, – проворчал Бекстрём.

«Какое совпадение, – подумал он. – Первый свидетель Деревянной Башки – другой полный идиот, и оба утверждают, что знают время».

В первом заезде Даниэльссон поставил пятьсот крон на победителя, лошадь под номером шесть, Мгновенное Правосудие. В результате он получил в сорок раз больше денег, и выигрышный купон эксперты нашли у него в ящике письменного стола.

– Мы абсолютно уверены в этом, – не унимался Бекстрём. – Он мог ведь с таким же успехом получить его где-то или просто стащить.

На сто процентов, по словам Альма. Он ведь разговаривал с одним старым другом Даниэльссона, который позвонил ему по телефону и рассказал. Именно он намекнул Даниэльссону о Мгновенном Правосудии. Бывший наездник и тренер из Солваллы, сегодня пенсионер Гуннар Густавссон, знавший Даниэльссона еще с той поры, как они вместе ходили в начальную школу.

– Густавссон вроде как легенда в Солвалле, – констатировал Альм, – если верить моему интересующемуся лошадьми коллеге, он известен всем как Гегурра Кучер и явно не раздает подсказки направо и налево, поэтому, что касается их старой дружбы с Даниэльссоном, здесь все сходится, конечно. Даниэльссона среди его старых друзей детства из Сольны и Сундбюберга, по-видимому, называли Калле Бухгалтер.

В любом случае, – продолжил Альм, сверившись со своими записями, – по рассказам Густавссона он сидел в ресторане в Солвалле с несколькими своими приятелями, когда там неожиданно появился Даниэльссон, и он пребывал просто в отличном настроении. Тогда часы показывали примерно половину седьмого. Густавссон предложил ему сесть, но Даниэльссон отказался. И сообщил, что пригласил на ужин немного позднее другого старого школьного друга. Кроме того, у него имелась причина для праздника, поскольку они с Даниэльссоном поделили выигрыш.

– И как зовут его? – спросил Бекстрём. – Того школьного друга, которого Даниэльссон пригласил на ужин?

– Мы знаем его оба, и я, и ты, – сказал Альм. – Он старый товарищ Даниэльссона по народной школе в Сольне. Он ровесник убитого, ему шестьдесят восемь. Когда мы с тобой знали его, он работал в сыске в старом отделе насильственных преступлений Стокгольма. Роланд Столхаммер. Ролле Столис, Железный Человек или просто Столис. У любимого дитяти много имен.

«Ничего себе, – подумал Бекстрём. – Роланд Столхаммер, взятый почти на месте преступления и давно превратившийся в старую развалину».

– Тогда так… – Бекстрём откинулся на спинку стула, сложил руки на животе и улыбнулся довольно. – Почему-то мне кажется, что это дело раскрыто, – сказал он. – Расскажи подробности молодым коллегам. Расскажи им о нашем бывшем сослуживце Роланде Столхаммере, – продолжил Бекстрём и дружелюбно улыбнулся Альму.

Альма явно не привело в восторг предложение Бекстрёма, но он все равно рассказал:

– Роланд Столхаммер был одной из легенд старого отдела насильственных преступлений. Трудился в собственном сыскном секторе. Знал каждого хулигана во всем лене. Шпана даже по-своему уважала его, пусть он за годы работы в отделе отправил сотни из них в кутузку. Он вышел на пенсию в девяносто девятом. Воспользовался возможностью, которую старые полицейские имели в те времена, отправляться на заслуженный отдых уже в пятьдесят девять лет. – Альм вздохнул по только ему понятной причине. – Что я могу о нем сказать? Родился и вырос в Сольне. Прожил здесь всю жизнь. Занимался спортом. Сначала сам, потом активно пропагандировал его. Открытый. Энергичный. Легко находил контакт с людьми. Из тех, кого называют душа-человек.

– Но не только ведь это, – перебил его Бекстрём с хитрой миной. – Есть ведь и кое-что другое?

– Да. – Альм коротко кивнул. – Столхаммер – старый боксер. В свое время принадлежал к шведской элите. Чемпион Швеции в тяжелом весе несколько лет подряд в конце шестидесятых. В одном случае он выходил на ринг против самого Ингемара Юханссона в благотворительном представлении в цирке в Юргодене. Ингемара Юханссона, Инго, как его называли, нашего старого чемпиона мира среди профессионалов в тяжелом весе, – объяснил Альм и почему-то кивнул Фелиции Петтерссон.

– У меня прямо слезы на глаза наворачиваются, когда я слушаю, как ты описываешь этого некогда уважаемого человека, – сказал Бекстрём. – С трудом узнаю Ролле Столиса по твоему описанию. Метр девяносто ростом, сто килограммов мышц и костей. И самый вспыльчивый во всей шведской полиции. Обычно на него приходило больше заявлений о превышении должностных полномочий и применении насилия, чем на всех других в отделе.

– Я тебя услышал, – кивнул Альм. – Но по-настоящему все не так просто. Столхаммер был душа-человек. Он спас многих парней, катившихся по наклонной плоскости, от настоящей беды. Если память меня не подводит, он единственный из нас работал бесплатно в качестве социального куратора с поднадзорными в свободное время.

– Когда не пил как сапожник, поскольку именно в этом он особенно преуспел. – Бекстрём почувствовал, как у него полезло вверх давление. – И ведь все еще, похоже…

– Пожалуй, я могу дополнить картинку, – вступил в разговор ассистент Ян О. Стигсон, двадцати семи лет, осторожно махнув рукой. – В связи с нашим делом, я имею в виду.

– Ты тоже старый боксер, Стигсон? – проворчал Бекстрём, чье настроение стало резко ухудшаться.

«Вечный патрульный. Короткая стрижка, качок, IQ как у клюшки для гольфа, по непонятной причине позаимствованный из своей службы в помощь в таком деле. Кому кроме чокнутого Тойвонена могла прийти подобная идея, – подумал Бекстрём. – Опять же явно из Даларны. Говорит так, что треск стоит в ушах. Тупое бревно, свалившееся прямо в расследование убийства, и куда, черт побери, катится шведская полиция».

– Сделай это, Стигсон, – сказала Анника Карлссон с решительным кивком. – Тогда нам не придется сидеть здесь и слушать, как Бекстрём и Альм ссорятся по поводу старого товарища. Достали уже.

«Кем она, черт возьми, себя возомнила, – подумал Бекстрём и с мрачной миной уставился на нее. – Надо поставить ее на место сразу после встречи».

– Мы получили кое-какие данные, делая вчера поквартирный обход, – сказал Стигсон. – По-моему, среди них есть и крайне интересные в связи с тем, что коллега Альм рассказал о бывшем коллеге Роланде Столхаммере.

– Да говорите же, – не сдержался Бекстрём. – Что тянуть? Или это секрет?

– Вдова Стина Холмберг, семидесяти двух лет, – продолжил Стигсон и кивнул Бекстрёму. – Она живет на первом этаже по адресу Хасселстиген, дом 1. Милая старушка. Учительница на пенсии, но выглядит бодрой, в здравом уме, и у нее нет никаких проблем со слухом. Ее квартира располагается прямо под квартирой Даниэльссона, и, поскольку в доме плохая звукоизоляция, она сообщила нам довольно интересные для расследования данные.

Стигсон посмотрел на Бекстрёма.

«Это не может быть правдой, – подумал тот. – Парень, наверное, родственник свидетеля Лорена, сводный брат, поскольку у них фамилии разные».

– Я все еще жду. – И он развел руки в приглашающем жесте.

* * *

Вечером 14 мая в квартире у Даниэльссона была пирушка. Если верить госпоже Холмберг, она началась около девяти (громкие голоса, смех и пение) и примерно через час превратилась черт знает во что. Они включили проигрыватель на полную громкость и, по слова госпожи Холмберг, слушали исключительно Эверта Таубе, в то время как сами подпевали припев.

– «Вальс кочегара», и «Бриг „Блюбед“ из Хала», и «Фритьофа и Карменситу», и я еще не знаю что, но это никак не кончалось, – объяснила госпожа Холмберг.

Подобное случалось и раньше, и, поскольку она сама немного боялась Даниэльссона, позвонила одной из соседок и попросила о помощи. Бритт Марии Андерссон, молодой женщине, живущей в их доме на самом верху.

– С Даниэльссоном, конечно, было мало радости общаться, – объяснила госпожа Холмберг. – Даже если это звучит ужасно, когда речь идет о покойнике. Высокий и здоровый мужчина, который пил целыми днями. Я помню, однажды он решил помочь мне войти в подъезд и был так пьян, что завалился и чуть не опрокинул меня и мои пакеты.

– Значит, тогда вы позвонили вашей молодой подруге, Бритт Марии Андерссон, и попросили ее помочь вам, – констатировал ассистент Стигсон, который сам проводил допрос, записал его на магнитофон и сейчас зачитывал вслух распечатку.

– Да, она отвечает за порядок. Может также резко поговорить с такими, как Даниэльссон, поэтому я не в первый раз просила ее о помощи.

– Вам известно, что эта Андерссон тогда сделала? – поинтересовался Стигсон.

– Госпожа Андерссон, она не девчонка какая-то. Она в разводе, или, может, ее муж ушел, а то и умер. Этого я на самом деле не знаю. Но она спустилась и поговорила с ним, поскольку немного позднее снова стало тихо и спокойно.

– Госпожа Холмберг, вам известно, в котором часу это было? То есть когда снова стало тихо, – уточнил Стигсон.

– Где-то около половины одиннадцатого вечера. Насколько я помню, значит.

– И что вы сделали потом, госпожа Холмберг?

– Пошла и легла. И слава богу, кстати. Высуни я нос наружу, меня тоже прибили бы.

– Молодая соседка? К кому она обращалась за помощью. Что говорит? – спросил Бекстрём.

– Бритт Мария Андерссон. Высший класс, – сказал ассистент Стигсон со счастливой улыбкой.

– Какой еще высший класс? – нахмурился Бекстрём.

– Какая женщина! – И Стигсон глубоко вздохнул. – Какая женщина! Блондинка, природная, а не крашеная, никаких сомнений. Какое тело! И грудь. Высший класс. Долли Партон ей и в подметки не годится, если можно так сказать, – объяснил Стигсон с блаженной улыбкой на губах.

– И она умеет говорить? – поинтересовался Бекстрём.

– Конечно, – сказал Стигсон и кивнул. – Она очень приятная, и, слава богу, у меня оказался с собой магнитофон, ведь при ее-то внешности, я имею в виду при ее теле…

– Но, черт побери, – не выдержала Анника Карлссон. – Поведай, наконец, что она сказала.

«Сейчас, парень, берегись, – подумал Бекстрём. – Карлссон слишком разозлилась, скоро она переломает руки и ноги малышу Стигсону».

– Конечно, конечно, – сказал Стигсон, и у него внезапно порозовели щеки. Он нервно перелистал свои бумаги и продолжил читать: – «Свидетельница Бритт Мария Андерссон сообщает в данной связи следующее. Около десяти часов в среду вечером госпожа Холмберг позвонила госпоже Андерссон и попросила помочь урезонить соседа Даниэльссона. Госпожа Андерссон спустилась к Даниэльссону и позвонила ему в дверь. Даниэльссон открыл, и он явно выглядел пьяным. Она сказала ему успокоиться и пригрозила, если он не сделает этого, позвонить в полицию. Даниэльссон извинился, а потом закрыл дверь своей квартиры. Госпожа Андерссон постояла пару минут перед ней и послушала, но, когда проигрыватель выключили, она на лифте поднялась к себе. Примерно через четверть часа Даниэльссон позвонил госпоже Андерссон на домашний телефон. Он наорал на нее и вел себя крайне нагло. Заявил, что она лезет не в свое дело. Когда он положил трубку, по оценке госпожи Андерссон, на часах было примерно половина одиннадцатого вечера».

– Здесь вроде все сходится, – сказал Альм. – Перед нашей встречей мне передали первые телефонные распечатки. Согласной той, которая касается телефона нашей жертвы (соседей по дому я еще не получил), Даниэльссон звонил со своего домашнего телефона на другой стационарный аппарат в двадцать два двадцать семь. Около одиннадцати то есть. Дай-ка мне протокол допроса Андерссон, – попросил он.

– Ради бога. – Стигсон передал Альму лист формата А4.

– Да, – сказал Альм и кивнул, быстро бросив взгляд на полученную бумагу. Это домашний номер Андерссон. Последний телефонный разговор Даниэльссона вообще.

«Поскольку его потом забил до смерти и ограбил просто рубаха-парень Ролле Столхаммер», – подумал Бекстрём, с трудом скрыв свой восторг.

– Есть еще одно дело, которое немного беспокоит меня. Пожалуй, лучше сообщить о нем сейчас, пока я не забыл, – сказал Альм.

– Да, так, пожалуй, надежнее всего, – заметил Бекстрём и улыбнулся дружелюбно.

– Разбираясь со Столхаммером, я заметил, что он живет на Иерневегсгатан в Сундбюберге. Это всего лишь в ста метрах от Экенсбергсгатан, где поляк нашел дождевик и все другое, тапки и перчатки. Находится прямо по пути, скажем так. Если идти ближайшей дорогой от Хасселстиген к Иерневегсгатан, мы пересекаем Экенсбергсгатан примерно в том месте, где поляк нашел одежду.

– Вот как. – Бекстрём улыбнулся хитро. – Кто бы мог поверить в подобное о старом наставнике молодежи? Послушай, Стигсон, – продолжил он. – Эта женщина, Андерссон. Она не видела, кто был гостем Даниэльссона? Или ты забыл спросить ее при мысли обо всем ином?

– Нет. Понятно, я спросил об этом, – сказал Стигсон нервно и скосился на инспектора Аннику Карлссон. – Само собой. Нет. Она не видела, с кем он был. Но, когда она разговаривала с Даниэльссоном, слышала, что кто-то находится в гостиной. Однако не входила в квартиру, поэтому и не видела, кто именно там был.

– Я подумал об одном деле, – сказал Бекстрём и посмотрел на Альма.

– Да?

– Ты говоришь, многие старые друзья Даниэльссона дали знать о себе, как только услышали, что его убили.

– Да.

– Но не Роланд Столхаммер?

– Нет, – подтвердил Альм. – Он так и не позвонил.

– А наверное, ему, как никому, следовало это сделать? Старый полицейский и все такое… Сидел и пил с жертвой перед тем, как ее убили, – констатировал Бекстрём довольно.

– Да, это меня тоже беспокоит, если тебе интересно, – сообщил Альм. – Допустим, он знает об убийстве Даниэльссона, но то, что он находился там в тот вечер, точно ведь нам неизвестно, несмотря на утверждения Гегурры Кучера. В таком случае это просто ужасно беспокоит меня.

– Мм-хм. – Бекстрём кивнул задумчиво.

«Интересно, успею я наградить себя маленьким пылесосом и кофейным пирожным со взбитыми сливками», – подумал он.

– Что думаете, если мы прервемся и немного разомнем ноги, кстати? – спросил Бекстрём и посмотрел на часы. – На пятнадцать минут?

«Едва ли подходящее время для клизмы», – подумал он, когда коллега Карлссон сразу же выскочила из комнаты.

Ни у кого не нашлось возражений.

16

«Ага, да, – подумал Бекстрём, когда он и его помощники снова расселись по своим местам. – Остается просто завязать мешок без суеты и спешки».

– Ты, Надя, – сказал он и дружелюбно кивнул Наде Хегберг, – выяснила еще что-нибудь о нашей жертве?

Почти все необходимое, если верить Наде Хегберг. За исключением старой фирмы Даниэльссона, ей она собиралась заняться в выходные. Кроме того, похоже, существовала банковская ячейка, которую она еще не нашла. Ключи подходили к тем ячейкам, что имелись в офисе Коммерческого банка на Валхаллавеген в Стокгольме, и пока на том все застопорилось. Просто по данным банка, ни Даниэльссон, ни его фирма не арендовали у них ячейку. Ее номер также нельзя было установить по ключам, а поскольку только данный офис располагал сотнями ячеек, задачка получилась отнюдь не тривиальной.

– Банк и я работаем над этим вопросом, – сказала Надя Хегберг. – Все будет в порядке.

Однако ей уже удалось разобраться со всеми стопками бумаг, которые эксперты нашли в квартире Даниэльссона.

– Их масса, – сказала Надя. – Выигрышные купоны с Солваллы на сумму более чем полмиллиона, квитанции такси, ресторанные счета и куча платежек, касающихся покупки офисной мебели для малярной фирмы, расположенной в складском помещении во Флемингсберге к югу от города. Всего речь идет о платежках более чем на один миллион, и все они датируются последними месяцами.

– Этот идиот, похоже, был дока в лошадях, – заметил Бекстрём, слушая вполуха. «Ничего себе, полмиллиона за несколько месяцев!»

– В это я ни на секунду не поверю. – Надя покачала головой. – Играть на бегах – пустой номер. При определенной доле удачи и некоторых знаниях о лошадях можно, пожалуй, держаться на плаву довольно долго. Он просто торговал выигрышными купонами. Ничего более сложного, и часть из них наверняка были его собственные. Он продает их кому-то, кто должен объяснить налоговикам, как сумел купить новый «мерседес», пусть у него нет никаких доходов. То же самое с другими бумагами. Он продавал их лицам, которые с их помощью мухлевали с расходами в разных ситуациях. Необходимыми контактами он, скорее всего, обзавелся, когда работал финансовым экспертом и ревизором, и никаких особых знаний для этого не требовалось.

«Хотя это лучше, чем собирать пустые бутылки, как все другие старые алкаши», – пришел к выводу Бекстрём.

– Извините, – сказал Альм, поскольку в тот момент зазвонил его мобильный. – Альм, – буркнул он, а потом он главным образом слушал и хмыкал одобрительно пару минут, в то время как Бекстрём все мрачнее смотрел на него. – Извините, – повторил Альм, закончив разговор.

– Ерунда, – проворчал Бекстрём. – Ничего страшного. Наверняка это было дьявольски важно.

– Звонил Ниеми, – пояснил Альм. – В перерыве я воспользовался случаем и намекнул ему о Ролле Столхаммере.

– Столхаммер дактилоскопирован? – спросил Бекстрём. – Почему ты этого не сказал?

– Нет, – ответил Альм и покачал головой. – Столхаммер официально не дактилоскопирован, но зато он оставлял свои пальчики Ниеми в связи с одним убийством в Стокгольме много лет назад. Столхаммер и его коллега, по-моему, его звали Бреннстрем, наведались на квартиру к одному старому наркоману, жившему на Пиперсгатан и по большому счету по соседству со зданием полиции. Они никого не застали дома, но, воспользовавшись случаем, покопались в самом жилище, раз уж пришли. Бреннстрему показалось, что в квартире странно пахнет, и он вытянул нижнюю часть старой диван-кровати, стоявшей к гостиной. И там лежал хозяин дома. Засунутый в собственную диван-кровать со стальным шипом, какие еще привинчивают к обуви, чтобы не скользить на льду, в башке. Поэтому, когда появились эксперты, и Ролле, и Бреннису пришлось оставить свои отпечатки для сравнения, чтобы отсортировать их от других.

– Как думаешь, а они не могли сделать это тогда? – спросил Бекстрём и ухмыльнулся довольно. – Насколько мне помнится, Бреннстрем имел привычку кататься по льду на специальных коньках, предназначенных для дальних путешествий.

«Тоже полный идиот, – подумал он. – Они со Столхаммером, пожалуй, составляли исключительный тандем. Двое слепых, которым удалось найти друг друга».

– Это было в июле, – напомнил Альм. – Жертва пролежала там неделю, и если ты извинишь…

– Конечно, – кивнул Бекстрём.

– Если перейти к делу, – продолжил Альм, – то Ниеми сейчас рассказал, что он сравнил пальцы Столхаммера с отпечатками, найденными им, помимо прочего, на стаканах, бутылках и столовых приборах дома у Даниэльссона.

– И что? – спросил Бекстрём.

– Да, – кивнул Альм. – Они принадлежат Столхаммеру.

– Кто бы мог подумать, – вздохнул Бекстрём. – Вот тебе и милый старик.

* * *

– Сейчас мы поступим так, – сказал Бекстрём после некоторого размышления. Это заняло у него всего полминуты, и отсюда он сделал вывод, что снова начинает становиться самим собой. – Ты, Анника, – он кивнул коллеге Карлссон, – поговоришь с прокурором о том, что у нас есть на Столхаммера. Было бы идеально, если бы нам удалось поехать и забрать его, и посадить в кутузку на выходные. Тогда мы могли бы взяться за него в понедельник утром. Три дня в камере без капли спиртного обычно хорошо влияют на старых алкашей.

– Я все сделаю, – сказала Анника Карлссон и при этом даже не поджала губы.

– А ты, Надя, можешь попытаться найти номер банковской ячейки Даниэльссона. Наверняка набитой старыми квитанциями и подобным дерьмом. Захвати ее к прокурору тоже, тогда не понадобится много болтать потом. Старые друзья жертвы, – продолжил Бекстрём и кивнул Альму: – Раздобудь их фотографии, а затем мы снова пройдемся по соседям и посмотрим, может, у нас тоже появятся несколько свидетелей. Лучше таких, кто видел Столхаммера бредущим по кварталу в тапках, перчатках для мытья посуды и в забрызганном кровью дождевике.

– Я уже сделал это для одиннадцати из них, – сообщил Альм и достал из своей папки пластиковый карманчик. – Все с водительских удостоверений или паспортов. Кроме того, данные на них. Возможно, нам придется добавлять кого-то потом, но Столхаммер уже есть там.

– Замечательно, – одобрил Бекстрём. – Тогда я подумал для начала позаимствовать твои фотографии, – добавил он, не объясняя причину такого решения. – Сейчас нельзя терять ни минуты, Альм. Столхаммер стоит на первом месте, а все остальное до лампочки. Договорились?

Альм довольствовался тем, что кивнул и пожал плечами.

«Как все лузеры», – заключил Бекстрём.

– Ты составишь мне компанию, – распорядился Бекстрём и нацелил толстый указательный палец на ассистента Стигсона. – Мы проедем мимо дома Столхаммера и глянем, чем этот идиот занят. Да, это все, пока по крайней мере.

– А что я тогда? – спросила Фелиция Петтерссон и на всякий случай показала на себя.

– Ты, да, – произнес Бекстрём с нажимом. – Поразмышляй относительно разносчика газет. Пацана Сот… Акофели. Что-то с ним не сходится.

– Но какое он имеет отношение к Столхаммеру?

Фелиция вопросительно посмотрела на Бекстрёма.

– Хороший вопрос, – сказал Бекстрём практически уже на пути к выходу. – Над ним стоит подумать.

«Пусть эта черная курица тоже немного пошевелит мозгами. Какое отношение Акофели имеет к нашему преступнику? Да, никакого, если спросить меня», – подумал он.

– Добудь автомобиль для нас, Стигсон, – приказал Бекстрём, как только они оказались вне зоны досягаемости чувствительных ушей Анники Карлссон.

– Уже сделано, – отрапортовал Стигсон. – Адрес Столхаммера у меня есть. Йерневегсгатан, номер…

– Это потом, – перебил его Бекстрём. – Позвони той женщине, Андерссон с Хасселстиген, дом 1, и спроси, можем ли мы заглянуть к ней.

– Конечно, конечно, – сказал Стигсон. – Шеф собрался показать ей фото Столхаммера?

– Сначала я подумал воспользоваться случаем и посмотреть на ее луковицы, – сказал Бекстрём, чье самочувствие снова стало приходить в норму.

«Всему свое время, и снимкам Столхаммера тоже», – подумал он.

– Луковицы. – Стигсон вздохнул и покачал бритой головой. – Нет. Я обещаю, шеф, в данном случае мы говорим о дынях, огромных дынях.

17

«Ну ничего себе», – подумал Бекстрём, когда она открыла дверь.

Бритт Мария Андерссон оказалась старухой!

«Да ей же все шестьдесят годков по меньшей мере», – подумал он, сам будучи мужчиной в расцвете сил. Ему должно было осенью исполниться пятьдесят пять.

Длинные белые волосы, голубые глаза, красный рот, такие белые зубы, что они наверняка были из настоящего фарфора, искусственный загар, цветастое платье намного выше колена, огромное декольте, и о том, чтобы спать на животе, нечего и думать.

«Какая дьявольская судьба, – подумал Бекстрём. – Шестьдесят годков, а о счастье познакомиться с моей суперсалями она могла мечтать задолго до начала нового тысячелетия».

В довершение картинки вокруг ее ног крутилась, тявкая, маленькая собачонка. Такой вот мексиканский таракан, которого можно утопить в чайной чашке и которого звали Старина Путте.

– Все нормально, все нормально, – успокоила хозяйка свою псину, взяла ее на руки и поцеловала в нос. – Старина Путте всегда ревнует, когда ко мне приходят молодые, привлекательные мужчины, – объяснила госпожа Андерссон, подмигнула и улыбнулась своим красным ртом.

«Тогда тебе стоит остерегаться любовного треугольника с ним и малышом Стигсоном», – подумал Бекстрём, редко упускавший возможность поразмышлять в таком направлении.

Потом он быстро достал фотографии приятелей Даниэльссона, чтобы как можно быстрее разобраться с делами и сразу убраться восвояси. Хозяйка дома расположилась в низком розовом плюшевом кресле и усадила своих посетителей на цветастый диван напротив. В то время как Старина Путте снова стал бегать кругом и тявкать, и наконец она сжалилась над ним и забрала к себе на колени.

Его молодой напарник пребывал на верху блаженства.

«Педофилия чистой воды, хотя наоборот», – подумал Бекстрём, а когда старуха Андерссон наклонилась над столом, чтобы поближе рассмотреть собутыльников пьяницы Даниэльссона, у малыша Стигсона даже глазки заблестели.

– Я узнаю почти всех, – сказала госпожа Андерссон. Она выпрямилась и глубоко вздохнула на всякий случай, широко улыбнувшись своим посетителям. – Это ведь старые друзья Даниэльссона. Они бегают сюда все годы, пока я живу здесь, и, по-моему, я никогда не видела ни одного из них трезвым. А разве это не бывший полицейский, кстати? – спросила она, ткнув длинным указательным пальцем в паспортную фотографию Роланда Столхаммера.

– Да, – подтвердил Бекстрём. – Сейчас пенсионер.

– Тогда он был дома у Даниэльссона и шумел в тот вечер, когда того забили насмерть.

– Почему вы так думаете, госпожа Андерссон? – спросил Бекстрём.

– Я видела его, когда гуляла со Стариной Путте, – пояснила Бритт Мария Андерссон. – Он шел по Росундавеген. Где-то около восьми часов. И скорее всего, направлялся домой к Даниэльссону.

– Но вы же не видели того, кто находился дома у Даниэльссона, – напомнил Бекстрём и зло посмотрел на Стигсона.

– Нет, не видела, – подтвердила госпожа Андерссон. – Но я не знаю, сколько раз видела этого Ролле, так ведь, по-моему, его зовут, на пути к Даниэльссону или от него.

– А кто-то другой? – спросил Бекстрём и кивнул в сторону стопки фотографий.

– Это фактически мой бывший деверь, Халвар Седерман, – сказала госпожа Андерссон и показала на фотографию бывшего торговца автомобилями Халвара Половины Седермана. – Я была замужем за его старшим братом Пером Седерманом, Пером А. Седерманом, – уточнила она, сделав акцент на «А». – Совсем другой человек, чем его младший брат, поскольку настоящий неряха. Могу вас уверить, но мой супруг, к сожалению, умер десять лет назад.

«И наверняка ты сама придавила его, благо есть чем», – подумал Бекстрём. Он в последний раз скосился на бесспорно достойные уважения прелести Бритт Марии Андерссон, поблагодарил за помощь, прихватил с собой неохотно последовавшего за ним Стигсона и попрощался. Стигсон выглядел так, словно Бекстрём вырвал сердце у него из груди, и, вопреки всяким правила, наклонился и обнял старуху, прежде чем, наконец, удалился.

– Какая женщина, какая женщина, – вздыхал Стигсон, когда он, сидя за рулем, вез их в сторону Йерневегсгатан, чтобы они могли незаметно бросить взгляд на дом Столхаммера.

– Она же тебе в бабушки годится, ты об этом подумал? – спросил Бекстрём.

– Скорее в матери, – возразил Стигсон. – Представь, Бекстрём, что у тебя мать с таким телом.

– Ты любишь свою мамочку? – спросил Бекстрём коварно.

«Ты самую мать, которая, скорее всего, слишком рано совратила тебя».

– Это ведь все делают, – сказал Стигсон и удивленно посмотрел на своего шефа. – Любят свою маму, я имею в виду.

«Определенно жертва инцеста. Бедняга», – посочувствовал Бекстрём и лишь кивнул в ответ.

18

Бекстрём сделал все как по учебнику. Сначала он приказал Стигсону описать несколько кругов по кварталу вокруг дома Столхаммера. Ни малейшего намека на его присутствие.

Потом они проникли в дом, где тот жил. И послушали через щель для почты в его квартире. Ни звука.

Тогда Бекстрём позвонил Столхаммеру на домашний телефон. Множество сигналов за дверью, перед которой они стояли, но ничего, свидетельствовавшего о том, что внутри кто-то есть.

Тогда он набрал его мобильный.

– Ролле, – прорычал Столхаммер, но Бекстрём не произнес ни звука.

– Алло, алло, – повторил Столхаммер.

Тогда Бекстрём отключился.

– Сто процентов он сбежал, – констатировал Бекстрём и кивнул Стигсону, и в это самое мгновение сосед Столхаммера открыл дверь и уставился на них.

Маленький жилистый старикан лет семидесяти.

Согласно учебнику, такое случалось редко, но Бекстрём естественно легко сориентировался.

– Ты знаешь, куда отправился Ролле? – спросил он с дружелюбной миной. – Это наш старый друг, и нам надо с ним поболтать.

– Не требуется большого ума, чтобы догадаться, – проворчал старик и зло посмотрел на гавайскую рубашку Бекстрёма и бритый череп Стигсона.

Никакой более ценной информации он не дал и пригрозил вызвать патруль, если они сразу же не уберутся.

На обратном пути к зданию полиции Бекстрём объяснил Стигсону прописные истины. Что ему надо поговорить с сыскарями, пусть они проверят адрес Столхаммера и сразу же доложат Аннике Карлссон, если он сейчас появится. Потом требовалось дать номер Столхаммера коллегам, которые отслеживают мобильные звонки, чтобы они определили, где Столхаммер находился, когда ответил.

– Ты записал время, когда я звонил? – спросил он.

– Четырнадцать сорок пять и двадцать, – кивнул Стигсон. – Все нормально, шеф.

Выйдя в гараже из автомобиля, они столкнулись с Анникой Карлссон, которая спросила о разговоре с Бекстрёмом и зло посмотрела на Стигсона.

– Чем я могу помочь тебе, Анника? – спросил Бекстрём и нежно улыбнулся.

– Я разговаривала с прокурором. Нашим делом будет заниматься Туве. Отличная девчонка, – заверила она.

«Значит, ее ты тоже успела попробовать», – подумал Бекстрём. Однако сказать подобное стало бы верхом глупости. Кому хочется начинать выходные с проломленной башкой?

– Кто из нас будет держать руку на пульсе в выходные – ты или я? – продолжила Карлссон.

– Прекрасно, если бы ты смогла взять это на себя, – сказал Бекстрём. – Я еще до конца не очухался после предыдущей работы. Пришлось очень много пахать сверхурочно, и, поскольку я хочу активно участвовать, когда начнется жаркая пора, собирался отдохнуть в выходные, – солгал он.

Не было никаких проблем, по словам Анники Карлссон.

* * *

Когда Бекстрём вернулся в свой кабинет, чтобы упаковать все самое необходимое и в конце концов пойти домой, Ниеми неожиданно появился у него в дверях, имея при себе много интересных точек зрения.

– Могу я сесть? – спросил он, а поскольку уже и без разрешения сел, Бекстрём довольствовался лишь кивком.

– Что я могу сделать для тебя? – поинтересовался Бекстрём. «Чертов лопарь».

Не так много, если верить Ниеми. Речь скорее шла о том, что тот сам мог сделать для Бекстрёма.

– Один совет из добрых побуждений, – проговорил Ниеми.

– Я слушаю, – проворчал Бекстрём.

– Думаю, тебе не стоит дергаться относительно Ролле Столхаммера. Он не из тех, кому нужна крышка от кастрюли, чтобы завалить такого, как Даниэльссон. Кроме того, они были приятели. Он явно не подходит на роль убийцы.

– Действительно. – Бекстрём улыбнулся дружелюбно. – Поправь меня, если я ошибаюсь, но сначала Даниэльссон и Столхаммер сидят, и пьют, и шумят примерно до четверти одиннадцатого вечера. Потом сверху спускается соседка и устраивает им головомойку. Сразу после этого Даниэльссона убивают. Но не Столхаммер, поскольку он уже поковылял домой спать и видеть красивые сны. Взамен, по большому счету сразу же, появляется неизвестный преступник, невидимый, неслышимый и не оставивший никаких следов, ведь ни ты, ни Фернандес, похоже, не нашли после него ничего, пусть именно он насмерть забил Даниэльссона. Я правильно все понял?

– Я думаю, это звучит странно, – сказал Ниеми, – но…

– Я все правильно понял? – повторил Бекстрём и хмуро уставился на Ниеми.

– Да, просто я не думаю, что Ролле поступил бы подобным образом со своим другом. Значит, по-видимому, все так и произошло. Как бы невероятно это ни звучало.

– Однако я в это не верю, – отрезал Бекстрём. – И ты должен меня извинить.

Ниеми пожелал Бекстрёму приятных выходных, пожал плечами и ушел. Бекстрём довольствовался коротким кивком. Потом он оставил сумасшедший дом, который отныне являлся его рабочим местом, и пешком направился домой.

19

Час спустя Бекстрём сидел у письменного стола в своей уютной берлоге. Все еще обливаясь потом после прогулки по жаре, он взял бумагу и ручку, чтобы немного упорядочить свою новую жизнь.

– Прикинем сейчас. – Бекстрём задумчиво покусал кончик ручки. – Сначала двухсуточный пост. Все согласно канонам в малейших деталях, только овощи, вода и прочее. Потом едим более сбалансированную диетическую пищу в течение еще двух дней…

Если Бекстрём рассчитал все правильно, согласно своему методу он, мог реально выпить уже в выходные.

«С этим я легко справлюсь», – подумал он.

Все получилось гораздо раньше, поскольку в пятницу вечером у него случилось видение.

Сначала он встал под душ, тщательно растерся полотенцем, потом надел халат, сел на диван и смотрел фильм, который дал ему доктор. И осилил его до конца. Натянул на себя тренировочный костюм, прошелся вокруг половины Кунсхольмена и впихнул в себя три банки легкого пива, как только снова оказался дома. Не помогло. Орел опять всадился в линию электропередачи.

В такой ситуации у него не осталось выбора. Он принял одну коричневую и одну синюю таблетки, рухнул в постель, словно его стукнули по голове, и где-то там, между сном и полузабытьем, у него случилось божественное видение.

В его спальне было темно, и ее окутывал легкий туман (хотя откуда он там мог взяться?), когда высокий худой старик в белых одеждах и с бородой до пояса подошел к его кровати, положил старческую руку ему на плечо и заговорил с ним.

– Сын мой, – произнес старик. – Сын мой, слушаешь ли ты меня?

«Что еще за папаша выискался?» – подумал ошарашенный Бекстрём, поскольку худой старик с белой бородой нисколько не напоминал его красномордого, вечно пьяного родителя, который служил старшим констеблем в полицейском участке в Марии и, если верить его чокнутой мамаше, стал причиной появления Бекстрёма на свет.

«Боже праведный, – подумал Бекстрём, когда неожиданно понял, кто перед ним. – Боже праведный!»

– Сын мой, – повторил бородатый. – Сын мой, слушаешь ли ты меня?

– Я слушаю, отец наш, – сказал Бекстрём.

– Та жизнь, которой ты живешь сейчас, потеряла цельность, – пробормотал старик. – Ты ступил на неправильный путь, послушал фальшивых пророков.

– Прости, отец, – пропищал Бекстрём.

– Иди с миром, – сказал старик и снова похлопал его по плечу. – Постарайся вернуться на путь истинный.

– Я обещаю, отец наш, – сказал Бекстрём, сел в кровати, и неожиданно ото сна не осталось и следа.

Полученное им послание было очевидным по своей сути. Он снова принял душ, надел брюки, чистую рубашку и пиджак. А выйдя на улицу, поднял глаза к бесконечной синеве над своей круглой головой и поблагодарил Творца и Создателя.

– Огромное спасибо, отец наш, – сказал Бекстрём, а две минуты спустя он сидел в своем любимом кабаке, расположенном в том же квартале.

– Где ты, черт побери, пропадал, Бекстрём? – спросила официантка, которая была финкой и обычно не возражала оказаться у Бекстрёма в кровати фирмы «Хестенс», если он не находил никого получше, конечно.

– Серьезное убийство, – изрек Бекстрём важно и коротко. – Пахал как проклятый всю неделю, но сейчас, наконец, все встало на свои места.

– Вой, ой-ой. Им повезло, что у них есть ты, Бекстрём. И тебе полагается немного вкусненького, – сказала официантка и улыбнулась по-матерински.

– Естественно, – подтвердил Бекстрём. Он заказал большой бокал крепкого пива и реальную порцию шнапса перед едой.

Жирная подкопченная колбаска со свеклой и тушеным картофелем. На всякий случай он также добавил к ней немного печеночного паштета и несколько жареных яиц на паре тарелок. Потом пировал все выходные в своей обычной манере и, когда около девяти утра в понедельник взял такси до работы, уже успел выбросить фильм чокнутого доктора в мешок для мусора. Стоило как следует присмотреться, и сразу стало понятно, что он и мужик в подгузнике ни капельки не походили друг на друга.

– Фальшивые пророки, – ухмыльнулся Бекстрём.

– Извини, – сказал таксист и удивленно посмотрел на него.

– Здание полиции в Сольне, и меня нисколько не опечалит, если ты доберешься туда сегодня, – сказал Бекстрём, который снова стал прежним Бекстрёмом.

20

Когда Бекстрём вошел в свой служебный кабинет, у него на столе лежал листок с сообщением от коллеги, который занимался отслеживанием мобильных телефонов. Хулиганский звонок Бекстрёма Столхаммеру в пятницу после обеда в качестве конечного пункта проходил через мачту, расположенную по другую сторону Эресунна, в центре Копенгагена.

– Кто бы сомневался, – проворчал Бекстрём и позвонил на мобильный Аннике Карлссон.

– Доброе утро, Бекстрём, – сказала Карлссон.

– Черт с этим сейчас, – оборвал ее Бекстрём в своей самой вежливой манере. – Столхаммер, похоже, сбежал в Копенгаген.

– Уже нет, – возразила Анника Карлссон. – Мне только что звонили с охраны, и, по их словам, он сидит внизу в вестибюле. И хочет встретиться с нами.

Через десять минут Бекстрём, Карлссон и Столхаммер сидели в допросной криминального отдела. Столхаммер, судя по его наряду и внешнему виду, провел напряженные выходные. Трехдневная щетина, потный, в нестираной одежде и с сильным запахом старого и свежего перегара. В остальном он был похож на себя. Большой, здоровый мужик, с резкими чертами лица и без намека на жир на мускулистом теле. Правда, морщин на лице прибавилось.

– Это же чертовщина какая-то, Бекстрём, – сказал Столхаммер и потер костяшками правой руки уголок глаза. – Что за бандиты убили Калле?

– Мы надеялись, ты поможешь нам это узнать, – ответил Бекстрём. – Поэтому и искали тебя несколько дней.

– Я свалил в Мальме в четверг утром, – сообщил Столхаммер и почесал красные глаза. – Тогда же это случилось, если я все правильно понял?

– Что ты делал в Мальме? – поинтересовался Бекстрём. «Здесь я задаю вопросы».

– У меня там старая зазноба. Очень милая дамочка, поэтому, когда мы с Калле поставили на победителя в среду и на меня свалились десять штук, как манная небесная, уже особо не задумывался. Сел в поезд. У меня проблема с самолетами. Там такая теснота. Надо быть безногим японцем, чтобы хватило места. Опять же ни пожрать, ни выпить. Поэтому сел на утренний поезд. Был на месте сразу после обеда.

– У нее есть имя? – поинтересовался Бекстрём.

– У кого? – спросил Столхаммер и удивленно посмотрел на Аннику Карлссон.

– У дамочки из Мальме, – объяснил Бекстрём.

– Ясное дело, – кивнул Столхаммер. – Мария Олссон. Живет на Стаффансвеген, 4. Есть в телефонном каталоге. Работает санитаркой в тамошней больнице. Она забрала меня на Центральном вокзале в Мальме. Ты можешь позвонить ей, если мне не веришь.

– Чем вы занимались потом? – спросил Бекстрём.

– Ну, вышли из ее квартиры только в пятницу, когда поехали в Копенгаген, и там у нас получился дьявольски приличный обед. Продолжался целый день и половину ночи.

– А потом?

– Ну, потом мы поехали назад. Где-то под утро. В Мальме то есть. Домой к Марии, и там все получилось как обычно. Выбрался на улицу и затарился немного в субботу перед закрытием винного магазина. Затем мы опять расслаблялись.

– Вы опять расслаблялись?

– Конечно, – подтвердил Столхаммер и вздохнул. – Она дьявольски выносливая девчонка, а мои лучшие дни прошли. Не вылезали из койки до вечера воскресенья, когда Бликстен позвонил мне на мобильник и рассказал о случившемся.

– Бликстен?

– Бьерн Юханссон. Другой старый приятель по школе. Ты, пожалуй, знаешь, кто это? Известный человек в нашей деревне. В старой Сольне. У него еще была фирма, энергетическая компания Бликстена в Сумпане, но сейчас она перешла к его парню. Да, он рассказал о случившемся, и в такой ситуации я, конечно, не мог уже больше зависать в Мальме, поэтому сел на ночной поезд, хотел помочь вам поймать идиота, который убил Калле.

– Очень мило с твоей стороны, Роланд, – заметил Бекстрём. «Похоже, старина Столис успел поразмыслить между всеми своими возлияниями и решил немного потрудиться».

– Да, вот черт, ясно дело, я с вами. Поэтому сейчас я здесь, значит, – объяснил он.

Потребовалось два часа, чтобы разобрать, чем Столхаммер занимался с утра четверга, когда он внезапно отправился в Мальме, и до утра понедельника, когда он появился в здании полиции в Сольне. Потом они прервались на обед.

Бекстрём нагрузил свой поднос основательно, поскольку считал, что история может затянуться и потребует много сил. И в этот раз взял тефтели, и картофельное пюре с коричневым соусом, и пылесос в паре с миндальным пирожным. Анника Карлссон же перекусила на скорую руку макаронным салатом с минеральной водой, прежде чем поручила Альму и другим проверить данные, сообщенные Роландом Столхаммером о его пребывании в Мальме и Копенгагене. Сам же Столхаммер довольствовался бутербродом и кофе, которые Анника взяла ему в кафетерии.

«Сейчас мы приближаемся к решающему моменту», – подумал Бекстрём, когда они снова сидели в допросной. Столхаммер вдобавок начал потеть, что выглядело многообещающе, а когда подносил чашку кофе ко рту, на всякий случай использовал обе руки.

– Ты был в Солвалле в среду на прошлой неделе, в среду 14 мая? – спросил Бекстрём. – Можешь рассказать об этом?

Он притащился туда уже в четыре пополудни, посмотреть разминку, походить среди старых приятелей и послушать.

– Разминку? – спросила Анника Карлссон, которая в основном молчала до обеда.

Столхаммер объяснил. Разминка – это когда лошадей выводят на беговую дорожку перед заездами, чтобы дать им размяться.

– Подобно тому как растягиваются, ну, ты понимаешь. Разогреваются то есть, прежде чем бежать по-настоящему, – объяснил Столхаммер.

Примерно час спустя появился Калле Даниэльссон. Они поговорили с Гуннаром Густавссоном, и тот подтвердил, что высказанное накануне мнение о фаворите остается в силе. Мгновенное Правосудие отлично показал себя на первой разминке. Старая травма, похоже, больше не беспокоила его.

– Если верить Гегурре, это была совсем другая лошадь. Горячности у него поубавилось, но сохранились те же феноменальные физические кондиции. Настоящий локомотив, если ты спросишь меня, Бекстрём.

– Как вы нашли друг друга в Солвалле? – спросила Анника Карлссон. – Заранее условились встретиться?

– Он позвонил мне на мобильный, – сказал Столхаммер и покачал головой. – По крайней мере, насколько я помню.

– Значит, у Калле был мобильник? – спросила Анника.

– Они есть у всех в наше время, – удивленно посмотрел на нее Столхаммер.

– У тебя есть его номер? Номер его мобильного, – уточнил Бекстрём.

– Не-а, – сказал Столхаммер и покачал головой. – Зачем он мне? Я обычно звонил ему домой, или мы сталкивались где-то в городе. Если его не было дома, я всегда оставлял ему сообщение на автоответчике. Потом он перезванивал. Кроме того, он имел номер моего мобильного.

– Подожди, Роланд, – не унимался Бекстрём. – Само собой, ты должен иметь номер мобильного телефона Даниэльссона.

«Что-то здесь не сходится», – подумал он.

– Нет, – мотнул головой Столхаммер. – Разве ты не слышал, что я сказал, – добавил он и угрюмо уставился на Бекстрёма.

– Ты сам видел у Даниэльссон мобильный? – спросила Карлссон. – Ты уверен в этом?

«Что-то здесь не сходится», – подумала она.

– Сейчас после твоих слов у меня появились сомнения, – сказал Столхаммер.

«Черт», – подумал Бекстрём, он обменялся взглядом с коллегой и решил поменять тему.

– Мы вернемся к этому позднее, – сказал Бекстрём. – Ты и Даниэльссон, по-видимому, выиграли кучу денег, – продолжил он.

Он и Даниэльссон поставили пятьсот крон на победителя, заново вернувшегося на беговую дорожку Мгновенное Правосудие, поделили купон, а через две минуты после старта стали на двадцать тысяч богаче.

– Потом что? – спросил Бекстрём.

– Калле забрал деньги, – сказал Столхаммер, – а затем взял такси и поехал домой готовить ужин. Мы же собирались увидеться у него и перекусить немного, и я посчитал, что это лучше всего. Так удается избежать соблазна. Когда тебе под семьдесят, уже знаешь себя, – объяснил он. – И слава богу, – продолжил Столхаммер, – поскольку уже после следующего заезда у меня не осталось ни гроша. Пришлось занимать сотню у одного старого приятеля, не добираться же к Калле пешком. Время ведь приближалось к восьми, а кому хочется сидеть и жрать среди ночи. Да, если за разговором не засидишься допоздна, конечно.

– У него есть какое-то имя? – поинтересовался Бекстрём.

– У кого? – спросил Столхаммер и удивленно покачал головой. – У Калле?

– У того, кто одолжил тебе сотню.

– Бликстен, – сказал Столхаммер. – Мне казалось, я это уже говорил. Разве мы не болтали о нем до обеда?

– Ты взял такси до дома Даниэльссона? До Хасселстиген, 1? – спросил Бекстрём. В его памяти еще были свежи показания свидетельницы Бритт Марии Андерссон.

– Конечно, – кивнул Столхаммер.

– Ты абсолютно в этом уверен? – поинтересовался Бекстрём.

– Нет, черт, если подумать. Сотни ведь не хватило, а жадный иракец, который сидел за рулем, высадил меня на Росундавеген. Само по себе не велика проблема, всего в каких-то ста метрах от подъезда Калле, так что пришлось топать на своих двоих последний отрезок.

– Ты взял у него квитанцию?

– Стоило бы, – ответил Столхаммер. – Обычно все квитанции отдавались Калле. А он, в свою очередь, продавал их какому-то старому приятелю, который торгует бытовой техникой. Но черный просто смылся.

– Значит, ты шел пешком последний отрезок, – констатировал Бекстрём. «А он не совсем тупой, этот старый пьяница». – И что было потом? – спросил Бекстрём.

Сначала они разделили деньги поровну. Почти, по крайней мере. Столхаммер получил 10 300, десять тысячных купюр и три сотенные, но, поскольку у Даниэльссона не оказалось мелочи, Столхаммер предложил ему забрать последнюю десятку.

– Старый приятель, тоже мне проблема. – Столхаммер пожал широкими плечами.

Потом они ели, пили и болтали. Когда закончили с едой, Даниэльссон смешал грог на водке и тонике, в то время как Столхаммер предпочитал чистые напитки. Они поговорили еще, настроение – лучше не придумаешь, и Калле поставил на проигрыватель диск Эверта Таубе.

– Этот парень знал свое дело, – сказал Столхаммер с чувством. – В нашей стране не написали ни одной приличной мелодии после того, как Таубе умер. Сплошная попса!

– Как долго вы слушали музыку? – спросила Анника Карлссон.

– Прилично, – сказал Столхаммер и удивленно посмотрел на нее. – Это была такая старая долгоиграющая пластинка, и мы прокрутили ее по крайней мере пару раз. – «На старом „Хайленд ровере“, судне из Абердина, стояли мы в порту Сан-Педро и загружали газолин», – напел Столхаммер. – Послушай сама, Карлссон. Текст все еще сидит как «Отче наш» в моей голове, – констатировал он.

– Как долго вы продолжали петь тогда? – спросил Бекстрём.

– Ну, пока чокнутая старуха не позвонила в дверь и не начала орать и ругаться. Я ведь стоял в гостиной и балдел от Эверта Таубе и избежал удовольствия видеть эту дуру, но слышать я ее слышал.

– Сколько времени было тогда? – не унимался Бекстрём.

– Понятия не имею. – Столхаммер пожал широкими плечами. – Хотя мне известно, сколько было, когда я пришел домой и позвонил Марии, ведь тогда я сначала посмотрел на часы. Не хочется ведь никого беспокоить среди ночи.

– И сколько было тогда?

– Полдвенадцатого. Если мне память не изменяет, – сказал Столхаммер. – Я, помнится, еще подумал, что, пожалуй, немного поздно, но потом успел соскучиться тоже. Поэтому собрался с духом и набрал номер. Хотя сначала я дома отпраздновал чуточку. У меня еще оставалась капелька в кладовке, и, как раз прикончив ее, я решил, что надо, пожалуй, прокатиться на юг.

– Когда ты ушел от Даниэльссона тогда? – спросил Бекстрём. «И как нам сейчас проверить последнее?» – подумал он.

– Как только старуха начала шуметь, я понял: самое время отправляться домой и ложиться спать. Потом распрощался с Калле и поковылял к себе. На дорогу ушло самое большее десять минут, включая то или иное отклонение от маршрута по пути. – Столхаммера улыбнулся и покачал головой. – Вечеринка ведь уже зачахла, скажем так, и Калле утомился и позвонил старухе, которая спускалась ругаться. Стоял и собачился с ней, когда я уходил.

– Даниэльссон стоял у телефона и ругался с соседкой, когда ты уходил, – повторил Бекстрём.

– Точно, – подтвердил Столхаммер. – То есть ситуация способствовала, чтобы прогуляться домой и получить немного тишины и покоя. Конечно, это чертовщина какая-то, – продолжил Столхаммер и снова потер костяшкой кулака уголок глаза. – Пока я лежал там, и спал, и мечтал о Марии, какой-то псих вломился к Калле и забил его насмерть.

– Почему ты думаешь, что он вломился?

– Так, по крайней мере, утверждал Бликстен, – сказал Столхаммер и посмотрел удивленно сначала на Бекстрёма, а потом на Аннику Карлссон. – Как он слышал, дверь в квартиру Калле болталась на соплях. Какой-то дьявол вломился внутрь и ограбил его. Забил насмерть, пока он спал.

– Когда ты уходил, – слегка поменял тему Бекстрём, – не помнишь, Калле запер дверь на замок?

– Он всегда так делал. Калле был осторожным человеком. Не потому, что я подумал об этом тогда, но на сто процентов уверен, что он это сделал. Я обычно подсмеивался над ним из-за этого. По поводу его привычки всегда запираться на замок. Сам я никогда не запираюсь.

– Он боялся кого-то? – спросил Бекстрём. – Поскольку всегда запирался?

– Он ведь не хотел, чтобы кто-то забрался к нему и стянул его пожитки. У него же хватало ценных вещей.

– И каких же? – поинтересовался Бекстрём. Он сам побывал на месте и видел все собственными глазами.

– Ну-у, – сказал Столхаммер и, судя по его виду, серьезно задумался. – Его коллекция старых пластинок, наверное, стоила кучу денег. Не говоря уже о письменном столе.

– Ты имеешь в виду тот, который стоял в его спальне? – спросил Бекстрём.

«Как его вытащить оттуда и как такой, как Столхаммер, мог стать полицейским?» – подумал он.

– Точно, – кивнул Столхаммер. – Антиквариат. У Калле хватало такого. У него были настоящие ковры и старые красивые вещи.

– У нас есть маленькая проблема с тем, что ты говоришь, – сказал Бекстрём. – Когда мы его нашли, дверь стояла открытой, и на ней не было никаких следов взлома. Изнутри ее можно открыть ключом или ручкой. Снаружи только ключом. Когда коллеги прибыли туда, она стояла распахнутой без каких-либо повреждений. По мнению экспертов, уходя, преступник просто прикрыл ее, но, поскольку балконная дверь в гостиной оставалась приоткрытой, образовался сквозняк, и входная дверь распахнулась. Как ты это объяснишь?

– Объясню? – спросил Столхаммер удивленно. – Если эксперты говорят, значит, все так и есть. Зачем ты спрашиваешь меня о подобном. Я же старый сыскарь, а не эксперт. Поинтересуйся у Пелле Ниеми или у кого-то из его парней.

– Я и коллеги рассуждали немного иначе, – сказал Бекстрём и кивнул Аннике Карлссон. – По нашему мнению, Калле Даниэльссон, скорее всего, сам впустил преступника, поскольку речь шла о ком-то, кого он знал и кому доверял.

«Вот тебе пища для размышлений», – подумал он.

– В этом ты ошибаешься, Бекстрём, – сказал Столхаммер и покачал головой. – У кого из нас, старых приятелей, могла иметься причина убить Калле?

– У тебя нет никаких предположений? – спросил Бекстрём. – Я и коллега Карлссон надеялись на это.

– Ну, единственный из старых приятелей, о ком я в таком случае мог бы подумать, – это ведь Манхэттен. Из старых приятелей, я имею в виду. У кого был зуб на Калле.

– Манхэттен? Манхэттен, который находится в Нью-Йорке?

– Нет, черт, – сказал Столхаммер. – Как чертов приторно сладкий напиток из виски и ликера. Кто мог додуматься лить ликер в виски? За подобное надо наказывать.

– Итак, Манхэттен… – напомнил Бекстрём.

– Манне Ханссон, – объяснил Столхаммер. – Его прозвали Манхэттеном среди своих. Работал барменом в старом отеле «Карлтон» до пенсии. По пьянке он мог стать ужасно злым. Вписался в какую-то фирму по совету Калле, и все, конечно, пошло прахом. Он тогда не очень обрадовался.

– Манне Ханссон? – повторил Бекстрём. – Где мы можем его найти?

– Боюсь, это будет не легко, – сказал Роланд Столхаммер и ухмыльнулся. – Лучше всего поискать на кладбище в Сольне. Детки, конечно, развеяли его прах в мемориальном комплексе, чтобы снизить расходы.

– И когда это случилось? – спросил Бекстрём.

– Давненько, – сказал Столхаммер. – По крайней мере десять лет назад, если ты спросишь меня.

– Есть еще одно дело, которое меня интересует, Роланд, – вступила в разговор Анника Карлссон. – Ты же старый наш коллега, поэтому относительно контроля телефонов наверняка понимаешь так же хорошо, как и я.

– Ну, не все еще забыто, – согласился Столхаммер с самоуверенной миной.

– Когда ты уходил, Калле Даниэльссон стоял у телефона и ругался с соседкой. Тот разговор мы проверили. Он звонил около половины одиннадцатого. Потом, по твоим словам, ты направился прямо домой, и на дорогу у тебя ушло приблизительно десять минут. Это должно означать, что ты пришел к себе где-то без двадцати одиннадцать.

– Все сходится, – кивнул Столхаммер.

– Потом, если верить тебе, ты позвонил своей подруге в Мальме около половины двенадцатого.

– Да, так я помню. Поскольку тогда посмотрел на часы. Не хотел беспокоить слишком поздно, как я сказал.

– А что ты делал в промежутке? Ты приходишь домой без двадцати одиннадцать и звонишь ей полдвенадцатого. Между этими событиями пятьдесят минут. Почти час. Что ты делал тогда?

– Я же говорил, – произнес Столхаммер с удивленной миной.

– В таком случае я, наверное, забыла это, – сказала Анника Карлссон. – Расскажи снова, будь добр.

– У меня оставалась капелька в кладовке. Душа требовала продолжения банкета, и повод был, поэтому я для начала допил все. Потом позвонил Марии. Чтобы пропустить рюмочку, тоже понадобилось время. – Столхаммер криво улыбнулся.

– Пятьдесят минут, – повторила Анника Карлссон, и они быстро переглянулись с Бекстрёмом.

– Приличная, наверное, была капелька, – заметил Бекстрём.

– Да брось ты, Бекстрём, – проворчал Столхаммер. – Я же сидел и философствовал просто-напросто.

– Совсем другое дело, – согласился Бекстрём. – Ты не помнишь, у Калле Даниэльссона имелся какой-нибудь портфель или атташе-кейс? Довольно приличный, кожаный, с латунными замками.

– Да, у него был такой, – подтвердил Столхаммер и кивнул. – Из светло-коричневой кожи. Настоящий директорский. В последний раз я видел его, когда мы пировали у Калле в тот вечер, перед тем как его убили. Это я точно помню.

– Ты помнишь? – переспросил Бекстрём. – И почему?

– Он лежал на телевизоре, – сообщил Столхаммер. – В гостиной, где мы сидели и закусывали. Чертовски странное место для такой вещицы. У меня, конечно, нет никакого портфеля, но, если бы был, я вряд ли клал бы его на телевизор. Почему это тебя интересует, кстати?

– Он пропал, – сообщил Бекстрём.

– Да… – Столхаммер пожал плечами. – Когда я уходил оттуда, он по-прежнему лежал на телевизоре.

– Когда мы пришли туда утром, его уже не было, – констатировал Бекстрём. – Ты не знаешь, куда он мог деться?

– Сейчас ведь ты все равно должен сдаться, – сказал Столхаммер и зло посмотрел на Бекстрёма глубоко посаженными глазами.

– Я думаю, мы прервемся на этом, – сказал Бекстрём и кивнул своей коллеге.

– Ничего не имею против, – буркнул Столхаммер. – Мне надо пойти домой и принять душ.

– Ты должен уделить нам еще несколько минут, Роланд, – сказала Анника Карлссон и улыбнулась дружелюбно. – Нам надо переговорить с прокурором, прежде чем ты уйдешь.

– Хорошо, – согласился Роланд Столхаммер и пожал плечами.

Час спустя заместитель главного прокурора Туве Карлгрен приняла решение задержать бывшего инспектора полиции Роланда Столхаммера. В этом ее убедили Бекстрём и Карлссон, и, несмотря на пересуды в коридорах, она приняла их сторону. У Столхаммера хватало времени как на то, чтобы убить Карла Даниэльссона, так и на то, чтобы выбросить окровавленную одежду и прочее по пути домой. Определенные факты говорили против него, и многое требовалось проверить. Имелись основания подозревать его в убийстве, и, пока изучались полученные от него данные и проводился обыск у него дома, для всех было лучше, если Столхаммер посидит в камере.

Когда Бекстрём собирался идти домой, ему позвонил Петер Ниеми. На его факс только что пришло первое сообщение из Главной криминалистической лаборатории об окровавленной одежде.

– Кровь Даниэльссона, – констатировал Бекстрём вместо того, чтобы задать вопрос.

– Да, точно, – подтвердил Ниеми.

Но никаких следов, не имевших отношения к Даниэльссону, по данным криминалистов и Ниеми. Никаких волокон, волос или отпечатков пальцев. Оставались следы ДНК, но для этого требовалось время.

«Вот дерьмо», – подумал Бекстрём и вызвал такси по телефону.

21

На следующий день, во вторник после обеда, состоялось очередное совещание разыскной группы, и на нем присутствовали все, включая двух экспертов. Как раз перед началом в комнату, где они собрались, вошел шеф криминального отдела Сольны комиссар Тойвонен. Он кивнул коротко и с мрачной миной обвел взглядом собравшихся, прежде чем расположился в самом дальнем углу.

«Девять человек, из которых только один настоящий полицейский, – подумал Бекстрём. – В остальном один финик, один чертов лопарь и тоже финик, чилиец, русская, молодая черная курица плюс мужененавистница-лесбиянка, бритоголовый качок и старина Ларс Деревянная Башка Альм, слабоумный еще с рождения, и куда, черт побери, катится наша полиция».

– О'кей, – сказал Бекстрём. – Тогда начинаем. Как дела с обыском дома у Столхаммера?

Он ободряюще кивнул Ниеми.

Если верить Ниеми, они по большому счету закончили. В целях экономии времени он коротко сообщил, что не удалось найти ничего против Столхаммера. Никаких необъяснимых денежных сумм или забрызганных кровью брюк, также никакого портфеля с документами со следами молотка обивщика мебели.

«Он наверняка спрятал все и старательно уничтожил следы. Похоронил под каким-нибудь камнем, – подумал Бекстрём. – Точно как и следовало ожидать от такого придурка».

– То немногое, что мы нашли, скорее говорит в пользу версии Ролле, – заметил Ниеми.

– И о чем речь? – поинтересовался Бекстрём.

На кровати в спальне они обнаружили доказательства поездки Столхаммера в Мальме и Копенгаген. Наполовину распакованную спортивную сумку с одеждой (чистой и грязной вперемежку), дорожными принадлежностями и наполовину выпитой бутылкой настойки «Гаммель Данск». И всем другим, что такому, как Столхаммер, могло прийти в голову взять с собой домой после короткого пребывания в Мальме и Копенгагене.

– Вдобавок нашли кучу квитанций, – сказал Ниеми. – Билеты до Мальме и обратно плюс до Копенгагена и обратно. Счета из кабаков, всего из пяти разных заведений в Мальме и Копенгагене. Десяток квитанций за поездки на такси и кое-что другое. Всего на сумму в девять тысяч шведских крон. Время, указанное на них, подтверждает его рассказ.

– И он, значит, сохранил их из желания потом передать своему хорошему другу – торговцу квитанциями Карлу Даниэльссону. Как только приедет домой, – заметил Бекстрём и ухмыльнулся.

«Насколько глупы бывают люди», – подумал он.

– Согласно его собственным словам, – влез в разговор Альм. – Я допросил его об этом, и он на этом настаивает. Но я понимаю, о чем ты думаешь, Бекстрём.

– И что ты сделал по этому поводу? – спросил Бекстрём и улыбнулся.

– Я разговаривал с женщиной в Мальме, с которой он был. Допросил по телефону, – пояснил Альм. – Спросил ее о том же самом. Тогда она спонтанно рассказала, что сама не удержалась и поинтересовалась, когда они находились в Копенгагене, с чего вдруг Столхаммер собрал кучу квитанций. Тогда он рассказал ей, что у него есть друг дома в Стокгольме, которому он их обычно отдает.

– Можно представить себе, – заметил Бекстрём и улыбнулся дружелюбно. – Ролле Столис начинает собирать квитанции направо и налево, после чего его подружка интересуется, зачем они ему. Поскольку вряд ли ведь понадобились его бывшему работодателю.

– Как уже сказал, – пробурчал Альм. – Я понимаю ход твоих мыслей.

– У тебя есть еще что-нибудь? – спросил Бекстрём. «Пока я не засучил рукава и не взялся с душой за Ролле Столхаммера».

– Относительно времени, – ответил Альм. – Пятидесяти минут, когда он, по его словам, сидел дома и философствовал, прежде чем позвонил Марии Олссон в Мальме. Это событие, конечно, имело место. В одиннадцать двадцать пять вечера он набрал ее домашний номер со своего стационарного телефона.

– Остаются сорок пять минут на высокие мысли, – констатировал Бекстрём. – Что ты выяснил относительно их?

– Для начала на пробу прошелся от Хасселстиген, дом 1, через контейнер на Экенсбергсгатан, где нашли одежду, до дома Столхаммера на Йерневегсгатан. Это заняло по крайней мере четверть часа, если не переходить на легкий бег.

– Остаются тридцать минут, – констатировал Бекстрём. – Вполне хватает, чтобы размолотить черепок Даниэльссону. Стащить его деньги и переодеться в чистую одежду. Выбросить дождевик, тапки и перчатки по пути домой.

– Само по себе, – согласился Альм. – Проблема в его соседе. Если он говорит правду, ничего подобного не получается, – сказал он.

«Я знал это, – подумал Бекстрём. – Заговор с целью любой ценой помочь старой легенде Ролле выйти сухим из воды явно набрал обороты».

* * *

Соседа звали Пол Энглунд. Семьдесят три года, бывший вахтер Морского музея Стокгольма на пенсии, а в остальном тот самый человек, который угрожал Бекстрёму и Стигсону вызвать полицию. У Энглунда был сын, работающий фотографом в газете «Экспрессен», и уже предыдущим вечером он позвонил отцу и рассказал, что его сосед сейчас задержан по подозрению в убийстве. И не могло ли так повезти, что нынешний арестант оставил отцу запасной ключ от своей квартиры. Так чтобы сын мог сделать несколько домашних снимков в берлоге убийцы?

Папаша Энглунд и думать не хотел ни о чем подобно. Никакого ключа он не имел. Столхаммер вообще был шумным пьяницей и из соседей, каких никому не пожелаешь. Каждая минута отсутствия его на той же лестничной площадке выглядела даром божьим, и уже рано следующим утром старик позвонил в полицию Сольны и поделился своими наблюдениями относительно Столхаммера, сделанными им в тот вечер, когда убили Даниэльссона. Сейчас, когда у него наконец появилась полноценная возможность избавиться от такого соседства. Знай он, к каким последствиям приведет его рассказ, наверняка предпочел бы промолчать.

– И что он говорит? – спросил Бекстрём.

– По его словам, он видел, как Столхаммер вошел в подъезд дома, где они оба живут, в среду примерно без четверти одиннадцать вечера. Старик абсолютно уверен, что видел именно Столхаммера, но, поскольку он недолюбливает своего соседа и обычно старается избегать общения с ним, подождал минуту, прежде чем вошел сам.

– Приехали, – сказал Бекстрём. – Откуда он может быть так уверен в этом, и вообще, что он сам делал в городе среди ночи? Откуда у него уверенность, что часы показывали без четверти одиннадцать? Был ли он трезв, кстати? – спросил Бекстрём. – Так же всегда бывает. Перепутал день просто-напросто. Или промахнулся по времени примерно на час. Или видел какого-то другого соседа. Если просто не придумал все, вместе взятое, с целью придать себе значимости или насолить Столхаммеру.

– Давай не будем сейчас суетиться, Бекстрём, – перебил Альм, который получал удовольствие от каждой секунды происходящего. – Если сейчас все обстоит так, как говорит свидетель, это ведь не исключает, пусть с определенной натяжкой, что Столхаммер мог убить Даниэльссона. Возможно, например, все происходило не так, как мы думаем. Не сразу после половины одиннадцатого вечера. Если идти по порядку, – продолжил Альм, – каждый вечер после своих новостей на ТВ-4, тех, что заканчиваются прогнозом погоды около половины одиннадцатого вечера, Энглунд имеет привычку выходить на улицу со своей таксой. Он идет всегда одним маршрутом вокруг квартала, и на это у него и собаки уходит примерно четверть часа. Хотя не в тот вечер, поскольку, когда он собирался повернуть направо на Эспланаден, его остановил полицейский в униформе, и не пропустил дальше, и сказал ему возвращаться той дорогой, какой он пришел. Так он и сделал. Неохотно, поскольку его разъедало любопытство, как и всех других. Поэтому он стоял и слушал на Йернвегсгатан несколько минут, но, поскольку ничего не произошло, пошел домой и, поравнявшись с соседним домом, мы говорим о расстоянии порядка двадцати метров от его собственного подъезда, увидел, как Столхаммер входит в него.

– Что делали там коллеги из правопорядка? – спросил Бекстрём.

– Они перегородили Эспланаден, поскольку пикет готовил операцию в квартире в ста метрах вверх по улице. В связи с сигналом о подозрительной личности, которая якобы имела отношение к стрельбе и ограблению в Бромме пару дней назад.

– Время, – сказал Бекстрём. – Что нам это дает по времени?

– Во-первых, что все наверняка происходило после половины одиннадцатого вечером в среду 14 мая. Никакой другой возможности не существует. Операция началась именно тогда, и для начала коллеги из правопорядка попытались оцепить район.

– Он и его псина, пожалуй, простояли там полчаса, – проворчал Бекстрём. – Откуда такая уверенность, что они не сделали этого?

– Абсолютно уверенным, конечно, нельзя быть, – согласился Альм. – Мне известно только то, что он говорит, а я просидел и проболтал с ним об этом два часа.

– И что он говорит? – спросил Бекстрём. – Было бы интересно узнать.

«И лучше до Рождества», – подумал он.

– По его словам, он ждет несколько минут, потом идет домой, видит Столхаммера, входящего в подъезд, ждет где-то минуту, лишь бы избежать общения с ним, потом сам входит в дом, на лифте поднимается на свой этаж. Как только он оказывается в квартире, звонит сыну. Со своего мобильного на его мобильный. Столь же любопытный, как все остальные, короче говоря, а сын уже находится на месте, на Эспланаден, поскольку газета получила информацию о том, что происходит. И значит, время без десяти одиннадцать согласно телефонной распечатке, полученной нами сегодня утром, – закончил Альм.

– Вот как, – сказал Бекстрём и с кислой миной посмотрел на инспектора. – А у этого старика есть стационарный телефон дома?

– Да, – подтвердил Альм, – и я понимаю, куда ты клонишь, Бекстрём. Сам я повторил только то, что он сказал мне.

– Интересно ведь, почему он звонил по мобильному, – сказал Бекстрём. – Обычный старикан. Почему мобильный?

– Он уже был у него в руке, когда он вошел в квартиру. Во всяком случае, так выходит по его словам, – заметил Альм. – Мне жаль, Бекстрём, – продолжил он без малейших признаков сожаления на лице. – Но большинство фактов все равно говорит в пользу версии Столхаммера. Что он покинул Даниэльссона в половине одиннадцатого, направился прямо домой и был у себя без четверти одиннадцать.

Бекстрём предложил сделать перерыв и размять ноги. Экспертам пришлось уйти. У них накопились важные дела. Тойвонен тоже воспользовался случаем и удалился. По какой-то причине он выглядел сейчас более радостным, чем когда пришел. Даже подмигнул ободряюще Бекстрёму, уходя.

– Мои поздравления, Бекстрём, – сказал Тойвонен. – Приятно видеть, что ты похож на самого себя.

22

«Еще один чокнутый свидетель, – подумал Бекстрём четверть часа спустя, когда он и его помощники собрались вновь. – В худшем случае ведь все могло обстоять так, что Столхаммер вернулся на Хасселстиген позднее ночью, убил и ограбил Даниэльссона. Что и можно можно ожидать от такого, как Столис. Сидел дома на Йернвегсгатан и философствовал относительно последней капли, когда внезапно алкоголь стукнул ему в голову и до него дошло, что двадцать тысяч в два раза больше, чем десять. После чего он нетвердой походкой вернулся домой к Даниэльссону и предложил продолжить вечеринку. Надел на себя его дождевик, тапки и перчатки для мытья посуды и отмолотил старого приятеля его же собственной крышкой от кастрюли. Так все вполне могло произойти».

– Какие есть мнения? – спросил Бекстрём и обвел взглядом пятерых сотрудников, которые остались в комнате.

«Пятеро мало что знающих, если спросить меня. Русская, молодая черная курица, мужененавистница-лесбиянка, качок, Деревянная Башка и просто проклятие для любого руководителя».

– Я в любом случае не хотела бы выпускать Столхаммера, – сказала Анника Карлссон и ободряюще улыбнулась своему шефу.

«И это я слышу от мужененавистницы-лесбиянки», – подумал Бекстрём.

– Пожалуй, выглядит немного странным, что другой преступник появился дома у Даниэльссона точно в то время, когда Столхаммер ушел оттуда. И Карлссон посмотрела на Альма.

– Убийца, возможно, стоял и ждал, когда тот сделает это, – предположил Альм. – Уйдет, я имею в виду, чтобы остаться наедине со своей жертвой.

– И он впустил его тоже, – не унималась инспектор Карлссон. – А подобное в таком случае означает, что это был кто-то из старых друзей Даниэльссона. Мы успели проверить их, кстати?

– Занимаемся, – ответил Альм и пожал плечами.

– Я, конечно, тоже склонна согласиться с Бекстрёмом и Анникой, – поддержала коллегу Надя Хегберг. – Когда растешь в бывшем Советском Союзе, как я, перестаешь верить в случайности, а у нас в любом случае нет никаких данных о том, что за квартирой Даниэльссона кто-то наблюдал. Я также не в восторге и от нашего свидетеля. Откуда такая уверенность, что он видел именно Столхаммера? Того самого человека, которого, похоже, сильно недолюбливает. Нельзя ведь, наверное, исключить, что он выдает желаемое за действительное? Опять же его звонок сыну перед одиннадцатью вовсе не обязательно имеет отношение к нашему делу. Вполне возможно, его просто заинтересовали полицейские, увиденные им на Эспланаден. Пожалуй, он захотел намекнуть сыну об этом, а вдруг там происходит что-то интересное. Сын ведь газетный фотограф. Почему он позвонил по мобильному, если уже находился дома? Тоже ведь странно. Данный свидетель мне не кажется слишком надежным.

«Лесбиянка плюс русская, – подумал Бекстрём. – Хотя хитрая русская».

– По-моему, мы не продвинемся в этом дальше. Во всяком случае, сейчас, – прервал обсуждение Бекстрём. – Есть что-нибудь еще?

– В таком случае это должны быть другие старые друзья Даниэльссона, – сказал Альм. – О которых ты спрашивала, Анника.

– И что нам о них известно? – поинтересовался Бекстрём.

Десяток бывших «сольнских мальчишек», по словам Альма. Выросших, ходивших в школу и работавших в Сольне и Сундбюберге. Ровесники самого Даниэльссона или даже старше его, и, конечно, никак не типичные душегубы, если вспомнить об их возрасте.

– Давайте не забывать, что убийца, которому исполнилось шестьдесят, крайне необычное явление, – заметил Альм. – Это касается даже убийств так называемых пьяниц.

– Хотя по данному пункту у меня нет никаких проблем со Столхаммером, – возразил Бекстрём.

– Согласен, – кивнул Альм. – Чисто в статистическом и криминологическом смысле он лучший кандидат.

«Трус», – подумал Бекстрём.

– Сам я – полицейский, – сказал он. – А не статистик или криминолог.

– Старики, одинокие, слишком много пьют, жены оставили их, дети о них не вспоминают, – продолжил Альм. – Конечно, кое-кто из этой компании есть в полицейском регистре, главным образом за вождение в нетрезвом виде и за пьянку, один из них буянил в кабаке, и его судили за нанесение телесных повреждений, при этом ему было семьдесят, когда все случилось.

Альм вздохнул, и со стороны могло показать, что он просто размышляет вслух.

– Не старик, а порох, – улыбнулся Бекстрём. – И как его зовут?

– Халвар Седерман, осенью исполнится семьдесят два. Все произошло в заведении около его дома, и он поссорился с хозяином из-за чего-то, съеденного неделей ранее. Утверждал, что его пытались отравить. Седерман бывший торговец машинами, его называют Половиной. Заведением владеет югослав на двадцать лет моложе его, что не помешало Седерману сломать ему челюсть. Половина Седерман – легендарный сольнский бандит, если верить его старым товарищам, с которыми я разговаривал. Бывший король рокеров, спекулировал машинами, продавал бытовую технику, занимался грузоперевозками и всем другим между небом и землей. Неоднократно попадал в регистр наказаний. Судим главным образом за мошенничество и нанесение телесных повреждений. Я провел так называемое историческое исследование о нем, и он появлялся в наших бумагах уже пятьдесят лет назад. Пять раз попадал в тюрьму за все время. Самая долгая отсидка продолжалась два года и шесть месяцев. Это было в середине шестидесятых, тогда его судили, помимо всего прочего, за драки, мошенничество, вождение в нетрезвом виде и так далее. Хотя в последние двадцать пять лет он вел себя значительно спокойнее. Возраст, похоже, брал свое. Ну, если забыть о югославе, конечно.

– Да, ты видишь, – сказал Бекстрём с дружелюбной миной. – Если вложить крышку от кастрюли в руку такому, как Половина, он наверняка сможет разогнать целый полицейский пикет. Интересный вопрос, кстати. У него есть какое-то алиби на вечер среды 14 мая.

– По его словам, да, – подтвердил Альм. – Я разговаривал с ним по телефону, но он утверждает, что алиби у него есть.

– И в чем же оно состоит тогда? – спросила Анника Карлссон, которая, судя по ее виду, слушала без особого интереса.

– Он не захотел вдаваться в подробности, – ответил ей Альм. – Просто предложил мне убираться к черту и положил трубку.

– И что ты собирался делать по этому поводу? – ухмыльнулся Бекстрём.

– Думал прокатиться к нему домой и допросить, – сказал Альм, однако явно не испытывая особой радости от такого задания.

– Предупреди заранее, и я составлю тебе компанию, – предложила Анника Карлссон и нахмурила брови.

«Бедный Половина», – мысленно посочувствовал Бекстрём.

– Что-то еще? – спросил он, главным образом с целью поменять тему.

– У большинства из них есть алиби, – сказал Альм. – Например, у Гуннара Густавссона и Бьерна Юханссона, Гегурры Кучера и Бликстена, как их зовут среди друзей. Они сидели в ресторане в Солвалле до одиннадцати. Потом поехали к еще одному другу и играли в покер. Он живет на вилле в Спонге.

– У него есть какое-нибудь имя? – спросил Бекстрём. – У того, кто живет в Спонге.

– Йонте Огрен. Его называют Йонтой с Белсты. Бывший жестянщик, и его фирма, очевидно, находилась на берегу реки Белсты. Семьдесят лет. Несудим, но известный силач. По-видимому, из тех, кто в молодости гнул руками трубы и железные пластины. И он женат, кстати. Но в тот вечер, когда они играли в покер, его супруги не было дома. Она уехала к сестре в Нюнесхамн. Наверняка наученная предыдущим опытом, если ты спросишь меня, Бекстрём.

– Там есть еще кто-то? – спросил Бекстрём, которому против воли стало интересно.

– Марио Гримальди, шестьдесят восемь лет, – сказал Альм. – Иммигрант из Италии. Приехал сюда в шестидесятых, и тогда работал на «Саабе» в Седертелье. Стал лучшим другом Половины Седермана, в то время торговавшего машинами, а также его брата, тоже автоторговца, который был на десять лет старше Половины. Его, естественно, называли Целым, если это вас сейчас интересует, но, поскольку он умер уже десять лет назад, я думаю, мы, по крайней мере, можем забыть о нем. Хотя Марио жив. Ушел с «Сааба» через несколько лет и стал готовить пиццу. Согласно имеющимся данным, он, по-видимому, все еще владеет пиццерией и баром в Сольне и Сундбюберге, но, даже если это правда, его имя не стоит ни в каких бумагах.

– У него есть какое-нибудь прозвище? – поинтересовался Бекстрём.

– Среди друзей его, конечно, называют Крестным отцом. – Альм с сожалением покачал головой: – Его я также не смог найти, но с ним, я думаю, проблем не будет.

– Да, вот видишь, – произнес Бекстрём ободряюще. – Здесь у нас непочатый край работы, сам же я по-прежнему готов поставить мои денежки на бывшего коллегу Столхаммера. – Что-то еще? – добавил он, посмотрев на часы.

– Я нашла банковскую ячейку Даниэльссона, – сообщила Надя. – Это было не так легко, но все получилось.

– Вот как, – сказал Бекстрём.

«А она хитрая баба. Типичная русская, – подумал он. – Эти русские могут быть ужасно хитрыми».

– Я положила ключ от ячейки тебе на стол, – сообщила Надя.

– Замечательно, – сказал Бекстрём в предвкушении небольшой прогулки в город и ждущего его там большого бокала крепкого пива.

23

На письменном столе Бекстрёма лежали ключ от банковской ячейки, копия решения прокурора, а также рукописная записка от Нади. Имя и телефонный номер сотрудницы банка, которая должна была оказать им помощь.

Все в полном порядке, но, будучи любопытным человеком, Бекстрём заглянул к Наде по пути к выходу.

– Расскажи, как ты действовала, – попросил он.

Ничего сверхъестественного, по словам Нади. Сначала она составила список клиентов, имевших банковские ячейки в отделении Коммерческого банка на перекрестке Валхаллавеген – Эрик-Дальбергсгатан в Стокгольме. Там оказались главным образом частные лица, с которыми она решила подождать, но также примерно сотня юридических лиц. Различные фирмы, предприятия торговли, акционерные общества, несколько объединений разного толка и так далее. Она начала с самой большой группы, акционерных обществ.

Затем нашла данные на тех, кто сидел в их правлении, руководстве или каким-то образом был с ними связан. Нигде ни малейшего следа Карла Даниэльссона.

– Зато я нашла фирму, где Марио Гримальди и Роланд Столхаммер числятся в правлении, а Сеппо Лорен, ты знаешь, молодой сосед Даниэльссона по Хасселстиген, является исполнительным директором. Слишком много, на мой вкус, – сказала Надя Хегберг и покачала головой.

– Да, вот черт, а разве он не слабоумный? Лорен то есть?

– Возможно, – сказала Надя. – Альм так говорил, сама я не встречалась с ним, но он в любом случае не объявлен недееспособным и не признан банкротом, поэтому формально ничто не мешает ему занимать такой пост. Наверняка на это и рассчитывал Даниэльссон.

– Это же просто феноменально, – выразил восхищение Бекстрём.

«Русская должна, черт побери, быть шефом СЭПО, – подумал он. – Заставить их быстрее шевелить мозгами».

– Это малое предприятие. Основано уже больше десяти лет назад и фактически не ведет никакой деятельности. Похоже, не имеет никаких ресурсов. Во всяком случае, таких, о которых стоит говорить. Кстати, оно называется «Дом машинописи» и согласно уставу предлагает помощь в написании всего на свете (начиная с рекламных проспектов и кончая юбилейными речами) частным лицам и фирмам. Основавшие предприятие две женщины, очевидно, работали секретаршами в какой-то рекламной фирме и задумали его как некую форму дополнительного заработка. С заказчиками у них, однако, похоже, возникли проблемы, и уже через пару лет они продали свое детище тогдашнему инспектору полиции Роланду Столхаммеру.

– Вот как, – сказал Бекстрём с хитрой миной под стать тону.

– Если ты спросишь меня, то, по-моему, Столхаммер и Гримальди были подставными лицами для Карла Даниэльссона. И если то, что я слышала о Столхаммере, хоть частично соответствует истине, он наверняка не имеет ни малейшего понятия об этом деле.

– И для чего она понадобилась Даниэльссону? Я имею в виду, фирма.

– Мне тоже интересно, – сказала Надя. – Ведь никакой деятельности там, похоже, не велось. Зато все еще имеется банковская ячейка. Я позвонила в банк, – продолжила она, – и, поворчав, они порылись в папках своих клиентов и нашли старую доверенность на имя Карла Даниэльссона, дававшую ему доступ к ней. Последний раз он посещал ее в тот день, когда его убили, после обеда в среду 14 мая. Предыдущий визит состоялся в середине декабря прошлого года.

– Ничего себе, – сказал Бекстрём. – И что там у него?

– Речь идет о ячейке минимальной модели. Тридцать шесть сантиметров длиной, двадцать семь шириной и восемь высотой. Поэтому особенно много в нее не положишь. А как ты сам думаешь?

– При мысли о личности Даниэльссона я предположил бы, что там купоны с заездов и старые квитанции, – предположил Бекстрём. – А ты, Надя?

– Пожалуй, горшок, набитый золотом, – сказала Надя и широко улыбнулась.

– И откуда оно сейчас взялось бы у него, – возразил Бекстрём и покачал головой.

– Когда я была ребенком в России, ах, ошибочка вышла… Когда я была ребенком в Советском Союзе и мы, главным образом, жили скучной, серой, бедной и зачастую просто ужасной жизнью, мой старый отец постоянно старался ободрить меня. Не забывай, Надя, обычно говорил он, на конце радуги всегда находится горшок, набитый золотом.

– Старая русская поговорка? – спросил Бекстрём.

– На самом деле нет, – ухмыльнулась Надя. – Но если хочешь, я готова спорить на бутылку водки, – сказала она и улыбнулась снова.

– Тогда я ставлю мою бутылку на квитанции и купоны со скачек, – сказал Бекстрём. – А ты, Надя?

– На горшочек с золотом, – ответила Надя с удивительно грустной миной. – Пусть для него и не найдется места в столь маленькой ячейке, но ведь надежда умирает последней.

«Хитра, дьявольски хитра, – подумал Бекстрём. – Хотя такая же чокнутая, как все русские».

* * *

Потом он попросил Аннику Карлссон отвезти их.

«У кого хватит терпения слушать нытье жертвы инцеста из Даларны о жирной старой блондинке», – подумал Бекстрём.

Коллега Карлссон в любом случае имела хорошую привычку крутить баранку молча и уже через четверть часа после того, как они оставили здание полиции в Сольне, припарковала служебный автомобиль перед банком.

Главный бухгалтер была сама любезность, она мельком взглянула на их служебные удостоверения, проводила в хранилище, открыла ячейку своим ключом и ключом Бекстрёма, достала маленький железный ящичек и поставила его на стол.

– Один вопрос, прежде чем ты уйдешь, – сказал Бекстрём и одарил ее улыбкой. – Даниэльссон посещал свою ячейку менее недели назад. Очевидно, ты помогала ему. Не помнишь ничего из того визита?

Нерешительное покачивание головой, прежде чем она ответила.

– У нас есть своя банковская тайна, – заметила она и улыбнулась, как бы извиняясь.

– Тогда тебе наверняка также известно, что мы здесь из-за убийства. А значит, никакой банковской тайны больше не существует, – сказал Бекстрём.

– Да, я знаю, – ответила она. – Ну, я помню его визит.

– И почему же?

– Он относился к клиентам, кто запоминается, пусть и не появлялся здесь слишком часто. Всегда излишне размахивал руками, постоянно запах алкоголя. Я помню, мы как-то шутили по этому поводу при очередном его появлении здесь. Сколько еще продлится, прежде чем борцы с экономической преступностью нагрянут к нам в офис.

– Ты не помнишь, у него был с собой портфель? Атташе-кейс из светло-коричневой кожи с латунной фурнитурой? – спросила Анника Карлссон.

– Да, помню, он всегда приходил с ним. Также и на прошлой неделе, когда посетил нас с целью забрать какие-то вещи из своей ячейки.

– Почему ты так считаешь? – спросила Анника Карлссон. – Ну, что он приходил именно взять?

– Пока я доставала ящик, он открыл свой портфель. И там ничего не было. Да, за исключением записной книжки и нескольких ручек.

– Спасибо, – сказал Бекстрём.

– Как думаешь, надо? – спросила Анника Карлссон и подняла пару резиновых перчаток, как только бухгалтер покинула их.

– Чтобы трогать маленький ящик, на котором масса отпечатков бухгалтерши, – сказал Бекстрём и покачал головой. – Черт с ними. Подобным пусть занимаются Ниеми и его парни.

«Купоны со скачек и старые счета», – подумал он.

– Ладно, Анника, – сказал Бекстрём, ухмыльнулся и взвесил ящик на руке. – Как насчет пари?

– На сотню, не больше, – предложила Анника Карлссон. – Я обычно никогда не спорю. Ставлю на купоны со скачек и квитанции. А ты, Бекстрём?

– Горшочек, набитый золотом. Ты же знаешь, Анника, на конце радуги всегда находится горшочек с золотом, – улыбнулся Бекстрём и открыл крышку.

«Дьявольщина, – подумал он, в то время как его глаза стали такими же круглыми, как и его голова. – Почему, черт возьми, я не приехал сюда один? Мне не пришлось бы даже самому вытирать задницу до конца жизни», – подумал он.

– Ты ясновидящий, Бекстрём, – сказала Анника Карлссон и посмотрела на него широко открытыми глазами, которые были столь же круглыми, как и у него.

24

Примерно за полгода до описанных событий шеф Государственной криминальной полиции Ларс Мартин Юханссон позвонил своей сотруднице интенданту Анне Хольт и спросил, не может ли он пригласить ее на ужин.

– Звучит приятно, – сказала Хольт и попыталась скрыть свое удивление.

«Впервые, хотя мы знакомы уже более десяти лет, – подумала она. – Интересно, что он хочет на этот раз».

Насколько она знала из своего опыта, Юханссон все делал с умыслом, и подобные встречи всегда имели скрытый подтекст.

– И когда же? – спросила Хольт.

– Лучше сегодня вечером, – сказал Юханссон. – Самое позднее завтра.

– Сегодня было бы замечательно, – констатировала Хольт. «Интересно, какое дело у него ко мне сейчас. Скорее всего, нечто экстраординарное».

– Замечательно, – сказал Юханссон. – Увидимся в девятнадцать часов, я по электронной почте пришлю адрес ресторана, где мы встретимся. Возьми такси и попроси квитанцию, а я потом заплачу.

– Без проблем, – сказала Хольт. – Один вопрос, исключительно из любопытства. Какие виды у тебя на меня в этот раз?

– Анна, Анна, – проворчал Юханссон и вздохнул. – Я хочу, чтобы ты просто поужинала со своим шефом.

И надеюсь, тебе будет приятно. Нет, я не собирался просить тебя ни о какой услуге. Зато решил раскрыть тебе один секрет. Речь пойдет исключительно обо мне, поэтому тебе совершенно не о чем беспокоиться.

– Я спокойна, – уверила его Хольт. – Будет приятно встретиться с тобой.

«Умеет он запудрить мозги», – подумала она, как только положила трубку.

«Интересно, что он, собственно, хочет», – подумала Анна Хольт, садясь в такси, чтобы поехать на встречу с шефом.

Несмотря на его уверения противоположного свойства, она не могла избавиться от мысли, что дело в чем-то ином, нежели в его желании поделиться с ней собственной тайной. Юханссон не из тех, кто раскрывает секреты направо и налево. Он прекрасно умел хранить их, и прежде всего касавшиеся его самого.

Не прошло еще и полгода с тех пор, как он заставил ее и быстро увеличившееся количество коллег скрытно пройтись по материалам расследования смерти Улофа Пальме и посмотреть, не удастся ли им найти что-то, ускользнувшее от внимания других охотников за убийцей премьер-министра.

При мысли о гигантском объеме информации, с которым им предстояло столкнуться, и о том, что сам проект вроде бы выглядел обреченным на провал уже с самого начала, случившееся далее представлялось просто чудом. Они нашли двух ранее неизвестных и, с высокой долей вероятности, настоящих преступников. Того, кто спланировал убийство, и того, кто держал в руках оружие. Первый, правда, умер много лет назад. Но второй преспокойно доживал свой век. Хотя и оставалось неизвестным, где он находится, поскольку парень, похоже, скрывался. Им также внезапно открылась вся картинка произошедшего.

Они нашли массу странных обстоятельств, свидетельствовавших против обоих подозреваемых. Плюс свидетеля и вещественное доказательство в пользу своей версии. И в конце концов, даже еще живого на тот момент преступника. Однако за несколько часов до того, как они должны были взять его, он стал жертвой необъяснимого несчастного случая. Вместе с ним его суденышко взрывом разнесло на мелкие кусочки на севере Майорки, и все, до чего Хольт и ее коллеги докопались, осталось на уровне гипотез, поскольку он унес свою тайну с собой на дно Средиземного моря. И в той действительности, где помимо других жили Анна Хольт, ее коллеги и ее шеф, расследование убийства премьер-министра сегодня уже стало законченной главой.

Если сейчас Юханссон собирался об этом поговорить с ней, то ту тайну он в таком случае делил с другими. Убежденность, превратившуюся для них в истину, которую они никогда не сумели бы доказать. И если они ошиблись, то не смогли бы узнать об этом тоже.

Рассказать тайну о самом себе?

«My Butt»[8], – подумала Анна Хольт, когда вышла из такси перед кабаком.

Они встретились в любимом заведении Юханссона, маленьком итальянском ресторане, расположенном в нескольких кварталах от его дома в Седере, где все было на высшем уровне. Отличная еда, самые лучшие вина, любезный, как никогда, Юханссон. А также персонал, обращавшийся с ним как с королем (кем он наверняка и считался в этом месте), а с ней как с его коронованной супругой.

«Скорее всего, он сказал им заранее, – подумала Хольт, – что собирается посетить их с товарищем по работе, а не с какой-то „чертовой любовницей“».

И попала в точку.

– Я предупредил их, что мы работаем вместе, – сообщил Юханссон и улыбнулся. – Поэтому у них не возникнет никаких фантазий на наш счет.

– Так я и знала, – улыбнулась Хольт в ответ.

«Человек, который видит сквозь стены», – подумала она.

– Да, конечно, это странно, Хольт, – кивнул Юханссон. – Что я могу видеть сквозь стены, я имею в виду.

– Немного страшно порой на самом деле, – признала Хольт. – Хотя как раз сейчас я чувствую себя замечательно.

«Кроме того, это не всегда сходится», – подумала она.

– Как странник и прорицатель, – кивнул Юханссон. – Хотя это не всегда сходится, да будет тебе известно. Порой даже я ошибался.

– Именно эту тайну ты собирался мне раскрыть?

– Конечно нет, – изрек Юханссон с важной миной. – Разве я решился бы рассказать о чем-то подобном? Кто мне, норландцу, поверил бы после этого.

Юханссон снова улыбнулся и поднял бокал.

– Тебя ужасно интересно слушать, Ларс. Когда ты в таком настроении. Но поскольку я умираю от любопытства…

– Я ухожу, – перебил ее Юханссон. – Ухожу через неделю. Уже написал заявление.

– Надеюсь, ничего не случилось? – спросила Хольт.

«Что он удумал? О чем говорит?»

Ничего, если верить Юханссону, не случилось, и он действительно ничего не удумал. Просто внезапно осознал необходимость такого шага.

– Я сделал все, что в моих силах, – сказал Юханссон. – Собственно, должен был уйти через полтора года, но, поскольку сделал все, что в моих силах, я закончил мою сорокалетнюю жизнь полицейского, и нет никакого смысла просто тянуть время. Я поговорил с моей супругой, – продолжил он. – Она считает эту идею замечательной. И обсудил все с правительством и с шефом Государственного полицейского управления. Они попытались уговорить меня задержаться еще немного. Я поблагодарил их за доверие, но отказался. Так же как и от других работ и задач.

– Когда ты собираешься рассказать об этом в управлении?

– Официально будет объявлено в четверг после заседания правительства.

– И чем ты будешь заниматься? – спросила Хольт.

– Выращивать капусту и жить в свое удовольствие, – сказал Юханссон и кивнул задумчиво.

– Но почему ты рассказываешь мне сейчас? Раньше всех других на работе, я имею в виду?

– Поскольку у меня есть один вопрос.

«Я знала это, – подумала Хольт. – Знала».

– Но поскольку, судя по твоему виду, ты явно ошарашена, я хочу для начала успокоить тебя. Я пригласил тебя сюда не для того, чтобы сделать тебе предложение. Вовсе нет. Как чувствует себя твой коллега Ян Левин, кстати?

– Хорошо, – сказала Хольт. – А как чувствует себя твоя дорогая супруга Пиа?

– Моя жизнь, ты имеешь в виду, – ответил Юханссон и внезапно посерьезнел. – Она чувствует себя как жемчужина в золоте.

– Вопрос тогда, – напомнила Хольт. – У тебя был вопрос.

– Ах да, – сказал Юханссон. – У меня, наверное, сейчас какое-то замыкание в голове, поскольку стоит мне поменять тему…

– Давай без шуток, Ларс. Попытайся быть серьезным.

– Ты не хочешь стать комиссаром Вестерортского округа? – спросил Юханссон.

Комиссаром Вестерортского округа? Она уже имела хорошую работу, где чувствовала себя как рыба в воде. Привязалась к сослуживцам, с одним из которых у нее даже начался роман месяц назад.

«Последнее в таком случае выглядит единственной причиной поменять работу», – подумала она. Служебные отношения портят любовь. И не только ее, кстати.

На двадцать тысяч больше в месяц по зарплате. Рабочее место рукой подать от дома. Очень приличный полицейский округ. Один из лучших во всем лене. Возможность открыть для себя новые горизонты, руководя сотнями сотрудников, из которых кое-кто входил в число самых умных полицейских страны. Однако совершенно независимо от всего этого существовала единственная причина, почему Юханссон обратился с данным предложением именно к ней.

– Есть только одна причина, почему я спрашиваю тебя, – сказал он. – Одна, – повторил он и поднял вверх свой длинный указательный палец.

– И какая же?

– Ты лучшая, – сказал Юханссон. – Ничего более сложного.

– Один практический вопрос, – поинтересовалась Хольт. – Ты действительно вправе сделать мне такое предложение? Разве не полицейское руководство Стокгольма решает подобные дела?

– Сегодня решает правительство, – сказал Юханссон. – После согласования с Государственным полицейским управлением и, в данном случае, полицейским руководством Стокгольма. Глава полиции Стокгольмского лена свяжется с тобой. Совершенно независимо от того, что ты скажешь мне здесь и сейчас. Подумай над этим делом.

– Я обещаю, – сказала Хольт. Она прекрасно представляла свои достоинства, и, в отличие от большинства сестер по оружию, у нее не возникало проблем заявить о них при необходимости. Но относительно того, чтобы быть лучшей? Причем когда это заявлял сам Юханссон.

«Немного через край при мысли о том, как я ссорилась с ним все годы», – подумала она.

– Хорошо, – сказал Юханссон и улыбнулся. – Сейчас мы забудем об этом и будем просто получать удовольствие. No more business. Back to pleasure[9]. Ты можешь сама выбрать тему, Анна.

– Расскажи, – попросила Хольт. – Расскажи, почему ты внезапно решил закончить с полицией?

– Как уже сказано, – проворчал Юханссон с довольной миной, – сейчас мы будем просто получать удовольствие. No more business. Но если хочешь, я открою тебе, почему стал полицейским. Как все началось, скажем так.

– И почему же?

«Он верен себе», – подумала Хольт.

– Просто мне нравится выяснять истину, – признался Юханссон. – Это всегда было моей большой страстью.

– Это и потом Пиа, конечно? Невообразимое счастье, успев пройти половину жизненного пути, встретить такую женщину, как она.

«И сейчас, когда ты знаешь, кто убил премьер-министра, больше уже не так интересно выяснять истину, – подумала Анна Хольт. – Остается твоя жена, поскольку ты все еще ее любишь».

25

Неделю спустя шеф полиции Стокгольмского лена позвонила и спросила, может ли она пригласить Хольт на обед. Лучше как можно быстрее.

– Звучит очень заманчиво, – сказала Анна Хольт. Поскольку обе они заседали в правлении организации женщин-полицейских, хорошо и уважительно относились друг к другу, и, следовательно, не было ни малейшей причины отказаться.

– Можешь в пятницу на следующей неделе? – спросила шеф полиции лена. – Я думаю, мы могли бы организовать все в моем кабинете, чтобы нас не беспокоили любопытные мужики.

– Просто замечательная идея, – согласилась Анна Хольт.

«К счастью, они ни грамма не похожи с Юханссоном», – подумала она, когда положила трубку.

В пятницу через неделю ей снова задали тот же самый вопрос.

– Как ты относишься к предложению возглавить полицию Вестерортского округа? Меня бы ужасно обрадовало, если бы ты согласилась.

– Да, – сказала Хольт и кивнула. – С удовольствием.

– Тогда договорились, – сказала шеф полиции лена без тени удивления на лице.

* * *

О назначении Анны Хольт было официально объявлено в начале января, а в понедельник 3 марта она приступила к новым обязанностям. Бюрократическая машина функционирует медленно. Хотя в данном случае она крутилась быстрее, чем обычно.

При мысли о том, какую работу она выбрала, медовый месяц продолжался значительно дольше, чем Хольт имела право требовать. Только через шесть недель после того, как она стала шефом Вестерортского полицейского округа, глава полиции лена связалась с ней снова.

– Нам надо встретиться, Анна, – сказала она. – Лучше сразу. Я собиралась попросить тебя об одной услуге.

«Почему мне внезапно пришло в голову, что ты говоришь как Юханссон», – подумала Анна Хольт.

– Ты хотела попросить меня об услуге, – начала она, когда два часа спустя сидела у шефа полиции лена.

– Да, – сказала хозяйка кабинета с таким видом, словно собиралась духом.

– Смелее, – ободрила ее Хольт и улыбнулась.

– Эверт Бекстрём, – произнесла шеф полиции лена.

– Эверт Бекстрём, – повторила Анна Хольт, даже не пытаясь скрыть удивления. – Мы говорим о комиссаре Эверте Бекстрёме, который пока находится в отделе розыска вещей полиции Стокгольма? О том самом Бекстрёме?

– Боюсь, да, – сказала глава полиции лена с натянутой улыбкой и добавила: – Как ни прискорбно. У тебя в криминальном отделе есть свободная вакансия комиссара. Я бы хотела, чтобы ты взяла на нее Бекстрёма.

– При мысли о том, что мы знаем друг друга и я уважаю тебя…

– Это взаимное уважение, да будет тебе известно, – перебила ее глава полиции лена.

– …я исхожу из того, что у тебя есть очень серьезная причина.

– Если бы ты знала, – произнесла ее собеседница с чувством. – Говоря о практической стороне дела, я собиралась посадить его туда пока, на время, так мы избежим формальных проблем, и у нас будут по-прежнему развязаны руки, если окажется, что это не сработает. Я обещаю позаботиться на сей счет. Тебе не понадобится ломать голову.

– Подожди, подожди. – Хольт замахала руками. – Прежде чем мы что-то предпримем, я бы хотела выслушать твои аргументы.

«Всего месяц на новой работе, – подумала она, – и на меня сваливается Бекстрём как гром среди ясного неба. Прямо мне в руки. Как падший ангел. Или скорее немолодой, очень толстый херувим со сломанными крыльями».

– У меня множество аргументов, если у тебя есть желание слушать, – сказала глава полиции лена и сделала паузу, как бы снова собираясь духом. – У тебя оно есть?

– Да, конечно. Я слушаю, – кивнула Хольт.

По сути, у Бекстрёма была довольно высокая должность. Он ведь фактически являлся комиссаром в комиссии по убийствам Государственного полицейского управления в течение многих лет, пока его самый главный босс не выгнал Бекстрёма и не вынудил его вернуться в полицию Стокгольма, откуда он когда-то и пришел в Главную криминальную полицию.

– По причине, которую я так никогда и не поняла, – сказала шеф полиции лена. – Плохим сыщиком его ведь не назовешь. Он же раскрыл множество серьезных преступлений.

– Ну да, – отозвалась Хольт, ранее успевшая поработать с ним. – Он ходит кругом как слон и рушит все на своем пути. А когда пыль рассеивается, его помощники находят что-то стоящее. Независимо от способа действия, с этим я, пожалуй, могу согласиться, когда Бекстрём находится поблизости, дело, во всяком случае, не стоит на месте.

– У него, похоже, энергия бьет через край, – констатировала ее начальница и глубоко вздохнула.

– Да, и это совершенно непостижимо при мысли о том, как он живет и как выглядит, – согласилась Хольт.

– Его нынешнее место в отделе розыска вещей не самый удачный выбор. Там начальники почти не вспоминают о нем. Хотя сплетен хватает. На мой взгляд, также недостаточно сделано, чтобы помочь ему. Он не получал интересных заданий. И чувствует себя незаслуженно обиженным. К сожалению, вполне обоснованно, и профсоюз достает меня постоянно. У него, кроме того, отличная характеристика. Даже блестящая, можно сказать.

«Так называемая транспортная характеристика», – подумала Хольт и довольствовалась кивком.

– Анна, – сказала шеф полиции лена и вздохнула снова. – Я подумала, ты единственная можешь справиться с этим парнем. Если он даже тебе окажется не по зубам, обещаю сразу забрать его назад. Даже выгнать, пусть профсоюз требует мою голову на блюде.

– Я по-прежнему внимательно тебя слушаю, – отозвалась Хольт.

– Последние полгода он вдобавок бегал кругом и молол чепуху об убийстве Пальме, там, по его утверждению, он нашел какой-то тайный заговор. Сама я, конечно, имела глупость разрешить ему доложить мне обо всем. Я уверяю тебя, Анна…

– Я знаю, – кивнула Хольт. – Я сама слушала его.

– Это же был полный вздор, особенно при мысли о том, что один из тех, на кого он указал как на участников заговора, неожиданно связался со мной и попросил помочь ему. Бекстрёму то есть. Высокопоставленный член риксдага. По его словам, Бекстрём подвергся самому настоящему правовому беспределу. В нескольких проявлениях даже.

– По твоему мнению, надо загрузить голову Бекстрёма чем-то другим, – заметила Хольт.

– Точно, – подтвердила ее начальница. – Серьезные насильственные преступления, похоже, единственное, чем заняты его мозги. С подобным ведь нет недостатка у вас в Вестерорте.

– Хорошо, – сказала Анна Хольт. – Я обещаю сделать все, что в моих силах, но, прежде чем принять какое-то решение, я бы хотела в любом случае переговорить с тем, кто станет непосредственным начальником Бекстрёма, и узнать его мнение. Это я просто обязана сделать.

– Ради бога, Анна, – согласилась глава полиции лена. – Я надеюсь на успех, да будет тебе известно.

– Бекстрём? – удивился комиссар Тойвонен, возглавляющий криминальный отдел Вестерортского округа. – Мы говорим об Эверте Бекстрёме? И он начнет трудиться у меня?

– Да, – подтвердила Хольт.

«Тойвонен, – подумала она. – Одна из легенд полиции Стокгольма. Тойвонен, который никогда не сдавался, не прятался за вежливыми фразами и не тратил на них время. И всегда говорил, что думает».

– Да, – повторила Хольт. – Я понимаю, у тебя есть определенные сомнения.

– Все нормально. – Тойвонен пожал плечами. – У меня нет никаких проблем с Бекстрёмом. Начнет выделываться, проблемы будут у него.

– Все нормально? – повторила Хольт.

«Что он говорит?!»

– Все в порядке, – сказал Тойвонен и кивнул. – Когда он приходит?

«Наконец, – подумал Тойвонен, выйдя от своего шефа. Прошло целых двадцать пять лет, но все-таки пробил час. Пусть он почти потерял надежду, что у него появится шанс вернуть все оставшиеся долги сполна. – Сейчас, чертов жирный коротышка, сейчас, дьявол!» – мысленно обратился комиссар Тойвонен к своему новому сотруднику, комиссару Эверту Бекстрёму.

Тойвонен не раскрыл своему шефу Анне Хольт, почему не стал возражать против появления Бекстрёма у себя в подразделении. Более двадцати пяти лет назад молодым стажером, «лисенком», как ему подобных называли в те времена и по-прежнему называют среди полицейских поколения Тойвонена, он проходил трехмесячную практику в отделе насильственных преступлений Стокгольма. И его прикрепили к инспектору Эверту Бекстрёму.

И вместо того чтобы учить «чертова лисенка» премудростям поиска преступников, Бекстрём сделал его своим собственным рабом. Несмотря достойное всяческого уважения прошлое рода Тойвонена (его предки во многих поколениях были свободными крестьянами и воинами), Бекстрём обращался с ним как с русским крепостным. Использовал «молодого» для сортировки документов, разбросанных у него на письменном столе, чтобы выбрасывать мусор из корзины для бумаг, подметать пол, варить кофе, покупать булочки, возить его по городу на служебном автомобиле для выполнения странных заданий, которые, судя по всему, редко имели отношение к работе, останавливаться и покупать ему колбасу с пюре, когда инспектора одолевал голод. И платить за все ему приходилось из своей скудной зарплаты стажера, поскольку Бекстрём всегда забывал бумажник на работе. Однажды, когда их командировали охранять посольство, Бекстрём даже заставил его почистить ему ботинки, а на месте представил его вахтеру словами «мой чертов лисенок, финик, ты знаешь».

Тойвонен был многократным чемпионом Швеции по борьбе, как греко-римской, так и вольной, и с легкостью смог бы переломать все кости Бекстрёму, даже не вынимая рук из карманов. Эта мысль мучила его постоянно, но, поскольку он решил стать настоящим полицейским, в отличие от своего наставника, сжимал зубы и терпел. Представитель многих поколении карельских крестьян и воинов, которые добавляли кору в свой хлеб с давних времен. Двадцать пять лет спустя судьба неожиданно улыбнулась ему. Очень широкой улыбкой.

Ночью Тойвонену снились премилые сны. Сначала он размял жирного коротышку приемами попроще, попробовал одиночный и двойной нельсон, плюс немного того и другого, за что обычно дисквалифицировали в ту пору, когда он выступал. Поскольку Бекстрём сейчас был разогрет, он предложил ему несколько бросков прогибом, выполнив их в быстрой последовательности, один за другим. И наконец, взял в перекрестный захват его полную короткую шею. И лежал он сейчас, двадцать пять лет спустя, с сине-бордовым лицом и размахивал своими полными короткими ручонками, а Тойвонен вздохнул довольно и надавил чуть сильнее.

26

За пару лет до того, как комиссар Бекстрём попал в полицию Сольны, его сослали из Государственной комиссии по убийствам, где он уже много лет чувствовал себя как дома, в отдел розыска вещей полиции Стокгольма. Или в полицейское бюро находок, как все настоящие констебли, включая самого Бекстрёма, называли это последнее пристанище украденных велосипедов, потерянных бумажников и заблудших полицейских душ.

Бекстрём стал жертвой интриг. Его бывший шеф, Ларс Мартин Юханссон, чертов лопарь, пожиратель пряной салаки и тайный соцдем, просто-напросто позавидовал тому, как успешно Бекстрём боролся с приобретающей все более жестокие формы преступностью. Поэтому он свил веревку из всевозможной клеветы, ходившей вокруг Бекстрёма, надел петлю ему на шею и сам выбил стул из-под его ног.

Работа в бюро находок, естественно, была настоящей ссылкой. На протяжении двух лет Бекстрёму приходилось искать всевозможную дребедень типа исчезнувшего экскаватора, хозяев опасных для окружающей среды отходов и обычного бытового мусора. От подобного могли сломаться самые крепкие, но Бекстрём выдержал. Он делал все возможное в своей ситуации. Поднял старые контакты, привлек одного известного коллекционера произведений искусства, добыл ценную информацию, вернул украденную картину стоимостью пятьдесят миллионов и неплохо подзаработал на этом деле, в то время как его полудебильные шефы довольствовались тем, что присвоили всю славу себе. Он привык к подобному и вполне мог с этим жить.

Осенью следующего года тот же самый осведомитель подкинул ему интересные данные о том, кто убил премьер-министра Улофа Пальме, и сам он не стал медлить ни секунды. В результате довольно быстро вышел и на орудие преступления, и на компанию из четырех высокопоставленных граждан, наверняка по маковку замешанных в убийстве. Их отношения имели долгую историю. И уходили корнями в шестидесятые, когда они вместе изучали юриспруденцию в Стокгольмском университете и помимо учебы занимались, мягко говоря, извращенной и преступной деятельностью. Помимо всего прочего, создали тайную организацию, назвав ее обществом друзей манды.

Когда Бекстрём собрался допросить одного из заговорщиков, бывшего главного прокурора и в настоящее время члена риксдага от христианских демократов, темные силы, коим Бекстрём перешел дорогу, нанесли ответный удар и попытались его уничтожить. Его заклятый враг Ларс Мартин Юханссон, который всю свою жизнь был верным прислужником власть имущих, натравил на него собственных профессиональных убийц полиции, национальное спецподразделение. Они попытались прикончить Бекстрёма и, помимо прочего, бросили ему в голову шумовую гранату. Когда же их замысел провалился, они упрятали его в психушку.

Но Бекстрём выстоял, вернулся и дал сдачи. Вопреки всему. Его сторону принял профсоюз, серьезные силы в средствах массовой информации и некая влиятельная анонимная личность, симпатизировавшая его борьбе за всеобщую справедливость. Обычно один в поле не воин, такова горькая истина, однако Бекстрём еще раз доказал, что он сильнее всех иных.

Уже через несколько месяцев он вернулся на работу. Снова кучи отходов, но одновременно хорошие шансы попутно оказывать небольшие услуги тем, кто этого заслужил. Мысль о том, чтобы в конце концов раскрыть убийство премьер-министра, он временно отодвинул в сторону. Победы, конечно, давались Бекстрёму дорогой ценой, но он обладал хорошей памятью и не испытывал недостатка во времени, и рано или поздно у него должен был появиться шанс рассчитаться со всеми кредиторами сполна.

Судя по всему, его враги начали потихоньку сдавать. Чертов лопарь Юханссон внезапно подал заявление об уходе, так ведь это называется, когда ему подобного выгоняют с работы, а всего месяц спустя шеф по персоналу полиции Стокгольма связался с Бекстрёмом и предложил должность комиссара в отделе насильственных преступлений Вестерортского округа. Неожиданно полноценную полицейскую работу с доступом к всевозможным сладостям, какие хранились в полицейских компьютерах. Возможность помочь тому или другому приятелю в беде, а кто предупрежден, тот вооружен. И никаких больше баков с бытовым мусором и потерянных бумажников, только обычные нормальные преступники, которые отрубали головы своим женам, убивали нянь и насиловали малолетних соседских дочерей.

– Я обещаю подумать над этим предложением, – сказал Бекстрём с важной миной и снисходительно кивнул шефу по персоналу.

– Хорошо, если бы ты согласился, Бекстрём, – заныл кадровик и начал нервно копаться в своих бумагах. – Только не тяни слишком долго с ответом, тебя ведь очень ждут. Тойвонен, твой новый шеф, хотел бы, чтобы ты пришел сразу же.

«Тойвонен», – подумал Бекстрём. Чертов финик, его собственный «лисенок», которого он учил подавать лапу двадцать пять лет назад.

«Лучшего не пожелаешь», – подумал Бекстрём.

Планировалось, что он появится на своей новой работе в Вестерортском полицейском округе в понедельник 12 мая. Тогда его назначение вступало в силу. Но Бекстрём остался верным себе и решил, воспользовавшись случаем, устроить себе дополнительный выходной. Он позвонил в Сольну и сообщил, что как раз в тот день не сможет прийти. Одно старое дело с прежней работы, относительно засорения окружающей среды опасными отходами, должно было слушаться в суде, и Бекстрёму требовалось выступать там в качестве свидетеля.

На следующий день тоже ничего не получилось. Поскольку его вызвали на медосмотр к штатному врачу полиции Стокгольма. И там все затянулось до вечера. Только в среду он смог появиться на своем новом рабочем месте. А днем ранее получил сообщение, чуть не лишившее его жизни (от эскулапа, который оказался современным доктором Менгеле), и, когда в среду 14 мая держал курс на здание полиции в Сольне, находился при последнем издыхании.

Сейчас, не прошло и недели, он снова стал самим собой.

«Бекстрём is back, as always»[10], – подумал Бекстрём. Он же, естественно, бегло говорил по-английски и вдобавок был разборчивым и опытным телезрителем.

В понедельник 12 мая медовый месяц Анны Хольт закончился, и это не имело ни малейшего отношения к Бекстрёму.

Утром двое налетчиков остановили и ограбили инкассаторскую машину, которая как раз выезжала через ворота аэропорта Броммы. Когда грабители уже погрузили свою добычу и собирались убраться восвояси, один из двух охранников при помощи пульта дистанционного управления активизировал ампулу с краской, лежавшую в мешке с деньгами. Потом все пошло черт знает как. Преступники развернулись и наехали на первого из охранников, когда тот попытался бежать. Один из них выскочил из машины, произвел несколько выстрелов из автоматического оружия, убил одного охранника и тяжело ранил другого. Потом они уехали и бросили свой автомобиль и мешок с деньгами не более чем в километре от места преступления. Самим им удалось бесследно исчезнуть.

Но на этом беды Хольт не закончились. В ту же ночь известного финского бандита застрелили около дома его подруги в Бергсхамре, когда он садился в машину. Неизвестно куда и почему, но в руке он нес небольшую сумку, где лежало все от чистых трусов и зубной щетки до десятимиллиметрового пистолета и ножа с выкидным лезвием. Об этом его было уже поздно спрашивать. Он получил две пули в затылок и умер на месте.

Руководивший поисками грабителей из Броммы Тойвонен давно перестал верить в подобные случайные совпадения. Здесь имелась какая-то связь, и уже на следующий день эксперты подтвердили его догадку. У последней жертвы убийства на обоих запястьях имелись следы красной краски. Трудно смываемой, чей химический состав соответствовал той, которую использовали в ампулах для мешков с деньгами в инкассаторских машинах. Опять же именно там они и должны были остаться, если он сейчас участвовал в ограблении. В промежутке между перчатками и рукавами его черной куртки.

«Кто-то начинает обрубать хвосты», – подумал Тойвонен.

Когда два дня спустя случилось «пьяное убийство» Бекстрёма, Анна Хольт чуть ли не испытала облегчение.

«Наконец, нормальное дело, – подумала она. – Даже дар божий».

Скоро ей, однако, предстояло изменить свое мнение по данному пункту.

27

– И что нам, черт возьми, делать сейчас? – прорычал Бекстрём и посмотрел сначала на свою помощницу, а потом на ящик из банковской ячейки.

– Мы должны сразу же позвонить кому-то из начальства, чтобы прикрыть свой тыл, – сказала Анника Карлссон. – Пусть они приедут сюда и опечатают…

– Закрой его, – взвизгнул Бекстрём, который не мог оторвать взгляд от содержимого железной коробки. Надо же было взять с собой чертову лесбиянку, когда он по воле случая оказался в пещере Али-Бабы. Его мобильный здесь не работал.

– Стены в таких хранилищах наверняка ужасно толстые, – заметила Анника Карлссон. – Если хочешь, можешь подняться и позвонить, – добавила она и достала свой мобильник.

– Сейчас мы поступим так, – сказал Бекстрём и показал на нее своим коротким и толстым средним пальцем. – Ты стоишь здесь, если кто-то входит, стреляешь в него. И аккуратнее с чертовым ящиком.

Потом он поднялся из хранилища и позвонил Тойвонену. Быстро объяснил ситуацию и запросил инструкций.

«Чтобы прикрыть тыл», – подумал Бекстрём. Будь в этом мире справедливость, он уже через пару дней находился бы на пути в Рио.

– Кто с тобой? – спросил Тойвонен, судя по его голосу не слишком взволнованный услышанным.

– Утка, Утка Карлссон.

– Значит, с тобой Утка, – повторил Тойвонен. – И сколько там денег?

– Наверное, миллион, – простонал Бекстрём.

– И с тобой Утка?

– Да, – подтвердил Бекстрём.

«Как странно звучит его голос, – подумал Тойвонен. – Не пьяный же он в хлам? В такое время?»

– Да, но тогда так. Спроси, нет ли у них обычного картонного пакета, забери с собой весь чертов ящик и приезжай сюда, а я поговорю с Ниеми. И он организует остальное.

«Утка, – подумал Тойвонен. – Это слишком хорошо, чтобы быть правдой».

– Но нам ведь надо прикрыть тыл, – сказал Бекстрём. – Я имею в виду…

– Считай, с этим уже все в порядке, – перебил его Тойвонен. – Утка всегда будет соблюдать инструкции, не жалея жизни и до последней точки, она ужасно старательна, а ее щепетильность в подобных делах не знает границ. Не дай бог тебе в голову придет какая-нибудь глупость, тогда ты познакомишься с ее наручниками.

Закончив разговор, Бекстрём сразу же получил картонный пакет у бухгалтера банка. Расписался за банковский ящик. Сам отнес его в машину и держал на коленях всю длинную дорогу до здания полиции в Сольне. Анника Карлссон вела автомобиль, и никто из них не произнес ни слова.

Закончив разговор, Тойвонен сразу же вышел в коридор, окликнул своих ближайших и доверенных помощников, привел их к себе в кабинет и закрыл дверь.

Потом он быстро рассказал им всю историю и, как обычно, сохранил главное напоследок.

– И кого из коллег, по-вашему, жирный коротышка взял с собой? – спросил Тойвонен, чуть ли не прыгая на месте от восторга.

Все нерешительно покачали головой.

– Утку, Утку Карлссон, – сообщил Тойвонен, и его лицо расплылось в улыбке от уха до уха.

– Бедняга, – сказал Петер Ниеми. – Пожалуй, надо забрать у него табельное оружие, чтобы он ничего с собой не сотворил.

Четверть часа спустя Бекстрём лично поставил картонный пакет с деньгами на письменный стол Тойвонена. Анника Карлссон как тень держалась сбоку от него всю дорогу от гаража до кабинета начальника криминального отдела.

«Кого она пытается запугать, чертова сучка? Идет прямо как настоящий качок», – подумал Бекстрём, который сейчас ненавидел каждую клеточку хорошо тренированного тела Карлссон.

– О какой сумме, по-твоему, идет речь, Бекстрём? Мы говорим о миллионе, не так ли? – спросил Ниеми с невинной миной.

– Мне кажется, это ты должен сказать, – парировал Бекстрём. – Пусть кто-нибудь придет сюда, пересчитает и даст мне квитанцию на ящик. – «А мне надо убраться отсюда, из этого здания. И прилично выпить».

Два часа спустя он сидел в своем любимом ресторане недалеко от собственного дома и разбирался со второй порцией «крепышка» и вторым большим бокалом крепкого пива. Это не помогло. Пока, по крайней мере. И его настроение нисколько не улучшилось, когда позвонил Ниеми и доложил результат.

– Два миллиона девятьсот тысяч крон, – сказал он. – Двадцать девять пачек, и в каждой по сто тысяч, вот в принципе и все, – продолжил Ниеми монотонно, словно читал по лежавшему перед ним протоколу. – Никаких отпечатков, никаких других следов – он был осторожен и надевал перчатки, когда дотрагивался до денег. У них так принято. Мои поздравления, кстати.

– С чем? – спросил Бекстрём.

«Чертов лопарь издевается надо мной», – подумал он.

– Ну, по поводу денег, которые ты нашел. Даниэльссон, похоже, был не совсем обычным пьяницей, – констатировал Ниеми. – Я могу тебе еще чем-то помочь?

– Алло, алло, я ужасно плохо слышу, – сказал Бекстрём, отключил телефон и сделал новый заказ. – Принеси еще водки, – сказал он.

– Ой-ой-ой, Бекстрём, – проворчала его знакомая финская официантка и по-матерински сострадательно улыбнулась.

28

Внеочередное совещание разыскной группы, созванной в срочном порядке в восемь утра. Тойвонен захотел быть в курсе новой ситуации. Бекстрёму пришлось вставать среди ночи, чтобы успеть вовремя. Такси, башка разламывалась, понадобилось остановиться и купить воду, дополнительный пакетик конфет с ментолом, таблетки от головной боли. И прошла уже почти неделя с тех пор, как убили Даниэльссона. А сам он сейчас мог бы сидеть на пляже в Копакабане с солодовым виски и с двумя местными черными курицами, по одной на каждом колене. Если бы не чертова лесбиянка.

Пока он ехал до Сольны, прокурор позвонила ему и сообщила, что, «если не будет ничего нового и серьезного на Роланда Столхаммера» во время их встречи, она намеревается выпустить его после обеда.

– Я тебя услышал, – сказал Бекстрём. – Единственное меня беспокоит, у него ведь хватит денег на дорожные расходы, когда он свалит.

– Такие, как Столхаммер, обычно не в состоянии долго усидеть на чужбине, – возразила прокурор. – Если они уезжают в Таиланд, а чаще всего именно туда лежит их путь, то все равно возвращаются домой приблизительно через месяц.

– Я не знаю этого, – сказал Бекстрём. – Не общаюсь с подобными личностями. Придется поверить тебе на слово. – У тебя есть еще что-то? – спросил он.

– Пожалуй, это все. Кстати, по моему мнению, ты и твои помощники отлично отработали, – сказала прокурор в попытке подсластить пилюлю.

«Что ты знаешь о полицейской работе, сучка?» – мысленно огрызнулся Бекстрём и выключил мобильник.

Ровно в восемь Тойвонен шагнул в комнату, где собралась разыскная группа, и, в отличие от его первого визита к ним, он явно пребывал в отличном настроении.

– Выглядишь бодрым, Бекстрём, надеюсь, хорошо выспался, – сказал он и похлопал Бекстрёма по плечу. – Ну, давайте перейдем к делу.

«Чертов лисенок», – подумал Бекстрём.

– Пожалуй, ты начнешь, Надя, – сказал он и кивнул.

«Только не с того, что меня надули почти на три миллиона. Кроме того, русская выиграла у меня бутылку водки, и как мне сейчас выпутываться из этого?»

Надя Хегберг поговорила с двумя женщинами, которые двадцать лет назад создали фирму «Дом машинописи» и в качестве одной из первых мер обзавелись ячейкой для нее на Валхаллавеген в Стокгольме.

– Обе работали в рекламном бюро по соседству, – объяснила Надя, – что было практично и удобно. А саму фирму они задумали в качестве дополнительного заработка.

Но их идея оказалась не особенно удачной. У них уже с самого начала возникла проблема с клиентами, а когда шеф рекламного бюро обнаружил, чем они занимаются, он был категоричен. Предложил либо увольняться, либо отказаться от этой затеи.

К тому моменту свой акционерный капитал в пятьдесят тысяч крон они по большому счету потратили. И поговорили с человеком, который вел у них бухгалтерию, Карлом Даниэльссоном, попросили о помощи. Он согласился и продал их детище за крону одному из своих клиентов. Человеку, с кем они никогда не встречались и даже не знали, как его зовут. Даниэльссон подготовил все бумаги, они пришли в его офис и подписали их. От покупной суммы в одну крону, однако, отказались. Вот и все.

– Хотя он, конечно, предложил ее, – сказала Надя. – Достал крону и положил на стол.

– Красивый жест, – заметил Бекстрём. – У тебя есть еще что-то, Надя?

– Найдется. Совершенно независимо от двух и девяти десятых миллиона в его банковской ячейке у нас, по-моему, сформировалось неправильное мнение относительно нашей жертвы убийства, – констатировала она на почти идеальном шведском, порой свойственном ей.

– Почему это независимо от них? – спросил Бекстрём.

– В собственной фирме Карла Даниэльссона, похоже, и того больше, – пояснила Надя Хегберг.

– У пьяницы еще больше денег? И сколько же тогда? – спросил Бекстрём с сомнением в голосе.

– Я собираюсь вернуться к этому позднее, – сказала Надя. – А сначала хочу поговорить о том, сколько он забрал из ячейки в тот день, когда его убили. Банковский ящик наименьшей модели, тридцать шесть сантиметров длиной, двадцать семь шириной и восемь высотой, и его объем, следовательно, составляет семь тысяч семьсот семьдесят шесть кубических сантиметров, то есть почти восемь литров, – продолжила она. – Если исходить из того, что его заполняют тысячными купюрами по сто тысяч в пачке, он вмещает примерно восемь миллионов.

– Восемь миллионов в такой маленькой коробочке! – удивился Бекстрём.

«Это же, черт побери, преступление», – подумал он.

– Если речь идет о евро, купюрах с самым большим номиналом в пятьсот евро, и они в общем занимают значительно меньше места, чем наши тысячные при почти в пять раз большей стоимости, то в него вместится примерно пятьдесят миллионов, – сказала Надя и улыбнулась. – Если бы он содержал накопления в самых крупных пятитысячных долларовых банкнотах, да, вы знаете, с президентом Мэдисоном на передней стороне, их еще называют портретом Мэдисона, то в ячейке Даниэльссона лежало бы почти полмиллиарда шведских крон, – констатировала Надя с широкой улыбкой.

– Ты издеваешься над нами, Надя, – сказал Альм и покачал головой. – Все те мешки, которые наши грабители забирают с собой. Как ты объяснишь их тогда?

– Даниэльссон, вероятно, был самым богатым в мире пьяницей, – заметил Бекстрём.

– Купюры меньшего достоинства, – ответила Надя на вопрос Альма. – Пожалуй, сотенные в среднем. Если наполнить наш ящик ими, – продолжила она, – туда влезет миллион. Если двадцатками, там хватит места максимум для трехсот тысяч.

– Выходит, этот идиот мог иметь полмиллиарда в своей банковской ячейке, – констатировал Бекстрём, все еще находясь под впечатлением от услышанного.

– В это я ни на секунду не поверю, – сказала Надя и покачала головой. – Я думаю, он хранил там самое большее восемь миллионов. Относительно твоего вопроса, Бекстрём, я не считаю также, что он был самым богатым в мире пьяницей. Зато знаю многих очень известных в мире богачей, пьющих вне всякой меры.

– Тогда получается, он мог забрать с собой целых пять миллионов неделю назад, – прикинула Анника Карлссон.

«Домой к себе в квартиру, – подумала она. – В портфеле, который лежал у него в гостиной на телевизоре».

– Если сейчас речь идет об атташе-кейсе, или так называемом дипломате обычной модели того типа, чьи описания я видела, то в нем не поместится такая сумма в тысячных купюрах, – сказала Надя. – Кстати, все мои расчеты сделаны исходя из них. И у меня есть еще следующая гипотеза, если вы сейчас в состоянии слушать.

– Мы само внимание, – произнес Тойвонен с той же довольной миной.

– Во-первых, я предположила, что он приходил туда с целью забрать деньги, – продолжила Надя. – Само собой, речь могла идти и о каких-то записях или чем-то подобном, но я предположила, что он забрал деньги. Во-вторых, я исходила из того, что это были тысячные купюры пачками по сто тысяч, подобные тем, какие мы нашли в ячейке, и, в-третьих, я предположила, что он засунул их в атташе-кейс самой обычной модели.

– Как много получится тогда? – спросил Тойвонен и ухмыльнулся отчего-то, посмотрев на Бекстрёма.

– Максимум три миллиона, – сообщила Надя. – Хотя тогда, я думаю, ему требовалось уложить их очень аккуратно, поэтому, по моему мнению, дело касалось меньшей суммы. Пожалуй, пары миллионов, – сказала она и пожала плечами. – Все это ведь из серии гипотез, как вы наверняка понимаете.

– Никто не проверил, может, Ниеми купил новый автомобиль, – сказал Стигсон и ухмыльнулся, окинув взглядом других.

– Поосторожнее, парень, – одернул его Тойвонен и строго посмотрел на него. – Ты упомянула его собственную фирму, Надя. Как много денег находится там?

– Согласно ее годовым отчетам, она имеет собственный, облагаемый налогом капитал в двадцать миллионов крон, – сообщила Надя. – Надо отметить, что это предприятие с минимальным разрешенным акционерным капиталом в сто тысяч. С Даниэльссоном в качестве исполнительного директора, председателя правления и единственного владельца. Второй член правления – его старый друг Марио Гримальди, а заместитель председателя – Роланд Столхаммер.

– Могу себе представить, – заметил Тойвонен с кривой усмешкой. – Сколько из этого воздуха? – продолжил он.

– Десять миллионов я нашла, – констатировала Надя. – Акции, облигации и другие ценные бумаги, лежащие в СЕ-банке и банке Карнеги. Остающиеся десять миллионов должны находиться за рубежом, но, поскольку у меня нет бумаг от прокурора, которые требуются для получения данных о них, пока мне ничего не известно. По моим догадкам, эти деньги находятся там. Годовые отчеты, похоже, выполнены по всем правилам. Проблема в другом.

– И в чем же тогда? – спросил Тойвонен.

– В его бухгалтерии. Она отсутствует. Он ведь обязан хранить ее десять лет, но мы не нашли ни единого документа, – констатировала Надя и пожала плечами.

– Похоже, нам надо передать это дело в отдел по борьбе с экономическими преступлениями, – предположил Тойвонен.

– Я тоже так считаю, – поддержала его Надя. – Если вы хотите, чтобы я занималась чем-то еще, это просто необходимо.

– Тогда мы поступим так. Напиши обоснование, и я сразу все устрою, – сказал Тойвонен. – Еще один вопрос. Когда Даниэльссон заработал все эти деньги?

– За последние шесть-семь лет, – ответила Надя. – Раньше дела его фирмы были не особенно удачны. Но шесть-семь лет назад пошли в гору. Он зарабатывает по паре миллионов в год на различных инвестициях, акциях, облигациях, опциях и других ценных бумагах, и постепенно доверие к нему на бирже укрепляется.

– Интересно, – сказал Тойвонен и поднялся. – Даниэльссон, судя по всему, не был обычным пьяницей, – сказал он. Улыбнулся и кивнул Бекстрёму.

29

– У нас есть что-то еще? – спросил Бекстрём и зло посмотрел вслед выходящему из комнаты Тойвонену.

– Да, относительно того, о чем попросил меня шеф, – сказала Фелиция Петтерссон, вежливо подняв руку. – Я имею в виду некую странность с разносчиком газет. Который нашел тело. Его зовут Септимус Акофели. По-моему, я поняла, в чем странность. Я просмотрела распечатку с его телефона, и там обнаружила некое несоответствие с тем, что он сообщил, когда ты сам допрашивал его.

«Ничего себе, – подумал Бекстрём. – Черная курица снесла яйцо. Пусть она по-прежнему всего лишь цыпленок».

– И о чем речь? – спросил Бекстрём, хотя сейчас он предпочел бы пойти в туалет и выпить несколько литров холодной воды, присовокупив к ним пару таблеток болеутоляющего и сверху положив мятную пастилку. Пожалуй, свалил бы из этого сумасшедшего дома и поехал в свою уютную берлогу, где теперь и холодильник, и кладовка снова были заправлены как в прежние времена.

– У Акофели мобильник с предоплатной картой, – сказала Фелиция Петтерссон. – Из тех, когда неизвестен владелец. В среду 15 мая, когда находят Даниэльссона, он звонит по нему всего десять раз. И сначала шесть минут седьмого утра, когда связывается с центром управления. Тот разговор продолжается три минуты, прежде чем прерывается, сто девяносто две секунды, если быть точным, – сказала она и кивнула на бумагу, которую держала в руке. – Сразу потом, девять минут седьмого, он набирает другой номер, тоже принадлежащий мобильному с предоплатной картой. Разговор продолжается пятнадцать секунд, когда включается автоответчик. Тогда он перезванивает по тому же номеру снова, и также разговор прерывается через пятнадцать секунд. Потом проходит одна минута, прежде чем он набирает тот же номер в третий раз. Разговор прерывается уже через пять секунд. В одиннадцать минут седьмого, точнее говоря, и это интересно.

– И почему же? – спросил Бекстрём и покачал головой. – Почему это интересно?

– Именно тогда первый прибывший на место патруль входит в подъезд на Хасселстиген, 1. Мне пришло в голову, что, услышав, как кто-то приближается, Акофели прерывал разговор и убирал свой мобильный.

– Другие разговоры есть? – спросил Бекстрём, стараясь выглядеть как можно более заинтересованным, но с похмелья это плохо получалось.

– Около девяти он звонил на работу, предупредил, что задержится, – сказала Петтерссон и посмотрела на Аннику Карлссон.

– Он попросил у меня разрешения, – подтвердила она и кивнула.

– Следующий звонок он тоже делает на работу. Около десяти, как только уходит с Хасселстиген, 1.

«Сначала один в центр управления, потом три на какой-то чертов „левый“ мобильник, затем два на работу. Один плюс три плюс два будет… Да, сколько же будет?» – подумал Бекстрём, уже начиная терять концентрацию.

– Седьмой раз он звонит сразу после обеда, – продолжила Фелиция Петтерссон. – В двенадцать тридцать одну, если быть точной. И на сей раз на предприятие, которое заказало доставку его фирме. Он принес пакет, но получил неправильный код от подъезда.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Бекстрём.

– У заказчика обед. И его телефон не отвечает. Поэтому тогда он делает свой восьмой звонок в фирму, где работает, и просит их связаться с заказчиком и выяснить правильный код.

– Ты разговаривала с ними, – догадался Бекстрём. – И зачем это понадобилось? Так ли это разумно?

«Чертова девчонка», – подумал он.

– Да, по-моему, – ответила Фелиция и кивнула. – Но я сейчас перейду к этому.

«О чем она, черт побери, говорит, – подумал Бекстрём. – Надо будет поставить ее на место».

– Девятый раз он звонит сразу после того, как заканчивает работу, около семи вечера, и десятый и последний четыре часа спустя. Четверть двенадцатого ночи. И в обоих случаях на тот же мобильник с предоплатной картой, что и утром. Он не получает никакого ответа, и оба разговора прерываются уже через семь секунд, очевидно по той причине, что его абонент выключил свой телефон. То есть всего из десяти звонков в течение дня пять приходятся на один и тот же «левый» номер, и, с кем он так упорно хотел поговорить, нам неизвестно.

– И что здесь такого, он вполне мог звонить приятелю с целью посплетничать, поведать о своем приключении, – предположил Бекстрём тоном, вполне соответствующим его кислой физиономии. – У всех подобных личностей телефоны с предоплатной картой. В этом же вся суть. Чтобы не знали, кто звонит.

– Да, я в курсе. У меня самой есть такой мобильник. Довольно практично, кстати. – Петтерссон посмотрела на Бекстрёма без тени беспокойства на лице.

– Ладно, – сказал Бекстрём и постарался смягчить тон, поскольку глаза Анники Карлссон уже подозрительно сузились. – Ты меня извини, Фелиция, но я по-прежнему не понимаю, в чем здесь странность?

– Просто он исчез, – сообщила Фелиция Петтерссон. – Септимус Акофели исчез.

– Исчез? – удивился Бекстрём. «О чем она говорит, черт возьми?»

– Исчез, – продолжила Фелиция и кивнула. – Возможно, еще в пятницу. Утром он, как обычно, разнес газеты, но так и не появился в доставочной фирме, где работает днем. Подобное происходит впервые, а он трудится у них уже больше года. Его мобильный также абсолютно мертв с пятницы. Отключен. Последний раз он звонил по нему в четверг вечером, в четверть двенадцатого, на «левый» номер неизвестного обладателя.

– Я слушаю, – сказал Бекстрём и кивнул ободряюще.

«Черномазый мальчишка стащил портфель с черным налом», – подумал он.

– В пятницу ему несколько раз звонили с работы, – продолжила Фелиция. – Когда он не пришел и в понедельник, один из сослуживцев прокатился к нему домой и позвонил в дверь. Септимус Акофели живет в Ринкебю, на Форнбювеген, дом 17, но там никто не открыл. Тогда сослуживец вышел во двор и заглянул в окна. Квартира на первом этаже, и занавески не были задернуты. По словам этого сослуживца, квартира, похоже, пустовала. То есть, если, конечно, Септимус Акофели не прятался, поскольку не хотел открывать, его не было дома. Позднее в тот же день шеф доставочной фирмы подал заявление об исчезновении парня, а так как он живет в нашем полицейском округе, оно попало сюда. Я нашла его, когда начала заниматься Акофели и позвонила ему на работу. Это в качестве ответа на вопрос шефа, – закончила Фелиция Петтерссон и с учтивой миной посмотрела на Бекстрёма.

– Хорошего мало, – покачал головой Бекстрём. – Нам надо серьезно заняться… Акофели. Возьмешь на себя, Анника?

– Вместе с Фелицией, – кивнула Анника Карлссон.

– Хорошо, – сказал Бекстрём и резко поднялся. – Держите меня в курсе. – Еще одно дело, – добавил он, задержавшись в дверях, а потом обвел взглядом своих помощников и остановил его на Фелиции Петтерссон. Относительно звонков Септимуса Акофели на мобильный с предоплатной картой и его внезапного исчезновения… В этом, естественно, хорошего мало. С этим нам надо разобраться, и слава богу, что ты обратила на это внимание, Фелиция. Но все равно не это беспокоит меня. – Бекстрём покачал головой. – Что-то другое беспокоит меня в связи с Акофели.

– И что же конкретно? – спросила Анника Карлссон.

– Не знаю, – ответил Бекстрём. – Подумайте над этим вопросом. – И он улыбнулся, несмотря на головную боль.

«Вот вам пища для размышлений», – подумал он, когда вышел в коридор, поскольку сейчас его беспокоило только то, что у него не было очень большого бокала очень холодного чешского пива.

За такого черномазого, как Акофели, ему, однако, вряд ли стоило беспокоиться. «Это понятно всем, кто хоть немного соображает, – размышлял Бекстрём. – Эти парни постоянно занимаются всяким дерьмом, и, скорее всего, он и стащил портфель. Если это не сделали Ниеми и Фернандес, конечно. Ясно дело, не Столхаммер, подобное понятно любому сопливому юнцу. Тот наверняка был счастлив тем, что ему удалось вытащить из бумажника жертвы».

Столхаммер забивает насмерть Даниэльссона. Потрошит его портмоне и ковыляет, пошатываясь, к себе на Йерневегсгатан. Проворонив сумку с миллионами.

Акофели находит труп. Осматривает квартиру Даниэльссона. Обнаруживает дипломат. Прячет его. Открывает в спокойной обстановке. До него доходит, что он неожиданно стал миллионером. Он сваливает на Таити, вот и вся история, ничего более сложного.

А если это был не он, то Ниеми и его чилийский подельник, и самое время заморить червячка, решил Бекстрём.

30

Офис курьерской фирмы «Мильебудет» находился на Альстремергатан, что на острове Кунгсхольмен. На пути туда Анника Карлссон и Фелиция Петтерссон обсудили возникшую ситуацию. А как же иначе, все иное выглядело бы странным и, пожалуй, могло бы рассматриваться как халатность для пары настоящих констеблей.

– Что ты думаешь обо всем этом, Фелиция? – спросила Анника Карлссон.

– Надеюсь, я ошибаюсь, – сказала Фелиция, – но, скорее всего, к сожалению, именно Акофели стащил портфель, спрятал его где-то поблизости, прежде чем связался с полицией. У нас ведь есть только его собственные слова о том, что он позвонил туда сразу же, как только нашел Даниэльссона.

– Да, пожалуй, все так и есть. Во всяком случае, такой вариант выглядит вполне правдоподобным.

– И в этом случае Акофели уже успел покинуть страну, – констатировала Фелиция.

– Я уже поговорила с прокурором, – сказала Анника Карлссон. – После посещения фирмы мы направимся к Акофели домой.

– Надо бы позаботиться и о ключах тоже, – заметила Фелиция Петтерссон.

– Я уже пообщалась со смотрителем дома, – сказала Анника Карлссон и улыбнулась. – За кого ты меня, собственно, принимаешь?

– Я принимаю тебя за вполне нормального человека, сказала Фелиция. – Над кем можно чуточку подшутить иногда, ты знаешь.

Фирма «Мильебудет» располагалась на первом этаже, над дверью висела соответствующая вывеска, а весь тротуар по соседству занимали прислоненные к стене велосипеды.

– Если понадобится проехать мимо с детской коляской, придется заходить на проезжую часть, – констатировала Анника Карлссон, нахмурив брови.

– Cool it babe[11], – сказала Фелиция Петтерссон и широко улыбнулась коллеге. – Давай оставим этот вопрос напоследок.

– Тебе вести разговор, – решила Карлссон. – Это же твое дело.

Сначала они поговорили с шефом Акофели. Его звали Йенс Йонассон («Называйте меня Йенса, так делают все, кто работает здесь»), он выглядел как обычный шведский компьютерный фанатик и на вид был не намного старше Акофели. И его явно одолевало беспокойство. Оно читалось в его глазах, несмотря на толстые стекла очков.

– Подобное не похоже на мистера Севен, – сказал он. – Септимуса, значит. Мы называем его Севен, поскольку так его имя переводится с латыни, – объяснил он, кивнув, чтобы придать больше веса своим словам. – Он не пропустил ни дня, с тех пор как начал работать здесь полтора года назад.

– Что он за человек? – спросила Анника Карлссон, несмотря на обещание, данное пятью минутам ранее.

– Очень хороший, – сообщил его шеф. – Отлично ездит на велосипеде, супервынослив, всегда готов к труду, даже если порой снегу по колено. Честный, порядочный, умеет ладить с клиентами. Энергичный. Заботится об окружающей среде. А к этому мы относимся очень серьезно. Все, кто работает у нас, должны заботиться об окружающей среде.

– Что, по-твоему, с ним случилось? – спросила Фелиция Петтерссон.

– Наверное, это имело отношение к чертову трупу. Возможно, он увидел то, чего не должен был видеть. Или, в худшем случае, кто-то убрал его с дороги. Так, по крайней мере, болтают здесь, в офисе.

– Он выглядел обеспокоенным, когда пришел сюда в четверг?

– Нет. Но не рвался болтать о случившемся. Все навалились на него, каждый хотел узнать подробности. Не часто ведь натыкаешься на покойника, которого только перед твоим приходом убили? Со мной такого никогда не было, – признался Йенса и от волнения протер стекла очков. – И ни с кем другим тоже, во всяком случае, насколько мне известно. И вдруг он неожиданно исчез. Странное ведь все-таки совпадение. Чисто по времени, я имею в виду.

– Я тебя услышала, – кивнула Фелиция. – Кто его лучший друг у вас на работе?

– Шериф, – сказал Йенса. – Ниссе Мунк. Он изучает юриспруденцию. Его папаша, по слухам, невероятно крутой юрист. Он здесь, кстати. Сидит внизу в подвале, где у нас хранятся велосипеды, и начищает собственный байк. Он велогонщик. Хотя вряд ли уровня Джиро д'Италия или Тур де Франс, если ты спросишь меня, – сказал Йенса, понизив голос. – Хочешь поболтать с ним?

– С удовольствием, – согласилась Фелиция. – Если у него есть время оторваться от своего занятия.

Шериф удивительно напоминал своего шефа и очками, и всем остальным, и за исключением длинных мускулистых ног мало походил на велогонщика.

– Само собой, я спрашивал, – подтвердил он. – Уголовное право мой конек. Именно им я и собираюсь заняться, как только закончу учебу. Буду адвокатом по уголовным делам, открою собственное бюро.

– И что он ответил? – поинтересовалась Фелиция Петтерссон.

– Буркнул, что не хочет разговаривать об этом, – сказал Шериф. – Его ведь можно понять. Веселого мало. Я залез в Интернет, как только пришел домой в четверг, и посмотрел, там все выглядело, словно поработали бензопилой. Хотя в статье говорилось о топоре.

– Но вы не разговаривали о том, что он пережил? – спросила Анника Карлссон.

– Я попытался, – сообщил Шериф. – Но мистер Севен лишь отнекивался. О'кей, о'кей. Надо работать. Новые клиенты постоянно. Мы же не на тандемах здесь ездим.

– И это все?

Анника Карлссон кивнула ему:

– Ну да.

– И ничего больше он не говорил? И ни о чем не спросил?

– Знаешь, – вдруг припомнил Шериф. – А он ведь задал один вопрос? Как раз перед тем, как я свалил с работы. Немного странный вопрос, но, честно говоря, меня все все время пытают.

– На юридические темы, по поводу юридических проблем? – поинтересовалась Фелиция.

– Да, – подтвердил Шериф и кивнул. – Постоянно даю бесплатные юридические консультации. Главным образом относительно семейного права. Что будет, если подружка выперла меня из квартиры, а мое имя не стоит в контракте на аренду жилья. Как быть с холодильником, который мы вместе покупали. В основном из этой серии. Хотя, как я уже говорил, мой конек уголовное право.

– А странный вопрос, – напомнила Фелиция.

– Он меня спросил о праве на самооборону, – сказал Шериф. – Как все обстоит в Швеции, если на тебя напали и ты попытался защититься. Насколько далеко можно зайти.

– И что ты ответил?

– Сначала сказал, что это чертовски странный вопрос. Потом поинтересовался, не Севен ли до смерти отдубасил мужика, поскольку тот наехал на него из-за не той газеты или чего-то такого. Порой клиенты позволяют себе разное. Но ничего подобного. Севен сказал мне, что относительного всего такого я могу не беспокоиться. Ничего подобного не было. No way, – поведал Шериф.

– А ты не помнишь точно, как он сформулировал вопрос? – не унималась Фелиция.

– Как далеко ты имеешь право зайти. Если кто-то пытается убить тебя. Имеешь ли ты тогда право убить его? Примерно такой был вопрос.

– И что ты ему ответил? – повторила Анника Карлссон.

– Да. И нет. Это же вы должны знать, кстати? Право использовать контрнасилие в зависимости от степени опасности. Плюс дополнительные меры насильственного характера, которые необходимы для предотвращения нового нападения. Чтобы он забыл обо всем ином. Вроде удара ногой напоследок, когда противник лежит и жрет траву.

– Как тебе показалось, Севен спросил применительно к себе? Может, он сам подвергался действиям насильственного характера, его били? – поинтересовалась Анника Карлссон.

– Ты издеваешься надо мной? Севен ведь вырос в Сомали. О чем речь? Зайди в Интернет и посмотри. Добро пожаловать в реальный мир, констебль.

– Я имею в виду, здесь, в Швеции, – объяснила Анника Карлссон. – Как думаешь, может, он столкнулся с чем-то таким в нашей стране?

– Ну, об этом я спросил, – сказал Шериф. – Он решительно отрицал, как я уже говорил. За исключением расистов, конечно, с которыми такому, как Севен, приходится периодически сталкиваться. Их всех надо отправить в какой-нибудь дебильный город вроде Бедрока из сериала «Флинстоуны». Если вас интересует мое мнение.

– У тебя не создалось впечатление, что он спросил для кого-то другого? – поинтересовалась Фелиция Петтерссон.

– Да, пожалуй, нет, – пожал плечами Шериф. – Если не забывать о том, что случилось с ним утром, все выглядело не так странно, кстати. Я, во всяком случае, исходил из того, что речь шла именно о нем самом. Это так странно?

– На самом деле ничего странного, – улыбнулась Фелиция.

Когда полицейские собрались уходить, Йенса проводил их на улицу и тем самым предоставил Аннике Карлссон возможность подтвердить репутацию, создавшуюся о ней в полиции Сольны.

– Относительно заботы об окружающей среде… Если взглянуть с этой точки зрения, как по-твоему, сможет кто-то с детской коляской пройти мимо по тротуару?

– Сделаем, все сделаем, – уверил Йенса и замахал руками.

– Хорошо, – сказала Анника Карлссон. – Тогда я надеюсь, здесь будет полный порядок, когда я появлюсь в следующий раз.

– И как понимать все это? Относительно его вопросов о праве на самооборону? – спросила Фелиция. – Туман таинственности сгущается, инспектор. Самое время просветить молодую коллегу.

– То, что Даниэльссон умер вечером, до того как Акофели нашел его, совершенно ясно, – сказала Анника Карлссон.

– Судмдэксперт это подтвердил, – согласилась Фелиция и кивнула.

– Не только он, – сказала Анника Карлссон. – Я была там до семи утра, а поскольку Ниеми и Чико еще не приехали, воспользовалась случаем и потрогала его.

– Ай-ай-ай, – покачала головой Фелиция и широко улыбнулась. – Ни к чему не прикасаться руками. Так всегда говорил мой преподаватель по экспертным дисциплинам в полицейской школе.

– Наверное, я об этом забыла, – сказала Анника Карлссон. – Кроме того, надела перчатки.

– И что?

– Он был холодный как камень, – констатировала Анника Карлссон. – Поэтому я не имела никаких проблем с дяденькой доктором. Во всяком случае, в этот раз. Между нами полное согласие.

– Тогда так, – сказал Фелиция. – Как думаешь, может, перекусим, прежде чем отправимся в Ринкебю? Есть приличный суши-бар в центре Сольны.

– По рукам, – кивнула Анника Карлссон, чьи мысли уже устремились в другом направлении.

«А странностей все прибавляется», – подумала она.

31

В то время как его помощники, возможно, носились как заведенные, Бекстрём обнаружил неприметный ресторанчик в центре Сольны. Съел свиное филе с тушенными в сметане шампиньонами и картофельными крокетами и выпил большой бокал крепкого пива. Даже незаметно оприходовал пару маленьких рюмочек «крепышка», не спуская взгляда с входной двери. Он ведь не мог исключать, что Тойвонен и Ниеми решат тайком попьянствовать в рабочее время, а сам был не из тех, кто позволил бы застать себя врасплох парочке томимых жаждой фиников.

После чашки кофе и маленького пирожного, помедитировав и поразмышляв немного, он вернулся в здание полиции. Пошел через гараж и встретился там со своим добрым другом – тамошним охранником.

– Ты хочешь одолжить микроавтобус и прикорнуть чуток, – сразу понял его собрат.

– Он свободен? – спросил Бекстрём.

– Конечно. Борцы с наркотиками просидели в нем всю ночь, а сейчас они дома и дрыхнут в своих кроватях.

– Разбуди меня через два часа, – попросил Бекстрём. – Я провел на ногах по большому счету целые сутки, и самое время завалиться на бок.

Два часа спустя он сидел в своем кабинете. Понятное дело, бодрый и с ясной головой и с острым как бритва языком, и первой испытала его на себе их прокурор, которая позвонила и сообщила, что выпустила Столхаммера из кутузки.

Дело ведь усложнилось. По словам прокурорши, Даниэльссон уже не выглядел заурядным пьяницей. Мягко выражаясь, и сама она находилась бы на вершине счастья, будь у нее десятая часть его денег.

То же самое касалось вообще-то и Столхаммера. Он ведь также не был обычным алкашом. А старым коллегой и Бекстрёма тоже, и, с учетом появившихся новых фактов о жертве, напрашивались совсем другие мотивы и преступники, чем обычная пьяная ссора и всего лишь собутыльник.

– Да, конечно, – сказал Бекстрём. – Я целиком и полностью согласен с тобой. Совершенно независимо от того, какие мысли приходят в голову по поводу таких выпивох, как Столхаммер, нельзя забывать, что абсолютное большинство пьяниц никогда не забивают кого-то до смерти и не становятся жертвами пьяных драк. Факты таковы, что доля алкашей, прибивших кого-то, должна быть точно столь же велика, как и доля алкашей, убитых в разборках между своими.

– О чем ты? – спросила прокурор озадаченно.

– О том, что Столхаммер не обычный пьяница, – сказал Бекстрём.

«Пусть теперь поломает голову, чистый тест на сообразительность», – подумал он, положив трубку.

Потом он взял бумагу и ручку и следующие два часа чертил схему расследования. И в довершение всего выписал на отдельный листок список дел, которыми следовало заняться его помощникам.

«А прочитать вслух они и сами смогут, – подумал Бекстрём и посмотрел на часы. – Уже пять, и самое время пойти домой».

Но дальше в своих мыслях продвинуться не успел, поскольку в его дверь тихо постучали.

– Входи, – прорычал Бекстрём.

– Извини за беспокойство, – сказала Надя Хегберг. – Самое время пойти домой, по крайней мере, я сама собиралась так поступить, но, прежде чем уйти, должна передать тебе это. – И она вручила Бекстрёму пластиковый пакет, явно содержавший какую-то приличную бутылку.

Как оказалось, водку и целый литр. Русскую, судя по этикетке, марки, которую он не знал и даже не мог прочитать ее название.

– За что такая честь? – спросил Бекстрём с дружелюбной миной. – Садись, кстати, и закрой дверь, тогда о нас не станут болтать по коридорам.

– Наше маленькое пари, – напомнила Надя. – Меня просто совесть замучила из-за него.

– По-моему, я должен тебе бутылку. Собирался зайти в магазин по пути домой, – солгал Бекстрём. – Угрызения совести? О чем ты говоришь?

– Когда мы поспорили, я ведь уже начала догадываться, что Даниэльссон может сидеть совсем на других деньгах, – призналась Надя. – Я занималась его фирмой, поэтому предположение относительно горшочка с золотом было уже не просто гипотезой. Выходит, я должна тебе бутылку. А ты мне ничего.

– Может, по глоточку? – предложил Бекстрём и кивнул с еще более дружелюбной миной. – После напряженного рабочего дня.

«Они чертовски хитрые, эти русские, – подумал он. – То прикидывается невинной овечкой и пытается надуть меня на целое пари. Сентиментальная до ужаса. А на следующий день ее якобы совесть замучила, и ей хочется восстановить справедливость».

– Только по чуть-чуть, – согласилась Надя. – Это лучшая водка, кстати, лучше, чем «Столичная», «Кубанская» и «Московская». Называется «Русский стандарт», но она не продается у нас в магазинах. Мои родственники обычно привозят несколько бутылок, когда приезжают сюда в гости.

– Будет интересно попробовать, – произнес Бекстрём с видом знатока. Он уже успел достать из своего письменного стола два стакана и пакетик с ментоловыми леденцами. – Здесь для нас и тара, и закуска, – объяснил он, показав на них.

– У меня есть банка соленых огурцов в холодильнике, – сообщила Надя и с сомнением посмотрела на конфеты. – Я, пожалуй, принесу ее.

Как оказалось, у нее там лежали не только огурцы. Вернувшись, она принесла кроме них также хлеб, копченую колбасу и вяленую свинину.

«Да, все те мировые войны, в которых они участвовали, не прошли для них даром, – подумал Бекстрём. – Настоящий русский всегда хранит свои запасы под рукой на случай, если начнется какая-нибудь чертовщина».

– Выпьем, Надя, – сказал он, откусил приличный кусок колбасы и поднял свой стакан.

– За здоровье, – сказала Надя по-русски, улыбнулась и, запрокинув голову, залпом выпила содержимое своего стакана, не закусив и даже не поморщившись.

«Черт, – подумал Бекстрём четверть часа спустя после еще одной приличной порции русской водки, целого соленого огурца и половины батона колбасы. – А русские сердечный народ. Надо только постараться немного и завоевать их доверие».

– Хорошо сидим, Надя, – сказал Бекстрём и в третий раз наполнил стаканы. – Не хватает только балалайки и нескольких казаков, прыгающих вокруг письменного стола.

– Да, хорошо, – согласилась Надя. – Казаки мне и даром не нужны, а вот балалайка не помешала бы.

– Расскажи о себе, Надя, – попросил Бекстрём. – Как получилось, что ты попала сюда? В нашу милую Швецию, на север?

«Очень сердечный народ, – подумал он. Ничего даже близкого к этой водке у него никогда не было. – Надо организовать ящичек домой».

– У тебя есть желание слушать? – спросила Надя.

– Я само внимание, – заверил Бекстрём.

Потом Надя рассказала, как Надежда Иванова покинула разваливавшуюся советскую империю. Попала в Швецию и стала Надей Хегберг, которая уже десять лет работала в полиции в качестве гражданского персонала, помогая раскрывать преступления.

И ее путь в Скандинавию оказался непростым. Защитив диссертацию, она получила работу в качестве риск-аналитика в атомной энергетике. И работала на нескольких АЭС в Прибалтийском регионе.

В первый раз она ходатайствовала о разрешении покинуть свою родину в 1991 году, тогда трудилась на атомной станции в Литве, расположенной всего в нескольких десятках километров от Балтийского моря. На свою просьбу не получила никакого ответа, а неделю спустя ее вызвали к шефу, сообщившему, что она переводится на другую АЭС, находящуюся на тысячу километров севернее, в районе Мурманска. Несколько молчаливых мужчин помогли ей упаковать вещи. И отвезли на новое место, и не отходили от нее ни на дюйм в течение двух суток, которые понадобились на дорогу.

Два года спустя она уже не стала просить разрешения, а с помощью своих «контактов» перебралась через границу в Финляндию. Там ее встретили новые «контакты», и уже на следующее утро она проснулась в каком-то доме в шведской провинции.

– Шла осень девяносто третьего года, – сказала Надя и криво улыбнулась. – Я просидела шесть недель и проболтала с моими новыми хозяевами, обо мне еще никогда так хорошо не заботились, а год спустя, как только я выучила шведский язык, мне дали шведское гражданство, я получила собственный дом и работу.

«Военная разведка. Приличные парни, куда там идиотам из СЭПО», – подумал Бекстрём, и его сердце наполнилось гордостью за свою родину.

– И куда ты устроилась тогда? – спросил он.

– Я забыла, – сказала Надя и улыбнулась криво. – Хотя потом получила новую работу, переводчика в полиции Стокгольма. В девяносто пятом, если мне память не изменяет.

«Точно, СЭПО, – подумал Бекстрём. – Скупые дьяволы, они так и не поняли, что русские сердечный народ, если к ним найти правильный подход».

– А фамилия Хегберг откуда? – спросил он с любопытством.

– Это другая история, – сказала Надя. – Мы встретились в Сети, потом я развелась с ним. Он оказался слишком русским, на мой вкус, если ты понимаешь, что я имею в виду, – добавила она и подняла свой стакан. – Выпьем, кстати, – улыбнулась Надя.

– За здоровье, – сказал Бекстрём по-русски.

«Исключительно сердечный народ», – подумал он.

32

Инспектор Ларс Альм и ассистент Ян О. Стигсон провели большую часть дня, допрашивая пару старых друзей Даниэльссона – Халвара Седермана по прозвищу Половина и Марио Гримальди, известного как Крестный отец. Зная, что Седерман сотворил с владельцем кабака, Альм надеялся на компанию Анники Карлссон, но, поскольку у той явно нашлись другие и более важные дела, ему пришлось довольствоваться Стигсоном.

Они начали с Халвара Седермана, который жил на Винтергатан в Старой Сольне, сразу за футбольным стадионом и всего в нескольких сотнях метров от места преступления. И сначала попытались связаться с ним по телефону. Никакого ответа. Потом они поехали к нему домой и позвонили в дверь. И после нескольких безрезультатных сигналов он неожиданно открыл ее явно с намерением ударить ею Стигсона по голове. Альму приходилось встречаться с подобными фокусами раньше, и он учел эту опасность. Стоило ему заметить кого-то с другой стороны глазка, он мгновенно оттолкнул напарника в сторону, схватился за дверь и придал ей дополнительное ускорение. В результате Седерман приземлился на задницу на своей лестничной площадке, что нисколько его не обрадовало.

– Получил, – ухмыльнулся Альм. – Тебе еще повезло, все могло закончиться гораздо хуже.

– Чем, черт возьми, вы занимаетесь, придурки, – заорал Седерман.

– Полиция, – сказал Альм. – Мы хотели бы поговорить с тобой. И можем сделать это здесь или забрать тебя в участок. Мы даже вправе посадить тебя в кутузку, если ты продолжишь наезжать на нас.

Настолько глупым Седерман не был. Он лишь ожег полицейских злым взглядом, а минуту спустя они сидели за столом в его маленькой столовой.

– Я знаю тебя, кстати, – сказал он и посмотрел на Альма. – Ты же работал в отделе насильственных преступлений в Стокгольме?

– То в прошлом, – проворчал Альм. – Теперь я тружусь здесь в Сольне.

– Ты же старый приятель Ролле, – констатировал Седерман. – Неужели не можешь образумить идиотов, засадивших его в тюрьму?

– Его выпустили час назад, – сообщил Альм, не вдаваясь в подробности.

– Ну вот, ну вот, – ухмыльнулся Седерман. – Могу я вас чем-то угостить?

– И так нормально, – ответил Альм. – Мы ненадолго.

– Но от кофе вы все же не откажитесь? Я и сам выпью чашечку. Кофеварка заправлена, и все готово.

– Хорошее дело, – согласился Альм.

– А ты? – спросил Седерман и кивнул Стигсону. – Хочешь банан?

– Кофе будет нормально, – сказал Стигсон.

– Давно вы поменяли? – спросил Седерман и кивнул Альму.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ищеек на шимпанзе, – объяснил Седерман.

– Достаточно давно, – сказал Альм.

Седерман поставил на стол красивые фарфоровые чашки. Предложил сахар, молоко, сливки и даже алкоголь, если кому-то сейчас настроение позволяло. Шнапс у него дома всегда имелся. Коньяк, к сожалению, закончился. Хотя осталась капелька бананового ликера в кладовке.

– На случай, если заглянет какая-нибудь бабенка, – объяснил он и кивнул Альму. – Но без проблем, если у твоей обезьяны есть желание, – продолжил он и кивнул в сторону Стигсона. – Если ты, как ее хозяин, не возражаешь, то ради бога.

– Черный будет в самый раз, – сказал Альм. – Моя обезьяна тоже хочет черный.

– Да, много черных сейчас развелось, – вздохнул Седерман. – На днях я в качестве развлечения считал их, когда шел до центра за покупками. И знаешь, скольких видел, пока преодолел четыреста метров?

– Двадцать семь, – предположил Альм.

– Нет, – вздохнул Седерман и сделал глоток кофе. – Кончил считать где-то на сотне. А знаешь, сколько лет мне было, когда я увидел первого настоящего ниггера? – продолжил он.

– Нет, – ответил Альм.

– Я родился в тридцать шестом, – стал рассказывать Седерман. – Мне успело исполниться семнадцать, когда я увидел моего первого негра. В пятьдесят третьем в старом центре Сольны около «Лорри». Кабака, ты помнишь. Они как раз открылись в тот год. Народа собралась куча. Каждый считал своим долгом подойти, поздороваться, и похлопать его по спине, и заговорить на английском, черт знает на каком английском, кстати, и спросить, знает ли он Луи Армстронга. Я гулял с барышней по имени Сиван. Сиван Фриск, и там все было видно невооруженным глазом, да будет тебе известно. Она вся вспотела от возбуждения, прежде чем мне удалось утащить ее оттуда.

– Другие времена, – проворчал Альм.

– В этом вся разница, – сказал Седерман и вздохнул. – Один еще ничего, даже два. Особенно если ты вырос в таком месте. В старой рабочей части города.

Для сольнских парней моего поколения. Но три уже слишком много. Один нормально, даже два, но три через край.

– Слушай, давай поговорим о другом, – остановил его Альм.

– Тебя интересует, чем я занимался в среду вечером на прошлой неделе, – сразу понял его Седерман. – В тот вечер, когда какой-то идиот убил Калле.

– Да, – подтвердил Альм. – Что делал ты тогда?

– Я ведь уже рассказывал, – огрызнулся Седерман. – Мне звонила какая-то чертова светлая голова из ваших, достала просто. Вчера или позавчера? Не помню точно.

– И что ты сказал ему? – спросил Альм, не уточняя, что звонил он сам.

– Я попытался объяснить, что у меня есть алиби, но он и слушать не хотел. Поэтому я положил трубку.

– Расскажи мне, – попросил Альм. – А лучше назови несколько имен тех, кто подтвердит твое алиби.

– Конечно, я смог бы это сделать без проблем, – сказал Седерман. – Но у меня и мысли такой нет.

– И почему же?

– Четырнадцать дней назад я собирался лететь в Сундсваль, хотел навестить одного старого друга, чья жизнь сейчас пошла под откос. У него рак предстательной железы, а он знавал и лучшие дни. И когда я стоял там перед выходом к самолету и подошла моя очередь идти на посадку, девица у стойки начала ныть, чтобы я показал документы. Заметь, я был трезв, то есть в полном порядке. Ну, значит, я даю ей билет, а она не отстает. Требует удостоверение личности. Я объясняю ей, что у меня нет ничего подобного. Права ведь забрали еще десять лет назад твои кореша. А паспорт лежит дома в ящике бюро. Кто, черт возьми, берет его с собой для поездки в Сундсваль? Но пытаюсь держать себя в руках. Объясняю, что я полноправный шведский гражданин уже семьдесят годков. Пока я дома в Швеции и не отчебучил ничего, никому не обязан показывать ксиву.

Тем более для полета в Сундсваль шведской авиакомпанией. Так написано в конституции. Но куда там. Потом внезапно появляются двое таких, – сказал Седерман и кивнул в сторону Стигсона. – Поэтому никакого Сундсваля не получилось.

– Печально. – Альм покачал головой. – И все из-за террористов.

– Чушь, – возразил Халвар Седерман. – По-твоему, я очень похож на Усаму бен Ладена?

– Не особенно, – подтвердил Альм. – Но…

– Тогда я решил для себя, – перебил его Седерман, – отплатить той же монетой. Если бы ты и твои коллеги нашли любую ерунду, указывающую на то, что именно я забил насмерть Калле Даниэльссона, ты не сидел бы у меня дома и не болтал о моем алиби. Тогда я оказался бы у вас. Не в первый раз оказался, но это же тебе наверняка известно.

– Почему ты считаешь, что его избили до смерти? – спросил Альм. – Есть ведь другие способы отправлять людей на тот свет.

– Насколько я слышал, кто-то разбил ему голову крышкой от кастрюли, – сказал Седерман.

– И кто это говорил? – поинтересовался Альм.

– Я дам тебе подсказку, – усмехнулся Седерман. – Здесь прошла вся моя жизнь. Пока живу здесь, я болтался в Солвалле и в Росунде, не вылезал из местных кабаков семь дней в неделю. Я продавал полицейским машины, а также бытовую технику и телевизоры. Я перевозил их барахло, когда бабы выгоняли их из дома или когда они находили новых дамочек. Я всегда давал им обычные скидки. Как много твоих коллег из участка в Сольне я, по-твоему, знаю?

– Достаточно, – сказал Альм.

– Поэтому, боюсь, мы здесь не продвинемся особенно далеко. Не я убил Калле. Зачем мне это делать? Он, конечно, был не подарок, но кто из нас ангел, и, пожелай я грохнуть его, мне не понадобилась бы крышка от кастрюли. Кроме того, у меня есть алиби, но, поскольку мне не нужно рассказывать, в чем оно заключается, я и не собираюсь этого делать. Но если ты и тебе подобные сумеете договориться, чтобы я прокатился в Сундсваль без необходимости показывать паспорт, добро пожаловать назад. Тогда мы сможем поболтать как люди.

Седерман стоял на своем. И хотя Альм проболтал с ним еще полчаса, дальше они не продвинулись. Когда они сидели в автомобиле на пути домой к Гримальди, Стигсон воспользовался случаем, чтобы отвести душу.

– Это же оскорбление сотрудника при исполнении, – возмутился он. – Обзывать кого-то обезьяной.

– Шимпанзе, – уточнил Альм и вздохнул. – Это я сказал – обезьяна.

– Да, но мы же коллеги, – сказал Стигсон и удивленно посмотрел на него. – Это же другое дело.

– Ты не думал поменять прическу? – спросил Альм по какой-то причине.

– Нам стоило забрать чертова старика в кутузку и допросить с пристрастием, – сказал Стигсон, пропустив его слова мимо ушей.

– Если ты действительно так думаешь, я предложил бы тебе поменять работу, – сказал Альм.

Гримальди оказался полной противоположностью Седерману. Ответил по телефону, когда они позвонили, и назначил время. Открыл дверь после второго сигнала, протянул для приветствия руку и пригласил их войти в его опрятную квартиру.

Они расселись на диване и креслах в гостиной. И, как и положено человеку с его корнями, хозяин дома предложил им минеральную воду, лимонад, итальянский кофе, аперитив. А может, господа полицейские предпочтут бокал красного вина? Он открыл бутылку к обеду, и большая часть еще там осталась, поэтому никаких лишних хлопот.

– Спасибо, но мы ненадолго, – сказал Альм.

Чем Гримальди занимался в среду вечером неделю назад, когда его хорошего друга Карла Даниэльссона убили дома в собственной квартире? Всего лишь в полукилометре от жилища самого Гримальди.

– Я не помню, – пожал плечами Гримальди. – Наверное, был здесь. Я сейчас главным образом сижу дома.

– Ты не помнишь, – повторил Альм.

– Я должен объяснить, – сказал Гримальди.

Год назад у него диагностировали болезнь Альцгеймера в ранней стадии. С тех пор он принимал препараты на основе брома. Но, несмотря на них, его память, относительно недавних событий, резко ухудшилась за последние месяцы. Если они хотят поговорить с его врачом, то им следует позвонить в поликлинику Сольны. Сам он забыл его имя. Рецепт и таблетки у него, однако, остались. Стояли в шкафчике в ванной, и их, естественно, можно было посмотреть.

– А тебе не приходило в голову постоянно вести какие-то записи, сделать что-то вроде дневника, – предложил Альм.

Нет, об этом он как-то не подумал. А если ему кто-то и подбрасывал раньше такую идею, он наверняка забыл о ней тоже. Просто сидел и размышлял, почему перед ним бумага и он держит ручку в руке.

– И нет никого рядом с тобой, кто, как тебе кажется, мог бы знать подобное? – спросил Альм. – Ну, чем ты занимался в тот или иной день, – пояснил он.

– К счастью, нет, – сказал Гримальди и улыбнулся дружелюбно. – К счастью, я совершенно один в этой жизни. Кто захотел бы напрягать любимого человека ради такого, каким стал я.

Дальше они не продвинулись. А идя к выходу, заглянули в шкафчик у него в ванной, переписали название препарата с баночки с лекарством и имя врача с рецепта.

– Если говорить о Крестном отце, – сказал Стигсон, когда они возвращались в автомобиле назад к зданию полиции, – у старика, ясное дело, все нормально с головой. Как звали того мафиозного босса из Нью-Йорка? Который еще вел себя так же и разыгрывал сумасшедшего? Как его звали?

– Не помню, – ответил Альм.

33

Когда Анника Карлссон и Фелиция Петтерссон добрались до квартиры Акофели, Ниеми и Фернандес уже находились там.

– Входите, входите. Мы почти закончили, – сказал Ниеми. – Я пытался позвонить тебе на мобильный, – продолжил он, обращаясь к Аннике Карлссон, – но телефон был отключен. Тойвонен прислал нас сюда. Ему не нравится, когда исчезают важные свидетели его расследований. А возможно, он становится человечным на старости лет, оттого и беспокоится.

– Мы выключили мобильники, – пояснила Анника. – Хотели с Фелицией поболтать в спокойной обстановке.

– Обычные женские разговоры, – сказала Фелиция и сверкнула глазами в сторону Чико Фернандеса.

– Обо мне, конечно, – буркнул он и непринужденно пожал плечами.

– О самом лакомом нашем коллеге, – сказала Фелиция и вздохнула. – О Магде, твоей сестре. Кстати, классная кепка у тебя, Чико. Ты стащил ее с мясного прилавка в торговом центре «Иса»?

Она имела в виду одноразовый головной убор из белой пластмассы. Обязательный атрибут любого серьезного эксперта, который не хотел оставить на месте преступления свои волосы и перхоть. Носить же его в какой-то другой связи, как, например, веселым вечером в кабаке, придя туда ради знакомства, или если ты просто участвовал в одном из ужасно популярных телевизионных сериалов об экспертах, было бесполезно с точки зрения как собственного внешнего вида, так и возлагаемых на него надежд.

– Не в шапке суть, – сказал Чико. Он многозначительно пожал плечами и вернулся к изучению содержимого кухонных шкафчиков Акофели.

Одна комната и кухня, с закутком для приема пищи, маленькая прихожая и удивительно просторная ванная комната, где хватало места для унитаза, душа, ванны, стиральной и сушильной машин. Скромная меблировка, везде чистота и порядок. Так выглядела квартира пропавшего разносчика газет.

В единственной комнатке, которая размерами ненамного превосходила конуру в студенческой общаге, находились аккуратно застланная кровать с клетчатым покрывалом из ассортимента «Икеа», гардероб, маленький диван, телевизор с DVD-проигрывателем и книжная полка, явно содержавшая в основном учебную литературу по университетской программе, а также два десятка книг в мягкой обложке плюс DVD и CD-диски. С ними соседствовала обитая зеленым дерматином тренировочная скамья, а рядом стояла штанга, пара гантелей и небольшая горка грузов к ним. Зато в комнате не было ничего, напоминавшего об африканском происхождении Акофели. Никаких ковров, шкур или настенных тканых изделий, никаких статуэток, масок или других декоративных украшений. Даже никаких плакатов или фотографий на стенах.

В кухне стояли два стула и стол. А на полу под ним принтер, но они не обнаружили никакого ноутбука, никакого обычного компьютера тоже. Кухонный стол наверняка также служил Акофели рабочим местом, и при мысли о том, что квартира находилась на первом этаже, выглядело глупым оставлять на нем оргтехнику, когда хозяин куда-то уходил. Окно выходило во двор, а стол стоял практически вплотную к нему. Проблема же состояла в том, что компьютера не было вообще.

В квартире не удалось найти никакого портфеля с документами. И мобильного Акофели тоже. Вдобавок отсутствовало то, что обычно забирают с собой, покидая свой дом в спешке. Одежда, обувь, ключи от квартиры, деньги, идентификационная карта и кредитки. Единственно портил картинку его паспорт.

– Он лежал за полкой для обуви в гардеробе, – сказал Ниеми. – И парень явно его спрятал.

– По-твоему, он исчез добровольно? – спросила Анника Карлссон.

– Судя по всему, да, – ответил Петер Ниеми. – Если с ним случилась беда, в любом случае это произошло не здесь. Если я ошибаюсь, то готов съесть шапку Чико, – добавил он и широко улыбнулся.

– А паспорт? А его компьютер?

– Паспорт меня немного беспокоит, – согласился Ниеми и кивнул. – Само по себе, у него мог быть еще один, нам надо проверить, может, он оставил у себя старый сомалийский, но как раз шведский паспорт должен быть для него на вес золота, если он сейчас подался в Европу. Компьютер меня меньше волнует. Скорее всего, речь идет о ноутбуке, который он забрал с собой.

– Привет Магде. – Фелиция послала томный взгляд в сторону Чико Фернандеса, когда они с Анникой покидали квартиру. – Спроси, нет ли у нее желания прогуляться как-нибудь вечером и оттянуться со всеми девчонками.

Чико в ответ лишь показал ей средний палец правой руки.

– По-моему, Чико немного странный, – заметила Фелиция, когда они сидели в машине. – Он, похоже, не понимает элементарных вещей. До него не доходит, что я откровенно с ним заигрываю. Наверняка принимает меня за лесбиянку и думает, я охочусь за его сестренкой.

– Многие парни такие, – улыбнулась Анника Карлссон.

– И какие же?

– Ну, немного туповаты. Не врубаются в ситуацию, несут всякий вздор, поступают черт знает как. Без всякой на то необходимости.

– Ага, и кто же среди них чемпион мира? Мы думаем об одном и том же человеке, не так ли? – спросила Фелиция.

– Я, по крайней мере, знаю, кого ты имеешь в виду, – сказала Анника Карлссон и рассмеялась.

– По-моему, он немного тебя боится, – заметила Фелиция. – Он не такой крутой, каким пытается казаться.

– Вот как…

– Когда ты смотришь на него, жирный коротышка явно чувствует себя не в своей тарелке, – констатировала Фелиция.

– Не забывай, что ты говоришь о своем шефе, – сказала Анника.

– Какая удача для него, – ухмыльнулась Фелиция. – Иначе он много чего услышал бы о себе.

Когда Ниеми вернулся в здание полиции, Бекстрём уже успел уйти домой. Эксперт переговорил с Тойвоненом и вкратце доложил ему результаты обыска.

– Значит, вы нашли его паспорт, – задумчиво произнес Тойвонен. – Мобильник, компьютер и все обычное отсутствует. Правильно понято?

– Да, – подтвердил Ниеми. – Но никаких следов вещей, которые могли бы принадлежать Даниэльссону.

– А его сумка для газет? Или детская коляска, или что он там использует, когда разносит газеты. Через него же их проходят сотни каждый день. Я полагаю, он не таскает их под мышкой.

– Я не подумал об этом, – сказал Ниеми и усмехнулся. – Нет никакой такой сумки или коляски в квартире. И у него в кладовке тоже, мы проверили ее, и она совершенно пустая. Собственного велосипеда он, похоже, не имел. Но сейчас, после твоего вопроса, мне вспомнилось, что, когда я беседовал с ним на Хасселстиген, 1, у него была матерчатая сумка через плечо с газетами. Ее мы тоже не нашли. Хотя он вряд ли прихватил ее в дорогу, если сбежал. Судя по всему, у парня не было особенно много барахла.

– И никакой сумки на колесиках? Или старой детской коляски? Или тележки?

– Нет. – Ниеми покачал головой.

– На кой черт ему понабилось брать с собой тряпичную сумку, – проворчал Тойвонен. – Если он подался в южном направлении, я имею в виду.

– И представить себе не могу, – пожал плечами Ниеми.

34

Бекстрём пришел домой с работы, когда было уже восемь вечера. Он пребывал в отличном настроении и принес с собой пол-литра лучшей водки, какую когда-либо пробовал. Остатки охоты за истиной, якобы находившейся на дне бутылки, которую они с Надей устроили в его офисе.

«Поиски продолжаются в том же направлении, – подумал Бекстрём и в качестве первой меры отправился на кухню и налил себе еще одну приличную порцию „Русского стандарта“, достал пиво из холодильника и сделал бутерброды с большим количеством печеночного паштета и огуречным майонезом. Он поставил все это на поднос и отнес его на придиванный столик перед телевизором. – Надо было сказать русской, чтобы она прихватила пиво с собой на работу».

Потом он разделся, принял душ и в довершение всего попрыскал себя парфюмом и почистил зубы. Часто во время последней процедуры он думал о своей матери. Это случилось и сейчас, хотя он и не понимал, почему так происходит.

«Разберемся», – пообещал себе Бекстрём, сел на диван и включил новости по телевизору, чтобы познакомиться с внутренними и глобальными бедами последних суток, вкушая свой скромный ужин.

Он, скорее всего, заснул, поскольку, когда открыл глаза, часы показывали два ночи и кто-то настойчиво звонил в его входную дверь.

«Наверное, чертов сосед выжрал все, что обманом выманил у меня на прошлой неделе, – подумал Бекстрём. – Купить еще он, скорее всего, забыл, и, если попытается посягнуть на мою русскую водку, я его просто убью».

Это была коллега Анника Карлссон. Одетая как на работу и на удивление бодрая для такого времени суток.

– Мне жаль, что я разбудила тебя, Бекстрём, – сказала он. – Но твой мобильный отключен, а у нас нет твоего домашнего номера, поэтому я решила попытать счастья и отправилась к тебе на квартиру.

– Не извиняйся, – махнул рукой Бекстрём. – Я уже вставал. Обычно совершаю пробежку спозаранку.

«Ты ведь приехала не ради моего домашнего телефона», – подумал он.

– Я понимаю, тебе интересно…

– Ничего не говори, – перебил ее Бекстрём. – Я ведь не дурак, – продолжил он. – Дай мне сначала одеться.

35

Акселю Стенбергу было семнадцать лет. Он имел рост сто восемьдесят пять сантиметров, был хорошо сложен и отлично тренирован. Сильнее большинства взрослых мужчин и сноровистее почти всех независимо от возраста. Бог наградил его спортивным талантом, но одновременно от лукавого он получил лень, мешавшую ему тренироваться, и все равно в школе почти никто не мог сравниться с ним в футболе, хоккее, гимнастике и плавании. И все благодаря его врожденному дарованию. Отсюда довольно сложные отношения с учителем физкультуры, который никак не мог взять в толк, почему парень при таких задатках практически отказывался от спортивной карьеры.

У Акселя были белокурые вьющиеся волосы и голубые глаза, белые зубы и красивая улыбка. И уже в начальной школе все девочки искали дружбы с ним, а потом и вовсе не давали прохода. Его отношения с учителями, кроме физкультурника, однако, складывались не лучшим образом. Как он мог просто плевать на учебу, будучи далеко не глупым парнем?

Акселя в жизни интересовали только девушки. И как раз сейчас для него на первом месте стояла его ровесница Ханна, месяц назад переехавшая в дом, где он жил.

Ханне Брудин было семнадцать лет. Красивая, хорошо сложенная и отлично тренированная, она имела рост сто семьдесят пять сантиметров, длинные черные волосы, карие глаза, белые зубы и широкую улыбку. И, будучи лучшей ученицей в классе, еще с начальной школы пользовалась любовью и уважением учителей. В то время как все парни добивались ее благосклонности столь же долго и всеми возможными способами.

И сейчас за ней старательно ухаживал Аксель, а поскольку ее мать уехала на конференцию со своими новыми товарищами по работе, они оказались у нее дома и впервые смогли побыть в спокойной обстановке наедине друг с другом. Аксель делал вполне предсказуемые выпады, но, так как в игре, которую они сейчас затеяли, она не уступала ему в опыте, ей не составляло труда парировать их.

А поскольку они в равной мере интересовались друг другом, все остальное было только вопросом времени.

– Что думаешь о вечернем купании? – сказал Аксель. – Первый раз в году.

– Наверное, еще немного холодно, – возразила Ханна. – Кроме того, я не знаю, где мой купальник. Мы с мамой еще толком не распаковали вещи.

– Можно голышом, – предложил Аксель и улыбнулся.

– Кто такое пропустит, – сказала Ханна и улыбнулась в ответ. – Но если вода слишком холодная, тебе придется лезть в нее одному.

Потом Аксель отвел ее на свое собственное место для купания. Его и его друзей, точнее говоря. Оно находилось всего в сотне метров от их с Ханной дома. Высокий утес на берегу залива Ульвсундашен, обрывавшийся прямо к воде. Вдалеке от посторонних глаз, идеальный в солнечные дни, тут и там прорезанный пологими расщелинами с обильной растительностью, служившими отличным убежищем от ненужных свидетелей. Отлично подходивший для ныряния, ведь глубина перед ним достигала четырех метров.

Аксель сдержал свое обещание. Сбросил с себя всю одежду и прыгнул головой вперед вниз.

Ханна сидела на берегу и смотрела на него. Была полночь, но достаточно светло, чтобы видеть, а подробности она вполне могла представить себе сама.

«Он наверняка проделывал это раньше, – подумала Ханна, которой все равно нравилось происходящее. – Парни, как они предсказуемы!»

Аксель и в самом деле проделывал это множество раз и всегда в одном и том же месте. Достаточно широкая расщелина в двух метрах над водой, пара быстрых шагов, сильный толчок, вытянутое в струну тело, выброшенные вперед руки с прижатыми друг к другу ладонями, а потом едва слышный всплеск, когда он исчезал под водой. Далее требовалось только резко сработать обеими ногами, выгнуть спину и, описав дугу в безмолвной пучине, появиться на поверхности снова.

Но не в этот раз, поскольку его пальцы неожиданно воткнулись в невидимое в темной воде препятствие. Во что-то мягкое, покрытое тканью или, пожалуй, брезентом, и оно, покачиваясь, перемещалось по дну. Аксель призвал на помощь руки, ощупал неизвестный предмет, нашел ручку, потом еще одну, потянулся вниз, обнаружил колесо, потом еще одно.

«Сумка гольфиста», – подумал он. Его дядюшка, зубной врач, будь его воля, лучше постоянно играл бы в гольф. Он обычно использовал племянника в качестве «оруженосца», угощал его большим бокалом крепкого пива после восемнадцатой лунки, совал ему несколько сотен, прежде чем они расставались, и брал с него слово ничего не рассказывать сестре. И прежде всего, не тратить деньги на ерунду вроде школьных учебников и других книг.

Аксель всегда держал обещание. И спускал все заработанное таким образом на девушек, на кого же еще. Какой идиот выбросил сумку для гольфа в воду? Клюшки дядюшки, которые ему приходилось таскать за ним в таком же бауле, стоили как подержанный, но еще довольно приличный автомобиль.

«Что, черт возьми, он так долго?» – подумала Ханна.

Аксель находился под водой уже, наверное, пару минут. И в то самое мгновение, когда девушка поднялась, чтобы надеть свитер, он появился на поверхности. И махнул ей рукой.

– Чем ты, черт возьми, занимаешься? – спросила Ханна раздраженно.

– Какой-то идиот выкинул сумку для гольфа, – объяснил парень. – Подожди сейчас, сама увидишь, – добавил он и снова нырнул.

Аксель быстро нащупал ручку, потянул сумку за собой и под водой без особого труда сумел протащить ее десять метров до мелководья. Ему не понадобилось даже подниматься на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, когда он делал это. А потом Ханна помогла ему вытащить добычу на берег. И только сейчас он понял, насколько она тяжелая.

– Какая еще сумка для гольфа, – сказала Ханна. – По-моему, она выглядит как тележка, в которой разносчики газет возят утреннюю прессу.

Аксель промолчал и только выругался про себя. Но девушка не унималась – Поздравляю, Аксель, ты стал обладателем двухсот мокрых экземпляров «Дагенс нюхетер».

И он снова мысленно чертыхнулся, лихорадочно пытаясь отыскать выход из неприятной ситуации, чтобы хоть как-то восстановить свое подорванное неудачной находкой реноме и попытаться довести планы на вечер до конца.

«Надо взглянуть, чем она набита, – подумал Аксель, – а потом кто мешает просто взять и выбросить все в кусты?»

Он расшнуровал сумку, откинул матерчатую крышку и обнаружил, что ее содержимое, заполнявшее все внутреннее пространство, дополнительно упаковано в черный полиэтилен. Для начала парень ощупал его руками. Лежавшая внутри твердая и местами округлая субстанция определенно не имела ничего общего ни с газетами, ни с клюшками для гольфа, и тогда Аксель разорвал пластиковую оболочку, чтобы заглянуть внутрь.

– Мы получим за это вознаграждение? – спросила Ханна. Она наблюдала за происходящим, сидя на корточках на пригорке, и уже начала терять терпение.

«Как-то немного по-детски прозвучало», – подумала она, но потом ей стало уже не до досужих размышлений.

– Черт! – воскликнул Аксель и отскочил от сумки. – Черт, черт, черт! – снова закричал он и замахал руками, как бы защищаясь от невидимого врага.

– Чем ты занимаешься? – спросила Ханна, которую уже начало раздражать происходящее. – Репетируешь? Надеешься получить «Оскара»?

– Черт, – сказал Аксель. – В сумке покойник.

«Совершенно голый тоже», – подумал он и побежал за своей одеждой.

– И что нам теперь делать? – спросил Аксель и кивнул в сторону стоявшей внизу у воды страшной находки. На всякий случай заглянуть внутрь еще раз у него и мысли не возникло, и проще всего, пожалуй, было бы просто убраться восвояси. Он уже оделся, но дрожал от холода. Не говоря уже о его пенисе, сейчас выглядевшем, словно он пролежал во льду целую зиму. – Мы сваливаем? – предложил Аксель. – Мы сваливаем, – уже более уверенно повторил он.

– Ты с ума сошел, – одернула его Ханна. – Нам надо позвонить в полицию, разве ты этого не понимаешь?

Потом Ханна Брудин, семнадцать лет, набрала номер экстренных служб 112 на своем мобильном, и ее быстро соединили с дежурным полиции. А как же иначе, ведь ее голос звучал точно так, как и у всех других, звонивших рассказать о том, что они только что нашли труп в воде.

– Он плавает у самого берега? – спросила оператор центра.

«Бедная девочка», – подумала она. Утопленники не самое приятное зрелище, это она знала из своего личного опыта.

– Он лежит в сумке, – сообщила Ханна.

– В сумке в воде? – уточнила оператор. «О чем говорит эта девочка?»

– Он лежал в воде. Сумка то есть. Но мой парень нырнул и плавал и тогда нашел ее. Вытащил на берег и заглянул внутрь. Он. Не я.

– Разберемся, – сказала оператор. – Оставайтесь на месте, ты и твой парень, не подходите к сумке, не отключайтесь, я пришлю вам помощь, а пока ты можешь поговорить со мной.

– Спасибо, – сказала Ханна.

«Мой парень… Звучит не совсем безнадежно», – подумал Аксель, несмотря на то что случилось с его пенисом, и пусть его самого сотрясала нервная дрожь.

Первой к ним прибыла патрульная машина Вестерортского полицейского округа с инспектором Хольмом и ассистентом Фернандес. Ни Ханне, ни Акселю не понадобилось поднимать руки или раздвигать ноги, их даже не обыскали. Хольм посветил на них карманным фонариком, кивнул дружелюбно и представился.

– Меня зовут Карстен Хольм, – сказал он. – А это моя коллега Магда Фернандес.

Потом Хольм подошел к сумке и осветил ее тоже, кивнул Фернандес и достал переносную радиостанцию.

Магда позвала с собой Ханну и Акселя, достала одеяло из багажника и предложила им сесть на заднее сиденье.

– Так вы хоть немного согреетесь, – сказала она и улыбнулась. – Мы быстро все организуем, а потом я обещаю отвезти вас домой.

«Боже, какой полицейский в юбке, – подумал Аксель. – Впервые в жизни вижу девицу на одиннадцать баллов».

36

Ведя машину, Анника Карлссон вкратце описала ситуацию. Двое юнцов по семнадцать лет. Девушка и парень. Живут на Юнгфрудансен в Сольне. На самом верху на горе около залива Ульвсундашен. Спустились окунуться около двенадцати ночи. Их дом находится в ста метрах от места купания.

– Парень явно прыгнул в воду один, девица сидела на берегу и смотрела. И на глубине практически напоролся на большую сумку, насколько я поняла. Потом он отбуксировал ее на мелководье и вытащил на сушу. А когда заглянул внутрь, увидел там мертвое тело.

– Откуда мы, черт побери, знаем, что это Акофели? – спросил Бекстрём. «Среди ночи, когда кромешная темень, плюс негритенок в мешке. И почему именно Акофели? Прямо на блюдечке. Здесь ведь полно черных».

– Хольм и Фернандес были первым прибывшим на место патрулем, – объяснила Анника Карлссон. – Хольм почти на сто процентов уверен относительно его. Вдобавок, по его словам, он узнал сумку. Ту, которую парень явно использовал, чтобы разносить газеты. Большую, на колесиках.

– Хольм и Фернандес. Второй раз за неделю. Немного чересчур, на мой вкус, – ухмыльнулся Бекстрём. – А вдруг мы имеем дело с парочкой серийных убийц, разъезжающих на патрульной машине.

– Вряд ли все обстоит столь плохо. Хотя я понимаю ход твоих мыслей, – улыбнулась Анника Карлссон. – Все происходит согласно их графику, а они ведь не сами составляют его. И в этом месяце у них ночные смены со среды на четверг.

– Чем плохо найти труп в дневное время, – проворчал Бекстрём. – Тогда, по крайней мере, можно рассмотреть находку.

– Извини, что разбудила тебя, – сказала Анника Карлссон. – Но я подумала, будет лучше, если ты поучаствуешь с самого начала.

– Весьма разумно с твоей стороны, – согласился Бекстрём. «Вдобавок тебе представился случай посмотреть, как я живу».

– Опять же ты все равно собирался на утреннюю пробежку, – улыбнулась Карлссон. – Кстати, ты удивил меня немного.

– Удивил?

– Тем, как хорошо живешь. Красивая мебель, дома опрятно и чисто. Все убрано.

– Мне нравится порядок, – солгал Бекстрём.

«Вой, ой, ой», – мысленно воскликнул он, поскольку ему лично приходилось расплачиваться в своей кровати фирмы «Хестенс» за каждую вытертую пылинку.

– У большинства моих знакомых коллег-мужчин, которые живут одни, дома черт ногу сломит, – сказала Карлссон.

– Грязнули, – буркнул Бекстрём раздраженно.

«Благодари себя за это, кстати, – подумал он. – Кто, черт возьми, сможет прибираться, когда такая, как ты, побывала там и стащила у них девчонок».

– Ты мужчина с массой скрытых достоинств, Бекстрём, – констатировала Анника Карлссон и дружелюбно ему улыбнулась.

Остаток пути они преодолели молча. Карлссон пересекла по мосту Карлбергский канал, направила машину вдоль залива Ульвсундашен, и, проехав по меньшей мере пару километров по пешеходной дорожке, они поднялись на крутой склон, где уже хватало других транспортных средств, горели прожектора и были натянуты ограждения, с внешней стороны которых, несмотря на поздний час, уже начали собираться любопытные.

– Это здесь, – сказала Анника Карлссон, когда они вышли из автомобиля, чтобы присоединиться к коллегам, которых центр управления направил на место происшествия.

– Досюда так же далеко со всех направлений? – спросил Бекстрём. – Если добираться от Хувудсты?

– Да, – подтвердила Анника Карлссон и кивнула. – Я понимаю, к чему ты клонишь.

Гравиевая дорога, холмы, несколько километров пути… Преступник наверняка использовал автомобиль, решил Бекстрём. Не то место, чтобы тащить на себе сумку с трупом.

37

Бекстрём для начала взглянул на труп.

«Все сходится», – подумал он, когда убедился, что не кто иной, как вроде бы совершенно посторонний негритенок, сейчас появился в его расследовании убийства. Настоящий черномазый, и он выглядел даже еще более грустным, чем когда Бекстрём видел его на лестничной площадке перед квартирой Даниэльссона.

Потом он заметил Тойвонена, который стоял немного в стороне, засунув руки в карманы, и зло смотрел на него. Бекстрём подошел к шефу и подкинул ему пищу для размышлений:

– Как думаешь, Тойвонен, убийство, самоубийство или несчастный случай?

– Ты болтаешь слишком много всякой ерунды, Бекстрём, – оборвал его Тойвонен. – Попытайся сделать хоть что-то полезное в виде исключения. Поведай мне, как получилось, что парень закончил жизнь таким образом. – И он зло посмотрел сначала на Бекстрёма, а затем на сумку с телом.

– Сейчас, по-моему, ты заблуждаешься, Тойвонен, – возразил Бекстрём и улыбнулся дружелюбно. – Ты имеешь в виду, что наша бедная жертва оказалась замешанной в какой-то нехорошей истории или даже преступной деятельности?

– А ты сам как думаешь? – спросил Тойвонен и кивнул в сторону стоявшей у самой воды сумки.

– Ничто не указывает на это, – парировал Бекстрём и покачал головой. – Судя по всему, негритенок был очень честным и трудолюбивым молодым человеком. Он работал велокурьером. И по ночам разносил газеты в качестве дополнительного заработка. Несмотря на свое прекрасное академическое образование. Он выглядел чуть ли не филантропом. Акофели мог пойти очень далеко. Я готов поспорить, что, продолжая в том же духе еще двадцать-тридцать лет, он вполне смог бы заработать на мопед с грузовой тележкой и с шиком разъезжать на нем.

– Я предложил бы тебе заткнуться, Бекстрём, если не хочешь искупаться, – пригрозил Тойвонен. – Речь ведь идет об убитом парне, а ты стоишь здесь и несешь всякую чушь.

– Теперь мы все знаем, – сказал Бекстрём Аннике Карлссон четверть часа спустя. – Может, ты отвезешь меня домой?

– Естественно, Бекстрём. Я понимаю, тебе же не терпится на пробежку.

На пути назад к его уютной берлоге они разговаривали о своем деле.

– Скажи Ниеми и Фернандесу, пусть еще раз осмотрят жилище парня, – распорядился Бекстрём. – Проследи, чтобы они сделали это надлежащим образом и не откладывая.

– Я понимаю, о чем ты, – сказала Анника Карлссон. – То, что он лежал в собственной тележке для газет, ты имеешь в виду.

– Ты хорошо соображаешь, Анника, – ухмыльнулся Бекстрём. – Мне трудно поверить, что он таскал ее с собой в свою доставочную фирму. Наверное, заезжал домой в промежутке и оставлял там.

– Мне тоже так кажется, – согласилась Анника Карлссон. – Он обычно заканчивал разносить утреннюю прессу около шести. А работу курьера начинал в девять. Наверное, успевал поспать часок между сменами. Ты не угостишь меня кофе, кстати? – спросила Анника, когда они остановились перед подъездом Бекстрёма. – Кроме того, я хотела бы поговорить с тобой еще об одном деле.

– Конечно, – сказал Бекстрём.

«Женщины без ума от меня, – подумал он. – Даже такая, как Анника Карлссон, не исключение».

38

В то время как Бекстрём стоял на кухне и возился со своим недавно приобретенным автоматом для приготовления эспрессо, Анника Карлссон попросила разрешения осмотреть его жилище.

– Чувствуй себя как дома, – сказал Бекстрём, ему ведь нечего было бояться. В выходные его финская официантка использовала свой свободный день, чтобы навести порядок у него в квартире. – Я сам буду гидом для тебя, – добавил он.

И прежде всего показал ей свою ванную, где недавно положили новый кафель, и новенькую душевую кабинку с эффектом парной, стерео и маленьким съемным стульчиком, на котором можно было сидеть и философствовать, в то время как вода потоками стекала по тебе, приводя в порядок и душу, и тело.

– Напор можно регулировать вот здесь на панели, – объяснил Бекстрём и показал, где и как все делается.

– Неплохо, – заметила Анника с восторженным блеском в глазах.

А потом он отвел ее в свою святая святых, в собственное производственное помещение, где в выходные расплачивался за чистоту в доме, отработав все сполна в своей шикарной кровати.

– Она же фирмы «Хестенс», не так ли? – спросила Анника Карлссон. – И конечно, стоит кучу денег, – продолжила она и надавила рукой на матрас.

* * *

– У тебя так здорово, Бекстрём, – вздохнула Анника, когда пять минут спустя они сидели в гостиной и наслаждались свежеприготовленным эспрессо с маленьким пирожным.

«Один этот придиванный столик наверняка стоил хозяину черт знает сколько». Она провела рукой по его черной столешнице.

– Мрамор, не так ли?

– Да, колморденский, – уточнил Бекстрём.

– Но как у тебя хватает средств на все это при твоей полицейской зарплате? – недоумевала Анника Карлссон. – Кровать «Хестенс», и плазменный телевизор, две штуки даже, и кожаный диван, и музыкальный центр «Банг'н'Улуфсен». Настоящие ковры на полу и твои наручные часы. Это ведь «Ролекс»? Ты получил наследство или выиграл в лотерею?

– Все благодаря бережливости, – ответил Бекстрём. У него не было никакого желания вдаваться в свои подработки помимо службы. Особенно с коллегой Карлссон. – Ты хотела поговорить о чем-то, – напомнил он с целью заставить ее поменять тему.

– Да, сейчас я должна набраться мужества, – сказала Анника Карлссон и дружелюбно на него посмотрела. – Есть вещи, о которых трудно говорить, как тебе наверняка известно.

– Я слушаю. – Бекстрём улыбнулся ей ободряюще.

– Если послушать тебя, то создается впечатление, что ты из тех коллег, у кого хватает предрассудков и кто уже немного устал от такой жизни. Из тех, какими слишком многие становятся при нашей работе.

– Я понимаю, о чем говоришь, – сказал Бекстрём. Он уже решил для себя, какой тактики ему придерживаться.

– Но все ведь не так просто. – Анника Карлссон энергично покачала коротко стриженной головой. – Я видела тебя в деле. Ты же самый грамотный сыщик, с которым я когда-либо встречалась. При всей твоей хамоватости, а ее тебе не занимать. Возьмем Акофели, например. Ты же единственный из нас сразу понял, что есть с ним какая-то странность. И когда мы стояли в хранилище и ты открыл банковский ящик, у меня создалось впечатление, что ты, наверное, ясновидящий. У тебя есть кто-то с паранормальными способностями в родне, Бекстрём?

– Не без этого, по линии матери, честно говоря, – солгал Бекстрём.

«Она была, по крайней мере, самой безрассудной женщиной во всем Седере», – подумал он.

– Я так и знала, – кивнула Анника Карлссон. – Я так и знала.

– Я очень набожен тоже, – сообщил Бекстрём и вздохнул. – Ничего странного, да будет тебе известно. Я был таким с самого детства и пронес мою веру через жизнь.

– Я знала это, Бекстрём. – Анника Карлссон с волнением посмотрела на своего шефа. – Я знала. Именно вера дает тебе силу. Совершенно необузданную энергию, которой ты обладаешь.

– Да, я понимаю, о чем ты, Анника, – сказал Бекстрём, подняв руку, чтобы остановить ее. – … Когда ты говоришь о моем отношении к окружающему миру. Дело ведь, к сожалению, обстоит так, что наша работа в конце концов вытягивает из нас все жилы, она дорого обходится и мне тоже. И я все чаще, как ни прискорбно, позволяю языку опережать мои мысли.

– Я рада, что мне удалось заглянуть за эту грань, – произнесла Анника Карлссон серьезно.

– Раз уж мы все равно коснулись столь щекотливых вещей, – сказал Бекстрём, – у меня самого есть тема, которую я хотел бы обсудить с тобой.

– Я слушаю, – отозвалась Анника.

– По-моему, ты излишне сурова с молодым Стигсоном.

– Да, но ты слышал ведь, как его понесло, когда он говорил о женщине… ну, с грудью, – сказала Анника Карлссон и на всякий случай показала на собственный бюст.

– Я знаю, – кивнул Бекстрём. – Чистая ахинея. Из худшего, что мне приходилось слышать на службе. Но, к сожалению, этому есть объяснение.

– О чем ты?

– Мне кажется, коллега Стигсон стал жертвой инцеста. В раннем детстве.

– Боже праведный. – Анника посмотрела на Бекстрёма широко раскрытыми глазами. – И он рассказал тебе об этом?

– Нет, – сказал Бекстрём, – о подобном они почти никогда не рассказывают, да будет тебе известно. Но я узнаю все явные признаки, и после того, как услышал его болтовню о соседке Даниэльссона, да, об Андерссон, той, с грудью, у меня почти не осталось сомнений, что он подвергся сексуальному насилию со стороны собственной матери. Меня нисколько не удивило бы, окажись сейчас, что мать Стигсона – точная копия нашей свидетельницы госпожи Андерссон.

– И что нам делать? – спросила Анника.

– Ждать, – сказал Бекстрём. – Нам надо помнить об этом, быть настороже и готовыми помочь, но ждать.

39

«Откуда они берутся, – подумал Бекстрём, когда закрыл дверь за своей гостьей. – Все эти придурочные бабы, одна глупее другой».

Примерно в то время, когда Бекстрём распрощался со своей коллегой Анникой Карлссон, Ханна и Аксель попробовали найти утешение в объятиях друг друга и оказались в постели Ханны.

Стоило Акселю войти в нее, для него все сразу же и закончилось. Не потому, что это было в первый раз, и не из-за того, что Ханна тянула по меньшей мере на восемь баллов. С данной частью своего бытия он разобрался еще в тринадцать лет. Все обстояло гораздо сложнее. Просто, пусть это и была его первая близость с Ханной, Аксель уже несколько часов не мог выбросить из головы женщину-полицейского по имени Магда Фернандес. Первую девицу на одиннадцать баллов в его жизни, хотя таких вроде бы и не могло существовать при десятибалльной шкале.

Потом он попробовал взять себя в руки и сделать новую попытку, но мысли о Магде, когда рядом лежала Ханна, помешали ему добиться реванша.

– Я ничего не понимаю, – сказал Аксель. – Такого никогда не случалось раньше, – добавил он, и единственным его желанием сейчас стало расплакаться и убежать.

– Ничего страшного, – попыталась ободрить его Ханна и провела ногтями по его обнаженной спине. Ты, скорее всего, еще не отошел от шока. – «Бедняга», – подумала она, поскольку это был не первый раз и в ее жизни тоже. – Знаешь, – продолжила девушка, – давай-ка поспим. А утром все будет нормально. Не велика трагедия.

Аксель полежал с закрытыми глазами и, как только решил, что Ханна заснула, тихо встал, неслышно оделся и выскользнул из квартиры.

«И слава богу, – подумала Ханна, услышав, как щелкнул замок входной двери. Жизнь продолжалась с Акселем или без него, и, кроме того, через несколько часов ее ждала школа. – Надо не забыть позвонить Магде, – напомнила она себе, прежде чем заснула. – Тогда мы сможем поболтать о дебрифинге, на который, по ее мнению, мне стоит сходить».

40

В четверг утром, через восемь дней после убийства Карла Даниэльссона, Ларс Долмандер по прозвищу Чебот дал о себе знать своему исповедальнику комиссару Тойвонену.

Чебот лично заявился в здание полиции. Он отказался разговаривать с кем-либо другим, кроме «моего старого приятеля Тойвонена». У него имелась важная информация об ограблении в Бромме, и Тойвонен был единственным стражем порядка, кому он доверял.

В последние десять лет беспробудного пьянства, все больше скатываясь по наклонной плоскости, Чебот старательно «стучал» полиции о всевозможных противоправных действиях. Не осталось уже ни одного преступника в Вестерортском округе, на которого он не донес бы по крайней мере однажды, и ему повезло, что уже на ранней стадии он решил иметь дело исключительно с Тойвоненом.

К настоящему времени он слишком опустился, чтобы зарабатывать на жизнь собственными преступлениями. Его пенсия по инвалидности обычно заканчивалась на следующий день после ее получения, а если он хотел дожить до следующей, ему не оставалось ничего иного, как продавать других, предоставляя новую и всегда одинаково «важную» информацию, а поскольку по крайней мере что-то из нее всегда по ценности соответствовало утверждениям Чебота, он по-прежнему пользовался доверием Тойвонена.

* * *

– Хорошо выглядишь, Чебот, – сказал Тойвонен.

«Весь в татуировках, как брюссельский ковер. Тридцати трех лет от роду, но остается только удивляться, почему парень еще жив», – подумал он.

– Я завязал с тяжелыми вещами, – признался Чебот. – Последний год только травку покуривал, да и потом, шнапс, конечно, а это ведь просто диетическая пища по сравнению со всем прочим дерьмом, которое приходилось потреблять за все годы.

– Вот как, – сказал Тойвонен. Сам он жил на мясе, фруктах и овощах. За исключением тех случаев, когда вместе с Ниеми и другими парнями из финской кавалерии заваливался в какое-нибудь питейное заведение и подтверждал свое происхождение.

– Я буду краток, – деловито кивнул Чебот. – Тебе, пожалуй, известно об ограблении инкассаторской машины в Бромме. В понедельник на прошлой неделе, когда расстреляли двух парней из охранной фирмы.

– Да, я слышал что-то такое, – подтвердил Тойвонен с кривой усмешкой.

– А вечером в тот же день кто-то завалил Кари Виртанена в Бергсхамре. Ток-Кари, или Токарева, как его называли. Ты знаешь, из русской пушки ТТ. Девятимиллиметрового автоматического пистолета, с которым он всегда ходил и еще имел привычку им размахивать.

– У любимого дитяти много имен, – проворчал Тойвонен.

– В любом случае, – сказал Чебот, – есть связь между убийством Виртанена и ограблением в Бромме.

– Это я тоже слышал, – буркнул Тойвонен. – Не трать моего времени. У тебя нет ничего нового?

– Дело, значит, обстоит так, – продолжил Чебот, не думая сдаваться, – что Виртанен участвовал в ограблении в Бромме. Когда охранники активировали ампулы с краской в мешках, он прямо сбесился. Приказал водиле поворачивать назад, а потом расстрелял их. Он и водила свалили, бросили машину и бабки тоже. Зачем им красные купюры. Стоявшие за налетом серьезные люди сильно разозлились на Токарева, и его зачистили тот же вечер. Водила, возможно, уже составил ему компанию, и, будь я на твоем месте, проверил бы ниггера, которого вы выловили из Ульвсундашена ночью.

– Вчерашние новости, – сказал Тойвонен и на всякий случай посмотрел на часы.

«А кем был Акофели, парень, возможно, понятия не имеет», – подумал он.

– Я так и думал, – кивнул Чебот. – Но сейчас, значит, я перехожу к самой сути.

– У меня уже терпение на исходе, – проворчал Тойвонен и вздохнул.

– Ты знаешь ведь старого бухгалтера, жившего на Хасселстиген, дом 1. Его звали Даниэльссон, кстати, Карл Даниэльссон, ему еще проломили голову кастрюлей в прошлую среду. Есть связь между его убийством и ограблением инкассаторов в Бромме.

– Почему ты так думаешь? – спросил Тойвонен. – Откуда ты знаешь Даниэльссона, кстати?

– Встретился с ними в Солвалле, – объяснил Чебот. – Он болтался с Ролле Столхаммером. Столисом, ну ты знаешь. Твоим бывшим коллегой.

– Ты и с ним знаком? – удивился Тойвонен.

– Еще бы, – ухмыльнулся Чебот. – Он прихватил меня в первый раз, когда мне было четырнадцать годков. Я шлангом сливал бензин из тачки на Карлавеген в центре города. Неожиданно останавливается автомобиль. Из него вываливается мужик, здоровый как дом. Берет четырнадцатилетнего Чебота, меня, значит, и тащит в свою машину. Десять минут спустя я сижу в дежурке полиции Стокгольма и жду, когда заявится баба из социальной службы и заберет меня оттуда. У меня же в Остермальме остался незапертый автомобиль. Конечно, без бензина, но это легко поправимо для такого, как я.

– Значит, ты помнишь Ролле Столхаммера, – констатировал Тойвонен.

– Один из самых клевых полицейских, с кем я когда-либо сталкивался. Брал меня с собой на бокс пару раз, когда я был мальчишкой. Хотя в любом случае все пошло прахом, – сказал Чебот и пожал плечами.

– Ты встретился со Столхаммером и Даниэльссоном в Солвалле, – напомнил Тойвонен.

– Конечно, – сказал Чебот, – в прошлую среду. Где-то около шести. Всего за несколько часов до того, как Даниэльссон имел близкий контакт третьей степени со своей собственной кухонной утварью. Столис и я обменялись несколькими словами. Он спросил, как у меня дела. Сказал, что я просто дьявольски выгляжу. Настолько, что он даже не осмеливался просить меня поздороваться с его старым школьным приятелем. Даниэльссоном то есть. Хотя глазки у него блестели. Когда, значит, он говорил это. Оба, Столис и Даниэльссон, похоже, были в отличном настроении, и Даниэльссон протянул вперед лапу и представился. Калле Даниэльссон, сказал старикан, и я издалека почувствовал, что он уже пропустил рюмочку-другую за день. Если бы я не сидел, возможно, свалился бы, когда он дыхнул на меня.

– И что ты сказал?

– Чебот, – ответил Чебот. – А что бы ты сам сказал? Будь ты на моем месте?

– Извини за глупый вопрос, – сказал Тойвонен. – Но какое это имеет отношение к ограблению инкассаторской машины? Какая связь между Даниэльссоном и налетом?

– Парни, стоявшие за ограблением. Речь не о Токареве и том, кто сидел за рулем. А о серьезных ребятах. Которые уже зачистили и Токарева, и водилу, поскольку те нагородили дел. Ты в курсе, кто они?

– Да, у нас есть идеи на сей счет, – проворчал Тойвонен. – Я слушаю.

– Фархад Ибрагим, – сказал Чебот.

«Правильно», – подумал Тойвонен.

– Его чокнутый младший брат Афсан Ибрагим.

«Опять в точку», – одобрил Тойвонен.

– И потом их ужасно жуткий кузен. Здоровый дьявол Хассан Талиб, – сказал Чебот и повторил: – Фархад Ибрагим, Афсан Ибрагим, Хассан Талиб.

«Три попадания из трех», – подумал Тойвонен и спросил:

– И почему ты думаешь, что они стоят за ограблением?

– Люди болтают, – сказал Чебот. – А этого достаточно, если умеешь слушать, – объяснил он и приставил ладонь к уху.

«Ну конечно, люди болтают», – подумал Тойвонен, который уже слышал те же разговоры и, кроме того, сам сумел просчитать то и другое.

– Я все еще не понимаю, как Даниэльссон вписывается в эту картинку, – сказал он.

– Он и Фархад знали друг друга, – пояснил Чебот.

– Сейчас ты, наверное, заблуждаешься, Чебот. Откуда ты это взял? – спросил Тойвонен. «О чем он, черт возьми, говорит?»

– Перехожу к этому, – сказал Чебот. – Ну, значит, когда Ролле и его приятель откланялись, после того как мы поздоровались в Солвалле, я неожиданно вспомнил, что видел этого человека раньше в тот же день. Все произошло где-то в обед. Прогуливаюсь я себе спокойно по Росундавеген и решил заскочить в пиццерию, немного заморить червячка. И кого я вижу в тридцати метрах дальше по улице, стоящим и разговаривающим с каким-то старым пнем на углу Хасселстиген? В двадцати метрах от пиццерии, куда я направлялся?

– Я слушаю.

– Фархада Ибрагима, – выдал Чебот.

– Ты и с ним знаком?

– Догадайся, откуда его знаю. Мы тянули срок вместе. В одном коридоре в Халле десять лет назад. Если не веришь мне, наверняка можешь посмотреть в своем компьютере. Фархад Ибрагим собственной персоной, самый страшный из людей.

– И что ты тогда сделал?

– Повернул резко, – признался Чебот. – Фархад из тех, кто убивает просто на всякий случай, и, если он сейчас занимается своим обычным дерьмом, у меня не было никакого желания оказаться втянутым в его делишки, когда я просто собирался поесть пиццы.

– Ты уверен, что он там разговаривал именно с Калле Даниэльссоном?

– На все сто двадцать, – кивнул Чебот. – На сто двадцать процентов, – уточнил он.

– Но откуда такая уверенность? – не унимался Тойвонен.

– Это мой хлеб, – ответил Чебот.

– Я тебя услышал, – сказал Тойвонен.

«И как, черт побери, мне сейчас обойтись без Бекстрёма, если это правда?» – подумал он.

– Как насчет тысячи? – спросил Чебот.

– Что думаешь о двадцатке? – решил поторговаться Тойвонен.

– Я согласен на половину, – предложил Чебот без особой веры в успех.

– Пусть будет две сотни, – принял решение Тойвонен.

– Если ты так говоришь, – согласился Чебот и пожал плечами.

41

Одновременно с тем, когда Тойвонен доверительно разговаривал с Чеботом, Бекстрём собрал экстренное совещание своей разыскной группы по причине убийства Септимуса Акофели.

Как обычно, сначала слово предоставили Ниеми. Он сопровождал труп до лаборатории судебной медицины, в то время как Чико Фернандес взял с собой другого коллегу и снова посетил квартиру разносчика газет с целью обследовать ее еще раз. Сейчас они оба были на месте.

– Его задушили, – сказал Ниеми. – Это единственная причина смерти. Больше никаких повреждений на теле. Он совершенно голый вдобавок. Задушили петлей, затянутой на шее сзади, там остался след от узла. Если вы спросите меня, по-моему, он пребывал в полном сознании, и нападение застало его врасплох.

– Почему ты так считаешь? – спросила Анника Карлссон.

– У него есть отметины на пальцах. Они появляются, когда человек пытается ослабить петлю. Помимо всего прочего, также сломана пара ногтей, пусть они у него достаточно короткие.

– Какие у тебя мысли относительно типа петли? – спросил Бекстрём.

– Если говорить о веревке, ее мы, значит, не нашли, то она достаточно тонкая. Речь может идти обо всем, начиная от грубого шнура, бельевой веревки и заканчивая, пожалуй, обычным электропроводом, но шнурок для жалюзи тоже отлично подходит. Сам больше я склоняюсь к тонкому электропроводу.

– И почему же? – спросила Анника Карлссон.

– Поскольку он годится лучшего всего, – сказал Ниеми и криво улыбнулся. – Легче затянуть. Ты тянешь и обматываешь вокруг, сидит надежно.

– Ты имеешь в виду, надо быть профессионалом, чтобы сделать это? – поинтересовался Альм.

– Не знаю. – Ниеми пожал широкими плечами. – Мне трудно поверить в это. Много ли профессионалов по части душить людей в нашей стране? Все десантники, морская пехота, коллеги из спецподразделений и югославы, которые покуролесили на Балканах. По их словам, по крайней мере здесь они, похоже, в состоянии держать себя в руках. Преступник обладает значительной физической силой. Он выше Акофели, единственное, что я могу сказать.

– Как тот, кто задушил Даниэльссона, – констатировал Бекстрём.

– Ну, мне пришла в голову та же мысль, – согласился Ниеми.

– Что нам известно относительно времени смерти? – спросил Бекстрём.

– Предположительно тот самый день, когда он исчез, – ответил Ниеми. – То есть пятница 16 мая – утро, день или вечер.

– Почему ты так считаешь? – поинтересовался Бекстрём.

– Вовсе не из-за каких-то следов на теле, свидетельствующих об этом. Но так обычно всегда случается. Когда они прекращают звонить по своим мобильным телефонам, не выходят на работу, не используют платежные карты, когда их обычный порядок жизни нарушается. Тогда, значит, что-то случилось. Так происходит почти всегда. – И Ниеми кивнул в качестве подтверждения своих слов.

«А финик не так глуп», – подумал Бекстрём. Он ведь сам использовал то же правило уже в течение тридцати лет.

– Тело в хорошем состоянии, – между тем продолжал Ниеми. – Задушенного, голого, Акофели сложили пополам, упаковали в пластик с помощью обычного скотча и засунули в его собственную сумку-тележку для газет. Полиэтилен от трех обычных черных мешков для мусора, вы знаете. Скотч стандартной модификации, не более пяти сантиметров шириной. Я думаю, все произошло сразу. Пока не наступило трупное окоченение. В сумке находится также груз. Четыре блина от штанги, каждый по пять кило, то есть всего двадцать килограммов, которые соединены вместе тем же скотчем. Поскольку Акофели весил примерно пятьдесят килограммов, груз двадцать, а сумка приблизительно десять, точный вес будет известен, как только она высохнет, то мы говорим о пакете где-то в восемьдесят килограммов.

– Автомобиль, – сказал Альм. – От места преступления до места находки тело доставили на машине.

– Все иное крайне маловероятно, – согласился Ниеми. – Я прочитал интересную маленькую статью на днях, в издании для экспертов, где речь шла о преступниках, бросающих свои жертвы на земле. Крайне необычно, если кто-то несет или тащит тело более семидесяти пяти метров.

– А если у них есть тележка? – спросил Бекстрём.

– Несколько сотен метров самое большее, – констатировал Ниеми. – Обычно при больших расстояниях и тележку, и тело сначала перевозят на машине.

– Место преступления где тогда? – поинтересовался Бекстрём.

– Ты думаешь о квартире Акофели на Форнбювеген, 17, – сказал Ниеми и обменялся взглядом с Фернандесом.

– Мы побывали там снова рано утром, – взял слово Чико. – И не нашли ничего нового, но при мысли о том, как его убили, квартира вполне может быть местом преступления, пусть нами и не обнаружено никаких следов. Вдобавок есть несколько обстоятельств в пользу такой версии.

– Каких же? – спросил Альм.

– Тележка для газет, наверняка принадлежавшая жертве, блины, использованные в качестве груза. У нас почти нет сомнений, что они тоже Акофели. У него в квартире тренировочная скамейка, пара гантелей и гриф от штанги. Но на удивление мало блинов для нее.

Бекстрём кивнул:

– Вот как.

– Которые остались в квартире, значит, – объяснил Фернандес.

– Расстояние? – спросил Бекстрём.

– Между жилищем жертвы и местом находки – не менее десяти километров, и по большому счету весь путь можно проделать на машине. Вплоть до обрывающегося к воде утеса. Того, что находится на вершине холма. Это тридцать метров от спускающейся к берегу гравиевой дороги. Перепад высот – тринадцать метров.

– Но там ведь нельзя ездить на машине, – заметила Анника Карлссон.

– Если ты не полицейский и не работаешь в коммунальной службе или в департаменте, который заведует парками, или не прибыл для выполнения работ, или по какому другому делу. Если ехать с юго-востока, то есть со стороны Кунгсхольмена, проезд разрешен по большому счету до самого места находки. Остается пройти пешком каких-то сто метров. Вверх по склону, конечно, но… – Фернандес многозначительно пожал плечами.

– Вы нашли автомобильные следы? Выше места находки, я имею в виду, – спросила Анника Карлссон.

– Массу, – улыбнулся Чико. – В итоге не смогли сделать ничего разумного с каким-либо из них.

– Чико, – сказал Бекстрём. – Поведай старому пню вроде меня, как, по-твоему, все происходило.

«Вот тебе немного пищи для размышления, танцоришка танго», – подумал он и сразу получил одобрительный взгляд от коллеги Карлссон.

Фернандесу стоило труда скрыть свое удивление.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал, как, по-моему, все происходило?

– Да, – подтвердил Бекстрём и улыбнулся ободряюще.

«Тупица, такие, как он, постоянно переспрашивают», – подумал он.

– Хорошо, – сказал Фернандес. – С оговоркой, что это, значит, мое мнение. Относительно начала всего я полностью согласен с Петером. Жертву застали врасплох, задушили сзади, раздели, сложили пополам, он же худой и хорошо тренированный и при жизни наверняка мог из положения стоя коснуться пола обеими ладонями, не сгибая коленей. Сложив тело таким образом, преступник зафиксировал его в данном положении при помощи скотча, протянув его вокруг запястий, через спину, вокруг плеч и назад снова. Скотч закреплен в исходной точке, на запястьях.

Потом его упаковали в полиэтилен от мешков для мусора, которые разрезали на куски, а затем пакет запечатали при помощи того же скотча. И засунули в тележку для газет жертвы. Она высокая, с двумя колесиками и двумя ручками, и вся конструкция держится за счет прямоугольной металлической рамы. С передней стороны находится довольно вместительный мешок из парусины, то есть водостойкой ткани типа брезента. К нему пришиты петли и ремни, благодаря которым его стягивают при необходимости. На мешке сверху имеется крышка из того же материала, закрываемая при помощи ремня.

– Как много времени на это уходит? – спросил Бекстрём. – На все, начиная с удушения и заканчивая тем, чтобы затянуть мешок с телом.

– Если человек достаточно силен, и при наличии определенных навыков, и когда все необходимые материалы под рукой, на все уйдет самое большее полчаса, – сказал Чико. – Если работают двое или больше, хватит и пятнадцати минут.

– Ты думаешь, преступник мог быть не один? – спросил Альм.

– Этого в любом случае нельзя исключать, – сказал Фернандес и пожал плечами. – Одного достаточно, при двоих дело пошло бы в два раза быстрее. Когда народу больше, все только мешают друг другу.

«Это способен понять любой, за исключением Деревянной Башки», – подумал Бекстрём и зло посмотрел на Альма.

– Потом что? – спросил он.

– Сначала его в тележке вывозят из квартиры на улицу. До места, где можно припарковать автомобиль, десять метров. Тележку грузят в машину, и в дорогу. В сумме получается час, но, поскольку такие перевозки почти всегда осуществляются ночью, а Акофели, вероятно, убили утром, тогда ведь он перестает подавать признаки жизни для окружающих, приходится ждать, пока стемнеет, прежде чем бросить его в залив, по крайней мере. Его убили, упаковали, приготовили к транспортировке. Наконец, положили тележку в автомобиль и увезли оттуда. Подождали, пока стемнеет. Или вернулись тем же вечером и забрали его. Я не думаю, что убитого оставили бы в собственной квартире дольше, чем это необходимо.

– Когда его бросили в Ульвсундашен? В тот же вечер?

Бекстрём вопросительно посмотрел сначала на Фернандеса, который покачал головой, а потом на Ниеми. И тот лишь пожал плечами:

– Трудно сказать. Тело так хорошо упаковано, что этого нельзя определить. Возможно, он оказался в воде уже в пятницу, но также все могло случиться значительно позднее. Мы, кстати, задействовали водолазов там сегодня утром, и они обшарили дно. Но ничего не нашли.

– У вас есть что-то еще? – спросил Бекстрём.

– Нет, на данный момент, – ответил Ниеми и покачал головой. – Мы дадим знать о себе, как только найдем что-нибудь. Или ничего не найдем, – добавил он с еле заметной улыбкой.

– Все ясно, – сказал Бекстрём, он с нетерпением ждал, когда у него появится возможность выпить кофе с печеньем. – Тогда мы снова проведем поквартирный обход, и сейчас во главе угла стоит Акофели. Дом по адресу Хасселстиген, 1 и собственное жилище Акофели на Форнбювеген. Подробности об Акофели и возможные контакты с Даниэльссоном плюс все иное, что может показаться интересным. У нас хватит людей для этого?

– Отделение участковых в Тенсте обещало помощь, – сообщила Анника Карлссон. – Это же их территория, и у них хорошие контакты с местными жителями. Относительно Хасселстиген, пожалуй, мы справимся сами. Я собиралась заняться этим.

– Хорошо, – одобрил Бекстрём.

Потом он попросил Стигсона задержаться и, когда они остались наедине, похлопал его дружески по руке и показал свою другую сторону, ту, которую Анника Карлссон открыла для себя той же ночью.

– Ну, послушай меня, Эдип, – сказал Бекстрём. – Никаких объятий в этот раз, понятно?

– Ты имеешь в виду даму с… – сказал Стигсон и поднес сложенные в виде куполов ладони к груди.

– Да, с дынями, – подтвердил Бекстрём.

– Я разговаривал с Уткой об этом, – поведал Стигсон, и его щеки сразу же порозовели.

– Отлично, – сказал Бекстрём. – Она похожа на твою мать, кстати?

– Кто? Утка?

– Свидетельница Андерссон, – уточнил Бекстрём. – Ты знаешь, кого я имею в виду. Дама с огромными дынями.

– Ни капельки, – сказал Стигсон. – Моя мамуля совсем худая на самом деле.

«Типично, – подумал Бекстрём. – Самый надежный признак из всех. Отрицание. Полное отрицание».

42

Отделение участковых полицейских в Тенсте и Ринкебю за все время существования использовало большую часть своих ресурсов для создания хороших отношений с людьми, проживающими на их территории. А это на девяносто процентов были иммигранты из самых суровых уголков мира. И в большинстве своем беженцы из стран, где им не разрешали думать или просто жить. Не самая простая задачка, а то обстоятельство, что в данных подразделениях на девяносто процентов трудились обычные шведы, нисколько не облегчало ее решение. Исконные аборигены или, возможно, иммигранты во втором или третьем поколении. Хорошо обосновавшиеся в шведском обществе и уже пустившие корни на шведской земле.

Борьба с преступностью в результате ушла на второй план. Обычная полицейская работа выполнялась спустя рукава. Речь скорее шла о построении мостов между людьми, создании отношений, доверия. Чтобы, по крайней мере, можно было разговаривать друг с другом.

– Мы все сделаем, – сказал шеф отделения, обсудив задачу с Анникой Карлссон. – Мы в состоянии вполне нормально общаться между собой.

Он и его коллеги потратили два дня на разговоры с соседями Акофели. Опросили всего сотню человек. Расклеили объявления с его фотографией на всем пути от дома убитого до ближайшей станции метро. Сделали это в подъездах, на стенах домов, столбах, досках объявлений по всей территории вокруг. Даже организовали мобильные полицейские посты на рынках и в Тенсте, и в Ринкебю с единственной задачей – собрать информацию об Акофели.

Безрезультатно. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Те немногие, с кем они разговаривали, главным образом качали головой. Большинство и вовсе не понимало, о чем идет речь.

Поквартирный обход на Хасселстиген, дом 1 прошел лучше. Петтерссон и Стигсон, под руководством Анники Карлссон и усиленные парой коллег из службы правопорядка Сольны, переговорили со всеми, кто жил в доме. Но, за исключением двух из них, никто не узнал Акофели. Никто ничего не видел и не слышал. Многие, наоборот, сами спрашивали, выглядели обеспокоенными. А не опасно ли дальше жить в доме?

Первое исключение звали Стиной Холмберг. Она была вдовой семидесяти восьми лет. И имела привычку рано вставать по утрам. Объясняя это возрастом. По ее глубокому убеждению, чем старше человек становился, тем меньше ему требовалось спать. Чем ближе к смерти, тем больше следовало бодрствовать. В течение последнего года она несколько раз видела, как Акофели приходил и уходил. Между полшестого и шестью по утрам. Если не случалось ничего особенного, конечно, вроде ужасного снегопада или остановки метро.

Однажды она даже разговаривала с ним. Через день после того, как убили ее соседа.

– Причиной стало то, что я не получила мою «Свенска дагбладет», – объяснила госпожа Холмберг.

Неделей ранее она поменяла «Дагенс нюхетер» на «Свенска дагбладет», и ей обещали доставлять новую газету со следующего понедельника. Четыре первых дня вопреки этому, однако, приносили «Дагенс нюхетер».

А в пятницу она встала рано с целью поймать разносчика газет и поговорить с ним напрямую. Она, конечно, пыталась звонить в отдел подписки обоих изданий, но, поскольку у нее не было стационарного телефона, ей не удавалось никуда дозвониться.

Акофели обещал ей помочь, пусть он и выглядел нервным. Сказал, что переговорит с ними. Потом дал ей «Свенска Дагбладет» из своего «запаса», не вдаваясь в причину, почему газета пролежала у него сутки.

– А сейчас все функционирует просто замечательно, – констатировала госпожа Холмберг.

В выходные она, конечно, не получила никакой газеты совсем, что-то явно пошло наперекосяк, поскольку ее соседям тоже ничего не принесли, но уже несколько дней, как газеты доставляли просто замечательно. Единственное, что, пожалуй, следовало отметить, новый разносчик обычно появлялся на полчаса позднее, чем тот, с кем она разговаривала.

– Он выглядел таким приятным, – сказала госпожа Холмберг и покачала головой. – Темнокожий парень то есть. Немного нервный, как я сказала, хотя ничего удивительного при такой-то работе, но милый и услужливый. Неужели он сделал что-то плохое Даниэльссону, я и представить себе такого не могла, – добавила она.

– Почему вы так думаете, госпожа Холмберг, что он нанес вред вашему соседу? – спросил Стигсон.

«Она же не знает, что Акофели убили», – подумал он.

– Но зачем вам иначе искать его? Подобное и ребенку понятно, – сказала госпожа Холмберг и дружески похлопала его по руке.

Вторым исключением стал Сеппо Лорен, двадцати девяти лет.

– Да он же разносит газеты. Еще болеет за Хаммарбю, – сказал Сеппо и вернул фотографию Акофели ассистенту Стигсону.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Стигсон.

«Бедняга, – подумал он. – У него интеллект ребенка, хотя выглядит вполне нормальным».

– На мне был свитер АИКа, – ответил Сеппо.

– На тебе был свитер АИКа?

– Я сидел и играл на компьютере. В футбол. Поэтому в свитере.

– Как же ты тогда встретился с разносчиком газет? – спросил Стигсон.

– Мне понадобилось спуститься на заправку и купить чего-нибудь пожевать. Они же открыты по ночам.

– И ты столкнулся с ним?

– Да, хотя не выписываю никакой газеты. Я не читаю газет.

– Ты столкнулся с ним в доме?

– Да. – Сеппо кивнул. – Сосед получает газету.

– Откуда ты знаешь, что тот парень болеет за Хаммарбю? – спросил Стигсон.

– Он спросил, болею ли я за АИК. Увидел, наверное, мой свитер.

– И тогда ты сказал: все так и есть. Что ты болеешь за АИК?

– Я спросил, за кого он болеет.

– И что он ответил?

– За Хаммарбю, – сообщил Сеппо и удивленно посмотрел на Стигсона. – Я же говорил, что он так сказал. За Хаммарбю.

– Это единственный раз, когда ты разговаривал с ним?

– Да.

– Ты помнишь, когда это произошло?

– Нет, – сказал Сеппо и покачал головой. – Хотя снега не было в любом случае. Зимы, значит.

– Ты в этом уверен?

– Тогда я надел бы куртку. Нельзя же выходить на улицу зимой в одном свитере?

– Да, само собой, – согласился Стигсон. – Уж точно нельзя.

– Иначе можно простудиться, – констатировал Сеппо.

– Но точнее ты не помнишь? Я имею в виду время. Когда ты разговаривал с ним.

– Скорее всего, достаточно недавно, поскольку мама уже лежала в больнице. Когда она была дома, я не мог играть на компьютере слишком долго. Да и у нас всегда имелась еда.

– Я понимаю, – кивнул Стигсон. – Каким он показался тебе тогда? Разносчик газет, я имею в виду.

– Он был добрый, – ответил Сеппо.

Последней, с кем они разговаривали в доме, стала госпожа Андерссон. Анника Карлссон приставила к Стигсону надсмотрщицу, Фелиция Петтерссон основательно взялась за дело и объяснила ему еще до того, как они позвонили в дверь, что сейчас вопросы будет задавать она.

Госпожа Андерссон не узнала Акофели. Она никогда не видела его, в чем не было ничего странного, поскольку она обычно долго спала по утрам.

– Я встаю самое раннее в восемь, – сказала Бритт Мария Андерссон и улыбнулась. – Имею привычку пить кофе и читать газету в тишине и покое, а потом мы со Стариной Путте обычно отправляемся на утреннюю прогулку. Случившееся ведь просто ужасно, – добавила она. – Интересно, что происходит, опять же возникают опасения, можно ли жить здесь дальше.

Относительно какой-либо «связи» ее соседа Карла Даниэльссона с разносчиком газет Акофели она выразилась категорично:

– Абсолютно исключено. Говорю это не потому, что я знала Даниэльссона особенно хорошо, но тех немногочисленных случаев, когда мы встречались, хватило за глаза, и то, что он мог иметь какие-то отношения с данным молодым человеком, которого сейчас, похоже, убили, на мой взгляд, просто невероятно.

– И почему вы так считаете, госпожа Андерссон? – спросила Фелиция Петтерссон.

– Так ведь Даниэльссон был расистом, – сказала свидетельница. – И чтобы понять это, даже не требовалось знать его особенно хорошо.

Ничего полезного они от нее не получили, и на сей раз все обошлось без объятий. Фелиция Петтерссон одарила Стигсона предостерегающим взглядом, когда госпожа Андерссон протянула ему руку и чуточку наклонилась вперед с широкой улыбкой и выпятив грудь.

– Мы действительно должны поблагодарить вас за помощь, – сказал Стигсон, пожимая ее руку. – Спасибо еще раз.

«Умница», – подумала Фелиция, когда они уходили.

43

В то время как большинство его коллег занимались поквартирным обходом, инспектор Альм сидел у себя в кабинете и размышлял обо всех седых пантерах, несмотря на свой возраст внезапно всплывших в расследовании убийства. Он погрузился в это занятие с головой и в виде исключения за закрытой дверью.

Изменив себе, даже достал бумагу и ручку и принялся рисовать самые разные варианты развития событий, имевшие один общий знаменатель. В роли преступника в них выступали старые товарищи Даниэльссона. Один, два или даже больше, и это несмотря на то, что он в душе глубоко ненавидел все новые затеи, вроде криминального профилирования, анализа преступления и тому подобного.

Результаты проведенных им допросов Седермана и Гримальди оказались крайне неудовлетворительными. Первый просто-напросто отказался отвечать на вопросы, а второй даже не смог вспомнить, чем занимался. Из-за заболевания, наличие которого практически нельзя было проверить. Во всяком случае, силами самого Альма.

Он переговорил со своим старым коллегой, знавшим Гримальди, и по большому счету получил ухмылки и подмигивания в ответ.

– Я видел его пару недель назад, когда мы с женой зашли перекусить в новую пиццерию в Фресунде, которая, как все говорят, принадлежит ему, пусть это не значится ни в каких бумагах. И он находился в полном здравии.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Альм.

– Он сидел там, держа за руку некую блондинку, и я бы сказал, что она была вдвое младше его, можешь мне поверить.

«Мы строили Швецию, – подумал Альм. – Так ведь вроде назывались старые пни, взрывами пытавшиеся шантажировать правительство в 1997 году? Если люди ухаживают за дамочками в таком возрасте, то они наверняка способны насмерть забить друга, независимо от данных статистики преступлений на сей счет».

Все уравнение усложнило убийство Акофели, отсюда происходила и потребность в бумаге и ручке.

Кто-то из старых корешей Даниэльссона убивает его. Забирает сумку со всеми деньгами. Нельзя даже исключить Ролле Столхаммера с его сомнительным алиби. Целиком и полностью зависящим от свидетеля, который ненавидел его и наверняка запел бы другую песню, стоило ему узнать, к чему его показания привели. Лишь бы избавиться от буйного соседа.

Нельзя было также исключать, что речь шла о двух или большем числе преступников, действовавших сообща. Например, Калле Даниэльссон мог играть роль «черного» банкира для Гримальди. И нарушил какие-то договоренности. И тогда Гримальди и его подельник Седерман навестили его дома, убили и забрали портфель со всеми деньгами.

А как же Акофели?

Предположим, Акофели находит Даниэльссона мертвым. Его старые товарищи, отправившие Калле на тот свет, забыли про портфель. Вспоминают о нем, возвращаются, обнаруживают, что Акофели присвоил его, едут к нему домой, убивают, выбрасывают тело в залив Ульвсундашен.

«Ты смеешься надо мной», – подумал Альм, обращаясь к самому себе. Потом он жирной черной чертой перечеркнул последнюю гипотезу преступления.

Акофели забивает Даниэльссона до смерти и забирает портфель со всеми деньгами. Старые друзья Даниэльссона обнаруживают это, едут домой к Акофели, убивают его, возвращают «бабки» и выбрасывают тело.

«Зачем тогда? – подумал Альм. – Зачем Акофели понадобилось убивать Даниэльссона? И как, боже праведный, старые друзья погибшего узнали, что это сделал разносчик газет? А дело становится все более запутанным», – подумал он, вздохнул глубоко и провел еще одну жирную черную линию на своей бумаге.

Потом он отправился домой к дорогой супруге. Съел жареные бараньи котлеты с чесночным маслом, салатом и печеной картошкой. Поскольку приближались выходные, или, по крайней мере, был четверг, они устроили себе маленький праздник, распив бутылку вина.

44

Пока его примитивные помощники бегали по Хассестиген и в Ринкебю, как только что обезглавленные курицы, Бекстрём занялся более интеллектуальной деятельностью вместе со своей единственной достойной сотрудницей, доктором физико-математических наук Надей Хегберг. С таким же, как он сам, высококвалифицированным специалистом и выдающимся знатоком русской водки. Ценным напарником в мире, где его окружали исключительно идиоты.

«Пусть она и баба», – подумал Бекстрём.

Когда он вернулся в здание полиции после хорошо сбалансированной и вкусной трапезы, Надя постучала к нему в дверь и спросила, можно ли ей присесть и обсудить содержание карманного ежедневника Даниэльссона. Она принесла с собой оригинал в пластиковом пакете для улик, но в целях экономии времени взамен дала ему пару листов с компьютерными распечатками пометок из него, расставленных в хронологическом порядке.

– Все записи короткие и загадочные по своей сути, – подвела итог Надя. – За период с 1 января этого года вплоть до 14 мая, всего за девятнадцать с половиной недель, он в сумме сделал их сто тридцать одну. В среднем менее одной за день.

– Я слушаю, – сказал Бекстрём. Он отложил в стороны бумаги, которые Надя положила ему на письменный стол, сложил руки на животе и откинулся на спинку стула.

«Ну и башка у этой женщины», – подумал он.

– Первая сделана в первый день нового года во вторник 1 января и гласит, цитирую: «Ужин в мужской компании, Марио». Ранний ужин, судя по всему, поскольку, согласно ежедневнику, он, по-видимому, начался уже в два часа дня.

– Они, наверное, не хотели рисковать, – ухмыльнулся Бекстрём.

– Наверняка. Зачем дожидаться, пока замучит жажда, – согласилась Надя. – Предпоследняя запись датирована тем днем, когда его убили, средой 14 мая. «14:30, банк». Это вообще единственная запись за весь период, касающаяся его визита в банк.

– При мысли о том, какую сумму он забрал, ему не требовалось бегать туда каждый день, – сказал Бекстрём.

– Самая обычная запись, – продолжила Надя, – встречается тридцать семь раз. По большому счету каждую среду и воскресенье в период с января по май он помечал для себя «Солвалла», или «Валла», или «Бега». По моим догадкам это означает одно и то же, а именно – что он посещал ипподром Солвалла ради игры практически каждый раз, когда там проходили заезды. Последняя запись в ежедневнике также датирована днем его смерти. «17:00, Валла». Там также нет ничего, намеченного на следующие дни, недели или месяцы. Похоже, он не привык планировать свою жизнь надолго вперед.

– Никаких других ипподромов, кроме Солваллы?

«Весьма хорошо сходится с тем, что нам уже известно», – констатировал Бекстрём.

– Нет, судя по его пометкам, – покачала головой Надя.

– Ну да, на кой черт тащиться в Егерстру ради старых выигрышных купонов, – сказал Бекстрём.

– Шестьдесят четыре записи самого разного характера. Одно посещение банка, которое я уже упоминала, два визита к врачу, остальное почти исключительно имена его старых друзей. Ролле, Гурра, Йонте, Марио, Половина и так далее. Одно, два или несколько из них за раз. В нескольких случаях в неделю.

– Компания жила насыщенной жизнью, – ухмыльнулся Бекстрём. – У нас есть что-то интересное?

– По-моему, да, – сказала Надя. – Всего речь идет о тридцати записях.

«Да, русская чертовски умна», – подумал он.

– Я по-прежнему само внимание.

– Пять из них появляются с завидным постоянством в конце каждого месяца, день немного варьирует, но всегда в последнюю неделю, и постоянно один и тот же текст. «Большая Р, десять тысяч».

– И как ты это понимаешь?

– По-моему, кто-то с первой буквой Р в имени или фамилии ежемесячно получал от Даниэльссона десять тысяч.

– Любовница, – предположил Бекстрём, поскольку внезапно подумал о найденных в квартире убитого презервативах и таблетках виагры.

«Хотя сам я трахаюсь всегда на халяву», – подумал Бекстрём гордо, пусть это далеко не соответствовало истине.

– Я тоже так считаю, – сказала Надя и улыбнулась. – А в таком случае Р – первая буква ее имени.

– Но у тебя нет догадок о том, кто она? – спросил Бекстрём.

– Я работаю над этим, – сказала Надя и вновь улыбнулась.

– Ладно, – довольно произнес Бекстрём.

«Тогда я должен знать имя этой мадам самое позднее сегодня», – подумал он.

– Потом есть также запись от пятницы 4 апреля. «СЛ, двадцать тысяч».

– СЛ, – повторил Бекстрём и покачал головой. – Если он купил месячные проездные билеты «Стокгольмских линий» на двадцать тысяч, их ведь должно было хватить на всех его друзей и соседей.

– Кто-то с инициалами СЛ получил двадцать тысяч в пятницу 8 февраля. Я работаю над этим тоже, – проинформировала Надя.

«Приятно слышать, что кто-то трудится не покладая рук», – подумал Бекстрём. Сам он уже почти две недели изнемогал от тяжести навалившегося на него невероятного объема работы.

– А далее все начинает становиться по-настоящему интересным, – сказала Надя. – По-настоящему интересным, если ты спросишь меня, Бекстрём.

– По-настоящему интересным?

Примерно однократно в неделю, от четырех до шести раз каждый месяц, и всего в двадцати четырех случаях за весь период в ежедневнике появляются три аббревиатуры – XT, АФС и ФИ, что характерно, написанные большими буквами. Они возникали одинаково часто, и всегда за ними следовало число. Одинаковое для каждой из них: «XT 5», «АФС 20», «ФИ 50». Постоянно именно так с единственным исключением. Один раз за ФИ стояло число 100, а также У и восклицательный знак: «ФИ 100 У!»

– И как ты понимаешь это? – спросил Бекстрём. Сейчас он на всякий случай выпрямился на стуле и заглянул в полученные им бумаги, почесав круглую голову свободной правой рукой.

– XT, АФС и ФИ, по-моему, являются сокращениями имен, – сказала Надя. – Числа пять, двадцать, пятьдесят и сто, мне кажется, подразумевают деньги, которые выплачивались. Что-то вроде простого шифра.

– Он, похоже, обходился малым, старина Даниэльссон, – ухмыльнулся Бекстрём.

«С одной пятеркой, или двадцаткой, или полтинником даже я могу жить, – подумал он. – Даже с сотней фактически, если это не войдет в привычку, конечно.

Но, судя по всему, ни о чем подобном не шла речь. Один раз только».

– Я так не считаю, – сказала Надя и покачала головой. – По-моему, это кратные числа, – добавила она.

– Кратные числа, – повторил Бекстрём.

«За здоровье? Ньет? Да? – подумал он, вспоминая знакомые ему русские слова. – О чем, черт возьми, она говорит?»

– То есть аббревиатура ФИ, которая получает пятьдесят, имеет в десять раз больше, чем аббревиатура XT, получающая пять. За исключением одного раза, когда сей субъект хапнул сотню, а значит, в двадцать раз больше.

– Точно, – сказал Бекстрём. – Естественно, – сказал он. – А этот тип АФС, кому причитается двадцать всегда, получает, таким образом, в четыре раза больше, чем XT, но только половину того, что ФИ…

– Сорок процентов, за исключением того раза, когда ФИ получил сотню, – поправила его Надя.

– Точно, точно, я как раз собирался сказать это. Ну а «Зпо»? После каждой такой выплаты всегда стоит «Зпо», – пояснил Бекстрём и на всякий случай ткнул в лист, который получил. – Например, «ФИ пятьдесят, Зпо» или «XT пять, Зпо». Как это ты понимаешь?

– По-моему, это от слова «заплатить». Из того, что Даниэльссон часто использует в качестве сокращений. Например, «зпо» означает «заплачено». Или «зап», пожалуй, что ты должен отдать определенную сумму.

– Ага, да. – Бекстрём погладил свой подбородок и постарался выглядеть умнее, чем чувствовал себя. – О каких деньгах мы говорим тогда? О каких суммах мы говорим? – повторил он на всякий случай, при мысли о серьезных математических вычислениях, которые сейчас проводились.

– Далее все будет чисто из области догадок, как ты наверняка понимаешь, – сказала Надя.

– Я слушаю. – Бекстрём отложил на всякий случай свои бумаги и отклонился назад.

«А сейчас берегись, Надя, – подумал он. – Ты говоришь с единственным во всей полиции, кто способен понять твои слова».

– Если мы допустим, что Даниэльссон взял два миллиона крон в тот день, когда его убили, и вспомним, что прошло почти полгода с тех пор, когда он залезал в свою банковскую ячейку предыдущий раз, и предположим, что тогда он взял столь же много, как и сейчас, то, по моему мнению, он каждый месяц выплачивал примерно семнадцать тысяч крон XT, почти семьдесят тысяч АФС и почти сто семьдесят тысяч ФИ. То есть всего примерно двести пятьдесят тысяч каждый месяц, – продолжила она. – За шесть месяцев получается полтора миллиона. Если принять во внимание другие расходы, которые у него наверняка имелись в связи с данной деятельностью, плюс сто семьдесят тысяч, полученные ФИ в тот раз, когда он имел целую сотню «у» и восклицательный знак, то у нас получается приблизительно два миллиона. Округленно то есть, – подвела итог Надя с непринужденностью, характерной для ее речи на новой родине.

– Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал Бекстрём, который в любом случае понял самое существенное.

«Будь я таким, как чертовы аналитики из полицейской разведслужбы, наверняка повесился бы в гардеробе после встречи с Надей», – подумал он.

– И что мы будем делать в этом направлении? – спросил Бекстрём. «Все равно ведь я начальник».

– Я собиралась отправить эту информацию на почту нашей разведслужбы, – сказала Надя. – Посмотреть, не помогут ли чем наши разведчики.

– Дерзай. – Бекстрём кивнул одобрительно.

«Как эти придурки смогут посодействовать на таком уровне?» – подумал он.

– В крайнем случае это же не хуже, чем если мы разберемся со всем сами, – добавил он.

* * *

Тридцать минут спустя в кабинет Бекстрёма ворвался комиссар Тойвонен. С бордовым лицом и размахивая отправленным в разведслужбу запросом, который он только что распечатал со своей электронной почты.

– Чем, черт возьми, ты занимаешься, Бекстрём?! – прорычал Тойвонен.

– Замечательно. Спасибо за вопрос. Как ты себя чувствуешь, кстати?

«Чертов лисенок», – подумал он.

– XT, АФС и ФИ, – сказал Тойвонен, размахивая бумагами. – Чем ты, черт возьми, занимаешься, Бекстрём?

– Мне внезапно пришло в голову, что у тебя есть желание поговорить об этом, – сказал Бекстрём и ухмыльнулся добродушно. – Поправь меня, если я не прав.

– XT, похоже, Хассан Талиб, АФС – Афсан Ибрагим, ФИ – Фархад Ибрагим, – сообщил Тойвонен и впился глазами в Бекстрёма.

– Мне это ничего не говорит. – Бекстрём покачал головой. – Что за клоуны?

– Ты никогда не слышал их имена? – спросил Тойвонен. – Они же, скорее всего, были известны всем и каждому даже в отделе розыска вещей, когда ты работал там в последние годы. Парни из парковочного бюро наверняка знают, кто они такие. А ты нет?

– Зачем мне в противном случае было запрашивать о них в разведслужбе, – сказал Бекстрём. – Пораскинь мозгами.

«Так называемый риторический вопрос, и пускай сейчас чертов финик поломает голову», – подумал он и широко улыбнулся.

– Не нарывайся, Бекстрём, – пригрозил Тойвонен.

А потом он просто ушел.

45

Прежде чем отправиться домой, комиссар Тойвонен встретился с шефом их полицейского округа Анной Хольт. Она сама попросила его о неформальном разговоре с глазу на глаз. Без минеральной воды, протокола и прочей ерунды.

После рандеву с Бекстрёмом он пошел прямо к Наде. Объяснил ей ситуацию и попросил строго контролировать всю информацию, которая может касаться ограбления в Бромме.

– Я сожалею, – вздохнула Надя. – Я и понятия не имела, что возможна какая-то связь между нашим делом и налетом на инкассаторов. В противном случае я бы, естественно, сначала пришла к тебе.

– Хорошо, – произнес Тойвонен более суровым тоном, чем намеревался. – Завтра мы запускаем программу против братьев Ибрагим и их кузена. И я не хочу, чтобы это просочилось в город и оказалось в газетах.

– Не беспокойся за Бекстрёма, – сказала Надя и похлопала его по руке. – Я обещаю удержать его в узде.

– За тебя я никогда в этом плане не волновался, – заверил ее Тойвонен.

Потом он пешком прогулялся по Сольне, чтобы понизить давление перед встречей со своим наиглавнейшим боссом.

* * *

– Садись, – сказала Анна Хольт. – Могу я угостить тебя чем-то?

– Спасибо, и так нормально, – ответил Тойвонен и сел.

– Рассказывай, – распорядилась Хольт.

– Есть связь между ограблением в Бромме и убийством Кари Виртанена. Я думаю даже, что эксперты смогут подтвердить это, как только до конца разберутся с автофургоном, который использовался при налете. Именно Виртанен расстрелял охранников. Зато мы не знаем, кто сидел за рулем. У нас есть несколько имен на выбор, как ты наверняка понимаешь. Мы работаем над этим.

– Почему он начал пальбу?

– Потому что бедняга, который позже умер, активировал лежавшие в мешке ампулы с краской. Тогда Кари просто взбесился, поскольку они вообще не должны там были находиться.

Деньги пришли из Лондона. Шведские, датские и норвежские купюры, обмененные в Англии и Шотландии. Кроме того, английские фунты, заказанные шведскими банками и обменными конторами. Они прилетели из Лондона в Бромму обычным частным рейсом с двумя членами команды и четырьмя английскими бизнесменами в качестве пассажиров. Которые вообще-то и понятия не имели, что в последнюю секунду получили в компанию целых одиннадцать миллионов в маленьком парусиновом мешке.

– Занимающиеся перевозкой ценностей фирмы все чаще поступают таким образом – если сумма не чрезвычайно большая, они импровизируют и отправляют деньги нерегулярными рейсами. По причинам, связанным с правилами безопасности полетов, нельзя иметь никаких ампул с краской в мешках. Они, очевидно, могут взорваться из-за изменения давления или чего-то подобного, а это не слишком хорошо, если сидишь в самолете.

– Могу представить себе, – сказала Хольт.

– Поскольку охранники сами не должны открывать мешки, по прибытии (это правило ввел профсоюз во избежание подозрений в краже со стороны персонала) деньги обычно перекладывают в машину и везут до хранилища без ампул. И зачастую транспортировка осуществляется неприметными автомобилями, а поскольку место, куда их должны доставить, находится в четверти часа езды от аэропорта Бромма, и речь шла о столь малой сумме, как одиннадцать миллионов, все в данном случае так и обстояло.

– Незначительная сумма? Какая же тогда считается большой? – спросила Хольт и улыбнулась.

– Трех– или четырехзначная в миллионах, – ответил Тойвонен и тоже улыбнулся. – Застреленный охранник, к сожалению, оказался слишком амбициозным. Он, не спросив разрешения своего шефа, прихватил с собой дополнительный пустой мешок, содержавший ампулы с краской, и положил в него груз из Лондона. Как только грабители получили свою добычу и пустились в бега, он активировал ампулы при помощи пульта дистанционного управления. У него радиус действия порядка двух с половиной сотен метров, но на этот раз он явно поспешил, поскольку они рванули уже через пятьдесят метров.

– Но этого же достаточно, – перебила комиссара Хольт. – Чтобы перепачкать все купюры в мешке, я имею в виду.

– Нет, – сказал Тойвонен и криво улыбнулся. – Все не так, и деньги, которые мы нашли в брошенном автомобиле налетчиков, особенно не пострадали. Вообще они припарковали его в двадцати метрах от штаб-квартиры Ангелов Ада не более чем в километре от аэропорта. Хотели, наверное, подразнить их, прежде чем смылись оттуда.

– Но, к сожалению, этого не знал Кари Виртанен, – констатировала Хольт. – Не знал, что купюры можно использовать.

– Да, – кивнул Тойвонен. – У него просто крышу сорвало, как часто случалось с Ток-Кари. Водила развернулся на сто восемьдесят градусов, Кари опустил стекло и стал стрелять по охранникам, а те попытались убежать. Тот из них, который спасался бегством со стороны шофера, попал под колеса, а значит, сидевший за рулем тоже был не самым приятным человеком.

– Мы знаем что-нибудь об оружии? – спросила Хольт.

– Пистолет-пулемет УЗИ калибра двадцать два, – сказал Тойвонен. – Эксперты почти на сто процентов уверены в этом. Минимальный магазин вмещает шестьдесят патронов, а на месте нашли по меньшей мере тридцать гильз. Умерший охранник получил пять пуль в спину, застрявших в его бронежилете, и три в голову, и в результате мгновенно скончался. Второй также поймал десяток пуль, но ни одна не убила его. Остальные десять ушли мимо.

– Похоже, произошла утечка информации, – предположила Хольт.

– Определенно, – согласился Тойвонен. – Англичане ищут того, кто ее слил, у себя, а мы пытаемся отследить контакты у нас. Если нам повезет, мы с ними разберемся, а когда есть решение с одной стороны, обычно это происходит и с другой.

– Виртанена застрелили те, кто стоит за ограблением? – спросила Хольт.

– Да, хватает придурков помимо него.

– А что с водителем?

– Он должен всплыть со временем, – заметил Тойвонен с ухмылкой.

– Если я правильно поняла тебя на встрече вчера, то, по вашему мнению, за всем этим стоят братья Ибрагим и их жуткий кузен.

– Разные ходят разговоры, – сказал Тойвонен. – Такая история требует много работы и массы народа. Надо угнать машины, украсть номерные знаки с автомобилей подходящей марки и модели, заказать специальные шипы и спланировать пути отхода. Всегда кто-то не сможет удержать язык за зубами. Братья Ибрагим и Хассан Талиб наши фавориты на этот раз. Всегда надо ставить на фаворита, – добавил он, поскольку сам посещал Солваллу и помимо службы.

– А связь убийства Даниэльссона и разносчика газет?

– Если идти по порядку, то, судя по всему, есть связь между Даниэльссоном и разносчиком газет. Беднягой, которого молодая парочка выудила из залива ночью. Коллега Ниеми даже готов биться об заклад, что это, возможно, тот же преступник или преступники. Один, два или даже несколько, – сказал Тойвонен.

– Но убийство Даниэльссона и Акофели как-то связано с нашим ограблением?

– Если бы ты утром спросила меня об этом, я бы просто покачал головой. Но сейчас, по-моему, я осведомлен лучше, – ответил Тойвонен и передал Хольт пластиковый карманчик с бумагами. – Почитай сама, – продолжил он. – Мой разговор с анонимным осведомителем плюс данные, которые Надя Хегберг нашла в ежедневнике Даниэльссона, дополненные ее собственными выводами.

– Ладно, – сказала Хольт. – Дай мне пять минут.

– Я думаю, как и ты, – сообщила она четыре минуты спустя.

– Ну, так делают, конечно, все, у кого мозги заточены как у нас с тобой, – улыбнулся Тойвонен. – Остается ведь только расставить все по своим местам, но мы можем, конечно, исходить из того, что Карл Даниэльссон был кем-то вроде приватного банкира для братьев Ибрагим и их кузена.

– И им менее чем через два дня после ограбления срочно понадобились деньги в размере порядка двух миллионов шведских крон, – констатировала Хольт.

– Дорого обходится обрубать концы, – сказал Тойвонен.

46

После встречи с Тойвоненом Хольт направилась к себе домой на Юнгфрудансен в Сольне и по пути остановилась, чтобы зайти в магазин. Ее квартира находилась всего в паре километров от здания полиции, и, если удавалось, она предпочитала прогуляться до нее пешком. И в такой день, как этот, с особым удовольствием. Яркое солнце на голубом и безоблачном небе. Двадцать шесть градусов, и шведское лето во всей красе, хотя на календаре еще конец мая.

Став комиссаром Вестерортского полицейского округа, она все чаще думала о своем собственном маленьком королевстве и важности того, чтобы быть добрым и просвещенным монархом, который обеспечивает закон и справедливость и заботится обо всех людях, живущих в нем.

«Графство Хольт», – подумала Анна, поскольку так оно, наверное, называлось бы, по крайней мере в народе, будь она шерифом в штатах Среднего Запада и Юга.

Более трехсот пятидесяти квадратных километров земли и воды между озером Меларен на западе и заливами Эдсвикен и Сальтшен на востоке. Между заставами центра Стокгольма на юге и Якобсбергом и внешними шхерами озера Меларен на севере. Королевство с тремястами тысячами жителей. Полдюжины из них были миллиардерами, несколько сотен – миллионерами, несколько тысяч жили впроголодь. А остальные в плане своего благосостояния занимали промежуточное положение.

Государство с двумястами полицейскими, многие из которых с полным правом относились к лучшим в стране. И потом Эверт Бекстрём, конечно. Плюс все обычные нормальные коллеги в промежутке.

Сейчас огнедышащий дракон впился когтями в то, что было ее вотчиной и ее ответственностью. Четыре убийства за одну неделю. Столько обычно случается в ее регионе за целый год, пусть он все равно считался одним из наиболее криминогенных в стране.

И сейчас ей нужен благородный рыцарь на белом коне, который убьет чудище для нее. Хольт усмехнулась, когда ей пришло в голову, что случилось бы, скажи она это вслух на какой-нибудь встрече организации женщин-полицейских, в правлении которой сама состояла.

«Тот, кто убивает дракона, получает принцессу и половину королевства, – подумала Хольт. – А если им станет кто-то из местных коллег, то на роль принцессы отлично подойдет малышка Магдалена Фернандес. По крайней мере, многие из них проголосуют в ее пользу. Сама я слишком стара, осенью исполнится сорок восемь. – Хольт вздохнула. Вдобавок у нее уже появился мужчина, и их отношения складывались все лучше и лучше. Она даже полюбила его, пусть до сих пор пыталась выбросить эти мысли из головы. – Достаточно, если мой белый рыцарь убьет для меня дракона. Тот, кто убивает дракона, получает принцессу и половину королевства, – решила Хольт и кивнула сама себе, как только пришла к такому решению. – И лучше, если он сделает это немедленно», – пришла к выводу шеф полиции Вестерортского округа.

47

В пятницу инспектор Альм собирался улизнуть с работы немного пораньше. Все равно ведь до выходных оставалось только несколько часов, и требовалось еще кое-что сделать, прежде чем он смог бы наслаждаться ими вместе со своей супругой и двумя хорошими друзьями, которых они пригласили на ужин.

Ничего страшного в этом он не видел. Ведь их дело вроде бы продвигалось вперед в ожидаемом темпе и более или менее без его участия. Внезапная гибель Акофели, конечно, добавила проблем, но он не сомневался в своих способностях решить и эту задачку, стоит ему как следует поднапрячь свои извилины. К сожалению, его надеждам не суждено было оправдаться, и он даже не успел купить спиртное, как обещал. Взамен пришлось звонить жене и ругаться по этому поводу, пока она наконец не сдалась и не взяла на себя его долю подготовительных мероприятий.

Через час после обеда, когда он, по большому счету, уже собрал пожитки и намеревался исчезнуть через самый подходящий в его ситуации запасной выход, на него как снег на голову свалился посетитель, и, когда он пришел домой, гости уже сидели в гостиной и ждали. Его жена – она стояла на кухне и гремела тарелками и стаканами – одарила супруга не самым ласковым взглядом.

– Привет, дорогая, – сказал Альм и наклонился, чтобы поцеловать ее.

– Если инспектор возьмет на себя наших гостей, я организую что-нибудь выпить для них, – сказала, отстраняясь, его вторая половина.

– Конечно, любимая, – сказал Альм.

«Ну и денек выдался», – подумал он.

– Чем я могу помочь тебе, Сеппо? – спросил Альм, кивнул дружелюбно Сеппо Лорену и невольно посмотрел на часы.

«Пожалуй, лучше включить и магнитофон тоже, – подумал он и положил свой маленький диктофон на стол. – Парень ведь явно не дружит с головой, поэтому неизвестно, что от него ждать».

– Чем я могу помочь тебе, Сеппо? – повторил Альм и улыбнулся.

– Квартплата, – сказал Сеппо. – Как мне быть с квартплатой? – спросил он и протянул Альму счет.

– А как ты обычно поступал? – поинтересовался Альм дружелюбно и бросил взгляд на полученную бумагу.

«Целых пять тысяч крон, – подумал он. – А это ведь великовато для двушки в таком доме».

– Мама, – сказал Сеппо. – Но потом она заболела, и я давал его Калле. А сейчас он мертв. И что мне делать теперь?

– Калле Даниэльссон обычно помогал тебе с квартирной платой, после того как мама заболела, – уточнил Альм.

«Надо связать с кем-то из социальной службы», – подумал он и снова скосился на свои наручные часы.

– Да, потом я также обычно получал от него деньги на еду, – подтвердил Сеппо. – От Калле то есть. Когда мама заболела, значит.

– Калле был добрым и помогал тебе? – спросил Альм.

«Должна ведь существовать какая-то пенсия или пособие по болезни», – подумал он.

– Да так себе. – Сеппо пожал плечами. – Он ссорился с мамой.

– Он ссорился с твоей мамой?

– Да, – подтвердил Сеппо. – Сначала он ругался на маму. Потом толкнул ее. Она упала и стукнулась головой. О наш кухонный стол.

– Он толкнул ее? – переспросил Альм. – Дома у вас. Потом она ударилась головой?

– Да, – подтвердил Сеппо.

– Почему он это сделал?

– Потом она заболела и упала в обморок на работе, и ей пришлось ехать в больницу. На «скорой помощи», – сказал Сеппо и кивнул серьезно.

– А что сделал ты? Когда Калле ссорился с твоей мамой?

– Я ударил его, – признался Сеппо. – Карате. Потом еще ногой. Тоже как каратист. И у него из носа пошла кровь. Я рассердился. Я почти никогда не сержусь.

– Что сделал Калле? После того, как ты ударил его?

– Я помог ему сесть в лифт, – сказал Сеппо. – Потом он поехал к себе домой.

– И это случилось за день до того, как твоя мама заболела и попала в больницу?

– Да.

– Что произошло потом? Когда твоя мама попала в больницу?

– Я получил новый компьютер и много игр к нему.

– От Калле?

– Да. Он попросил прощения. Мы пожали друг другу руки, чтобы никогда больше не драться. Он обещал помогать мне, пока мама не выздоровеет и не придет домой снова.

– И после этого ты никогда не бил его больше?

– Да нет, – сказал Сеппо и покачал головой. – Я ударил его еще один раз.

– И почему ты сделал это?

– Она ведь никогда не придет домой, – сказал Сеппо. – Она все еще в больнице. И не хочет разговаривать со мной, когда я там.

«Что происходит? – подумал Альм. – Надо найти Утку Карлссон».

48

Три имени она получила от Тойвонена. Хассан Талиб, Афсан Ибрагим и Фархад Ибрагим. Сокращения XT, АФС и ФИ в ежедневнике Даниэльссона.

«Остается два», – подумала Надя Хегберг, когда уже в восемь утра в пятницу запустила свой компьютер. За пять часов до того, как к ее коллеге инспектору Альму в служебный кабинет явился нежданный посетитель.

«СЛ и Р, имя с фамилией плюс имя», – подумала она.

И, прежде всего, составила список лиц, которые хоть как-то засветились в связи с расследованием убийств Карла Даниэльссона и Септимуса Акофели. Семьи, друзья и знакомые, сослуживцы, соседи, свидетели и те, кто хоть как-то мелькнули там. Всего получилось триста шестнадцать человек, и из них три совпадения. Сузанна Ларссон, восемнадцати лет, Сала Луцик, тридцати трех лет, и Сеппо Лорен двадцати девяти лет.

Сузанна Ларссон трудилась в доставочной фирме «Мильебудет» и была товарищем по работе Септимуса Акофели. Сала Луцик жила в квартире над ним, стояла в списке тех, кого следовало посетить при поквартирном обходе, но ее не застали дома, поскольку она уже четырнадцать дней сидела в следственном изоляторе в Сольне в качестве подозреваемой по делу о торговле наркотиками в крупных размерах. Сеппо Лорен был соседом Даниэльссона. Тем самым молодым человеком, у кого, по слова Бекстрёма, «были не все дома».

«Легко», – подумала Надя Хегберг и вывела на экран личные данные Сеппо Лорена. Его ближайшей родственницей являлась Ритва Лорен, сорока девяти лет, которая уже пару месяцев находилась в больнице по причине инсульта.

– Отец неизвестен, – прочитала Надя.

«Возможно», – подумала она, пять минут спустя выведя на экран паспортное фото Ритвы Лорен. Ей было сорок два года, когда сделали его. Блондинка, красивая, со сдержанной улыбкой, она выглядела не старше тридцати пяти, семь лет назад снимаясь на новый паспорт.

И прожила в одной и той же квартире на Хасселстиген целых двадцать девять лет. Ей еще не исполнилось двадцати, когда она переехала туда вместе с трехмесячным сыном. На тот момент ее сосед Карл Даниэльссон, который был на двадцать лет старше ее, обитал в том же доме уже пять лет.

«Таких совпадений не бывает», – решила Надя Хегберг.

Почти четыре месяца назад, в пятницу 8 февраля, СЛ получил 20 тысяч крон от Карла Даниэльссона. Днем ранее, в четверг 7 февраля, мать Сеппо Лорена Ритву нашли без сознания в туалете у нее на работе и отвезли на «скорой» в Каролинскую больницу, где в пределах нескольких часов прооперировали в неврологическом отделении. Месяц спустя ее перевели в реабилитационный центр. Сейчас она пребывала в сознании, но ее состояние особо не улучшилось.

Пять минут спустя Надя Хегберг копалась в куче бумаг, найденных экспертами в квартире Даниэльссона. Среди них оказался счет за компьютер, оборудование и программы для него, а также шесть различных «игрушек», всего на сумму 19 875 крон, купленные в специализированном магазине в торговом центре Сольны за наличные в пятницу 8 февраля.

«Отец неизвестен, – подумала Надя Хегберг. – Мужики – свиньи. Кое-кто из них, по крайней мере», – поправила себя доктор физико-математических наук Надежда Иванова, и сейчас ей понадобился только час, чтобы найти одного такого.

Остаток дня она занималась другим. Главным образом поисками подходящего места, где могли храниться накопившиеся за десятилетия бухгалтерские документы.

«Никаких банковских ячеек на этот раз, – подумала Надя, поскольку речь должна была идти, по крайней мере, о многих коробках с бумагами. Он снимал где-то склад. Не слишком близко, но также и не особенно далеко. Даниэльссон, похоже, будучи практичным человеком, старался обеспечивать себе максимально комфортные условия существования. На расстоянии поездки на такси», – предположила она и снова засела за компьютер.

За несколько минут до пяти Анника Карлссон и Ларс Альм буквально ворвались в ее комнату. Они перевели дух и поведали, что в результате проведенного после обеда допроса Сеппо Лорена появились новые обстоятельства. Довольно тревожного свойства.

– Я слушаю, – сказала Надя Хегберг, откинулась на спинку стула и сложила руки на своем маленьком круглом животе.

«Кстати, а где он?» – подумала она, поскольку не наблюдала даже тени Бекстрёма с утра.

– Он, значит, признается, что ранее бил Даниэльссона. Очевидно, по мнению парня, именно из-за соседа его мать попала в больницу. Их отношения явно имели совсем другой характер, чем мы думали ранее. Относительно того, что он просто выполнял небольшие поручения для Даниэльссона, можно забыть. Даниэльссон, без сомнения, платил за его квартиру и давал Сеппо деньги на еду. Помимо всего прочего. Здесь за версту пахнет местью, если ты спросишь меня, – подвел итог Альм.

– Плюс дал ему компьютер, который, наверное, стоил много тысяч, – добавила Карлссон.

– Тут, пожалуй, особенно нечему удивляться при мысли о том, что он отец Сеппо, – констатировала Надя.

– Извини, что ты говоришь? – удивилась Анника Карлссон.

– О чем это ты? – проворчал Ларс Альм.

– Я предлагаю нам поступить следующим образом… – Надя Хегберг подняла руки, чтобы остановить их. – Если ты, Анника, сейчас пойдешь и возьмешь у Сеппо биологический материал, мы быстро разберемся с отцовством. У нас ведь уже есть ДНК Даниэльссона. А с генетическим кодом Лорена криминалистическая лаборатория наверняка уложится в свои обычные четырнадцать дней, но я обещаю рассказать, как все обстоит, когда у нас будет его проба.

Потом ты, Альм, сможешь поехать домой к Лорену и привезти жесткий диск с его компьютера, – продолжила она.

– Зачем он тебе? – поинтересовался Альм и удивленно посмотрел на нее.

– Если я правильно помню, он сообщил, когда ты сам его допрашивал, что просидел весь вечер и ночь, играя в компьютерные игры, – напомнила Надя Хегберг.

«Идиоты, сейчас мне, простой гражданской служащей, приходится руководить расследованием убийства», – подумала она.

Полтора часа спустя все было сделано. Сначала Надя рассказала, что она вытащила из своего компьютера о Карле Даниэльссоне, Ритве и Сеппо Лорен. Когда она закончила, Альм и Карлссон сперва переглянулись, затем посмотрели на Надю и наконец кивнули ей. Неохотно.

– Но почему он все эти годы не признавал, что является его отцом? – спросила Анника Карлссон.

– Не хотел платить алименты, – предположила Надя. – Таким образом Карл Даниэльссон сэкономил много сотен тысяч крон.

– Но почему он даже не рассказал все собственному сыну? Сеппо ведь явно не догадывался, что Даниэльссон его отец, – сказал Альм.

– Наверное, стыдился его. Разве может быть сын инвалид у такого, как Карл Даниэльссон, – констатировала Надя.

«Некоторые мужики – свиньи», – подумала она.

Потом они все трое собрались в кабинете Альма. Там уже сидел Сеппо Лорен в компании с Фелицией Петтерссон, пил кока-колу и, похоже, чувствовал себя превосходно.

Надя подключила его жесткий диск, и вместе они разобрались, чем он занимался со второй половины дня среды 14 мая до утра четверга 15 мая. Сеппо просидел у своего компьютера с четверти седьмого вечера среды до четверти седьмого утра четверга. Около трех ночи он сделал перерыв на восемь минут. В остальном трудился за клавиатурой двенадцать часов подряд.

– Я немного проголодался тогда, – пояснил Сеппо. – Сделал паузу, съел бутерброд и выпил стакан молока.

– Что ты делал потом? Когда закончил играть в компьютер, я имею в виду, – поинтересовался Альм, явно не собираясь сдаваться, пусть Надя уже несколько раз предостерегающе посмотрела на него.

– Я спал, – ответил Сеппо и удивленно посмотрел на Альма. – А что ты сам делал бы?

49

Бекстрём начал пятницу с того, что посетил своего шефа Анну Хольт и потребовал усиления. Ему на шею внезапно свалилось двойное убийство при той же численности разыскной группы, а ее уже изначально не хватало.

– Я услышала тебя, Бекстрём, – сказала Хольт, которая манерой говорить сейчас все больше и больше напоминала своего бывшего шефа Ларса Мартина Юханссона. – Проблема в том, что мне некого тебе дать. У нас и так все пашут не разгибаясь.

– У Тойвонена тридцать человек расследуют одно убийство при ограблении. А у меня пять на два трупа. Странные приоритеты здесь у нас, – проворчал Бекстрём и улыбнулся добродушно.

«Вот тебе пища для размышления, тощая сучка», – подумал он.

– Это мое решение, – сказала Хольт. – Значит, так и будет. Появится больше данных, указывающих на то, что те, кто стоит за налетом на инкассаторов, лишили жизни Даниэльссона и Акофели, я присоединю тебя и твоих помощников к расследованию Тойвонена.

– На мой взгляд, это было бы не слишком разумно, – возразил Бекстрём.

– И почему же?

– Мне ужасно трудно поверить, что братья Ибрагим грохнули бы того, кто помогал им прятать их денежки.

А тем более что Даниэльссон попытался бы надуть их. Конечно, он был пьяницей, но, похоже, не имел особой склонности к самоубийству. И знаешь, что у меня вызывает наибольшие сомнения?

– Нет, – сказала Хольт и улыбнулась неохотно. – Рассказывай!

– Если бы они сделали это, убили Даниэльссона, поскольку он попытался прикарманить их деньги, то они все равно должны были бы подумать о той части, которая лежала в его банковской ячейке.

– Знаешь, Бекстрём, мне сейчас пришло в голову, что ты прав. У тебя, пожалуй, даже есть идея о том, кто сделал это, отправил на тот свет Даниэльссона и Акофели?

– Да, – подтвердил Бекстрём. – Дай мне только еще неделю.

– Но это же просто замечательно, – сказала Хольт. – Я с нетерпением жду новой информации от тебя, а сейчас ты должен меня извинить. Дел невпроворот.

«Хорошо бы разобраться с двумя лесбиянками зараз», – подумал Бекстрём и направился прямо к Аннике Карлссон.

– Никаких подвижек, – вздохнула она. – Поквартирный обход ничего не дал. Эксперты тоже ничем не порадовали, и пока нет никаких новостей ни из Главной криминалистической лаборатории, ни от патологоанатома. А у самих у нас явный кризис идей.

– Акофели, – сказал Бекстрём и покачал круглой головой. – Что-то там не сходится.

– Но мне казалось, Фелиция разобралась с этим. – Анника Карлссон удивленно на него посмотрела. – Главным образом благодаря тебе, кстати, ты же навел ее на след.

– Я не имею в виду его телефонные разговоры, – сказал Бекстрём и покачал головой. – Что-то другое беспокоит меня.

– Но ты не понял еще, что конкретно? – спросила Анника Карлссон.

– Нет пока, – признал Бекстрём. – Это сидит у меня в голове, но без каких-то ясных очертаний.

– И, по-твоему, это может иметь значение для нашего расследования?

– Значение, – ухмыльнулся Бекстрём. – Когда я пойму, в чем дело, мы разберемся со всем. И с Даниэльссоном, и с Акофели.

– Боже праведный. – Анника Карлссон посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

«Приехали! Насколько же глупы бывают люди», – подумал Бекстрём.

– Ты должна помочь мне, Анника, – сказал он и кивнул ей с серьезной миной. – На мой взгляд, только ты можешь сделать это.

– Я обещаю, – с готовностью согласилась Анника Карлссон.

«Тебе будет над чем поломать голову, пока я оттягиваюсь в выходные», – мысленно порадовался Бекстрём.

Далее Бекстрём действовал так, как привык поступать по пятницам. На стационарном телефоне набрал код служебного дела. Отключил мобильник. Покинул здание полиции. На такси добрался до надежного местечка на Кунгсхольмене и пообедал от души. Потом короткая прогулка до своей уютной берлоги, с лихвой заслуженная послеобеденная дремота, и в качестве последнего дела традиционного пятничного графика Бекстрём посетил свою новую массажистку.

Необычайно хорошо знающую свое дело польку Елену, двадцати шести лет, чей кабинет находился совсем близко к дому Бекстрёма. Он был ее последним клиентом по пятницам, она всегда работала с ним по полной программе, и общение с ней обычно становилось отличной прелюдией к грядущим выходным.

Вечером его ждала трапеза с одним старым знакомым. Известным торговцем произведениями искусства Густавом Хеннингом, которому Бекстрём помог в нескольких непростых ситуациях и который добился привилегии порой приглашать его на ужин.

– Что думаешь о подвале «Оперы» в половине восьмого? – спросил Хеннинг.

Богатый, седовласый, одетый с иголочки, известный по телевизионным передачам об антиквариате и уже перешагнувший семидесятилетний рубеж. В городе и в определенных кругах его знали как Гегурру, и он нисколько не напоминал пресловутого юнца-хулигана Юху Валентина Андерссона-Снюгга 1937 года рождения, чье досье исчезло из архива полиции Стокгольма уже много лет назад.

– Что ты думаешь о восьми часах? – предложил Бекстрём, который предпочитал иметь достаточно времени, когда речь шла о таких важных вещах, как забота о собственном теле и здоровье.

– Как скажешь, – согласился Гегурра.

50

Вопреки тому, что думал Бекстрём, для расследования убийства охранника комиссар Тойвонен имел в своем распоряжении вовсе не тридцать человек. Уже в пятницу утром он получил подкрепление. Ему удалось позаимствовать людей из Главной криминальной полиции, Национального спецподразделения и пикета. Из криминальной полиции Стокгольма и из других округов лена. Даже из Сконе ему прислали трех специалистов из особой группы по ограблениям. И сейчас под его командованием находилось почти семьдесят дознавателей и сыскарей, а также собственная команда силовой поддержки, и при необходимости он мог получить еще больше. Тойвонену давали сейчас все, о чем он только заикался, и его руководители групп теперь засели за планирование будущих операций.

А речь шла о полномасштабных действиях: внутреннем (то есть по регистрам) и внешнем сыске, наружном наблюдении, контроле телефонов, отслеживании мобильников, тайном прослушивании. О том, чтобы увеличивать давление, не давать спокойной жизни и проводить рейды в отношении всех темных личностей, которые окружали братьев Ибрагим и их кузена Хассана Талиба. Сажать их в кутузку, допрашивать, тормозить их машины, обыскивать самих при первой возможности и при необходимости задавать им трепку, если они позволят себе сказать что-то неприятное, сделают резкое движение и так далее.

– Сейчас мы приступаем. Сейчас братья Ибрагим окажутся за решеткой, – сказал Тойвонен с угрюмой миной и кивнул своим помощникам.

Начиная с восемнадцати вечера комиссар Йорма Хонкамяки и его коллеги из Национального спецподразделения и из пикета полиции Стокгольма провели десять обысков в Худдинге, Ботчирке, Тенсте, Ринкебю и Норра-Ярве. Никого не предупредив заранее. Выбивая попадавшиеся на пути двери, вытаскивая всех, кто находился за ними, на улицу и надевая на них наручники. Потом внутрь запускали обычных полицейских собак, а также их натасканных на поиск наркотиков и взрывчатых веществ сородичей и все переворачивали вверх дном, в одном офисе во Флемингсберге даже разрушили промежуточную стену. В результате нашли деньги, наркотики, оружие, боеприпасы, взрывчатку, детонаторы, дымовые гранаты, шипы для повреждения автомобильных колес, маски грабителей, комбинезоны, перчатки, автомобильные номерные знаки и украденные машины. И когда солнце взошло в одной из красивейших столиц мира, возвещая о начале нового дня, в кутузке уже сидели двадцать три человека, а все только началось.

Новоиспеченный комиссар Линда Мартинес, которую Тойвонен позаимствовал из Государственной криминальной полиции, сейчас отвечала за внешний сыск в отношении братьев Ибрагим и их кузена. Она тщательно подобрала себе помощников и прекрасно представляла слабые места своих противников.

– Ни одного обычного шведа, насколько хватает глаз, – констатировала Линда Мартинес, осматривая свои силы. – Только черные, коричневые и синие. – И она рассмеялась восторженно.

Прежде чем оставить здание полиции Сольны, Тойвонен встретился со своим шефом Анной Хольт с целью доложить о последнем открытии разведслужбы о возможной связи между Карлом Даниэльссоном с братьями Ибрагим и Хассаном Талибом. Сейчас, когда было известно, что искать, то и иное уже находили без особого труда. Помимо всего прочего, бумаги десятилетней давности о возможной причастности Даниэльссона к отмыванию денег после крупного ограбления в Акалле к северу от Стокгольма. Поскольку эти данные так никогда и не подтвердились, их на время отложили в сторону и забыли.

В марте 1999 года, десять лет назад, шесть одетых в маски и вооруженных грабителей ворвались в хранилище специализирующейся на перевозке денег и драгоценностей фирмы в Акалле. Проломив стену, они въехали прямо внутрь на пятнадцатитонном погрузчике, положили персонал на пол, а когда пять минут спустя исчезли оттуда, то прихватили с собой целых сто миллионов в шведских немаркированных купюрах.

– Сто один миллион шестьсот двенадцать тысяч крон, если быть точным, – сказал Тойвонен, на всякий случай сверившись со своим листочком.

– Неплохой однодневный заработок, – констатировала Хольт. – Не самое обычное мелкое ограбление, я имею в виду.

– Да уж, хотя для нас все закончилось плачевно.

Из тех денег не удалось вернуть ни кроны. Никого из участников налета не смогли осудить, хотя в принципе было доподлинно известно, кто осуществил его, как все планировалось и происходило. Единственным утешением в данной связи служило то, что во время ограбления никто не пострадал. Правда, за это следовало благодарить не полицию, а преступников.

А возглавлял их хорошо известный гангстер марокканского происхождения Абдул Бен Кадер 1950 года рождения, которому на данный момент было почти шестьдесят лет. Он прожил в Швеции более двух десятилетий и попробовал себя в самых разных видах преступной деятельности. Во всем, начиная с нелегальных игровых и алкогольных заведений, организации борделей и заканчивая кражами, мошенничествами и крупными ограблениями.

Его постоянно во всем подозревали, неоднократно задерживали и даже три раза арестовывали. Но так никогда и не осудили, и ему не пришлось провести ни дня в шведских исправительных учреждениях.

– Через пару месяцев после ограбления в Акалле он вышел на пенсию и уехал домой в Марокко, – сказал Тойвонен и ухмыльнулся. – Там он сегодня, по-видимому, владеет несколькими кабаками и парой отелей.

– Какое отношение к этому имеют братья Ибрагим и их кузен? – спросила Хольт.

Вся троица участвовали в ограблении. Во всяком случае, так считали Тойвонен и его коллеги. Фархад, которому на тот момент исполнилось двадцать восемь лет, лично руководил операцией. Его родившийся на три года позже кузен управлял погрузчиком, а младший из братьев Афсан (тогда ему было двадцать три) трудился изо всех сил, перетаскивая деньги, тоже будучи одетым по всей форме (в перчатки, комбинезон и шапочку-балаклаву на голове).

– Бен Кадер являлся кем-то вроде духовного наставника для Фархада. Тот считался его любимчиком, пусть и происходил не из Северной Африки, а из Ирана. Оба мусульмане, кстати, и абсолютные трезвенники, – констатировал Тойвонен по какой-то причине.

– Фархад приехал сюда в качестве беженца со своей семьей, когда ему было только три года. Его младший брат вообще родился в Швеции. Бен Кадер никогда не имел собственных детей, а поскольку маленький Фархад отличался гордым и независимым нравом, он, очевидно, полюбил парнишку. Они по-прежнему поддерживают контакт, и только несколько недель назад мы получили информацию от наших французских коллег из Интерпола об их встрече в Ривьере в марте этого года.

– Даниэльссон, – напомнила Хольт.

– Бен Кадер использовал его в качестве бухгалтера, ревизора и экономического советника для своей легальной деятельности. Помимо всего прочего, он владел продовольственным магазином в Соллентуне, табачной лавкой и прачечной с ателье по пошиву одежды здесь, в Сольне. Оглядываясь назад, можно сказать, что Даниэльссон наверняка занимался не только этим, но, поскольку не удалось найти доказательств ничего иного, его допросили лишь в порядке получения информации.

– Когда Бен Кадер вернулся в Марокко, Фархад получил и продовольственный магазин, и Даниэльссона. Он все еще владеет данной торговой точкой в Соллентуне. Его родственники работают там, но он числится в качестве хозяина. Даниэльссон зато исчез из всех бумаг.

– Акофели, – напомнила Хольт. – При чем здесь он? Парень ведь вряд ли мог приложить руку к ограблению в Акалле. Ему же было только шестнадцать тогда.

– Честно говоря, понятия не имею, – признался Тойвонен и покачал головой. – По-моему, он не имел ничего общего ни с Даниэльссоном, ни с братьями Ибрагим. Возможно, оказался не в то время, не в том месте и поскользнулся на банановой кожуре. О том, что он убил Даниэльссона, мне кажется, мы можем забыть.

– А братья Ибрагим и Хассан Талиб? Может, они убили Даниэльссона и Акофели?

– Ни сном ни духом, – сказал Тойвонен и вздохнул.

– Ладно, оставим это, – сказала Хольт и улыбнулась. – Бекстрём обещал, что здесь все скоро прояснится. По его утверждению, ему нужна еще только одна неделя.

– Верится с трудом, – ухмыльнулся Тойвонен.

Потом он поехал домой, в свою квартиру в Спонге. Приготовил еду двоим своим сыновьям-подросткам, поскольку его жена уехала в Норланд навестить больного отца. А когда после ужина парни сбежали на улицу встречаться с друзьями, Тойвонен налил себе большой бокал крепкого пива и немного виски и начал выходные у телевизора. Когда его младший отпрыск пришел домой около одиннадцати, отец лежал на диване, дремал и смотрел спортивный канал.

– Может, тебе пойти лечь, папа, – предложил сын. – У тебя не слишком здоровый вид.

51

Господа Бекстрём и Гегурра встретились в обеденном зале ресторана оперного театра в восемь часов вечера, и крайне вежливый метрдотель провел их к столику, расположенному в стороне от посторонних глаз на веранде. Принял у них предварительный заказ, поклонился еще раз и удалился. Как обычно, за все платил Гегурра.

– Приятно видеть комиссара, – сказал он и поднял свой большой сухой мартини, осторожно подцепив другой рукой оливку со стоявшей сбоку от него тарелки.

– Рад видеть тебя тоже, – ответил Бекстрём и поднял рюмку холодной как лед водки.

«Пусть ты с каждым днем все больше и больше напоминаешь обычного гомика», – подумал он.

Потом они заказали все по-настоящему. И здесь правил балом Бекстрём, и даже педик Гегурра присоединился к его пожеланиям и выбрал еду, как все нормальные люди. По большому счету по крайней мере.

– Для начала я хотел бы тосты «Скаген» с малосольным лососем на отдельной тарелке, затем бифштекс «Рюдберг» с двумя яичными желтками. Пиво и шнапс естественно, а относительно остального сообщу позднее, – сказал Бекстрём.

– Какие напитки желает директор? – спросил официант и наклонился еще где-то на дециметр справа от него.

– Чешское пиво и русскую водку. У вас есть «Стандарт»?

«При чем здесь директор?» – подумал он.

– К сожалению, нет, – вздохнул официант. – Но у нас есть «Столичная», «Кристалл» и «Голд».

– «Статичная», – поправил его Бекстрём, сейчас ставший знатоком русского языка. – Тогда я начну с «Голд» к рыбе, а потом хочу получить «Кристалл» к бифштексу, – решил он, также будучи гурманом.

– Маленькие или средние рюмки?

«Он издевается надо мной, – подумал Бекстрём. – Я что, пришел сюда на дегустацию?»

– Большие, – сказал он. – Естественно. И не перепутай.

Гегурра присоединился к Бекстрёму и сделал ему комплимент за хороший выбор. Отказался от малосольного лосося и дополнительного яичного желтка, довольствовался одной маленькой рюмкой водки к закуске и бокалом красного вина к мясу.

– У вас найдется приличное каберне совиньон?

Если верить официанту, с этим, конечно, не было проблем. У них имелось отличное американское «Сонома Вэлли» урожая 2003 года. На девяносто процентов каберне и с крошечной добавкой пти вердо для пикантности вкуса.

«Педики, – подумал Бекстрём. – Откуда у них все это берется? Черт знает что».

Хотя, конечно, они прекрасно провели время. Гегурра действительно делал все для этого. Достойно отблагодарил Бекстрёма за последнюю услугу, когда тот образцово проинформировал его о развитии событий с большой аферой в мире искусства, с которой полиция разбиралась всю зиму. Естественно, недалекие коллеги Бекстрёма там в очередной раз крепко сели на мель, но Гегурра даже не всплыл в материалах предварительного расследования.

Тогда Бекстрём еще трудился в отделе розыска вещей, а поскольку он сам не имел доступа к нужным материалам, то, как зачастую ранее, вошел в базу данных с компьютера своего больного на голову коллеги, бывшего эксперта, переведенного на полставки в полицейское бюро находок после неудачной попытки отравить свою жену.

И даже сделал пару дискет. Одну для Гегурры, а другую на всякий случай для себя.

– Ерунда, – сказал Бекстрём скромно.

– Наши договоренности по оплате еще в силе? – спросил Гегурра. – Дорогой брат доволен ими?

– Целиком и полностью, – подтвердил Бекстрём, поскольку, несмотря на свою достойную сожаления ориентацию, Гегурра в любом случае был щедрым педиком.

– Кстати о другом, раз уж я все равно заполучил тебя сюда, – сказал Гегурра.

– Я видел по телевизору сюжет об ужасном ограблении около аэропорта Бромма, – продолжил он. – Там, где расстреляли бедных охранников. Грабители совсем обнаглели. Наверное, все равно ведь какие-то профессионалы сделали это? Судя по тому, что я видел, там действовало чуть ли не военное спецподразделение.

– Да, уж точно не какая-то шпана, – согласился Бекстрём, вспомнив ранние подвиги Юхи Валентина в парках и переулках Стокгольма.

– Я разговаривал с одним моим хорошим другом, который владеет множеством магазинов здесь в центре, и его служащие ежедневно носят в банк большие суммы наличными. Он ужасно обеспокоен, – сказал Гегурра.

– Да, там чистые джунгли, – кивнул Бекстрём. – Ему есть из-за чего волноваться.

– Как думаешь, ты не мог бы помочь ему? Познакомиться с его порядками, дать пару хороших советов? Я уверен, он будет очень благодарен.

– А он не болтлив? – спросил Бекстрём. – Такой приработок может дорого обойтись, как ты понимаешь.

– Естественно, естественно, – сказал Гегурра и для убедительности несколько раз махнул худой ручкой. – Он умеет держать язык за зубами.

– Тогда ты всегда можешь дать ему номер моего мобильного, – сказал Бекстрём, у которого уже имелись далеко идущие планы по обновлению гардероба перед летом.

– И он очень щедрый, – добавил Гегурра и чокнулся со своим гостем.

За десертом их компания внезапно увеличилась. Когда верный своим привычкам Гегурра заказал свежие ягоды, в то время как Бекстрём довольствовался хорошим коньяком, к ним присоединился «старый и добрый друг» Гегурры, тоже из сферы искусства.

«Не очень-то он и старый, – подумал Бекстрём. – Самое большее тридцать пять, и какие буфера! Слава богу, здесь нет нашей жертвы инцеста».

После приветственных поцелуев в щечку между старыми приятелями Гегурра позаботился о формальностях.

– Мой очень хороший друг Эверт Бекстрём, – сказал он, – а это, значит, моя очаровательная подруга Татьяна Торен. Бывшая супруга одного из моих старых бизнес-партнеров, который не понял своего счастья, – объяснил он.

«Что таким, как вы, делать с такой, как она», – подумал Бекстрём. Он протянул женщине руку в настоящем мужском рукопожатии и одарил ее улыбкой в стиле Клинта Иствуда.

– Ты тоже интересуешься искусством, Эверт? – спросила Татьяна, как только Гегурра выдвинул стул для нее и она смогла поместить свой в меру упитанный зад на правильной высоте, чтобы Бекстрём получил возможность наслаждаться ее выглядывавшими из роскошного декольте формами под правильным углом.

– Я полицейский, – сказал Бекстрём и коротко кивнул.

– Полицейский, ах, боже, как интересно! – воскликнула Татьяна, и ее карие глаза стали величиной с две тарелки. – А какого рода?

– Я комиссар, расследую убийства и тяжкие насильственные преступления, – сказал Бекстрём. – Все остальное меня не касается.

«Иствуд отдыхает», – мысленно польстил он себе.

Потом они поддерживали компанию Татьяне, пока она утоляла голод бутербродом с лососем и шампанским, уделяя Бекстрёму девяносто процентов своего внимания.

– Боже, как интересно, – повторила Татьяна и растянула в улыбке красные губы, блеснув белыми зубами. – Я никогда не встречала настоящего охотника за убийцами. Только видела по телевизору.

Бекстрём предложил ей обычную подборку героических случаев из своей богатой событиями жизни легендарного полицейского. Суперсалями уже начала шевелиться у него между ног, а с таким стимулом он становился особенно красноречивым.

Далее все пошло своим чередом. Гегурра удалился с извинениями, как только оплатил счет. В его возрасте ночью уже требовалось отдыхать. А Татьяна и Бекстрём переместились в ночной клуб кафе «Опера», находившийся стена к стене с рестораном, и взяли пару коктейлей, чтобы еще больше взбудоражить кровь.

«И что я с них буду иметь? – подумал Бекстрём, поскольку его суперсалями окончательно ожила. – Мне сейчас бейсболку на голову, и я буду выглядеть как буква F», – подумал он и прислонился к стойке бара, выпятив грудь и втянув живот.

– У-ух, комиссар, – Татьяна провела рукой по рубашке у него на груди, – а ты, наверное, мужчина хоть куда.

Она жила в маленькой двушке на Юнгфругатан в Остермальме.

«А у девушки наверняка есть чувство юмора», – подумал Бекстрём, который расстался с брюками уже в прихожей, избавился от остального по пути до спальни и выглядел как обычная Т, когда опрокинул ее на широкую кровать. А потом набросился на нее с задором первого патруля на месте происшествия. Бекстрём стонал и рычал, а Татьяна кричала. Затем он поменял положение и позволил ей, как на лифте, накатать на его салями по крайней мере километр, прежде чем пришло время стонать и кричать снова.

После этого он заснул, а когда вернулся к жизни, солнце уже стояло высоко на голубом небе над Юнгфругатан. Татьяна угостила его завтраком. И дала ему свой телефонный номер в обмен на его обещание увидеться снова, как только она вернется из Греции, где собиралась провести отпуск.

52

Во второй половине дня в пятницу комиссар Ян Левин из государственной комиссии по расследованию убийств вернулся в Стокгольм, закончив очередное дело в Эстергетланде. Он поехал прямо домой к своей подруге Анне Хольт, и, когда вставил ключ в замок ее двери, она уже стояла и ждала его.

– Прекрасно, что ты снова дома, – сказала она взяла его за руку.

«Моя подруга шеф полиции округа, – подумал Ян Левин, сидя на диване и перелистывая полученные от нее бумаги. – Убийство, покушение на убийство, ограбление инкассаторской машины, убийство одного из участников налета, потом убийство старого алкоголика и в придачу убийство разносчика газет, который нашел его. И какое это имеет отношение ко мне и к Анне?»

– Твое мнение, Ян? – спросила Хольт, подвигаясь ближе к нему.

– Что говорит Тойвонен? – поинтересовался Левин.

– Он ни сном ни духом, – ухмыльнулась Хольт.

– Тогда все, конечно, так и есть.

Левин улыбнулся ей.

– Чертовщина какая-то.

– Ты выглядишь не слишком заинтересованным, – заметила Хольт, взяла у него документы и положила на придиванный столик.

– Мои мысли направлены совсем на другое, – признался Левин.

– Вот как, неужели?

– Я сижу дома у самой красивой женщины в мире вот уже… – Левин посмотрел на часы, – полчаса. А меня только один раз поцеловали, обняли, и я получил толстую пачку бумаг. Мы сидим на одном диване. Я читаю. Она смотрит на меня. Понятно, все мои мысли направлены в другом направлении. – Левин кивнул Хольт.

– И о чем же ты думаешь?

– О том, что хочу расстегнуть твою блузку.

53

Около одиннадцати вечера Фархад и его брат Афсан покинули большую виллу в Соллентуне, где жили вместе со своими родителями, тремя сестрами и младшим братом, двадцатипятилетним Насиром. Хотя как раз сейчас последний, похоже, находился в отъезде. Он как сквозь землю провалился уже неделю назад, и у Тойвонена имелись кое-какие догадки на этот счет.

Они уехали на черном «лексусе» Фархада, и лучшего не пожелаешь, поскольку он уже был «заряжен». Ранее вечером владелец несколько легкомысленно оставил его на парковке около торгового центра, в то время как он и Талиб спустились на лифте в расположенный в подвале магазин деликатесов. На пять минут, чтобы купить немного вкусностей для своей любимой мамочки. Ничего особенного, но этого хватило.

Помощникам Линды Мартинес понадобилась лишь минута, чтобы прикрепить к машине маячок, и сейчас они могли спокойно отслеживать «Альфу-1» (красную электронную стрелку с цифрой один) на экранах компьютеров в своем специально оборудованном автофургоне.

За рулем сидел Афсан, в то время как Фархад разговаривал по телефону. Они остановились перед ливанским рестораном на Реерингсгатан и подобрали Хассана Талиба, который тоже слегка облапошился. Перед тем как сесть на заднее сиденье «лексуса», он открыл багажник стоявшего по соседству серебристого «мерседеса», достал оттуда мобильный телефон и сунул его в карман пиджака.

Камеры на находившемся позади «лексуса» микроавтобусе сыскарей пришли в движение и обеспечили хорошую картинку происходящего.

– Бинго, – констатировала Линда Мартинес, поскольку они сейчас нашли новый и ранее неизвестный им автомобиль, и, прикрепив к нему маячок пять минут спустя, она прямо светилась от счастья.

– «Альфа-3», – решила Мартинес и поставила галочку в своей электронной записной книжке.

«Именно здесь настоящая жизнь, и разве кабинет сравнится с улицей», – подумала она. Пусть именно там ей и требовалось находиться.

«На кой черт я стала комиссаром?» – подумала Линда. И если бы ее главный босс Ларс Мартин Юханссон уже не закончил свою трудовую деятельность, она показала бы ему свой поднятый средний палец, поскольку это была его идея.

Ее коллеги в другом автомобиле не спускали взгляда с объекта наблюдения. Сейчас они оказались около кафе «Опера» в Королевском саду. Видели, как Афсан припарковался в двадцати метрах от входа. Как все трое дружелюбно похлопали по плечу охранника у дверей, прежде чем исчезли в ночном клубе.

«Настоящие маленькие аятоллы, и скоро я повешу чертовых бедуинов за их собственные крошечные яйца», – подумал Франк Мотоэле, тридцати лет, сфотографировав их несколько раз.

– У Франка проблема с мусульманами, – объяснила Сандра Ковач, двадцати семи лет, Магде Фернандес, двадцати пяти лет, которая выпросила место рядом с водителем после того, как практически сразу завоевала расположение Линды Мартинес и ее перевели из патрульной службы в сыск. – Франк у нас настоящий негр, – сказала Ковач и кивнула Магде. – Большой черный человек, ненавидящий всех других. Думаешь, почему у него такой мрачный вид?

– Если кого и ненавижу, уж только не тебя, Магда, – улыбнулся Франк. – Если ты снимешь топик, я покажу, как люблю тебя.

– Он женофоб тоже, – сообщила Ковач. – Я говорила это? И потом он у него просто крошечный. Самый маленький в Африке.

– Если ты останешься в машине, Сандра, и перестанешь болтать всякую ерунду, мы пойдем за ними, – решил Мотоэле. Его нисколько не волновали подобные разговоры, ведь коллега Ковач прекрасно знала, как все обстоит на самом деле, уже после их первого проведенного вместе рождественского корпоратива еще полтора года назад.

В том мире, где жила Линда Мартинес, никто из коллег не попадал в элитные кабаки, показав удостоверение на входе. Эту проблему она разрешила иначе, и Магде Фернандес даже не понадобилось делать ничего особенного. Достаточно было просто улыбнуться, чтобы проскользнуть мимо очереди в своем красном топике и короткой юбке.

Зато Франка Мотоэле остановили в дверях, и все произошло точно так, как обычно.

– Сожалею. – Охранник покачал головой. – Но в такое время мы открыты только для членов клуба.

Его одолевали определенные сомнения. Рост сто девяносто сантиметров, сто килограммов мускулов и буравившие его злые глаза делали свое дело.

«За такой шрам, как у ниггера, я отдал бы миллион. И тогда мог бы стоять здесь в пижаме и тапочках, а весь этот сброд толпился бы вокруг и кланялся», – подумал охранник, но грубый голос оторвал его от приятных мыслей.

– Список гостей, – прорычал Мотоэле и кивнул на бумагу в руке второго охранника. – Мотоэле, – добавил он.

А потом подумал, что однажды холодным и дьявольски ненастным днем, когда дождь будет барабанить по окнам следственного изолятора в Крунуберге, они наверняка увидятся снова. Несмотря на устрашающий внешний вид, Франк тратил большую часть свободного времени на сочинение стихов.

– Все нормально, – констатировал второй охранник, заглянув в список.

– По-моему, я узнал тебя, – сказал его напарник, попытался улыбнуться и отошел в сторону.

– Один раз не считается. – Мотоэле в упор посмотрел на него, в то время как охранник опустил глаза и принялся излишне внимательно изучать свой наряд.

«Однажды мы встретимся, – подумал Мотоэле. – Но до этого я встречусь с другими такими, как ты».

«Какой жуткий тип». – Охранник посмотрел вслед Франку Мотоэле, который исчез в конце коридора.

– Видел шрам у ниггера?

– Готов поспорить, он из тех, кто ест своих жертв живьем, – ответил его коллега и покачал головой.

Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы найти братьев Ибрагим и их кузена. Огромная бритая голова Талиба служила путеводной звездой в битком набитом заведении.

– Мы разделимся, – предложил Франк и улыбнулся, словно сказал что-то совершенно другое.

Магда Фернандес тоже улыбнулась. Кивнула коротко, слегка наклонив голову, и высунула маленький язычок, чтобы поддразнить его.

«Ее я смог бы съесть живьем, – подумал Мотоэле и посмотрел ей вслед. – Интересно, а захотела бы госпожа Магда иметь ребенка от меня?»

Пять минут спустя она вернулась. Вдобавок надела большие солнечные очки, несмотря на темноту в заведении.

– Эй, Франк, – сказала Магда и погладила его руку, поскольку взгляды всех мужчин поблизости уже странствовали между ее красной блузкой, красным ртом и белыми зубами. – Похоже, у нас проблема, – продолжила она, обвила рукой его шею и шепотом рассказала на ухо о том, что случилось.

– О'кей, – сказал Франк. – Поменяйся с Сандрой. Поговори с Линдой и проверь, не сможем ли мы заполучить сюда хорошего фотографа.

– Тогда мы увидимся позднее, дорогой, – прощебетала Магда, приподнялась на носочках и поцеловала его в щеку.

54

Сандра Ковач, двадцати семи лет, была дочерью иммигрантов из Тенсты. Ее отец, серб по национальности, оставил мать Сандры, когда девочке было только два года, но их родство аукнулось его дочери через семнадцать лет, когда она подала документы в Высшую школу полиции.

– Я полагаю, вы в курсе, что Сандра Ковач – дочь Янко Ковача, – сказал ушлый кадровик в чине интенданта полиции и нервно улыбнулся госпоже председательше приемной комиссии.

– Я всегда считала, что дети не в ответе за родителей, – парировала его выпад председательша. – А чем занимался твой отец, кстати? – добавила она и с любопытством посмотрела на своего собеседника.

– Он был деревенским священником, – ответил интендант.

– Можно себе представить, – сказала председательша.

В тот день, когда Сандра Ковач окончила Высшую школу полиции, хорошо тренированный примерно сорокалетний мужчина постучался в дверь ее комнаты в студенческом общежитии в Бергсхамре.

«Будущий коллега», – подумала она, поскольку понимала толк в подобном. И пусть Садра стояла в халате, и уже начала разминаться перед вечерним банкетом с будущими коллегами, которые входили в один выпуск с ней, она все равно открыла дверь.

– Что я могу сделать для тебя? – спросила она и на всякий случай затянула потуже поясок халата с целью устранить недостатки своего туалета.

– Надеюсь, ты сможешь мне помочь, – сказал мужчина, улыбнулся дружелюбно и показал свое служебное удостоверение. – Комиссар Викландер, – представился он. – Работаю в СЭПО.

– Surprise, surprise[12], – пошутила Сандра Ковач.

На следующей неделе она сама уже трудилась там. А через пять лет вслед за своим шефом перешла в Государственную криминальную полицию, поскольку их наиглавнейший босс поднялся еще на одну ступеньку по служебной лестнице и возглавил эту организацию вместе со спецподразделением, вертолетами, зарубежной деятельностью и всем прочим, что считалось секретным и относилось к СЭПО, и более простой работой, которой занимались отделения обычной полиции на местах.

– Я забираю тебя с собой, Викландер, – сказал Ларс Мартин Юханссон за день до того, как о его повышении объявили официально.

– Я могу взять Сандру? – спросил Викландер.

– Дочь Янко? – уточнил Юханссон.

– Да.

– Лучше не придумаешь, – улыбнулся Юханссон, который, казалось, мог видеть сквозь стены.

Магдалена Фернандес, двадцати пяти лет, была дочерью чилийских иммигрантов. Ее родителям пришлось в спешке покинуть родину в ту ночь, когда Пиночет пришел к власти и приказал своим сатрапам убить всенародно избранного президента Сальвадора Альенде. Их долгое путешествие началось, когда они пешком направились через границу в Аргентину, и закончилось лишь после того, как они оказались так далеко на севере, как только могли забраться уроженцы Вальпараисо в Чили.

Магда родилась и выросла в Швеции. Когда ей исполнилось двенадцать, все попадавшиеся на ее пути представители сильного пола перестали смотреть ей в глаза и опускали взгляды на ее груди.

«Все мужчины от семи до семидесяти», – думала она, в то время как ее брат, который был семью годами старше, ежедневно в кровь разбивал костяшки пальцев по той же причине и исключительно ради нее.

В тот день, когда ей исполнилось пятнадцать, она сказала ему:

– Я избавлюсь от них, Чико, обещаю.

– Я хочу, чтобы ты их оставила, – возразил Чико и кивнул серьезно. – Ты должна понять кое-что, Магда, – добавил он. – Ты божий дар для нас, мужчин, а мы не вправе отказываться от того, чем Создатель наградил нас.

– Ну хорошо, уговорил, – рассмеялась в ответ Магда.

Десять лет спустя она встретилась с Франком Мотоэле, тридцати лет. Ушла со смены в шесть утра и, пусть ей следовало спать в собственной постели, направилась вместе с ним к нему домой.

– Госпожа Магда хочет иметь от меня ребенка? – спросил он и поднял ее в своей кровати так, что мог посмотреть ей прямо в глаза.

– С удовольствием, – сказала Магда. – Только пока обещай быть осторожным.

– Обещаю, – ответил Франк Мотоэле. – Я никогда не брошу тебя.

«Поскольку никто в Скандинавии не способен любить сильнее меня», – подумал он.

Франк Мотоэле был сиротой из Кении. Он встретился со своими приемными родителями двадцать пять лет назад. Его папа Гуннар, плотник из Бурленге, получил работу на проекте по строительству отеля, который фирма «Сканска» реализовала в Кении, прихватил с собой жену Уллу и оставался там два года. Они взяли Франка из приюта за неделю до своего возвращения в Швецию.

– Но как нам быть с бумагами? – поинтересовалась Улла. – Разве мы не должны сначала все официально оформить?

– Разберемся, – сказал плотник Гуннар Андерссон. Он пожал широкими плечами и забрал жену и сына с собой в Швецию.

В стокгольмском аэропорту Арланда им, конечно, пришлось просидеть почти двадцать четыре часа, но в конце концов и там все устроилось и они смогли поехать домой в Бурленге.

– Белое там снаружи – это снег, – объяснил Гуннар Андерссон мальчику и показал сквозь стекло взятого напрокат автомобиля. – Snow[13], – объяснил он.

– Snow, – повторил Франк и кивнул.

«Как на вершинах Килиманджаро, – подумал он, поскольку уже знал об этом из рассказов доброй воспитательницы из приюта. Она показывала фотографии, и он без труда узнал снег, пусть ему было всего пять лет. – Словно белое стекло, и как много его здесь…»

В тот день, когда ему исполнилось восемнадцать, Франк Андерссон поговорил с папой Гуннаром. Объяснил, что хочет вернуть себе исходную фамилию. Сменить Андерссон на Мотоэле.

– Если ты не возражаешь, – сказал Франк.

– Без проблем, – ответил Гуннар. – В тот день, когда ты отречешься от своих корней, ты отречешься от себя.

– То есть все нормально? – на всякий случай уточнил Франк.

– Только никогда не забывай, что я твой отец, – сказал Гуннар.

* * *

– Ты спала с Франком, – констатировала Сандра Ковач на следующий день.

Они стояли в гараже и ждали бывшего сироту из Найроби, который уже на четверть часа опаздывал на смену.

– Да, – подтвердила Магда и кивнула.

– Трудная ситуация, – сказала Сандра Ковач и вздохнула. – Но можешь ни о чем не волноваться, один раз не считается.

Сандра была дочерью Янко Ковача и, возможно, жила совсем в другом измерении, чем такая, как Магда Фернандес.

– Он хочет, чтобы у нас был ребенок, – поделилась Магда.

– Я считала, ты собираешься начать работу у нас в сыске, – заметила дочь Янко. – Об этом, по крайней мере, мне говорила Линда.

– И все-таки он сказал это мне, – не сдавалась Магда.

– Если он так сказал, значит, наверняка это и имел в виду, – ответила ей Сандра. «Со мной у него подобных мыслей не возникало».

– Я объяснила ему, что всему свое время, – сказала Магда.

– И как он воспринял это?

– Как все романтики, – ответила Магда и улыбнулась. – И женоненавистники, – добавила она и улыбнулась еще шире.

– Ясно, – кивнула Сандра.

55

Уже в субботу утром Свинопас, тридцати шести лет, открыл свою душу комиссару Йорме Хонкамяки, сорока двух лет, шефу подразделения силовой поддержки в разыскной группе Тойвонена, а в обычной ситуации заместителю начальника отдела пикетов полиции Стокгольма.

Душу, уже распахнутую настежь, поскольку он тремя днями ранее открыл ее своему старому другу Фредрику Окаре, пятидесяти одного года, вожаку «Ангелов Ада» в Сольне. Тому самому Окаре, который весь в черном заявился к нему в мастерскую. И какой, собственно, у него, простого автомеханика и отца двоих детей, оставался выбор.

– Слушай, Свинопас, если не хочешь выпить все масло из своего корыта, я предлагаю тебе рассказать о том, где мне найти малыша Насира, – пригрозил Окаре и с такой силой пнул ногой емкость с «отработкой», что ее содержимое выплеснулось на идеально чистый пол. Тем самым он продемонстрировал всю серьезность своих намерений.

Свинопас рассказал все. Он быстро сообразил, что к чему, когда пришло время выбирать, на чьей оставаться стороне. Естественно, его звали вовсе не Свинопасом. Он даже был благородного происхождения. Носил имя Стиг по отцу и фамилию Свинхувуд[14] по матери, поскольку она отказалась называться Нильссон по отцу Свинопаса. Тем самым, конечно, доставив удовольствие себе, но никак не сыну, и, к сожалению, при прекрасных предках, она не имела ни кроны, чтобы подсластить пилюлю своему ребенку.

Уже в детском садике товарищи окрестили его Свинопасом, и единственным преимуществом стало то, что он всю жизнь мог питаться как обычные люди и довольно быстро привык к своему прозвищу. В раннем детстве отец называл его Занозой, а после того, как Свинопас рассказал матери, что они с товарищем собираются открыть автомобильную мастерскую в Норра-Ярве, она перестала разговаривать с ним. Отец же по-прежнему называл его Занозой, по неизвестной для него причине. Может, просто хотел позлить мать.

«Пожалуй, дело действительно в матери», – размышлял Свинопас, которому как раз исполнилось семнадцать. И он окончил техническую гимназию в Сольне.

Бизнес у них шел прилично, и его старые друзья внесли свою лепту. Главным образом Фархад Ибрагим, с которым он познакомился, когда еще ходил в среднюю школу в Соллентуне. Плюс все другие, кого Фархад уже тогда причислял к своей свите.

С Окаре он встретился значительно позднее. В один прекрасный день тот появился как черт из табакерки, сгрузил старый микроавтобус с платформы грузовика и попросил превратить его в груду металлолома до захода солнца. Свинопас сделал, как ему сказали, и у него стало на одного клиента больше.

Дело спорилось. Время от времени случались мелкие неприятности, вокруг его мастерской шныряли хмурые полицейские, роя землю носом, но с этим он вполне мог жить. Вплоть до семи часов предыдущего вечера, когда его мир зашатался.

Сам он спокойно лежал под своим любимцем, «шевроле-бель-эр» 1956 года, и затягивал ржавые гайки, главным образом ради старой любви. Неожиданно ворота мастерской открылись, и прежде чем он даже успел повернуть голову, кто-то схватил его за щиколотки и вытащил из-под машины. Просто чудо, что он не разбил голову о раму «шевроле».

– Свинопас, – сказал Норма Хонкамяки с ехидной улыбкой, – позвони своей бабе. Пусть не готовит ужин, поскольку я угощу тебя колбасой с пюре в арестном доме Сольны.

По сравнению с Окаре новый гость, однако, вел себя еще вполне прилично, а поскольку нелишне подстелить себе чуть больше соломки, он открыл свою душу еще раз.

Хонкамяки, конечно, поизмывался над ним. Нашел то и другое, проволоку, олово для пайки, все необходимые инструменты, десяток шипов для порчи колес, которые он уже изготовил и забыл спрятать, несколько старых номерных знаков. Их ведь всегда стоило иметь на всякий случай. Хотя, по большому счету, это особо не напрягало, если бы все тем и ограничилось.

Не будь стограммового пакета, который Насир попросил его подержать у себя, когда заглянул в понедельник на предыдущей неделе и забрал целую сумку с шипами.

– Только на один день, – уверил его Насир. – Мне надо совершить одну поездку сегодня, и если там ничего не случится… – Он красноречиво пожал худыми плечами.

– Хорошо, – согласился Свинопас. Он ведь был добрым и хорошим парнем и, насколько возможно, старался доставлять радость и удовольствие своим заказчикам. Особенно если они имели старшего брата по имени Фархад Ибрагим. Кроме того, Насир обещал забрать пакет вечером. После завершения работы он и его подруга собирались прокатиться в Копенгаген и расслабиться. Встретиться с одним общим его и Свинопаса знакомым. Встряхнуться, позажигать немного.

– Я же не пью, как ты и другие шведы, – констатировал Насир.

* * *

– Сто грамм кокса, – сказал Хонкамяки. – Сейчас мы говорим о четырнадцати днях за грамм, Свинопас, твои пальчики на пакете, и почему-то, мне кажется, ты перестал дружить с головой.

«Четыре года, – подумал Свинопас, ведь считать-то он умел, – и самое время открыть душу».

– Успокойся, Норма, – сказал Свинопас. – Ты говоришь с рядовым бойцом большой армии организованной преступности. Откуда у такого, как я, деньги на подобное?

«Все из-за чертова спаниэля», – подумал он.

Сначала тот просто бегал кругом, как все другие псины, которых такие, как Хонкамяки, обычно таскают с собой. Потом неожиданно остановился и залаял, и чуть ли не завязался узлом перед самым большим корытом с маслом, стоявшим в мастерской. Его даже такой, как Окаре, не додумался бы пнуть ногой и уж точно не сунул бы в него руку. В отличие от хозяина собачки, сразу сделавшего это.

В результате он открыл душу еще раз и рассказал, как все обстояло. По сравнению с Окаре Хонкамяки, по крайней мере, вел себя почти по-человечески. Не стал его душить для начала, не сунул указательный палец в нос и не стал крутить его там.

Насир и Токарев умчались сломя голову после стрельбы около Броммы. Проехали полкилометра. Бросили свой микроавтобус в двадцати метрах от входа в святая святых «Ангелов». Их собственного клуба, расположенного у самого аэропорта.

Не ясно почему. Поскольку красный дым еще валил из бокового окна. Или они захотели подразнить конкурентов? А может, просто нашли свободное место, чтобы припарковаться? Глупость, конечно, но Насир уже стащил маску с лица, пробегая мимо одного из многочисленных помощников Окаре где-то на пару улиц дальше, когда сирены уже завыли в стороне.

– Насир, – подвел итог Свинопас. – Ездит как какой-то угонщик.

– Малыш Насир, – сказал Хонкамяки.

«Интересно, как много денег его злому старшему братцу понадобилось выложить, чтобы организовать питание и жилье для него на сей раз», – подумал он.

– Настоящий ублюдок, – продолжал Свинопас. – Знаешь, какой номер чертов идиот выкинул, когда получил шипы и я пообещал позаботиться о его коксе, чтобы он наконец оставил меня в покое и я смог вернуться к моим делам? Знаешь, что он сказал, прежде чем свалил?

– Нет, – буркнул Хонкамяки.

– Хрю-хрю, – сообщил Свинопас.

– Тебе нелегко пришлось, Свинопас, – ухмыльнулся Хонкамяки.

– Да уж, – согласился его собеседник. «Но кто говорит, что жизнь легкая штука».

– Ты рассказывал об этом кому-нибудь еще? – спросил Хонкамяки.

– Нет, – ответил Свинопас и покачал головой.

«Есть же ведь какие-то границы», – подумал он.

– Я слышал, тебя навещал Окаре, синица принесла мне на хвосте, – сказал Хонкамяки таким тоном, словно размышлял вслух.

– No way[15], – сказал Свинопас и подумал: «Что ему от меня надо?»

– Разберемся, – пообещал Хонкамяки.

– Как дела с моими пальчиками? – поинтересовался Свинопас. – На чертовом пакетике. С коксом Насира.

– С какими еще пальчиками? – спросил Хонкамяки и покачал головой. – Понятия не имею, о чем ты болтаешь.

Свинопас попросил оставить его в кутузке. По крайней мере, до понедельника, чтобы пресечь ненужные слухи.

– Чувствуй себя как дома, – усмехнулся Хонкамяки.

Потом он позвонил Тойвонену и все рассказал.

– Зачем чертову парню понадобилось в Копенгаген? – спросил Тойвонен.

– Я разговаривал с датскими коллегами, – сообщил Хонкамяки. – Они обещали проверить это дело. Если повезет, он цел и невредим.

«А если мертв, хуже все равно не будет», – подумал Тойвонен.

56

Примерно в то время, когда Свинопас открывал душу Хонкамяки, Альм зашел в торговый центр Сольны купить продукты. Перед винным отделом он столкнулся с Ролле Столхаммером и, несмотря на злой взгляд бывшего коллеги, все-таки осмелился задать один простой вопрос:

– Как дела, Ролле?

– А как ты думаешь? – проворчал Столхаммер.

– Сеппо, – сказал Альм. – Сеппо Лорен. Ты знаешь этого парня, который обычно помогал Калле Даниэльссону? – уточнил он.

– Эйнштейн, – сказал Столхаммер.

«Эйнштейн? О чем это он?» – удивился Альм.

– Мы его так называли, – пояснил Столхаммер. – Добрый и приличный, но немного не в себе, не как все нормальные люди. Калле иногда брал его с собой в Балле, будучи в хорошем настроении. Он обычно бегал и ставил за нас, а мы могли сидеть спокойно и потягивать пиво.

– И как это проходило? – спросил Альм.

– Без проблем, – ответил Столхаммер. – Всегда как по маслу. Он просто мастак считать. Хотя болтать у него не получается столь же хорошо.

– Он здорово считает, – заметил Альм.

«Столлис, наверное, был пьяный в хлам», – подумал он.

– Я помню, однажды, это были соревнования за день до скачек Элитлоппет, Калле притащил с собой Сеппо, еще совсем пацана. Перед одним из заездов я случайно сказал, что вопрос открыт. Кто угодно мог выиграть. Десять лошадей, один главный фаворит и еще парочка почти ему под стать. На них ставки принимали между один к двум и один к пяти. А на остальные семь более чем один к двадцати. А в одном случае далеко за сотню.

– Ага, – буркнул Альм.

«Определенно пьяный», – подумал он.

– Парень, ему было не больше десяти тогда, стал просить семь сотен в долг у Калле. Калле был в хорошем настроении и слегка под мухой. Он ставил на фаворита в предыдущем заезде. Сует Сеппо тысячную купюру. Сеппо просит меня поставить по сто сорок две кроны и восемьдесят шесть эре на каждую из семи лошадей, которые приносят в двадцать раз больше. Сам ведь он слишком мал, чтобы играть. Едва дотягивался до окошка в ту пору. Я объяснил ему, что две кроны и восемьдесят шесть эре не пройдут.

– Ставь сто сорок тогда, – сказал Сеппо.

Конечно, я сделал, как он хотел. Одна из семи выиграла. Ее звали Найт Раннер. Она дала в восемьдесят шесть раз больше денег. И знаешь, что заявил парень?

– Нет, – сказал Альм.

«Какое это имеет отношение к делу?» – недоумевал он.

– Дай мне мои двенадцать тысяч сорок крон, – сказал Столхаммер.

– Я на самом деле не понимаю, что ты имеешь в виду, – проворчал Альм.

– Наверное, поскольку у тебя мозгов не хватает, – сказал Столхаммер. – Ты всегда плохо соображал. Сеппо вовсе не дурак. Он другой. Помимо всего прочего, говорит как недоумок и выглядит как недоумок. Но он вовсе не дурак. Черт, откуда у меня внезапно возникло желание дать тебе по морде, – добавил Столхаммер.

– Как думаешь, Калле мог трахать его мамашу? – спросил Альм, поскольку почувствовал, что пришло время поменять тему.

– Понятия не имею, – ухмыльнулся Столхаммер. – Почему бы тебе не спросить ее? Калле она наверняка помнит.

– А как, по-твоему, Калле не мог быть отцом Сеппо?

– А ты спроси его, – сказал Столхаммер. – Не парня то есть, он ведь неразговорчив. Но вы с Бекстрёмом, пожалуй, могли бы допросить Калле. Договоритесь с каким-нибудь медиумом из тех, кого обычно показывают по телевизору. С по-настоящему чокнутой старухой, которая поможет вам организовать контакт с потусторонним миром. И спросите Калле. Если вам повезет, вы, пожалуй, сможете прихватить его на старых алиментах.

«Так, значит?» – подумал Альм, и, прежде чем он успел поблагодарить за разговор, Столхаммер уже повернулся на каблуках и удалился.

57

Рано утром в понедельник Линда Мартинес проинформировала Тойвонена о том, как проходит их наблюдение за братьями Ибрагим и Хассаном Талибом.

Все шло согласно плану, даже лучше, чем можно было ожидать. Они уже снабдили радиомаяками три известных автомобиля семейства Ибрагим. Нашли еще один ранее неизвестный «мерседес», который явно находился в распоряжении Хассана Талиба. И если покровительствующий сыскарям святой останется благосклонным к ним, Мартинес рассчитывала до конца дня «расколоть» парочку мобильных телефонов гангстеров.

– Они разъехались в разные стороны. Талиб подцепил девицу в кафе «Опера» и едет на такси к ней домой. Она живет в Флемингсберге. Фархад и Афсан покинули ночной клуб на полчаса раньше и держат курс домой, на свою виллу в Соллентуне. Выходя из такси у дома девицы, Талиб звонит кому-то, а три секунды спустя, когда Фархад стоит перед виллой в Соллентуне, оживает его мобильник. Парни из технической службы держат это дело на контроле, а поскольку им известно и местоположение, и точное время, они думают, у них все получится.

– Конечно получится, – сказал Тойвонен. – Когда речь идет о войне, все должно работать. У тебя есть еще что-нибудь? – спросил он.

– Возможно, у нас проблема, – сказала Линда Мартинес. – Взгляни на эти фотографии, и ты поймешь, что я имею в виду. – Она передала пластиковый карманчик со сделанными сыскарями снимками.

Комиссару хватило беглого взгляда на самый верхний из них.

«Я убью толстого коротышку», – подумал Тойвонен и сказал:

– Рассказывай.

Фархад и Афсан покинули свое жилище в Соллентуне около одиннадцати вечера. Подобрали Талиба на Реерингсгатан в центре города двадцать минут спустя. Потом все трое поехали дальше, в кафе «Опера».

– Ровно в половине двенадцатого они исчезают в кабаке, – сказала Линда Мартинес. – Двое из моих людей следуют за ними. Внутри один из них обнаруживает, что коллега Бекстрём стоит в баре с девицей. Братья Ибрагим и Талиб находятся немного в стороне в том же помещении, и, по словам моего парня, это Франк Мотоэле кстати, явно следят за Бекстрёмом. У Мотоэле также создалось впечатление, что по крайней мере Фархад пытается установить зрительный контакт с женщиной в компании Бекстрёма. Но ничто не указывает на какие-либо контакты между Бекстрёмом и тремя нашими объектами наблюдения. Бекстрём, похоже, целиком и полностью занят своей дамой.

Полдюжины фотографий Бекстрёма и его спутницы. В несколько раз больше преступной троицы. Два снимка, где Бекстрём и его женщина находятся на заднем плане, а Фархад Ибрагим на переднем. Спиной к камере.

Бекстрём прислонился к стойке бара. Руки вытянуты в сторону красавицы сбоку от него. Широкая улыбка на ее губах, смех. Похоже, она очарована своим спутником.

– Мы знаем, кто она? – спросил Тойвонен.

– Да, – сказала Мартинес. – Сандра Ковач вошла внутрь и сразу узнала ее – знакома еще с времен своей работы в СЭПО. Ее зовут Татьяна Торен. Полька по происхождению, шведская гражданка, состояла в браке с Тореном, сейчас разведена. Профессиональная проститутка. По слухам, одна из самых дорогих. От десяти до двадцати тысяч за ночь. У нее квартира на Юнгфругатан в Остермальме. Она редко водит туда клиентов. Главным образом обслуживает в отелях.

– Что происходило потом?

– Сразу после этого Бекстрём и Торен покидают кафе «Опера». Берут такси на улице перед ним. Едут домой к Торен, где проводят ночь. Бекстрём оставляет ее жилище только около десяти на следующее утро. Через минуту после того, как Бекстрём и Торен уходят, братья Ибрагим оставляют заведение. Едут прямо к себе домой на виллу в Соллентуне. На машине Фархада. Черном «лексусе», и, как обычно, за рулем Афсан. Никаких попыток последовать за Бекстрёмом. Талиб уходит полчаса спустя. В компании молодой женщины. Они беру такси до ее дома, как я уже говорила. Девицу тоже удалось идентифицировать, Жозефина Вебер, двадцать три года, работает в джинсовом магазине на Дроттнинггатан. Никаких странных заслуг. Главным образом зависает по кабакам и общается с такими, как Талиб. Неплохо бы проверить ее мобильный телефон. Мне кажется, это не составит большого труда.

– И как ты истолковываешь это? – спросил Тойвонен.

– На мой взгляд, они приехали в кафе взглянуть на Бекстрёма. Торен подцепила его и сообщила им, где они находятся. Выглядит как обычная попытка вербовки, и, если ты спросишь меня, скажу, что они уже наполовину добились своей цели с нашим так называемым коллегой Эвертом Бекстрёмом. Вряд ли ведь выбор случайно пал именно на него, если брать в расчет репутацию сего господина.

– У меня такое же мнение, – сказал Тойвонен. «Я убью толстого коротышку!»

58

Бекстрём понятия не имел о том, что происходило в служебном кабинете Тойвонена, и пребывал в замечательном настроении, когда появился у себя на рабочем месте. Необычайно рано между прочим, поскольку ему требовался запас времени, чтобы наконец забрать свое служебное оружие. То самое, которого могущественные противники попытались лишить Бекстрёма, поскольку тогда им было бы проще всего его убить.

Он почти никогда не носил положенный ему ствол. Мужчине с суперсалями, как у него, нет необходимости чем-то иным подтверждать свое мужское достоинство. Кроме того, и кобура и рукоятка пистолета причиняли ему массу неудобств, в конечном итоге выражавшихся в появлении потертостей, независимо от места ношения, будь то на поясе или под мышкой. Однако мнение комиссара резко изменилось после попытки парней из Национального спецподразделения забрать у него жизнь в связи с их так называемой операцией шесть месяцев назад. Тогда он посетил здание риксдага с целью допросить одного его члена, чья причастность к убийству премьер-министра Улофа Пальме лично у него не вызывала никакого сомнения. Но взамен его обвинили в том, что он собирался взять парламентария в заложники.

Бекстрём был рыцарем без страха и упрека, у него, естественно, и мысли не возникло прихватить с собой пистолет в такое место. Он шел на бой с открытым забралом, в отличие от своего противника. Когда они напали на него с гранатами, он мог защищаться только голыми руками.

Поэтому, выйдя из больницы в Худдинге, сразу же потребовал вернуть ему служебное оружие, которое хитрые противники, воспользовавшись случаем, забрали у него, пока он лежал на больничной койке. Вдобавок он также добивался разрешения носить его в свободное время, представив очень красноречивые мотивировки.

А в итоге получил отказ исключительно по формальным причинам. Проверяя это дело, его работодатель обнаружил, что Бекстрём не сдавал обязательные ежегодные зачеты по стрельбе с тех пор, как оставил свою службу в Государственной комиссии по расследованию убийств три года назад. Там, правда, он делал это регулярно, а то, что на самом деле вместо него всегда стрелял его друг и коллега инспектор Рогерссон, работодателя абсолютно не касалось. Это было их с Рогерссоном дело, а свой так называемый контроль начальство могло засунуть себе в задницу.

Бекстрёму пришлось стрелять снова. Он с блеском сдал зачет с третьей попытки и как раз перед тем, как ему потребовалось перебираться в Вестерортский округ. Работодатель, несмотря на это, старательно тянул время, и только после его обращения в профсоюз лед тронулся. Сообщение о том, что он снова становится полноправным полицейским с правом носить оружие и даже убивать в опасной ситуации, пришло на предыдущей неделе. И Бекстрём не медлил ни секунды. Сразу позвонил и договорился о времени, когда сможет забрать свой пистолет, и сейчас это время пришло.

Он подготовился соответствующим образом. На личные средства купил в оружейном магазине так называемую ножную кобуру для ношения на щиколотке, той модели, которую использовал его американский коллега Попай в старом классическом полицейском фильме «Французский связной». Затем заказал у своего портного легкий льняной костюм с пиджаком свободного покроя и широкими брюками. При такой кобуре носить шорты он, естественно, не мог, а поскольку лето ожидалось жарким и солнечным, не хотел потеть на улице без всякой на то необходимости.

Одетый в хорошо сидящий новый наряд и с кобурой на левой лодыжке, он прибыл на оружейный склад Вестерортской полиции.

– Служебный пистолет «зиг-зауэр» калибра девять миллиметров, служебная кобура, стандартный пятнадцатизарядный магазин, коробка патронов на двадцать выстрелов, – перечислил завскладом и выложил все на прилавок. – Распишись здесь, – добавил он, протянув Бекстрёму заполненный бланк.

– Подожди, подожди, – остановил его Бекстрём. – Двадцать выстрелов? Что за глупости?

– Стандартная норма, – объяснил завскладом. – Если хочешь больше, мне необходимо решение главы полиции.

– Забудь, – сказал Бекстрём. – А это дерьмо можешь оставить себе, – добавил он, вернул кобуру и сунул пистолет, магазин и патроны в карман пиджака, поскольку не собирался никому раскрывать, где будет носить оружие.

«Бекстрёма сам черт не поймет, – подумал завскладом и окинул взглядом желтый костюм комиссара. – Опять же вырядился как мафиози. Надо, пожалуй, позвонить и предупредить парней из группы силовой поддержки».

Закрыв дверь к себе в кабинет, Бекстрём воспользовался случаем и немного потренировался. Сунул оружие в кобуру, потряс немного ногой, чтобы брюки вернулись на место, быстро опустился на правое колено, левой рукой потянул вверх левую брючину и одновременно отточенным движением вытащил пистолет правой рукой, прицелился и нажал на спуск.

– Suck on this, Motherfucker![16]

«Тяжело в учении», – подумал он и повторил все снова. Быстро опустился на колено, ошарашенный противник промахивается и стреляет над его головой, Бекстрём вытаскивает свое оружие, тщательно прицеливается, ухмыляясь.

– Come on punk! Make my day, Toivonen?[17]

– Боже праведный, как ты меня напугал, Бекстрём, – сказала Надя Хегберг, которая вошла в его комнату с охапкой бумаг.

– Тренируюсь немного, – сказал Бекстрём с мужественной улыбкой.

– Чем я могу помочь тебе, Надя? – спросил он.

– Здесь все, что ты хотел, – сообщила Надя и положила принесенные документы на его письменный стол. – О братьях Ибрагим и их кузене Хассане Талибе. И еще я обещала напомнить тебе, что у нас через четверть часа встреча разыскной группы.

– Yes, – сказал Бекстрём. Он поднял левую ногу на письменный стол и вложил оружие в кобуру.

Надя удалилась и покачала головой, как только закрыла за собой дверь.

«Мужчины как дети», – подумала она.

Прежде чем пойти на встречу, Бекстрём зарядил полный магазин. Пятнадцать патронов и один в стволе. А оставшиеся четыре он на всякий случай сунул в правый карман и решил по пути домой зайти в оружейный магазин, затариться боеприпасами по-настоящему и забрать все домой.

Проходя мимо закрытой двери кабинета Тойвонена, он с трудом удержался, чтобы не открыть ее и не изрешетить потолок лисенка.

«Стрелять ему в башку, пожалуй, чересчур, но несколько выстрелов вверх, чтобы чертов финик наложил в штаны, он, конечно, заслужил».

59

– Рад приветствовать всех. – Бекстрём, окинул взглядом свою команду, улыбнулся самой теплой улыбкой и сел с торца стола.

Он по-прежнему пребывал в наилучшем настроении и вдобавок был при оружии.

«Тайно вооружен», – самодовольно подумал Бекстрём, поскольку никто из его туповатых коллег не мог просчитать, что находится у него под хорошо сидящими желтыми брюками.

– Я считаю, для начала нам надо просто обменяться мыслями, – сказал он. Но, чтобы все уже с первых минут не свелось к примитивному словоблудию, подкинул им пищу для размышления. – Связь… Есть какая-то связь между убийствами Карла Даниэльссона и Септимуса Акофели?

– Само собой, – сказала Надя Хегберг. – Убийство первого в любом случае потянуло за собой убийство второго.

Утка, Курица и жертва инцеста кивнули в знак согласия. Деревянная Башка, явно пребывая в сомнении, заерзал на своем месте.

– Ты, похоже, не уверен, Альм, – заметил Бекстрём. – Я слушаю.

Альма беспокоил Сеппо Лорен. Во-первых, он ведь фактически признался, что ранее дважды поднимал руку на Даниэльссона. Во-вторых, их связывало общее прошлое, и нельзя забывать о том, как жестоко обошлись с Даниэльссоном.

– Преступник ведь забил его насмерть, – сказал Альм. – Методично, как ненавистное существо. По-моему, Сеппо хорошо вписывается в такую картинку. Особенно если он вбил себе в голову, что именно из-за Даниэльссона его мать попала в больницу. Типичное отцеубийство, как мне кажется.

– А потом? – поинтересовался Бекстрём и улыбнулся хитро. – Что происходит потом?

«Альм чистое бревно», – подумал он.

– Ну, относительно дальнейшего я готов согласиться с самым простым объяснением, – сказал Альм. – Акофели шарится по квартире Даниэльссона. Находит сумку с деньгами. Забирает ее с собой, и его убивают. И вас, наверное, интересует, кто это сделал.

– Да, конечно, – сказал Бекстрём с дружелюбной улыбкой. – Кто же убил его? – «Постоянно какие-то выкрутасы, стоит Деревянной Башке открыть рот».

– На этот счет, мне кажется, нам не надо мудрствовать понапрасну, – сказал Альм. – Самое простое объяснение, если вспомнить об окружении, в котором он живет, где хватает всяких преступных элементов, – его разговор по телефону. Вероятно, с каким-то напарником по грязным делишкам. Они встречаются в квартире Акофели, чтобы поделить добычу. Возникает ссора, драка, Акофели убивают, преступник избавляется от тела.

– Ага, да, – сказал Бекстрём. «Утка, Курица и бедная жертва инцеста из Даларны, судя по их виду, не в восторге от услышанного, в то время как Надя Хегберг закатила глаза к потолку и громко простонала». – У тебя, похоже, есть сомнения, Надя?

– Насколько я понимаю, Акофели застали врасплох, задушили сзади, – сказала Надя. – Кроме того, Сеппо Лорен не мог лишить жизни Даниэльссона, поскольку у него алиби. Он ведь сидел за своим компьютером, когда совершалось убийство. У Сеппо Лорена так называемое алиби. Это по-латыни и означает «в другом месте». То есть Сеппо Лорен находится перед компьютером в своей с матерью квартире, а не у Даниэльссона несколькими этажами ниже.

– Относительно так называемого алиби. Я бы не слишком ему доверял, – возразил Альм. – Откуда нам знать, что он сидел там? Кто-то работал за его компьютером, фактически нам ведь только это известно. Где гарантии, что речь идет именно о Лорене.

– А кто же иначе? – спросила Надя. «Коллега Альм, наверное, полный идиот, что редкость даже в этом здании».

– Кто угодно из его знакомых, – объяснил Альм. – Он спланировал преступление, задействовал какого-то товарища, который может организовать ему алиби, нельзя ведь даже исключать, что он воспользовался помощью Акофели. Лорен же признается в своем знакомстве с ним.

– Разговаривал с ним однажды, когда Акофели разносил газеты, – перебила его Надя.

– По его словам, да, – уточнил Альм. – Если мы найдем того, кто сидел за компьютером Лорена, задачка решится сама собой, – добавил он.

– Я попытаюсь все поставить на свои места. – Надя сделала глубокий вдох, как бы набираясь сил.

– Я слушаю, – сказал Бекстрём. «Сейчас от чертова полена только ошметки останутся».

– Единственный, кто мог сидеть за компьютером Сеппо, – так это только он сам. Абсолютно исключено присутствие там какого-то другого лица.

– Откуда такая уверенность, Надя? – спросил Бекстрём.

– Просто Сеппо настоящий уникум, – сказала Надя. – Возможно, единственный в своем роде.

«О чем, черт возьми, она говорит? – подумал Бекстрём. – Парень же просто умственно отсталый».

– Этой ночью я сидела и занималась так называемыми судоку, вы знаете, японскими числовыми головоломками, ими полны все газеты. Разница с теми, какие он решал на своем компьютере, в том, что они трехмерные, примерно как кубик Рубика. Из журнала регистрации мне известно, насколько сложные варианты интересовали его и как он с ними справлялся. Щелкал их таким образом и с такой быстротой, что, по моему мнению, парень имеет уникальный ум. Возможно, он один такой во всем мире.

– Но парень ведь дурачок, – напомнил Альм.

– Нет, – возразила Надя. – Я, конечно, не врач, но, по моим догадкам, у него какая-то особая форма аутизма, которая прежде всего выражается в том, что он ограничен в части языка. По нашему мнению, он выражается как ребенок. На самом же деле он не говорит ничего помимо того, что ему необходимо для передачи информации. Подобно маленьким детям, до того, как родители научат их массе ненужных слов, иронии, сарказму и обычной лжи.

– То есть парень гений?

«О чем, черт возьми, она говорит?» – подумал Бекстрём.

– В том, что касается математики, без сомнения, – сказала Надя. – Инвалид в социальном плане? Конечно, поскольку мы подходим к нему с нашей меркой. Когда он ударил Даниэльссона по лицу в первый раз, по его утверждению, он поступил так, поскольку рассердился на него за то, что тот толкнул его мать. В следующий раз он делает это, так как рассердился снова, поскольку мать не хочет с ним разговаривать. Вряд ли ведь можно сказать лучше? Когда парень помогает Даниэльссону войти в лифт после первого случая, он говорит, что Даниэльссон взял лифт и поехал домой. А не то что Даниэльссон нажал кнопку лифта и поехал на первый этаж, где он живет. С целью потом войти в свою квартиру и закрыть за собой дверь. То есть все такое, что сказали бы нормальные взрослые люди, не имея понятия об этом деле. Почитай протокол своего собственного допроса, Альм, – добавила она.

– Ты абсолютно уверена, Надя, в том, что говоришь? – спросила Анника Карлссон.

– На сто процентов, – кивнула Надя. – Сегодня утром я отправила ему по электронной почте трехмерную судоку, с которой вожусь уже три недели и пока не смогла добиться ничего разумного. И получила ее назад почти сразу обратной почтой. Он даже объяснил, как мне надо все делать. Своим обычным детским языком.

– О'кей, – сказал Бекстрём. – Я думаю, здесь мы больше никуда не продвинемся. Вдобавок нам надо кое-что сделать.

– Я слушаю. – Анника Карлссон склонилась над своим блокнотом.

– Нам необходимо в третий раз провести поквартирный обход на Хасселстиген, 1, – сказал Бекстрём. – Возьмите с собой несколько хороших фотографий братьев Ибрагим и Хассана Талиба и проверьте, может, кто-нибудь видел их там. Особенно интересно, если их видели вместе с Карлом Даниэльссоном.

– По-твоему, возможна связь между двумя нашими убийствами и расследованием Тойвонена? – спросила Анника.

– Не знаю, – пожал плечами Бекстрём. – Тойвонен, похоже, верит в это. А поскольку я всегда старался идти навстречу коллегам, то подумал разобраться с этим делом.

– Тогда так и поступим, – согласилась Анника Карлссон и рывком поднялась.

– Я собирался сам помочь, – сказал Бекстрём, который уже несколько часов носил смертоносное оружие у левой щиколотки и страстно желал оказаться в джунглях перед зданием полиции.

– Я могу сесть? – спросила Надя, войдя в кабинет Бекстрёма уже через две минуты после встречи.

– Естественно, Надя, – сказал Бекстрём и улыбнулся ей своей самой дружелюбной улыбкой. – Да будет тебе известно, моя дверь всегда для тебя открыта.

«Интересно, как дела с водкой, которую ты обещала», – подумал он.

– Чем я могу помочь тебе? – продолжил он.

– Этим. – Надя подняла черный ежедневник Карла Даниэльссона.

– Мне казалось, мы уже разобрались с данным отрезком, – сказал Бекстрём.

– Я больше не уверена в этом, – возразила Надя.

– Рассказывай, – скомандовал Бекстрём, принял свою любимую позу и положил ноги на письменный стол так, чтобы его посетительница могла видеть по крайней мере ствол «зиг-зауэра».

– Что-то здесь не сходится, – сказала Надя.

– Твои расчеты относительно того, сколь большие суммы он давал им? – спросил Бекстрём.

– Нет, – покачала головой Надя. – Там нет особенно большой ошибки, если моя догадка попала в точку, и речь идет о деньгах.

– Я слушаю, – нетерпеливо заметил Бекстрём.

– Подобная психология не сходится с моими представлениями о Даниэльссоне, – попыталась объяснить Надя. – Если он действительно каждую неделю выплачивал деньги Фархаду Ибрагиму, Афсану Ибрагиму и Хассану Талибу, то есть аббревиатурам ФИ, АФС и XT, то я не понимаю, зачем ему так рисковать и записывать это в своем ежедневнике.

– Возможно, он хотел дать таким, как ты и я, крошечную путеводную нить, если с ним что-нибудь случится, – предположил Бекстрём. – Как бы подстраховывался немного.

– Потом я также поразмыслила над следующим, – продолжила Надя. – Почему он не указывает общие суммы? Почему Фархад получает в десять раз больше, чем Хассан, в одном случае даже в двадцать, и Афсан получает в четыре раза больше Хассана.

– Это же вполне естественно. Фархад ведь их вожак, Афсан его младший брат, а Хассан просто деревенский кузен, взятый в дело.

– По общему мнению, эти деньги вроде бы появились в результате ограбления в Акалле девять лет назад, в тот раз, когда преступникам удалось выпотрошить целое хранилище с ценностями. Фархад руководит операцией, Хассан берет на себя тяжелую работу и сидит за рулем погрузчика, который проламывает стену, младший брат Афсан пакует мешки. Я согласна, что Фархад, пожалуй, должен получить главную долю, но, по всей вероятности, Бен Кадер отдал бы большую часть добычи Хассану Талибу, чем Афсану Ибрагиму?

– Они, пожалуй, перекинули банкиру Даниэльссону разные суммы, – сказал Бекстрём и хитро улыбнулся.

– Почему нет? – Надя пожала плечами. – Другая возможность состоит в том, что мы здорово лопухнулись, несмотря на Тойвонена и все его данные.

– О чем ты?

– Кто знает, может, под аббревиатурами ФИ, АФС и XT скрывается нечто совсем иное, другие личности, пожалуй, даже не люди, что-то совсем другое, – сказала Надя и еще раз пожала плечами.

– Но ведь деньги дают исключительно людям, кому же еще, – возразил Бекстрём. – Ты же сама говоришь, что, по твоему глубокому убеждению, речь идет именно о деньгах и сокращения сходятся с их именами. И это уж точно не какие-то обычные имена. По-моему, ты беспокоишься напрасно.

– Мне случалось ошибаться и раньше. – Надя поднялась.

– Мы разберемся с этим, – уверил ее Бекстрём и кивнул, чтобы придать мужества и утешить, так как его единственная достойная помощница, похоже, потеряла веру в себя.

– Да я и не сомневаюсь, – ответила Надя.

60

Прежде чем покинуть свой кабинет, Бекстрём перелистал солидную стопку бумаг, которую ему дала Надя.

«Да, явно не мальчики из церковного хора», – подумал он, когда закончил читать.

Фархаду Ибрагиму сейчас было тридцать семь лет и только четыре, когда он приехал в Швецию. Вместе с отцом, матерью, двумя старшими сестрами и старой бабушкой. Всего шестеро, и все считались политическими беженцами из Ирана.

В Швеции семейство пополнилось двумя младшими братьями Фархада. Афсаном, которому сейчас было тридцать два года, и Насиром, двадцати пяти лет. Обе старших сестры вышли замуж и покинули отчий дом. В большой вилле в Соллентуне сегодня жили пять человек. Трое братьев Ибрагим и их родители, и главой семейства считался Фархад после того, как его отец перенес тяжелый инсульт три года назад.

В моральном смысле крайне сомнительный лидер. В тот год, когда ему исполнилось пятнадцать, Фархад зарезал своего ровесника, с которым учился в одной школе. Его судили за умышленное убийство и передали на попечение социальной службе. Это, похоже, не изменило его жизнь в лучшую сторону. Возможно, он только стал хитрее, поскольку прошло целых десять лет, прежде чем его в первый раз приговорили к тюремному заключению. На четыре года за крупное ограбление, и большую часть наказания он отбывал в том же самом исправительном учреждении для особо опасных преступников, где и один из самых прилежных осведомителей комиссара Тойвонена.

За несколько месяцев до освобождения его перевели в обычную тюрьму с целью подготовить к будущей жизни среди нормальных людей. Но это в его случае дало своеобразный результат.

Через неделю одного из тамошних заключенных нашли в тюремной прачечной задушенным бельевой веревкой. Все указывало на то, что именно Фархад разделался со стукачом. Все – за исключением решающих доказательств и постоянно молчащего Фархада.

После выхода на волю его, по большому счету, сразу же стали подозревать в крупном ограблении хранилища ценностей в Акалле. Три месяца он просидел в следственном изоляторе, молчал, и его выпустили ввиду отсутствия доказательств. Фархад сейчас стал человеком, жившим в окружении слухов. Наследник Бен Кадера, пусть тот был марокканцем, а Фархад иранцем. Мусульманин, абсолютный трезвенник, никаких подозрений в причастности к наркотикам, никаких контактов с женщинами, если не считать его мать и двух сестер. Прежде всего, никаких штрафных квитанций за неправильную парковку, превышение скорости или скандалы в городе. Замкнутый и молчаливый, он, похоже, доверял только троим людям: двум своим младшим братьям, Афсану и Насиру, и кузену Хассану Талибу – и только с ними поддерживал отношения.

Оба младших отпрыска семейства Ибрагим, судя по регистру наказаний, явно пошли по стопам Фархада или, по крайней мере, пытались делать это, пусть и без особого успеха. И в глазах общества скорее самый младший, Насир, представлялся белой вороной, поскольку к своим двадцати пяти годам он уже заработал четыре тюремных приговора в сумме на четыре года. Нанесение телесных повреждений, изнасилование, ограбление. Согласно записям в сыскных регистрах, ему, кроме того, были не чужды секс и наркотики, причем в самых разнообразных формах. Хотя никакого алкоголя. Правоверный мусульманин в этом смысле. Никак не обычный швед, который пьет и советует все и всяк всем, кто только способен слушать.

Более сотни допросов в полиции за все годы. Первые в компании с матерью и сотрудником социальной службы. Где он большей частью молчал.

– Меня зовут Насир Ибрагим, – обычно говорил Насир и называл свой личный код. – Мне больше нечего добавить.

– Ты точно как твой старший брат Фархад, – констатировал очередной дознаватель.

– Ты говоришь о моем старшем брате, благодарность тебе за это.

– Конечно, – продолжал руководитель допроса. – Давай для начала поболтаем о Фархаде Ибрагиме. Он же действительно известен определенным уважением к другим людям.

– Меня зовут Насир Ибрагим, личный код восемьдесят три ноль два ноль шесть…

Тем и ограничивались беседы в компании с полицейскими. В городе все обстояло совсем иначе, о чем могли поведать сделанные сыскарями фотографии, результаты прослушивания телефонных разговоров и показания невольных свидетелей. В паре случаев Фархаду даже приходилось наказывать своего брата чуть ли не старым дедовским способом, пусть они оба были мусульмане.

Хассан Талиб был их деревенским кузеном в прямом и переносном смысле. Перебрался в Швецию с родителями через пару лет после семейства Ибрагим. Провел свои первые годы на новой родине у многочисленной родни в доме в Соллентуне. Из своих тридцати шести лет тридцать три прожил в Швеции. Судим за убийство, нанесение телесных повреждений, ограбление, незаконные угрозы, вымогательство. Подозревался в убийствах, нескольких крупных ограблениях и покушении на убийство. Трижды приговаривался к тюремному заключению в сумме на десять лет, из которых отсидел восемь. Телохранитель, горилла, порученец Фархада. Устрашающая внешность, вес сто тридцать килограммов при росте два метра, бритая голова, темные, глубоко посаженные глаза, черная однодневная щетина, постоянно двигающиеся челюсти, словно он все время что-то жевал.

«Такому надо стрелять прямо в лоб», – подумал Бекстрём. Он поднялся рывком и потряс своими хорошо сшитыми, желтыми, льняными брюками.

– Come on punks, come on all of you, make my day[18], – прошипел комиссар Эверт Бекстрём.

61

Поквартирный обход. По третьему кругу в доме по адресу Хасселстиген, 1. Сейчас речь шла о Фархаде Ибрагиме, Афсане Ибрагиме, Хассане Талибе и их возможных контактах с Карлом Даниэльссоном. Имелись также хорошие фотографии, собственные, сделанные на днях сыскарями, во имя справедливости в комплекте с несколькими похожими личностями, которые не имели никакого отношения к делу. Из числа верных помощников Линды Мартинес. Исключительно темнокожие, никаких коричневых, желтых и синих. Пусть Франк Мотоэле и предлагал свои услуги, когда помогал шефу готовить материал для опознаний.

Сеппо Лорен никого не узнал, хотя Альм и пытался помочь ему.

– Я их не видел, – сказал Сеппо и покачал головой.

– Посмотри еще раз на всякий случай, – настаивал Альм. – Те, кто нас интересует, иностранцы, иммигранты, скажем так.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – пробубнил Сеппо и покачал головой.

«Настоящий маленький гений», – подумал Альм, вздохнул и забрал назад свои снимки.

– Но на фотографиях ведь только иностранцы, или иммигранты, как сегодня говорят, – констатировала госпожа Стина Холмберг.

– Но вы не узнаете никого из них? – спросил Ян О. Стигсон.

– Здесь в Сольне живут ведь главным образом иммигранты. – И госпожа Холмберг дружелюбно кивнула Фелиции Петтерссон. – Хотя какое это имеет отношение к делу?

Большинство соседей никого не узнали.

Иракский иммигрант, который жил на четвертом этаже и трудился охранником у турникета в метро, зато высказал свое мнение по поводу работы полиции.

– Я думаю, вы на правильном пути, – сказал он и кивнул Аннике Карлссон.

– Почему ты так считаешь? – спросила она.

– Иранцы, это же явно видно, – ухмыльнулся охранник. – Полные отморозки, могут придумать черт знает что.

Бекстрём присоединился относительно поздно и после подготовительного разговора с коллегой Карлссон.

– Я думаю, лучше всего, если ты и я поговорим с мадам Андерссон, – сказал он. При мысли о молодом Стигсоне.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – согласилась Анника Карлссон.

На самом деле Бекстрёма абсолютно не заботила жертва инцеста. Его интересовало совершенно другое дело и исключительно личного свойства. После встречи с Татьяной Торен, с которой в перспективе просматривались длительные отношения, поскольку она, похоже, была просто без ума от него, пришло время провести небольшое сравнительное исследование, чтобы в будущем избежать возможных проблем.

«На баб наваливаются всякие недуги с годами», – подумал Бекстрём.

Госпожа Бритт Мария Андерссон преподнесла им большой подарок. Или, точнее, два.

«Вдобавок у нее, наверное, какая-то стальная конструкция сверху», – подумал Бекстрём полчаса спустя, когда он и коллега Карлссон сидели на диване Бритт Марии Андерссон и показывали ей фотографии. И пусть их потенциальная свидетельница имела столь же впечатляющие формы, как и вдвое более молодая Татьяна, они все еще находились на той же высоте.

«Как, черт возьми, она ведет себя, когда дает им свободу? – подумал Бекстрём. – Ложится на спину предварительно или?…»

– Этого я узнаю, – сказала госпожа Андерссон возбужденно и показала на снимок Фархада Ибрагима. На всякий случай она наклонилась в направлении Бекстрёма и ткнула в карточку красным ногтем.

«Непостижимо», – подумал Бекстрём и попытался взять себя в руки и смотреть только туда, где находился ее палец.

– Вы совершенно уверены? – спросила Анника Карлссон.

– Абсолютно, – сказала госпожа Андерссон и кивнула Бекстрёму.

– Когда вы видели его в последний раз? – поинтересовался он.

– В тот самый день, когда убили Даниэльссона, – ответила госпожа Андерссон. – Это, скорее всего, было утром, когда я выгуливала Старину Путте. Они стояли на улице и разговаривали. Перед самым нашим подъездом.

– Вы абсолютно уверены? – повторила вопрос Анника Карлссон и посмотрела на Бекстрёма, который наконец сумел обуздать свои инстинкты и на всякий случай откинулся на спинку дивана. Положить ногу на ногу у него и мысли не возникло.

«У старухи сразу проснется желание, стоит ей увидеть ствол моего „зигге“», – подумал он.

– Этого тоже, – сказала госпожа Андерссон и показала на Хассана Талиба. – Он ведь здоровый очень?

– Два метра, – подтвердил Бекстрём.

– Тогда точно он. Он стоял, прислонившись к машине с другой стороны улицы, и смотрел на Даниэльссона и того, второго, с кем разговаривал Даниэльссон.

– Вы видели, что это был за автомобиль? – спросила Карлссон.

– Черный, вне всякого сомнения. Из дорогих, очень известной марки. Вроде «мерседеса» или, пожалуй, БМВ.

– А может, «лексус»? – спросила Карлссон.

– Не знаю, – ответила госпожа Андерссон. – Я плохо разбираюсь в машинах. У меня, конечно, есть водительские права, но уже много лет нет никакого автомобиля.

– Но вы помните большого мужчину, стоявшего там? – уточнил Бекстрём.

– В этом я абсолютно уверена, – подтвердила свидетельница. – Он ведь тогда глазел на меня, честно говоря. Когда я случайно посмотрела на него, он состроил… состроил мне гримасу. При помощи языка, значит, – объяснила госпожа Андерссон, и у нее порозовели щеки.

– Непристойную мину? – услужливо спросила Анника Карлссон. – Вроде неприличного жеста?

– Да, – сказала госпожа Андерссон и глубоко вздохнула. – Конечно, приятного мало. Потом я сразу вошла в подъезд.

«У старухи, наверное, осталось хорошее воспоминание», – подумал Бекстрём.

– Но вы не заявили на него? – спросила Карлссон.

– Заявила? Из-за чего? Из-за его движения языком?

– Это же сексуальное домогательство, – объяснила Анника Карлссон.

– Нет, – сказала Бритт Мария Андерссон. – Судя по тому, что я читала в газетах, подобное бессмысленно.

Пора кончать, решил Бекстрём.

– Огромное спасибо за вашу помощь, госпожа Андерссон, – сказал он.

* * *

– Можешь быть совершенно спокойна, Надя, – сказал Бекстрём, когда вернулся в свой офис полчаса спустя. – Относительно ежедневника, я имею в виду. У нас есть свидетель, видевший и Фархада, и Талиба, когда они встречались с Даниэльссоном перед его домом утром в тот день, когда его убили.

– Я тебя услышала, Бекстрём, – кивнула Надя Хегберг.

«Пожалуй, она не всегда одинаково сообразительна», – подумал Бекстрём и на всякий случай потормошил свои брюки.

61

Прежде чем пойти домой, Бекстрём заскочил к Тойвонену и проинформировал его о наблюдениях свидетельницы Андерссон.

«Бедняге финику нужна ведь вся помощь, которую он может получить», – подумал Бекстрём.

Тойвонен, как ни странно, не проявил к сообщению коллеги особого интереса.

– Вчерашняя новость, – проворчал он. – Но в любом случае спасибо.

– Только намекни, если тебе понадобится помощь. – Бекстрём улыбнулся дружелюбно. – Я слышал, что у вас сто человек работает по делу, но это, похоже, не дало никакого результата.

– Люди болтают всякую чушь, – буркнул Тойвонен. – Мы не сидим сложа руки, поэтому тебе не стоит беспокоиться о братьях Ибрагим и их крошке кузене. Как у тебя самого дела, кстати?

– Дай мне одну неделю, – ответил Бекстрём.

– Жду с нетерпением, – сказал Тойвонен. – Кто знает? Ты, пожалуй, получишь медаль, Бекстрём.

«Интересно, чего, собственно, хочет жирный коротышка? – подумал Тойвонен, как только Бекстрём исчез за дверью. – Надо поговорить с Линдой Мартинес».

«Достаточно дать чертову финику мизинец, и он, как обычно, пытается отхватить всю руку целиком. С этой мыслью Бекстрём оставил кабинет Тойвонена. – Но не в этот раз. Интересно, чем он, собственно, занимается?»

Несмотря на всех осведомителей Тойвонена, на свидетеля Бекстрёма с Хасселстиген, 1, Надя Хегберг не могла выбросить из головы ежедневник Карла Даниэльссона. Кроме того, у нее появилась идея.

«Деньги дают не только людям, – подумала Надя. – Платят ведь за товары и услуги. Почти всегда даже не задумываясь о том, кто производит или предоставляет их. Стоит попробовать». Она на всякий случай постучала в дверь кабинета Бекстрёма, в расчете на то, что он все еще играл сам с собой в вора и полицейского. Пусто, и его мобильный был отключен, как обычно. «Я могу поговорить с ним рано утром, – решила Надя. – Мне надо сделать это сразу, как только он появится».

На самом деле прошла почти неделя, прежде чем ей представилась такая возможность. Ведь в тот же вечер дома у Эверта Бекстрёма (в его уютной берлоге) произойдут события, которые заставят содрогнуться всю нацию, из-за которых имя комиссара Бекстрёма окажется на устах каждой женщины и каждого мужчины в стране, а его шеф, комиссар Тойвонен, чуть не лишится жизни, поскольку, несмотря на отменное здоровье, ему грозили инсульт и инфаркт одновременно.

63

На этот раз Хассан Талиб находился в машине с самого начала, с того момента, когда черный «лексус» около восьми вечера покинул виллу в Соллентуне. Сыскари держались в квартале от него, двигались по параллельной улице, поскольку могли следить за ним на экране компьютера в своем автомобиле, не рискуя быть обнаруженными.

Только на подъезде к городу они постепенно сократили дистанцию. Движение усилилось, за рулем сидела Сандра Ковач, и, когда «лексус» повернул налево в конце Свеавеген, она сразу поняла, к чему все идет.

«Самая большая крытая парковка в центральной части Стокгольма, – подумала она. – Несколько кварталов и три этажа под землей. Четыре выезда, дюжина входов и выходов для пешеходов».

– Черт, – выругалась Сандра. – Эти дьяволы задумали смыться.

Магда Фернандес схватила переносную рацию, выскочила из машины и встала перед съездом в здание парковки, чтобы проверить, не собираются ли они просто развернуться и выехать наружу снова.

Ковач и Мотоэле отправились в путешествие по гаражу в охоте за черным «лексусом», и когда они наконец нашли его, автомобиль был пуст, стоял аккуратно припаркованный на самом нижнем уровне рядом с одним из многочисленных выходов. Тогда Ковач переговорила с Линдой Мартинес по их собственному кодированному радиоканалу.

– Успокойся, Сандра, – сказала Мартинес. – Подобное порой случается. Мир от этого не рухнул. Сделайте кружок по району и посмотрите, может, вам удастся запеленговать какой-то другой из их автомобилей.

– И что все это значит? – спросил Тойвонен полчаса спустя. – Они не собираются за границу понежиться на солнышке?

– Вряд ли, – сказала Мартинес. – Все было спокойно весь день, никакой повышенной активности по их двум мобильникам, которые мы засекли вчера. Выбравшись из гаража, они вообще не звонили друг другу, а значит, сейчас находятся вместе, и у них нет необходимости общаться по телефону. Хотя они явно задумали какую-то гадость. Вопрос в том, какую именно.

– Самолеты, паромы, поезда? – спросил Тойвонен.

– Там все нормально, – сообщила Мартинес. – Коллеги предупреждены и обещали сделать все, что в их силах.

– Черт! – воскликнул Тойвонен, которого внезапно осенило. – Бекстрём, жирный коротышка, нам надо…

– Тойвонен, за кого ты меня принимаешь? – перебила его Мартинес. – Он у нас под полным контролем с тех пор, как покинул здание полиции четыре часа назад, четыре часа и тридцать две минуты, если точнее.

– И на что он потратил это время?

– Явился к себе домой без семнадцати пять. Чем он занимался в квартире, не совсем ясно, но, судя по звукам, похоже, для начала прилично вздремнул. А полтора часа назад появился в кабаке по соседству с домом и все еще сидит там.

– И что делает?

– Пьет пиво и шнапс, ест в опасном для здоровья количестве брюквенное пюре с рулькой, параллельно заигрывая с официанткой. Пышной блондинкой по имени Саила, твоей землячкой, если тебе интересно.

«Жизнь несправедлива», – подумал Тойвонен.

За полчаса до полуночи состоялся очередной разговор по тревожному номеру полиции Стокгольма 1-1-2. Один из нескольких тысяч, пришедшихся на последние сутки и, к сожалению, слишком похожий на многие из предыдущих.

– Здесь нарушают ночной покой, – сообщил голос с другого конца линии.

– Как тебя зовут и чем я могу тебе помочь? – спросил оператор.

«Пьяный», – подумал он.

– Меня зовут Хассе Ахрен, – сообщил голос. – Директор Хассе Ахрен, бывший шеф ТВ-З.

– И чем я могу помочь тебе?

– Какой-то идиот стреляет в квартире моего соседа, – сказал Ахрен.

– Как зовут твоего соседа?

– Бекстрём. Маленький толстяк, он вроде какой-то полицейский. Пьет как сапожник, если констебля интересует, возможно, он и открыл пальбу.

64

Бекстрёму пришлось трижды сдавать зачет, прежде чем он наконец смог вернуть свое оружие, обладание которым являлось его основным человеческим правом как шведского полицейского.

И в первый раз ему даже не понадобилось спускать курок.

Бекстрём взял такси до расположенного к югу от города тира. Встретился со своим инструктором по стрельбе, заурядным типом, чьи нахмуренные брови естественным образом переходили в испещренный морщинами лоб, взял оружие, вставил в рукоятку заряженную обойму, передернул затворную раму и повернулся спросить, какую из мишеней он должен изрешетить.

Инструктор шарахнулся в сторону, неожиданно стал белым, как таблетка от головной боли, и крикнул ему немедленно положить пистолет. Бекстрём сделал, как ему сказали.

– Я был бы очень благодарен, Бекстрём, если бы ты не направлял заряженное и снятое с предохранителя оружие мне в живот. Тем самым ты доставишь мне огромное удовольствие, – произнес инструктор, чуть ли не заикаясь.

Потом он забрал пистолет, вытащил из него обойму, передернул затвор, удалив находящийся в стволе патрон, и убрал их в карман.

– Все правильно, иначе ты наложишь в штаны, – сказал Бекстрём в своей самой вежливой манере.

Но это не помогло, ведь пострелять он не смог. Инструктор только покачал головой и удалился.

Во второй раз его инструктором оказалась женщина, и, увидев ее, он сразу понял, что его враги не дремлют. Эта идиотка даже надела на себя бронежилет и каску и все время стояла позади него, пока говорила, что ему делать. А Бекстрём не имел возможности слышать ее. А как он, кстати, мог бы это делать, раз по ее требованию сразу же надел наушники? Взамен он попытался сконцентрироваться на упражнении, поднял оружие, тщательно прицелился, закрыл левый глаз и даже прищурил правый, прежде чем разрядил обойму в бумажную фигуру перед собой.

«Чудненько», – подумал Бекстрём, минуту спустя изучая результат. По крайней мере половина выстрелов попала в цель, и, даже не будучи врачом, он сразу увидел, что большинство из них убили бы реального противника.

– Где я могу забрать мое оружие? – спросил Бекстрём.

Сначала она только покачала головой, и лицо у нее было белым, как у предыдущего ее коллеги, и, когда наконец заговорила, голос звучал точно как у него.

– Если на шведского полицейского напали и его жизни и здоровью угрожает серьезная опасность, я говорю о так называемой критической ситуации, он должен стрелять по ногам нападающего. Ниже колен, поскольку даже ранение в бедро может привести к смертельному исходу, – объяснила она.

– Поправь меня, если я не прав, – сказал Бекстрём. – Если у какого-то идиота с ножом возникнет желание зарезать тебя, то ты пытаешься стрелять ему в колено.

– Под колено, – поправила его инструктор. – Все правильно, поскольку так гласят правила.

– Сам я спросил бы, не хочет ли он, чтобы я обнял и поцеловал его, – ухмыльнулся Бекстрём.

Потом он просто покачал головой и удалился. А сев в такси, сразу же позвонил кузену, который трудился в полицейском профсоюзе.

– Работодатель по-прежнему отказывает тебе в праве на малыша «зигге», – констатировал кузен, чей голос сейчас звучал крайне кровожадно и полностью соответствовал настроению Бекстрёма.

– Точно, – сказал Бекстрём. – И что, черт побери, ты собираешься предпринять по этому поводу?

Кузен заверил, что сделает все необходимое и, помимо всего прочего, обратится к одному старому надежному товарищу, который раньше был омбудсменом профсоюза, а теперь работает инструктором по стрельбе в Высшей школе полиции и имеет полное право написать любую необходимую справку.

– Я поговорю с ним, а потом он позвонит тебе, и вы сможете договориться о встрече, – добавил кузен.

– Мне надо подумать о чем-то еще? – спросил Бекстрём.

– Возьми с собой бутылочку, – ответил его кузен.

В целях экономии времени, оказавшись в тире полицейской школы, Бекстрём в качестве первой меры сразу же вручил бутылку своего лучшего солодового виски.

– О, огромное спасибо, – сказал надежный товарищ и облизнулся. – Тогда, наверное, самое время взять в руку малыша «зигге». – И он передал Бекстрёму свой собственный «зиг-зауэр». – Чувствуешь? – продолжил он и кивнул взвешивающему пистолет на руке комиссару.

– Чувствую что? – спросил Бекстрём.

– Человек получает настоящий кайф, только когда сжимает в руке малыша «зигге», – сказал инструктор и выглядел столь же счастливым, как в тот момент, когда Бекстрём передал ему свой подарок.

«Пожалуй, в чем-то он прав», – подумал Бекстрём и убедился, что инструктор не подкрался к нему сзади с запасным пистолетом на изготовку.

Потом он тщательно прицелился, на всякий случай закрыл левый глаз и прищурил правый, выпустил свою обычную снайперскую серию и попал точно как всегда.

– Черт побери, Бекстрём, – сказал его инструктор, не сумев скрыть свое удивление. – Злодей получил по полной программе.

Прежде чем Бекстрём ушел от него со справкой в кармане, его новый друг сказал ему пару напутственных слов.

– Подумай об одном деле, Бекстрём…

– Да…

– Пусть ты и целишь низко, все равно попадаешь немного высоковато, скажем так.

– Да, – повторил Бекстрём.

– Тебе, пожалуй, надо пробовать стрелять в землю перед злодеем, – предложил инструктор. – При мысли обо всех бабах, которые работают в дисциплинарной комиссии, я имею в виду.

«Забудь об этом, импотент, – подумал Бекстрём. – Сейчас я полноценный гражданин и полицейский. И если кто-то попробует поднять на меня руку, я просто отстрелю ему башку».

65

Бекстрём покинул свой любимый кабак еще до полуночи. Его белокурая дама из Ювяскюля не смогла составить ему компанию, поскольку ее штатный парень неожиданно появился, чтобы забрать ее с работы. Вдобавок он зло посмотрел на Бекстрёма. Поэтому Бекстрём поковылял домой один. Открыл дверь в свою уютную берлогу, зевнул широко и шагнул через порог.

«Придется довольствоваться объятиями с „зигге“», – подумал он и в это самое мгновение обнаружил у себя нежданных гостей.

– Добро пожаловать домой, комиссар, – сказал Фархад Ибрагим и дружелюбно улыбнулся хозяину дома.

Его великан-кузен не произнес ни слова. Только сверлил Бекстрёма своими карими, глубоко посаженными глазами. Его лицо казалось высеченным из камня, если бы не медленно двигающаяся нижняя челюсть.

– Чем я могу помочь вам, господа? – спросил Бекстрём. «И что, черт возьми, мне делать сейчас?» – Я, пожалуй, могу предложить вам выпить, – сказал он и кивнул в направлении кухни.

– Мы не употребляем алкоголь, – отрезал Фархад Ибрагим и покачал головой.

Он удобно развалился в любимом кресле Бекстрёма, в то время как его кузен стоял посередине комнаты, не спуская с полицейского злого взгляда.

– Не беспокойтесь, комиссар, – продолжил Фархад. – Мы пришли сюда с дружескими намерениями, и у нас есть маленькое деловое предложение.

– Я слушаю, – сказал Бекстрём, одновременно пытаясь как можно незаметнее потормошить свои желтые льняные брюки, хотя неожиданно почувствовал, что все его тело покрылось холодным потом, а ноги каким-то таинственным образом задрожали сами собой.

– Нас интересует, чем занимаются твои коллеги, – сказал Фархад. – И как я вижу, здесь есть две возможности, – продолжил он таким тоном, словно размышлял вслух.

Потом мафиози сунул руку в карман, достал пачку тысячных купюр, один в один напоминавшую все другие, которые Бекстрём лично нашел в обычном горшочке с золотом, и положил ее на придиванный столик Бекстрёма. А после этого по какой-то причине извлек стилет из своего внутреннего кармана, раскрыл его обоюдоострое лезвие и принялся ковырять свои ногти.

– Насколько я вижу, есть две возможности, – продолжил Фархад Ибрагим все тем же дружелюбным тоном, пусть челюсть его кузена по-прежнему ходила ходуном и пусть он сам вроде бы был полностью поглощен своими ногтями.

«Надо уравнять шансы», – решил Бекстрём. А поскольку выбора у него не было, а промедление не принесло бы ему дивидендов, он резко приступил к делу.

– Пощадите меня, пощадите меня! – закричал Бекстрём. С испуганной гримасой на лице он воздел сложенные в молитвенном жесте руки и опустился на правое колено перед огромным Талибом, словно делая ему предложение.

Челюсть великана прекратила свое вечное движение, он отступил на полметра и бросил презрительный взгляд на Бекстрёма. А потом пожал плечами, повернул голову и посмотрел на своего шефа.

– Веди себя как мужчина, Бекстрём, а не как женщина, – сказал Фархад неодобрительно, покачал головой и показал ножом на полицейского.

И в это мгновение Бекстрём нанес удар.

66

Примерно когда Бекстрём располагался в своем любимом кабаке на Кунгсхольмене в Стокгольме, в полицию Копенгагена поступил сигнал. Неназвавшийся господин, судя по голосу, датчанин средних лет, позвонил в центр управления и оставил сообщение.

В дальнем конце большой парковочной площадки на Фасанвейен в паре сотен метров от старого отеля САС и всего в пяти минутах ходьбы от Центрума стоял мусорный контейнер. В нем сейчас находился труп. Упакованный в обычный холщовый мешок, в котором раньше содержался корм для свиней. Мужчина в мешке явно не залез в него сам, и, чтобы датская полиция смогла найти его, те, кто положил его туда, позволили голым ногам покойника торчать наружу.

– Вот в принципе и все, – констатировал звонивший, прежде чем закончил разговор со своего мобильника с предоплатной картой, который невозможно отследить и который наилучшим образом подходит для звонков определенного типа.

Три минуты спустя на место прибыла первая патрульная машина, а еще через полчаса к двум парням из службы правопорядка присоединились несколько коллег из криминального и технического отделов полиции Копенгагена.

Примерно когда Бекстрём заказал себе рюмочку к своему двойному эспрессо, они продвинулись столь далеко, что смогли открыть мешок и в деталях рассмотреть лежавшее в нем тело. У него на шее на шнуре висел ярлык с адресом, написанным на датском языке: «Насир Ибрагим, для дальнейшей передачи криминальной полиции Стокгольма», в рот трупа кто-то засунул квитанцию за неправильную парковку, а раны на теле свидетельствовали о долгой и мучительной смерти.

Поскольку полиция Копенгагена уже была предупреждена о возможности появления у них мусульманского грабителя, небрежно обошедшегося с автомобилем, использованным для бегства с места преступления, и речь явно шла о нем, оттуда связались со шведским коллегой комиссаром Нормой Хонкамяки из отдела пикетов Стокгольма. И звонок «соседей» застал его в тот момент, когда он стоял перед домом, где жил Бекстрём, наблюдая результат деяний последнего.

На глазах Хонкамяки старшего брата Насира, Фархада, погрузили в «скорую». Два санитара принесли его на носилках, в то время как медсестра шла рядом, держа капельницу. Он бормотал что-то на непонятном для Хонкамяки языке, его брюки были спущены до щиколоток и залиты кровью.

Его кузена уже увезли в другой «скорой». В бессознательном состоянии, со специальным ортопедическим воротником на шее, и в его случае носилки несли трое, в то время как врач и медсестра изо всех сил старались продлить его пребывание среди живых.

Наилучшим образом все, похоже, закончилось для другого брата Насира, Афсана. Если не считать сломанного носа, забрызганной кровью одежды и скованных за спиной наручниками рук, он выглядел как обычно.

– Я буду трахать вас в задницу, чертовы свиньи! – орал Афсан, когда двое коллег Хонкамяки поднимали его в автобус пикета.

«Что, черт возьми, происходит?» – подумал Хонкамяки и покачал головой.

– Что, черт возьми, происходит? – спросил комиссар Тойвонен минуту спустя, как только вылез из своего служебного автомобиля и увидел Хонкамяки.

67

Как только явно сбитый с толку Талиб отвел взгляд в сторону (мужчину столь легко ошарашить, как и любую женщину), Бекстрём нанес удар. Мгновенно схватил великана за лодыжки и изо всех сил дернул к себе.

Талиб повалился, как спиленная сосна. («Хотя как такое возможно при мысли о том месте, где он вырос?» – подумал Бекстрём.) Опрокинулся плашмя, беспомощно размахивая руками, и ударился затылком о придиванный столик Бекстрёма, расколов его поверхность из первосортного кольморденского мрамора.

Бекстрём же мгновенно вытащил свой «зиг-зауэр», поднялся (надо признать) не без труда, на всякий случай закрыл левый глаз и тщательно прицелился.

Фархад тоже встал, замахал руками в попытке остановить Бекстрёма и выронил свой нож острым концом прямо на его дорогой ковер.

– Успокойся, комиссар, успокойся, – сказал он, держа поднятые на уровень груди руки перед собой, но это не помогло.

Бекстрём заорал во всю мощь легких и открыл огонь, даже не задумываясь о том, что тем самым может поцарапать свой новенький паркетный пол.

68

У соседа Бекстрёма, собственно, не было никакой необходимости звонить по номеру экстренной помощи, поскольку полиция все время находилась на месте.

Сразу после одиннадцати на экране компьютера Сандры Ковач неожиданно пришел в движение белый «мерседес», обозначенный у нее как «Альфа-3». Ранее весь вечер он стоял припаркованный на верхнем этаже в том же гараже, что и оставленный иранцами «лексус».

Автомобиль сыскарей с Ковач, Фернандес и Мотоэле находился совсем близко, и уже через пару минут они пристроились в сотне метров позади «мерседеса», явно державшего курс на Кунгсхольмен. Афсан вел машину, Фархад сидел рядом с ним, в то время как Хассан Талиб оккупировал все заднее сиденье.

Ковач связалась с Линдой Мартинес по рации, и та вызвала на помощь еще один экипаж, ранее весь вечер наблюдавший за Бекстрёмом, но сейчас сидевший и пивший кофе в «Макдоналдсе» всего в нескольких кварталах от его любимого кабака.

Инспектор Томас Сингх, усыновленный шведской семьей малайзиец, и его коллега ассистент Густав Халлберг, который, несмотря на имя, был уроженцем Северной Африки и тоже обрел новых родителей в Швеции, сразу бросились к своему автомобилю и вернулись к заведению, где они оставили Бекстрёма четверть часа назад, когда он заказал приличную порцию коньяка. Он по-прежнему сидел там. Возможно, с тем же коньяком, поскольку бокал на столе перед ним сейчас был почти пуст.

– Что делаем теперь? – спросил Халлберг.

– Ждем, – ответил Сингх.

Пять минул спустя Бекстрём махнул своей блондинке-официантке, поднялся, извлек приличную пачку купюр из кармана, взял счет и передал в обмен пятисотенную банкноту, а потом покачал головой, когда женщина явно хотела вернуть ему сдачу.

– У коллеги, похоже, нет проблем с наличностью, – констатировал Халлберг.

– А почему иначе, как ты думаешь, мы сидим здесь? – сказал инспектор Сингх, который проработал в полиции на пять лет больше своего напарника и считал себя бывалым молодым человеком.

Одновременно с тем, как Бекстрём поднялся со своего места, чтобы расплатиться, белый «мерседес» остановился в двадцати метрах от дома, где он жил. Фархад и Талиб вылезли из него, а Афсан припарковал машину, выключил габаритные огни и остался внутри, в то время как его брат и кузен исчезли в подъезде Бекстрёма. Ковач остановилась в пятидесяти метрах вверх по улице и заглушила мотор.

– Что делаем сейчас? – спросила Магда Фернандес.

– Бекстрём явно на подходе, – сказала Ковач, которая поддерживала контакт с Сингхом по рации. – Томас и Густав провожают его пешком, – сообщила она и кивнула Фернандес.

– Что-то здесь не сходится, – проворчал Мотоэле и покачал головой.

– А конкретно? – спросила Фернандес.

– Не знаю точно, у меня такое чувство. По-моему, Бекстрём не в курсе, что они хотят встретиться с ним.

– Dirty Cop[19], – ухмыльнулась Ковач. – Естественно, он в курсе.

– Бекстрём отключил свой мобильник уже с обеда, – возразил Мотоэле.

– Либо у него есть второй, либо они назначили время как-то иначе, – сказала Ковач.

Четыре минуты спустя Бекстрём исчез в подъезде дома, где он жил.

– Не вздумай подниматься и слушать через щель для почты, – предостерегла Ковач и посмотрела на Мотоэле. – Мы не должны подвергать себя ненужному риску.

– Ужасно жарко в машине. Мамочка, ты не против, если я открою окно? – спросил Мотоэле и опустил боковое стекло.

– А мне казалось, таким, как ты, нравится жара, – поддела его Ковач. – Только не простудись ради бога, Франк.

– Говоришь, назначили время… – В этот момент Мотоэле услышал отдаленный хлопок.

Когда он выскочил из машины и побежал вниз по улице, хлопки продолжались. Такие же приглушенные, как и первый, и очень похожие на звуки, слышанные им тысячи раз, когда он стоял в стрелковом тире в наушниках и тренировался со служебным оружием.

Афсан не видел и не слышал происходящего. Он слушал музыку на своем айподе, напевал ей в такт с закрытыми глазами, по максимуму получая удовольствие, и когда кто-то рывком открыл дверь машины и схватил его за горло, это стало для него неприятным сюрпризом. За спрятанным между сиденьями ножом он потянулся инстинктивно. А в следующее мгновение лежал животом на тротуаре, кто-то заблокировал его руку, выбил из нее стилет и от души пнул его ногой по ребрам, когда он попытался подняться. Затем взял его за волосы, поднял голову, ударил по носу ребром ладони так, что у него искры посыпались из глаз. Потом еще и еще раз, в результате чего свет померк для него, и голоса, которые он сейчас слышал, долетали откуда-то издалека.

– Успокойся, Франк! – крикнула Сандра Ковач. – Ты собираешься убить его? – Она оттолкнула в сторону своего коллегу. Поставила колено на крестец Афсана, заломила руки ему за спину и надела на них наручники, сначала на правую, а потом на левую. – Не сходи с ума, – повторила она.

– Чертов араб пытался зарезать меня, – сказал Мотоэле и кивнул в сторону ножа, который лежал в сточной канаве с другой стороны улицы.

– Ты должен взять себя в руки, Франк, – сказала Ковач. – Он уже был обезоружен, когда ты навалился на него.

Франк Мотоэле, казалось, не слышал ее. Он вытащил свой служебный пистолет и исчез в подъезде Бекстрёма.

69

Фархад сложился как пустой мешок уже после первого выстрела. Очевидно, пуля угодила ему в левую ногу, хотя у Бекстрёма никогда и мысли не возникло бы стрелять в такое дурацкое место.

Он пальнул еще несколько раз на всякий случай и попал везде понемногу, на этом все закончилось. Талиб неподвижно лежал на спине с полуприкрытыми глазами, его нижняя челюсть больше не двигалась, из ушей и носа шла кровь, а ноги как-то странно дергались. Бекстрём наклонился, схватил черный пистолет, торчавший у парня из-под ремня, и сунул себе за пояс. Потом он подошел к лежавшему на полу и скулившему Фархаду, который обеими руками сжимал свою левую ногу. Он истекал кровью, как только что зарезанная свинья, пачкая дорогой ковер Бекстрёма, и время от времени громко стонал.

– Сейчас ты заткнешься, чертов слюнтяй, – сказал Бекстрём и, поскольку все равно проходил мимо, воспользовался случаем и пнул раненого по ноге, над которой уже поработал его крошка «зигге».

Глаза Фархада блеснули и погасли, а Бекстрём забрал пачку банкнот с придиванного столика и оценил ситуацию.

«Наконец все в норме», – подумал он, и в этот момент зазвонил его домофон.

– Бекстрём! – прорычал Бекстрём, изучая следы разрушения вокруг себя.

– Как дела? – ответил ему женский голос. – Я твоя коллега Сандра Ковач.

– Все в норме, – сообщил Бекстрём.

– Я и другие коллеги стоим на лестнице перед твоей квартирой. Не хотел бы ты впустить нас? – спросила Ковач.

– Надеюсь, с вами нет никаких идиотов из спецподразделения? – в свою очередь поинтересовался Бекстрём. Он не собирался совершать одну и ту же ошибку еще раз.

– Только вполне адекватный народ, – заверила Ковач.

– Ладно, – сказал Бекстрём. – Дай мне минуту.

Он убрал деньги в тайник. Налил себе приличную порцию виски и сунул свой «зиг-зауэр» за ремень, где сейчас уже было достаточно тесно.

«Вот и все, – подумал он, изучая следы разрушения вокруг себя. А потом открыл дверь и впустил коллег. Сев на диван, он сделал большой глоток из своего стакана. И на всякий случай налил себе еще. – Куда мы катимся, что, черт возьми, происходит с нашей шведской полицией?» В течение по крайней мере четверти часа его жизнь подвергалась реальной опасности. Ему самому удалось навести порядок вокруг себя. И все, что смогли предложить его работодатели, – лишь пятерку молокососов, которые явились, когда все уже закончилось. Двух баб, двух негров и одного беднягу, наверное, мулата и наверняка изгоя среди своих товарищей.

Появившийся через полчаса Петер Ниеми остановился в дверном проеме и глубоко вздохнул. «И это место преступления? Формально оно таковым и является, – подумал он. – Пусть здесь уже и успели побывать пять десятков человек из скорой помощи и полиции, которые двигали все, что двигается, и в любом случае насажали повсюду свои отпечатки».

– О'кей, – сказал Ниеми. – Я попрошу всех оставить квартиру, чтобы мы с коллегой смогли начать работу.

– Забудь об этом, Ниеми, – предупредил Бекстрём. – Я ведь живу здесь.

– Бекстрём, Бекстрём, – проворчал Ниеми.

«Комиссар, наверное, в шоке», – решил он.

– Это пистолет Талиба, – сказал Бекстрём и положил его на остатки того, что еще недавно было придиванным столиком из колморденского мрамора. – А вот мой собственный, – добавил он.

– А нож на полу? – спросил Ниеми.

– Принадлежит Фархаду Ибрагиму, – ответил Бекстрём. – Можешь забрать его с собой.

– Пулевые отверстия?

– Все произошло здесь, в комнате, – стал объяснять Бекстрём. – Эти дьяволы, очевидно, открыли мою дверь отмычками и стояли внутри, когда я вошел. Потом все закрутилось… – Он пожал плечами. «Остальное ты в состоянии просчитать сам», – подумал он.

– Кроме тебя, Бекстрём, еще кто-то стрелял? – спросил Чико Фернандес.

– Понятия не имею, – солгал Бекстрём. – Все завертелось слишком быстро и покатилось как снежный ком, если можно так сказать. Сейчас господа должны извинить меня, – продолжал он. – Чувствуйте себя как дома. А мне надо прилечь.

Он прошел к себе в спальню и закрыл за собой дверь. Ниеми и Фернандес переглянулись и пожали плечами.

Час спустя Бекстрёма навестили Анна Хольт и его коллега Анника Карлссон.

– Как ты себя чувствуешь, Бекстрём? – спросила Хольт.

– Нормально, – ответил он, хотя на самом деле чувствовал себя даже лучше. Вдобавок у него появилось странное ощущение, словно все произошло не с ним.

– Я могу что-то сделать для тебя? – поинтересовалась Хольт. – Медицинское обследование, дебрифинг, я заказала тебе комнату в отеле, кстати.

– Забудь, – сказал Бекстрём и на всякий случай покачал головой.

– Не возражаешь, если я останусь и присмотрю за тобой? – спросила Анника Карлссон. – Потом могу прибрать в гостиной. Я уже поговорила с Ниеми, так что все в порядке, – не унималась она.

– Ты этого хочешь? – Бекстрём удивленно посмотрел на нее.

«Мужененавистница-лесбиянка предлагает навести порядок у такого, как я. Куда мы катимся?» – подумал он.

– Я обещаю спать на диване, – пообещала Анника Карлссон и улыбнулась.

– Без проблем, – буркнул Бекстрём. «О чем, черт возьми, она говорит?»

– Снаружи на улице собралось полсотни журналистов, – заметила Хольт. – Я полагаю, ты не имеешь ничего против, если я поставлю в подъезде нескольких коллег из службы правопорядка.

– Ради бога. – Бекстрём пожал плечами.

– Мы пообщаемся утром, – сказала Хольт. – Дай знать, когда почувствуешь себя готовым для этого.

Бекстрём встал под душ. Он позволил струям воды стекать по его полному телу. Потом вытерся, надел халат и взял из баночек коричневую и синюю таблетки, которые штатный полицейский доктор Менгель прописал ему. Затем лег в постель. Заснул, как только его голова коснулась подушки, и проснулся, лишь когда запах только что приготовленного кофе и свежих французских булочек с маслом и сыром защекотал ему ноздри.

– Доброе утро, Бекстрём, – сказала Анника Карлссон и широко улыбнулась. – Хочешь завтрак в постель или будешь есть на кухне?

– На кухне, – ответил Бекстрём. «Не стоит рисковать», – подумал он.

70

Анна Хольт и Тойвонен потратили утро вторника на то, чтобы оценить ситуацию.

Хассана Талиба за ночь дважды прооперировали в нейрохирургическом отделении Каролинской больницы. Обширное кровоизлияние в мозг, врачи боролись за спасение его жизни, сейчас он лежал в реанимации.

При росте два метра Хассан Талиб имел вес сто тридцать килограммов. Он наводил ужас на весь преступный мир Стокгольма, и даже тех, кто выглядел, как он. А теперь просто упал на спину и ударился головой о придиванный столик. Будь на его месте обычный кино– или телезлодей, тот просто тряхнул бы головой, поднялся и размазал Бекстрёма по стенам и полу. Но, поскольку все происходило в действительности, его жизнь находилась в большой опасности.

Фархад Ибрагим также провел ночь на операционном столе, пусть единственная пуля, доставшаяся ему, попала, согласно полицейским инструкциям, прямо под левое колено. Сначала она разрушила и малую и большую берцовые кости, и пока все шло своим чередом и точно, как задумывалось. Но потом начались сюрпризы. Пуля оказалась нового типа из тех, которые расплющиваются при попадании в твердые предметы, и идея такой конструкции состояла в том, чтобы уменьшить опасность сквозного ранения и рикошета за счет ее увеличения в теле того, в кого стреляют. На этот раз оболочка пули расщепилась, и один ее осколок пошел вверх в бедро и повредил бедренную вену. Пока Фархада Ибрагима доставили в больницу, он потерял три литра крови. Его сердце дважды останавливалось в машине скорой помощи. Десять часов спустя он лежал в реанимации. Предсказать исход врачи не брались.

Его младшему брату диагноз поставили быстро, еще перед подъездом Бекстрёма. Сломанный нос, возможно, перелом ноги и пальцев на правой руке. С подобными травмами медицинский персонал следственного изолятора мог справиться без проблем. Но на коротком пути до здания полиции пациент потерял сознание в автобусе пикета и упал на пол. И сначала все решили, что он притворяется, но потом его также отвезли в Каролинскую больницу, и не прошло часа, как Афсан оказался на операционном столе. С многочисленными переломами ребер с правой стороны, пробитым легким, пневмотораксом, но в значительно лучшем состоянии, чем его старший брат и кузен.

– Он наверняка выкарабкается, – констатировал хирург, с которым разговаривал Хонкамяки. – Если не произойдет ничего неожиданного, конечно, – добавил он, как обычно делают врачи.

Насир Ибрагим был мертв, его пытали, судя по всему при помощи обычного паяльника, и размозжили ему голову классическим тупым предметом, в данном случае неясного типа. А для гарантии задушили толстым шнуром, которым затем также привязали адресную табличку ему на шею. Его тело могли доставить в Сольну позднее днем, если бы у шведских специалистов возникло желание взглянуть на то, с чем уже разобрались их датские коллеги из отделения судебной медицины Государственного госпиталя.

Пару часов назад на всякий случай уже было принято решение об аресте Фархада Ибрагима, а также Афсана Ибрагима и Хассана Талиба. Пока им вменяли покушение на убийство комиссара Эверта Бекстрёма и инспектора Франка Мотоэле, незаконное хранение оружия, но в ближайшее время могли появиться другие обвинения. И немало.

И пусть никто из них не мог самостоятельно двигаться даже в тех больничных кроватях, где они лежали, организовали круглосуточную их охрану. Задействовали два десятка полицейских в форме из спецподразделения, служб пикетов и правопорядка. Плюс полдюжины сыскарей, на которых нежданно навалилась сверхурочная работа.

Комиссар Тойвонен пребывал не в лучшем настроении.

– Объясни мне, как мог жирный коротышка расстрелять целое полицейское расследование, – сказал он и посмотрел на своего шефа красными от бессонницы глазами. – Мы ведь живем в Швеции, не так ли?

– Ну да, – ответила Хольт. – Мы по-прежнему живем в Швеции, и на самом деле все не так просто, как ты говоришь.

– Насир мертв. Фархад, Талиб и Афсан, все лежат в реанимации, – сказал Тойвонен, для пущей убедительности загибая пальцы.

– Ну да, – повторила Хольт. – Но для начала хочу заметить, коллега Бекстрём не имеет никакого отношения к убийству Насира. Похоже, тебе надо поговорить с господином Окаре и его товарищами, – предложила она.

«Она издевается надо мной», – подумал Тойвонен, который за свою долгую полицейскую жизнь успел провести множество бессмысленных бесед с Фредериком Окаре и его братией из «Ангелов Ада». В последний раз Окаре даже похлопал его по плечу, прежде чем исчез в компании своего набриолиненного адвоката.

– Ты же, по-моему, финн, Тойвонен? – спросил Окаре.

– Какое это имеет отношение к делу? – проворчал Тойвонен и зло посмотрел на своего посетителя в надежде заставить его убрать с лица пренебрежительную улыбку.

– Тогда ты знаешь нашего бывшего председателя, – объяснил Окаре. – Он тоже из ваших. Передавал тебе привет, кстати. Звони, если появится желание прокатиться на мотоцикле и выпить пива.

Тойвонен, естественно, не воспользовался его приглашением. А сейчас обстоятельства вынуждали его снова напомнить о себе рокеру, что нисколько его не радовало.

– По данным коллеги Ниеми, – сообщил Тойвонен, явно не собираясь сдаваться, – в кармане брюк Фархада лежал ключ от квартиры Бекстрёма.

– Недавно изготовленная копия, если я все правильно поняла, – уточнила Хольт. Она ведь тоже разговаривала с Ниеми.

– Однако все равно странно, когда речь идет о Бекстрёме, – заметил Тойвонен.

– Я понимаю, куда ты клонишь, и мне также прекрасно известна репутация Бекстрёма, но, если все так просто и они собирались дать ему взятку, им, пожалуй, требовалось просто позвонить в дверь. Если же они находились в его квартире по этой причине, похоже, переговоры прошли не слишком хорошо, мягко говоря, – констатировала Хольт, которая была настоящим полицейским.

– Они, вероятно, взяли с собой слишком мало денег, – ухмыльнулся Тойвонен. – Если верить Ниеми, у Фархада не было с собой ни гроша.

– Ладно, – сказала Хольт. – Сейчас нам надо успокоиться и не суетиться. Все произошедшее в любом случае означает, что Фархад и Талиб, при полном неведении со стороны Бекстрёма, оказались в его квартире и застали его врасплох. С целью убить его, угрожать ему, шантажировать его, заставить помочь им. Или попытаться дать ему взятку. Это же нам фактически неизвестно. Бекстрём явно имел полное право защищаться. Выстрел в ногу Фархада полностью соответствует всем правилам.

– Что ты думаешь относительно других пяти пуль, которые коллега Ниеми извлек из его стен и потолка?

– Все произошло слишком быстро. По словам Бекстрёма, они набросились на него, как только он вошел в квартиру. Талиб с пистолетом, а Фархад с ножом. Бекстрёму удалось вытащить свой пистолет. Он начал стрелять. В чем проблема?

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – сказал Тойвонен и глубоко вздохнул, чтобы взять себя в руки.

«Я спокоен», – подумал он.

– Бекстрём борется с Талибом, обезоруживает и отправляет его в нокаут. Пистолет иранца отлетает на несколько шагов, пока он делает это. Как только Талиб выведен из игры, Бекстрём стреляет в ногу Фархаду, идеальный выстрел, как раз под левое колено. Ведь Фархад пытается зарезать его своим ножом. Я правильно все понимаю? – спросил Тойвонен.

– Примерно так, – подтвердила Хольт и пожала плечами. – Если верить коллеге Карлссон, завтракавшей с Бекстрёмом сегодня утром, он бросил Талиба каким-то таинственным приемом, с которым познакомился, когда в юности занимался дзюдо. По словам Бекстрёма, он неплохо преуспел в этом. К сожалению, Талиб упал немного неудачно и ударился головой о столик, но с учетом всех обстоятельства мы вряд ли можем обвинять в этом Бекстрёма. Когда потом Фархад бросается на Бекстрёма со своим ножом, он стреляет ему в колено.

– По словам Бекстрёма, все так и было.

– Я говорила и с Ниеми, и с Фернандесом. Согласно проведенному ими исследованию, ничто не противоречит версии Бекстрёма. Относительно Талиба оба единодушны и категоричны. Пулевые отверстия в стенах вдобавок расположены так, что стрелявший наверняка перемещался, а не стоял на месте. А это тоже соответствует рассказу Бекстрёма.

– О каком исследовании ты говоришь? – ухмыльнулся Тойвонен. – Ты же видела, как там все выглядит.

По меньшей мере полсотни человек прошлись по квартире.

– Ты и я помимо прочих. Плюс все остальные коллеги прогулялись там. В чем Бекстрём совсем не виноват.

– Ну, этого еще не хватало, – сказал Тойвонен. – Дай жирному коротышке медаль и премируй годовой зарплатой. Ты видела, кстати, какая у него мебель…

– Подожди, Тойвонен, – перебила его Хольт.

– Да, я слушаю.

«Я совершенно спокоен», – подумал Тойвонен.

– Мне внезапно пришло в голову, что ты немного завидуешь старине Бекстрёму, – улыбнулась Хольт.

«Мужики как дети, точно как дети», – подумала она, когда Тойвонен удалился из ее кабинета.

Уже в первых утренних новостях Бекстрём был национальным героем. Некоторые из его коллег качали головой и задавались вопросом, как такое, собственно, могло произойти. Большинство предпочли молчать и соглашаться. Единицы высказывали свои сомнения.

Норма Хонкамяки был одним из них. Он столкнулся с Франком Мотоэле у входа в Каролинскую больницу.

– Интересно, что же там на самом деле произошло, – сказал Хонкамяки и вздохнул.

– О чем ты? – спросил Мотоэле. Глаза его внезапно стали черными, как зимняя ночь в саванне.

– О жирном коротышке, – объяснил Хонкамяки.

– Подумай, что ты говоришь, – сказал Мотоэле и закатил глаза к небу. – Речь ведь идет о герое.

71

Бекстрём и Анника Карлссон выбрались из дома через запасной выход, ведущий во двор. Перед подъездом со стороны улицы творилось черт знает что, и у парней из службы правопорядка хватало работы. Журналисты и обычные любопытные. Некоторые пытались проникнуть внутрь. Если не по какой-то другой причине, то с целью убедиться, что Бекстрём действительно жив. Поток писем, цветов и пакетов, горящие факелы у входа.

– Тебе предстоят два дела, – сказала Анника Карлссон, как только они сели в машину, – пройти дебрифинг и переговорить с коллегами из отдела внутренних расследований.

– На кой черт? – проворчал Бекстрём.

– И лучше разобраться с этим как можно раньше, – сказала Анника Карлссон. – С чего ты хочешь начать?

– Тебе решать, – буркнул Бекстрём.

– Разумно с твоей стороны, – сказала Анника Карлссон. Похлопала его по руке и улыбнулась.

Психологическая беседа, дебрифинг, не заняла много времени. Ее проводил бывший коллега, знакомый Бекстрёму по его работе в Государственной криминальной полиции. В свое время он перетрудился, пережил кризис, вернулся в строй и нашел для себя новую нишу в полицейской организации, где тоже старались идти в ногу со временем.

– Как ты себя чувствуешь, Бекстрём? – спросил новоиспеченный психолог и на всякий случай наклонил голову набок.

– Замечательно, – ответил Бекстрём. – Лучше чем когда-либо. А ты сам? Я слышал, у тебя был нервный срыв.

«Тупая скотина», – подумал он.

Пять минут спустя Бекстрём ушел оттуда.

– Но что мне написать в отчете? – спросил бывший коллега.

– Используй свою фантазию, – посоветовал Бекстрём.

Посещение отдела внутренних расследований полиции Стокгольма заняло целый час. Бекстрёму уже приходилось бывать там несколько раз прежде, и тогда это занимало значительно больше времени и сопровождалось руганью и общением в откровенной эмоциональной манере, как и положено между коллегами. Сейчас ему, однако, для начала предложили кофе, и шеф «инквизиции» в чине интенданта лично вышел поздороваться с ним и уверил, что его абсолютно ни в чем не подозревают. Бекстрём обменялся взглядами с Анникой Карлссон, которая пришла вместе с ним, чтобы при необходимости выступить в роли свидетеля. Кроме того, она была уполномоченным представителем профсоюза в Вестерортском округе.

Все известное на данный момент однозначно говорило в пользу рассказа Бекстрёма. Коллеги из технического отдела, Петер Ниеми и Йорге Фернандес, нашли неоспоримые доказательства, подтверждавшие его версию. То же самое касалось свидетельских показаний Сандры Ковач, Франка Мотоэле, Магды Фернандес, Томаса Сингха и Густава Халлберга, то есть коллег, которые первыми прибыли на место.

– Мы допросили Франка Мотоэле всего час назад. Он вошел в квартиру первым и очень красочно описал картину, представшую перед ним. Настоящее поле битвы, и просто чудо, что ты остался жив, Бекстрём. Да, ты, пожалуй, уже слышал, что другой тип из той же преступной компании попытался зарезать самого Мотоэле на улице всего за пару минут до того, как они смогли попасть внутрь и прийти к тебе на помощь.

– Ужасная история, – вздохнул Бекстрём. – Молодой парень. Как он чувствует себя, кстати?

«О какой помощи мне идет речь? Сопляки!» – подумал он.

– С учетом всех обстоятельств хорошо, – сказал интендант, не вдаваясь в детали. – Поэтому у нас, собственно, только четыре вопроса, – закончил он.

– Я слушаю, – сказал Бекстрём, и Анника Карлссон напряглась, готовая в любой момент прийти ему на подмогу.

Бекстрём имел при себе служебный пистолет, когда вошел в свою квартиру около половины двенадцатого ночи. Почему?

– Я был при исполнении, – ответил Бекстрём. – При мысли о ситуации, в которой нам сейчас приходится работать, я и мои коллеги постоянно имеем при себе оружие, стоит нам выйти на улицу. Я зашел домой поменять рубашку и перекусить, прежде чем вернуться в здание полиции в Сольне.

– Мы сейчас пашем почти сутки напролет, – поддержала его Анника Карлссон. – На нас висят два трупа, которые, похоже, связаны с ограблением в Бромме. У нас огромный недокомплект. Всего шесть человек на два умышленных убийства.

«Ничего себе, – подумал Бекстрём. – Уж не влюбилась ли она в меня?»

– Да, это ужасно, – согласился интендант и покачал седой головой. – Да, все мы трудимся на последнем издыхании.

У Фархада Ибрагима имелась копия ключа от квартиры Бекстрёма. У Бекстрёма есть какие-то мысли, как он мог заполучить его?

* * *

– В любом случае не от меня, – сказал Бекстрём. – Я никогда не встречался с Ибрагимом до того, как он напал на меня в моей квартире. У меня два ключа. Один я храню в письменном столе на работе, а второй на моей связке. У смотрителя дома тоже есть копия.

– У тебя нет идей относительно того, как Ибрагим мог раздобыть твой ключ?

– Нет, – солгал Бекстрём, поскольку уже просчитал, как обстояло дело, но намеревался сам разобраться с Гегуррой и Татьяной Торен. – Я никогда не терял ничего, если это тебя интересует. В таком случае я сразу же поменял бы замок.

– Смотритель дома? – предположил интендант.

– Вряд ли, – мотнул головой Бекстрём.

– Тот, что лежит на работе. У тебя запирается ящик стола?

– Подожди, – остановил его Бекстрём. – Неужели ты всерьез думаешь, что кто-то из коллег забрал мой ключ для таких, как Ибрагим и Талиб?

– Есть еще уборщица, – не сдавался интендант.

– Я думаю, таким образом мы не продвинемся слишком далеко, – вмешалась в разговор Анника Карлссон. – Кроме того, это на самом деле не наша епархия, скажем так.

– Все правильно, – согласился интендант.

«Надо положить какой-нибудь ключ в ящик письменного стола, – подумал Бекстрём. – На всякий случай. Но как мне найти такой, который выглядит похоже, но не подходит к замку?»

Пил ли Бекстрём алкоголь в квартире? Почему?

– Да, немного виски, – сказал Бекстрём. – У меня же пульс подскочил почти до двухсот, и я посчитал это необходимым. Решил, что ночью мне уже не работать, а свое оружие я передал Ниеми, как только он появился.

Интендант понял и это тоже и сам наверняка поступил бы подобным образом.

«Скажи, пожалуйста, приехали», – мысленно попросил Бекстрём.

Бекстрём сделал всего шесть выстрелов. Один из них попал в Фархада Ибрагима. Он представляет, о каком из них идет речь?

– О последнем, – сказал Бекстрём. – Сейчас, подумав обо всем в спокойной обстановке, я почти в этом уверен.

Сначала похожий на великана Талиб бросился на него, и он уже вытащил свой пистолет. Бекстрём попытался защититься, ему удалось достать собственное оружие, несколько выстрелов было сделано, пока он боролся с Талибом, прежде чем ему благодаря силе рук удалось свалить и обезоружить его.

– Тогда второй напал на меня с ножом, – продолжил рассказ Бекстрём. – Я прицелился и выстрелил ему в левую голень.

– Да, – вздохнул интендант. – Такая вот история. Порой судьба явно благоволит нам, полицейским.

– Какие пожелания у тебя сейчас, Бекстрём? – спросила Анника Карлссон. – Хочешь поехать домой и отдохнуть несколько часов, тебе ведь надо бы и поесть тоже?

– На работу. Можно взять гамбургер по пути, – ответил Бекстрём. – Нам же надо заниматься расследованием.

– Ты начальник, тебе решать, Бекстрём, – констатировала Карлссон.

72

Надя обняла его. Прошептала на ухо:

– Я положила пакет тебе в ящик письменного стола.

Бекстрём даже немного растрогался. Как всегда, когда кто-то задевал его за живое.

– Спасибо, Надя, – сказал он. «Русские, сентиментальные черти».

Молодой Стигсон поднялся и отдал ему честь, пусть на нем не было униформы.

– С возвращением, – сказал он. – Приятно видеть шефа в полном здравии.

– Спасибо. – Бекстрём похлопал его по плечу.

«Интересно, как у парня складывались отношения с папашей?» – подумал он.

– Слава богу, все закончилось хорошо, Бекстрём. – сказал Альм.

– Спасибо, – буркнул Бекстрём. «Чертов подлиза. Ты не только тупица, но еще и подхалим».

– Я так рада, что шеф жив. – С этими словами Фелиция Петтерссон заключила Бекстрёма в объятия. Обвила руками шею и прижалась к нему.

– Ладно, ладно, – буркнул Бекстрём. «Бабы без ума от меня».

* * *

– Вернемся к нашим делам, – сказал Бекстрём. – Есть новости?

Все шло согласно планам. Поквартирный обход в Ринкебю, к сожалению, пока не принес результатов.

– Ничего интересного, хотя коллеги из тамошнего отделения участковых, похоже, старались изо всех сил, – констатировала Анника Карлссон.

Разобраться с кругом знакомых Даниэльссона также оказалось не самой простой задачей. Многие из его старых друзей особенно не рвались разговаривать на эту тему, и у Альма стало появляться все больше и больше сомнений относительно большинства из них.

– Бывший коллега Столхаммер ведь не самый приятный человек. Он явно изменился не в лучшую сторону, как ни прискорбно.

– У тебя, выходит, поменялось мнение о нем, – сказал Бекстрём и улыбнулся излишне дружелюбно.

– Да, поменялось, – проворчал Альм. – У меня и прежде были сомнения на его счет.

Надя Хегберг занималась поисками бухгалтерии Даниэльссона. Она забросила удочки в различные фирмы, сдававшие складские помещения. Пока ни одной поклевки.

Тойвонен вызывал ее в отсутствие Бекстрёма. Интересовался, как идут дела с выявлением связи между Фархадом Ибрагимом и Даниэльссоном. Даже предлагал помощь, если понадобится. Мог одолжить двоих сотрудников из тех, кто помогал расследовать ограбление. Надя, однако, объяснила ему, что, по ее мнению, все устроится в любом случае, как только шеф вернется. Вдобавок не ее дело было решать такие вопросы.

– О ком речь? – спросил Бекстрём. – Кого он собирался к нам прислать?

– Люфта из Главной криминальной полиции и Аспха из полиции Стокгольма, – сказала Надя и вздохнула.

«Еще два тупых идиота, – подумал Бекстрём, знавший обоих. – Как будто мало нам Деревянной Башки».

– Мы справимся и без них, – сказал он. «О чем здесь говорить. Как только кто-то пытается отстрелить мне голову, сразу начинаются попытки заслать своего человека в мое расследование убийства». – Есть еще новости? – спросил он.

– По-моему, я нашла кое-что интересное, – подала голос Фелиция Петтерссон.

– Я слушаю, – сказал Бекстрём.

Фелиция Петтерссон разбиралась с телефоном Акофели. Затребовала распечатку его разговоров за три месяца. Тот номер, по которому он звонил пять раз в течение последних суток, прежде чем исчез, появлялся, по большому счету, ежедневно.

– Он звонил по нему фактически каждый день, – сказала Фелиция Петтерссон. – Часто рано утром. С половины шестого до шести, пока разносил газеты. Никому больше он не звонил так много.

– Но мы по-прежнему не знаем, кому принадлежит данный номер, – напомнил Бекстрём.

– Нет. Но речь явно идет не о ком-то с его работы, поскольку с ними я разговаривала. Никто в его семье также не знает, чей это телефон. И никто из приятелей тоже. Их у него, похоже, было мало. Он общался с теми, с кем работал вместе в курьерской фирме, и с теми, с кем познакомился, учась в университете. С парой школьных товарищей по гимназии и с одним из соседей. Никто из них не знает этот номер.

– Тот, кому он звонил, где находится? – спросил Бекстрём.

– Здесь, в Сольне, – сказала Петтерссон. – В Сольне, в Сундбюберге. Разговор всегда проходил через одну и ту же мачту.

– Ты связалась с нашей разведслужбой?

– Само собой, – кивнула Фелиция. – Данного номера не было в их регистре мобильных телефонов по нашему лену. Теперь он появился там, поскольку я его ввела.

– Да, – сказал Бекстрём и потер подбородок. – Что-то странное с этим… Акофели.

– Шеф еще не понял причину своего беспокойства? – спросила Фелиция.

– Старею, – вздохнул Бекстрём. – Рано или поздно, надо надеяться, до меня дойдет. Работаем согласно планам. Придет время, и мы расколем этот орешек. Продолжай работать с Акофели, Фелиция. У меня предчувствие относительно него. Я хотел бы выразиться более конкретно, но не могу, это пока только смутное ощущение.

«Вот вам пища для размышления, – подумал Бекстрём, который сейчас снова обрел былую уверенность в себе. – Какое там еще ощущение? И как мне избавиться от констебля Карлссон, чтобы пожрать реально?»

73

Во второй половине дня шеф полиции лена созвала внеочередное совещание своего большого штаба. Средства массовой информации давили неимоверно. Люди требовали встречи со своим героем, комиссаром Эвертом Бекстрёмом. Она не могла припомнить ничего подобного со времени убийства министра иностранных дел Швеции Анны Линд. Но в том случае вся говорящая и пишущая братия жаждала видеть не ее, а тогдашнего шефа криминальной полиции лена. Сегодня он получил другую и менее опасную работу, но потребовалось немало времени и усилий, чтобы оказаться там, где существовала полная гарантия, что журналисты всех мастей не смогут мучить его понапрасну.

Новый начальник отдела кадров начал мозговой штурм с интересного предложения. Когда-то он озвучивал идеи и принципы умеренных через средства массовой информации, одно время был заместителем пресс-секретаря премьер-министра, а всего месяц назад в выходные принимал участие в секретной и чрезвычайно интересной конференции в усадьбе Гимо. И сейчас в узком кругу своих не видел никаких проблем с тем, чтобы поделиться услышанным там с остальными.

Люди сегодня тщеславны сверх меры. Это показали многочисленные исследования, и согласно им, «коэффициент самолюбования» никогда еще не достигал такого значения за все тридцать лет, на протяжении которых данный аспект является предметом изучения.

Полицейские и военные, даже обычные таможенники, сотрудники береговой охраны и пожарные жаждали иметь больше знаков различия, званий, эмблем, медалей и наград. Обычные люди хотели, чтобы королевская семья играла более значительную роль в шведском обществе и возрождении системы орденов, и подавляющее большинство требовало расширить ее настолько, чтобы она могла охватывать таких граждан, как они сами, а не только ограниченный круг эстетов и генералов.

Вдобавок появившийся в последний день дискуссии премьер-министр сделал крайне интересное предложение. Смелое и достойное такого политического мыслителя, как он, а также наиболее заслуживающее внимание из всех, какие кадровик там слышал. На самом деле.

– И в чем же оно состояло тогда? – спросила шеф полиции лена.

– Дворянство. У премьера, по крайней мере, есть желание поднять вопрос о его возрождении. Финансовую сторону уже подсчитали, и речь идет о миллиардах в год, которые можно сэкономить на зарплатах, вознаграждениях и выходных пособиях.

– Желание потешить самолюбие сегодня выходит на первое место. И пятнадцать минут славы Энди Уорхола не могут сравниться с возможностью показать свою задницу в телевизионном реалити-шоу, – констатировал шеф отдела кадров.

– Что конкретно тебе приходит в голову? – спросила главный юрист шефа полиции лена, худая женщина того же возраста, что и ее наиглавнейший босс, кроме того, домогавшаяся их собственного поставщика бытовой техники с первого дня, как только пришла на новую работу.

– Большая полицейская золотая медаль, – сказал кадровик. – Главная награда полицейских, о которой нынешнее поколение практически уже не помнит.

В последний раз вопрос о ее вручении обсуждался почти тридцать пять лет назад. После драмы в банке на Нормальмской площади. Тогда два героя той истории, инспекторы Йонии Юханссон и Гунвальд Ларссон, освободили сидевших в хранилище заложников и вывели закованных в наручники преступников очень вовремя – перед экстренным выпуском новостей и серьезными новостными программами, и их встретила настоящая стена из микрофонов и безбрежное море фотовспышек.

Но в тот раз ничего не вышло. У тогдашнего шефа полиции лена, кандидата от народников, получившего свой пост за неимением лучшего в результате обычного межпартийного торга, элементарно не хватило смелости.

– Дело было в разгар избирательной кампании, социал-демократическое правительство и все такое, у Пальме совсем крыша съехала, поэтому шеф полиции лена испугался. Решил не дразнить гусей, – констатировал глава отдела кадров.

В последний раз этой медалью награждали уже почти шестьдесят лет назад. Ее получил тогдашний старший констебль полиции Стокгольма Викинг Ерн, и удостоился он ее за свой вклад в связи с так называемым Маргариновым бунтом в ноябре 1948 года.

– Большая золотая полицейская медаль, – произнесла шеф полиции лена таким тоном, словно только и думала о ней. Хотя сама в мыслях держала нечто совсем иное, но решила сохранить свое мнение при себе. Пока, по крайней мере.

– Ты не могла бы посмотреть это дело, Маргарета? – сказала она своему главному юристу. – Подумай, как нам обставить все, а завтра утром встретимся и обсудим.

– Охотно, – сказала юрист и очень дружелюбно кивнула кадровику. – Это доставит мне огромное удовольствие.

Кто был Викинг Ерн?

И что же это был за Маргариновый бунт?

74

Кто был Викинг Ерн?

Викинг Ерн родился в 1905 году в Клиппане в Сконе. В семье мельника Тора Балдера Ерна и Фиделии Йозефины Ерн, урожденной Марковой. Полицейский и легендарный спортсмен. На Берлинской олимпиаде 1936 года он выиграл золотую медаль в греко-римской борьбе в тяжелом весе и, как рассказывали уже тогда, приобрел богатырскую силу, бегая вниз и вверх по крутым мельничным лестницам дома в Клиппане и таская на себе девяностокилограммовые мешки с мукой.

Викинга Ерна приняли стажером в полицию Стокгольма в 1926 году, и у него на родине, и во всей провинции Сконе наступил траур. Клиппан считался главной шведской кузницей борцов. Викинг Ерн уже завоевал несчетное количество чемпионских титулов для своего клуба, а сейчас оставил его ради борцовской команды столичной полиции.

В легендарном олимпийском финале в берлинском Спортхалле он победил великого сына Третьего рейха барона Клауса Николауса фон Хабеникса. Уже через минуту Ерн загнал его в партер, поменял захват, схватил сзади за пояс и поднялся вместе с бароном, висящим на его огромных руках. После чего шведский Викинг издал ужасающий крик, прогнулся назад и закинул фон Хабеникса в третий ряд зрительской трибуны.

* * *

Двенадцать лет спустя он получил большую золотую полицейскую медаль.

Викинг Ерн в то время был старшим констеблем и занимал должность заместителя начальника отдела пикетов полиции Стокгольма, а когда данное подразделение основали пятнадцатью годами ранее, его первый шеф описывал свое детище как шведский аналог немецких штурмовых отрядов СА. В послевоенные годы работа отдела получила отчасти другую направленность, и сегодня его сотрудники выполняли главным образом две задачи: во-первых, перевозили особо опасных преступников страны до мест заключения и обратно, а во-вторых, охраняли наиболее важные «здания, сооружения и объекты» в столице королевства.

В их распоряжении также находилось первое специальное полицейское транспортное средство. Черный удлиненный «Плимут V8», способный перевозить десять констеблей, включая водителя. Крепких парней вдобавок, поскольку Ерн набирал их почти исключительно из команды борцов полиции Стокгольма. В народе сей автомобиль окрестили «Черной Майей», а тех, кто ездил в нем, «Боксерской бригадой» из-за формы их деформированных, как у боксеров, ушей.

На третий день Маргаринового бунта, в крайне опасной для нации ситуации, Викинг Ерн сумел остановить неблагоприятное развитие событий, которое в противном случае могло иметь по-настоящему трагический финал. И за сей «подвиг» его наградили большой золотой полицейской медалью.

Что же это был за Маргариновый бунт?

Маргариновый бунт – это давно забытая глава современной шведской истории, и только относительно недавно историк Майя Лундгрен в своей диссертации о политике шведского правительства в части распределения продовольствия после Второй мировой войны смогла дать подробную оценку данному событию.

Волнения начались 4 ноября 1948 года, и причиной для недовольства демонстрантов стало то, что руководство страны по-прежнему сохранило выдачу маргарина по талонам, хотя после войны, закончившейся в мае сорок пятого, прошло три с половиной года. И сначала шествие выглядело очень скромно и объединяло около пятидесяти домохозяек из рабочего класса, из которых полдюжины несли плакаты.

По неясной сначала причине они решили провести свое мероприятие перед штаб-квартирой Центрального объединения профсоюзов (ЦОП) Швеции на площади Норра-Банторгет, а не у канцелярии правительства в Старом городе. Премьер-министр Таге Эрландер и министр социальной политики Густав Меллер, таким образом, отделались легким испугом, а демонстранты взамен обратили свой гнев против председателя ЦОПа Акселя Странда и его ближайшего помощника, кассира организации Есты Эрикссона.

Впервые в шведской истории страна имела рабочее правительство с собственным большинством. Каждый правоверный социал-демократ также знал, что сегодня оно являлось лишь выразителем идей Центрального объединения профсоюзов. Отсюда и выбор площади Норра-Банторгет в качестве места выражения протеста. Собравшиеся перед лестницей ЦОПа пять десятков женщин передали список своих требований его представителю, получили совет обратиться в правительство и, по большому счету, просто стояли там.

На второй день тон стал значительно более резким, количество женщин увеличилось в несколько раз. Две сотни матерей требовали «Маргарин на хлеб детям рабочего класса», «Богатые жрут масло, мы давимся талонами», они скандировали и прочие лозунги, выражали свое возмущение криками. На третий день, в субботу 6 ноября, ситуация стала критической. «Сытые мужчины и худые матери» можно было прочитать на одном из наиболее дерзких плакатов, на котором, кроме того, попытались изобразить и Странда, и Эрландера с водочными рюмками в руках.

Канун церковного праздника, вдобавок день смерти короля-героя Густава II Адольфа не самый удачный момент для манифестаций подобного рода.

Работающие женщины прибыли на поезде со всех концов долины озера Меларен, и количество демонстрантов уже утром увеличилось почти до пятисот человек. Полиция Кары обратилась к своему шефу Хенрику Тамму и попросила помощи, поскольку местные стражи порядка больше не могли гарантировать безопасность. А Тамм командировал пикет под командованием легендарного Викинга Ерна, который приехал в «Черной Майе» в сопровождении нескольких обычных патрульных автомобилей, проложил себе дорогу сквозь возмущенную толпу и встал наверху лестницы ЦОПа в окружении своих внушающих уважение товарищей-борцов. Никому даже не понадобилось доставать свою саблю.

– Идите домой, женщины, иначе плохо будет! – крикнул Ерн и сделал угрожающее движение правой рукой, по размерам не уступающей окороку на рождественском столе его величества короля.

А поскольку все происходило в проклятое старое время, когда почти все женщины делали то, что говорили им мужья, собравшиеся медленно разошлись. Кроме того, они ведь имели детей, о которых требовалось заботиться, и в довершение всего пошел дождь, холодный и назойливый, как обычно в ноябре.

Викинг Ерн стал героем господствующего среднего класса, его наградили большой золотой полицейской медалью, он попал в передовицы всех правых утренних изданий страны. К сожалению, он позволил себе несколько высказываний, которые шестьдесят лет спустя (с точки зрения новых исторических реалий) выглядели не самыми удачными.

В одном интервью радиостанции Муталы он даже умалял собственные заслуги. Много шума из ничего, борец-барон был совсем другое дело. Что это за мужики, которые не способны заставить толпу истеричных баб заткнуться и позаботиться, чтобы они готовили еду, убирались, стирали, мыли посуду и занимались собой и своими детьми, а не болтались по улицам и площадям и не создавали неприятностей ему, и его коллегам, и, по большому счету, всем нормальным людям. Сам он не имел никаких проблем с этим делом у себя дома.

Не обошлось без исключений среди бравурных здравиц. Журналистка журнала «Банг» в своей итоговой статье, посвященной этим события, констатировала, что Викинг Ерн является естественным лидером собственного батальона боксеров Стокгольмской полиции, и если бы он не существовал на самом деле, его следовало бы придумать.

Штаб полиции лена выслушал меморандум главного юриста в полном молчании. В какое-то мгновение глава полиции подумала, что Эверт Бекстрём как раз подходит для такой награды, но потом взяла себя в руки.

Начальник отдела кадров, как обычно, попытался с честью выйти из ситуации.

– Как обстоят дела с теми, кто раньше удостаивался ее? – спросил он. – Не все же были такими, как Ерн.

– Конечно нет, – сказала главный юрист необычайно бархатным голосом. – Даже кое-кто из известных личностей мировой истории получил эту медаль.

– Вот как, – произнес кадровик, оптимист по натуре, с надеждой.

Самым известным из всех оказался немецкий генерал СС Рейнхард Гейдрих. В 1939 году его по шведской инициативе назначили председателем международной полицейской организации. Год спустя он получил большую золотую полицейскую медаль за «огромный вклад в поддержание порядка в Чехословакии, где война с лихвой дала знать о себе».

– Тебе нужны еще примеры? – спросила юрист с нежной улыбкой.

«Пусть все будет как обычно, – подумала шеф полиции, торопясь на следующую встречу. – Пресс-конференции с жирным коротышкой, к несчастью, было не избежать. Оставалось надеяться, что Анна Хольт не позволит ей выйти за приемлемые рамки. Сама она уже знала, что не сможет присутствовать. – Плюс обычная хрустальная ваза, конечно».

75

В тот же день прошла пресс-конференция, посвященная Бекстрёму, под руководством его главного босса шефа полиции Вестерортского округа Анны Хольт. На подиуме также находился непосредственный начальник Бекстрёма комиссар Тойвонен плюс пресс-секретарь главы полиции лена. Поскольку ожидалось очень много народу, для мероприятия забронировали большую аудиторию в здании полиции на Кунгсхольмене.

Глава полиции лена, к сожалению, не смогла присутствовать, поскольку находилась на важной встрече. По крайней мере, так она сказала Хольт, но в действительности, в том мире, где ничего нельзя спрятать от глаз, способных видеть, и от ушей, способных слышать, она находилась в своем кабинете и смотрела все представление в прямой трансляции ТВ-4.

Первой взяла слово Анна Хольт и коротко доложила о случившемся. И не получила почти никаких вопросов, хотя зал был битком набит журналистами.

Потом Тойвонен поведал о состоянии дел с расследованием ограбления инкассаторской машины в Бромме и объяснил, что главные подозреваемые арестованы. В течение дня прокурор собирался обратиться в суд с дополнительным ходатайством об аресте Фархада Ибрагима, Афсана Ибрагима и Хассана Талиба по обвинению в убийстве, покушении на убийство и крупном ограблении.

Обо всем, что касалось двух непосредственных исполнителей последнего преступления, Тойвонен, однако, предпочел промолчать. Ситуация была слишком щекотливой, и он не хотел распространяться на сей счет. Но журналисты, похоже, не разделяли такой точки зрения, поскольку в большинстве своем их вопросы касались именно данной темы. Вдобавок они, судя по всему, уже пронюхали главное.

Кари Виртанен, Насир Ибрагим? Что он думает о них?

Без комментариев.

Кари Виртанена застрелили перед домом его подруги в Бергсхамре. Преступники, стоявшие за ограблением, захотели отомстить ему, поскольку он не справился со своей задачей и открыл огонь по охранникам. Не так ли?

Без комментариев.

Насир Ибрагим сидел за рулем во время налета в Бромме. Он бросил машину перед клубом «Ангелов Ада» в пятистах метрах от места преступления. Потом его нашли мертвым в Копенгагене. Месть рокеров?

Без комментариев.

Примерно на этом пресс-секретарь прервал поток вопросов и передал слово комиссару Бекстрёму. Ни у кого из журналистов не нашлось возражений.

Не мог бы Бекстрём рассказать, что произошло в понедельник вечером в его собственной квартире?

Неожиданно в зале воцарилась тишина. Журналисты даже зашикали на фотографов, попытавшихся запечатлеть героя.

Бекстрём удивил всех, знавших его. Он был сдержан, немногословен, даже угрюм. В тех немногочисленных случаях, когда на его лице появлялась улыбка, он выглядел как шведский вариант Энди Сиповица, главного героя телесериала «Полиция Нью-Йорка». Это не укрылось от внимания репортеров и тех, кто придумывал заголовки. Хотя имелась альтернатива в лице героя Иствуда «Грязного Гарри» Каллахана.

– Здесь особенно не о чем говорить, – сказал Бекстрём. – Они проникли в мою квартиру и, как только я вошел, напали на меня и попытались убить.

Потом он кивнул и криво улыбнулся.

Публика поняла это как искусственную паузу и ждала продолжения. Бекстрём только пожал плечами еще раз и кивнул с равнодушной миной:

– Да вот, пожалуй, и все.

Его слушатели явно не разделяли такого мнения. Посыпался град вопросов, и понадобилось время, прежде чем пресс-секретарь навел порядок и предоставил слово репортерше самого крупного из всех телеканалов.

– Что ты сделал потом?! – крикнула она и протянула вперед микрофон, хотя Бекстрём находился всего в пяти метрах от нее и имел собственный, прикрепленный к лацкану пиджака.

– А что мне оставалось делать? – сказал Бекстрём. – У одного был пистолет, и он намеревался выстрелить в меня. Другой держал в руке нож и хотел меня зарезать. Я попытался спасти свою жизнь.

– И как ты поступил?! – крикнула репортер государственного телевидения, не собираясь упускать свой шанс.

– Я действовал, как меня учили, – сказал Бекстрём. – Обезоружил того, что с пистолетом, и постарался охладить его пыл. Другой попытался использовать свой нож, и я выстрелил ему в ногу. Ниже колена, – счел необходимым добавить он.

– Хассан Талиб, – пропыхтел репортер «Экспрессен», – одна из наших самых ужасных горилл и известный профессиональный убийца. Он попытался выстрелить в тебя, и, по твоим словам, ты обезоружил и обезвредил его. По данным, полученным нами из Каролинской больницы, у него проломлен череп, он находится в реанимации, все еще между жизнью и смертью.

– Сначала я отобрал у него пистолет, поскольку он собирался выстрелить в меня, потом бросил его приемом дзюдо, которому научился в детстве. К сожалению, он случайно ударился головой о мой столик, о чем я искренне сожалею.

– Ты обезоружил и бросил его…

– Отчасти он виноват сам, – перебил журналиста Бекстрём. – Что мне оставалось делать? Поцеловать и обнять его?

Никто в зале явно так не считал, всеобщий восторг и минута славы для Бекстрёма, которая наверняка могла продолжаться полночи, если бы через десять минут он неожиданно не положил ей конец.

– Вы должны меня извинить, – сказал Бекстрём и поднялся. – Остались кое-какие дела. Помимо всего прочего, мне надо разбираться с двойным убийством.

– Еще один вопрос, – взмолилась репортерша с третьего канала, а поскольку она была более известна своими белыми волосами и большой грудью, чем успехами на ниве журналистики, Бекстрём одарил ее улыбкой и великодушно кивнул. – Почему, как ты думаешь, они попытались убить именно тебя?

– Они, пожалуй, больше боятся меня, чем кое-кого из моих коллег, – ответил Бекстрём и пожал плечами. Потом он просто снял с себя микрофон и ушел. Проходя мимо коллеги Тойвонена по пути к выходу, сделал все таким образом, что все обратили на это внимание.

«То, что хорошо для Бекстрёма, хорошо для полиции, и тогда это хорошо для меня, – подумала шеф полиции лена и выключила телевизор. – Во всяком случае, пока».

76

Неожиданно молчаливый герой, который, в отличие от Энди Сиповица и Гарри Каллахана, был реальным. Из-за несловоохотливости Бекстрёма рассказывать о нем пришлось другим. Газета «Афтонбладет» поместила интервью с его инструктором по стрельбе, получившееся почти поэтическим.

– Лучший из учеников, какой когда-либо у меня был… один из лучших стрелков в полиции… во все времена… настоящий феномен… особенно в экстремальной ситуации… хладнокровен как лед.

Большинство из его коллег тоже высказались, и многие предпочли сделать это анонимно, поскольку Бекстрём в глазах полицейского руководства всегда был «крайне противоречивой фигурой».

В остальном все были единодушны в своих оценках.

– Легендарный специалист по расследованию убийств.

– Тот, кто всегда прав.

– Коллега, который постоянно рвется в бой.

– Абсолютно бесстрашный, никогда не сдается, никогда не отступает.

– Идет вперед, как локомотив.

И так далее и тому подобное.

Двое из его коллег выступили под своим именем. Во-первых, его старый друг и товарищ инспектор криминальной полиции Рогерссон, сам «легендарный специалист по расследованию убийств», который просто констатировал, что «Бекстрём дьявольски хороший парень». Во-вторых, один из его бывших главных боссов, Ларс Мартин Юханссон, ныне пенсионер, в свое время выгнавший нынешнего героя из Государственной криминальной полиции.

– Что я думаю об Эверте Бекстрёме… – сказал Юханссон.

– Да, что ты думаешь о нем, – повторил корреспондент «Дагенс нюхетер», хотя и был в курсе их давних распрей.

– Эверт Бекстрём – настоящее маленькое ходячее бедствие, – сказал Юханссон.

– Я могу процитировать это?

– Конечно, – разрешил Юханссон. – Только не звони мне больше.

По какой-то причине мнение Юханссона не попало в газету.

Как только пресс-конференция закончилась, состоялся обед для избранных, на котором Бекстрёма наградили хрустальной вазой, где его имя было выгравировано под эмблемой полиции, а также старинным полицейским жетоном, якобы принадлежавшим Викингу Ерну.

Придя домой после банкета, Бекстрём сразу же позвонил своему соседу-алкоголику, бывшему телевизионному шефу, и вручил ему вазу.

– На кой она мне? – спросил сосед и подозрительно уставился на Бекстрёма.

– Я подумал, ты мог бы утопиться в ней, чертов стукач, – сказал Бекстрём, который в связи с визитом в отдел внутренних расследований также послушал запись звонка соседа в полицию.

Остаток вечера он потратил на чтение писем, пришедших к нему по обычной и электронной почте, и даже ответил на несколько наиболее многообещающих из них. Вдобавок открыл все пакеты и подарки и между делом немного выпил.

«Лучшая в мире водка, – сказал себе Бекстрём и поднял маленькую стопку, которую Надя сунула в пакет вместе с бутылкой. – Какая сердечная женщина».

77

В среду через четырнадцать дней после убийства Карла Даниэльссона произошли кое-какие события. Бекстрём из «полицейской знаменитости» стал «знаменитостью государственного масштаба».

Крупнейшее расследование полиции Стокгольма после убийства Анны Линд превратилось в пепел и руины, и хотя преступники сами устроили для себя преисподнюю, комиссару Тойвонену было не до смеха. Ему и его коллегам осталось только попытаться собрать вместе все осколки, что выглядело не самой простой задачей.

Хассан Талиб вообще не годился для разговора. Его лечащий врач только покачал головой. Даже если пациент выживет, от него наверняка не стоило ожидать какой-либо помощи и в далеком будущем. Обширное кровоизлияние в мозг. Необратимые изменения.

– Поэтому комиссар должен оставить все надежды, – сказал доктор и покачал головой.

С Фархадом и Афсаном Ибрагимами разговаривать было можно. Проблема состояла в том, что ни один из них не жаждал откровенничать с полицией.

С Фредериком Окаре уже успели пообщаться. Он пребывал в отличном настроении и явился в сопровождении своего обычного адвоката, а в остальном делал вид, что абсолютно не понимает, о чем идет речь. С чего вдруг ему и его товарищам убивать Насира Ибрагима?

Человека, с которым Окаре никогда не встречался и даже в мыслях не держал этого делать. Тем более в Копенгагене. И вообще, он посещал датскую столицу уже почти год назад, когда навещал там старых друзей и знакомых.

– Порой я даже беспокоюсь за тебя, Тойвонен, – сказал Окаре и улыбнулся. – Ты, случайно, не начал пить?

Петер Ниеми со своей стороны представил доказательства, которые в обычном случае могли бы стать прорывом в расследовании.

– Пули, извлеченные судебным медиком из черепа Кари Виртанена, один в один соответствуют пистолету, отобранному Бекстрёмом у Хассана Талиба, – сказал он. – И что нам делать с этим при существующем положении вещей?

Тойвонен лишь громко простонал в ответ.

«Чертов жирный коротышка», – подумал он.

– И что нам делать? – повторил Ниеми.

– Приготовь бумагу для прокурора, пусть ему будет что почитать, – проворчал Тойвонен. – Лучше до того, как для Бекстрёма устроят новую пресс-конференцию.

– Я понимаю, куда ты клонишь, – кивнул Ниеми. – И кто из нас, ты или я? – продолжил он.

– О чем ты?

– Кто придушит толстяка собственными руками? – сказал Ниеми и ухмыльнулся.

78

Надя Хегберг не пришла на пресс-конференцию и вдобавок отказалась от приглашения на банкет, хотя ее лично звал Бекстрём. У нее хватало дел после того, как она в тот же самый день нашла сдаваемый в аренду склад около Шурегарда, всего в полукилометре от здания полиции Сольны. Дружелюбно настроенная сотрудница клюнула на одну из заброшенных Надей удочек. Сравнила список клиентов фирмы с полученным из криминальной полиции перечнем и нашла небольшое помещение, которое снимала компания «Бликстен электрик».

Надя захватила с собой молодого Стигсона и поехала туда. На складе находился десяток картонных коробок, содержавших бухгалтерию холдинга Карла Даниэльссона. Зато ни малейшего следа «Бликстен электрик».

В ящике, стоявшем в самом низу на стеллаже, она вдобавок обнаружила написанное двадцать девять лет назад завещание Даниэльссона, подписанное им, заверенное его друзьями и датированное сочельником 1979 года, следующего содержания.

«Завещание»

Потом были пропущены две строчки, и далее шел сам текст.

«Я, Карл Даниэльссон, находясь в здравом уме и твердой памяти и пребывая в отличном настроении после шикарного обеда, в качестве моей последней воли объявляю, что все, чем я владею, мое движимое и недвижимое имущество после моей смерти должна унаследовать Ритва Лорен, а также мой и ее единственный сын Сеппо.

Сольна, 24 декабря 1979 год».

Под документом стояла витиеватая подпись Карла Даниэльссона, а рядом красовались автографы свидетелей: «Ролле Столхаммер» и «Половина Седерман».

– Они были пьяны, конечно, – вздохнула Надя, которая по старинке относилась к бумагам подобного рода очень серьезно.

Вместе со Стигсоном она отвезла картонные коробки и завещание в здание полиции.

И там она потратила пару часов на то, чтобы перелистать папки с бухгалтерскими бумагами. Главным образом квитанции от различных сделок с акциями и другими ценными бумагами, толстые пачки с документами, подтверждающими расходы в связи с бизнес-деятельностью, которая, по большому счету, сводилась к презентациям и поездкам.

Сейчас она уже разобралась, как холдинг Карла Даниэльссона зарабатывал деньги. Не потому, что его владелец был лучшим в мире специалистом по части ценных бумаг, а поскольку кто-то, скорее всего, снабжал его черным налом, который он превращал в легальные деньги путем всевозможных финансовых операций.

Восемь лет назад его влачащая жалкое существование фирмочка получила, мягко говоря, щедрый заем в пять миллионов от иностранного инвестора. В качестве единственной гарантии выступало личное поручительство Даниэльссона, чей налогооблагаемый доход на тот момент не превышал двухсот тысяч крон в год. Развитие событий на мировых фондовых биржах обеспечило остальное. Кредит удалось погасить уже через три года, и сегодня компания имела собственный облагаемый налогом капитал в целых двадцать миллионов, а ее фактическая стоимость была еще на несколько миллионов выше.

Надя вздохнула, позвонила борцам с экономическими преступлениями и напомнила им об их обещании взять на себя данную часть расследования после того, как она найдет для этого основание. Именно сейчас они немного зашивались, но на следующей неделе наверняка могла появиться лазейка, чтобы взяться за дело.

Надя посмотрела на часы. Самое время отправиться домой и поужинать, как она привыкла – в одиночестве перед телевизором.

Однако она позвонила Роланду Столхаммеру на мобильный, представилась и спросила, не откажется ли он от небольшого угощения с ее стороны.

И сначала Столхаммер не горел желанием с ней встречаться. По его мнению, полиция достала его и его товарищей. Как живых, так и мертвых.

– Я вовсе не собираюсь доставать тебя, – заверила Надя. – Дело касается старого завещания Карла Даниэльссона. Вдобавок я хорошо готовлю, да будет тебе известно.

– Такие женщины моя слабость, – сдался Столхаммер.

Два часа спустя он позвонил в дверь ее квартиры на Винтервеген в Сольне. Пироги стояли в духовке, борщ на плите, а русская консервированная селедка уже ждала на столе вместе с пивом, минералкой и лучшей в мире водкой.

У Нади и так порозовели щеки от работы у плиты, а Ролле Столхаммер смутил, когда преподнес ей маленький букет цветов. Кроме того, он был в пиджаке, от него пахло лосьоном после бритья, и он выглядел абсолютно трезвым.

– Ты просто дьявольски хороший кулинар, Надя, – констатировал Столхаммер час спустя, когда они расположились в гостиной выпить кофе и попробовать немного армянского коньяка. – Извини меня, если я был немного резок с тобой, когда ты позвонила.

Ролле Столхаммер очень хорошо помнил завещание Бухгалтера Калле.

– Тогда нас набралось где-то полдюжины. Обычные парни, решившие отпраздновать Рождество вместе, и за обед отвечал Марио. Относительно Сеппо мы все были в курсе, знали, что это его и Ритвы сынишка. Пацану ведь исполнилось только несколько месяцев тогда. Поэтому мы стали подтрунивать над Калле и спросили, мы или он позаботится о содержании его мальчонки. В те времена у Калле дела шли то вверх, то вниз, и, если я правильно помню, именно в то Рождество он вообще сидел на мели. Как все обстояло сейчас, когда он умер, ты наверняка знаешь лучше меня. После него ведь остались кое-какие красивые вещицы, которые удастся продать, но парень вряд ли может рассчитывать на какие-то миллионы. Его матери тоже чертовски не повезло.

– Что бы ты сказал, поведай я тебе, что Калле Даниэльссон обладал состоянием по крайней мере двадцать пять миллионов на момент своей смерти? – спросила Надя.

– Ты говоришь точно как Калле, когда он был пьян в последние годы. – Столхаммер улыбнулся криво и покачал головой. – Калле был утонченной натурой, богемой, – продолжил он. – Если у него имелись деньги в кармане, любил пустить пыль в глаза. Конечно, похоже, ему неплохо жилось. Во-первых, он ведь получал пенсию, во-вторых, страховые выплаты, и потом он резко сбавлял обороты, находясь в Балле. Этот год получился по-настоящему приличным для нас. Мы же играли вместе, как тебе наверняка известно. И часто выигрывали весной.

– А десять лет назад?

– То вверх, то вниз, – сказал Столхаммер и пожал широкими плечами. – И как же много он имел тогда?

Столхаммер с любопытством посмотрел на нее, крутя коньячный бокал между пальцами.

– Двадцать пять миллионов, – сказала Надя.

– И ты уверена в этом? – спросил Столхаммер, которому стоило труда скрыть удивление. – Калле чертовски хорошо разбирался в бухгалтерии, да будет тебе известно. Я помню, электрическая фирма Бликстена одно время дышала на ладан, но потом Калле все выправил для него. И надо было всего лишь сходить в банк и взять кредит, как все пошло на лад. Из яичного белка сбивают безе, как обычно говорил Калле.

– Двадцать пять миллионов. Без безе на этот раз, – сказала Надя.

– Ничего себе, – проворчал Ролле Столхаммер и покачал головой.

79

Альм никак не мог выбросить из головы Сеппо Лорена и версию с отцеубийством. Сначала он переговорил со сведущим в технике коллегой из Государственной криминальной полиции, и если верить тому, существовала масса возможностей организовать фальшивое алиби с помощью своего компьютера. Например, попросив посидеть за ним кого-то другого. И при наличии достаточных навыков даже не требовалось находиться там в буквальном смысле слова.

– Можно присоединиться с другого компьютера, и порой ужасно трудно обнаружить подобное, – объяснил эксперт.

– Вот как, – сказал Альм, который имел привычку трясти свой собственный компьютер, если тот начинал «капризничать».

– Сейчас даже есть программа, способная работать за тебя. Пока ты занимаешься своими делами, компьютер пашет сам и выполняет то, что ему приказано.

– Например, играет в компьютерные игры? – уточнил Альм.

– Да. И в игры тоже.

Надя не проявила особого интереса, когда Альм рассказал ей то, что узнал от «лучшего компьютерщика полиции».

– Я тебя услышала, Альм, – сказала она. – Проблема ведь, к сожалению, в другом.

– В чем же тогда?

– Сеппо нравится играть в компьютерные игры. Это, по большому счету, его единственная радость в жизни. Зачем в этом случае ему, например, заставлять программу делать это за него? Пусть даже он наверняка в состоянии установить себе такую примочку.

– Надя, прислушайся к собственным словам.

– Оставь в покое Сеппо, – проворчала Надя. – Он не убивал Даниэльссона.

– Откуда такая уверенность? Как ты можешь это знать?

– Сеппо не умеет врать. Такие, как он, не способны на это. Если бы он убил Даниэльссона, то наверняка признался бы, когда ты его спрашивал.

«Чистый идиот», – подумала Надя, стоило Альму выйти из ее кабинета.

«Она не только эксперт в компьютерах, но явно и психиатр тоже», – сделал для себя вывод Альм, как только закрыл за собой дверь.

Альм не сдался, и уже на следующий день его усердие было вознаграждено. В среду 9 апреля, за месяц до того, как его убили, Карл Даниэльссон попал в Каролинскую больницу. Около одиннадцати вечера сосед нашел его лежавшим без сознания в подъезде на Хасселстиген, 1 и позвонил в скорую помощь.

Поскольку внешние повреждения вроде бы отсутствовали, медики сначала посчитали, что речь идет об инфаркте или инсульте, но обследовавший его врач обнаружил следы побоев, как только раздел пациента. Кто-то атаковал Карла Даниэльссона сзади. Большие синяки на его теле показывали, что он получил несколько ударов по спине и затылку. Результатом стало легкое сотрясение мозга и потеря сознания.

В «скорой» он пришел в себя. Доктор спросил его, помнит ли он, что случилось. По словам Даниэльссона, он, скорее всего, споткнулся и скатился с лестницы.

– Но ты не веришь в это? – спросил Альм, когда разговаривал с врачом.

– Нет, – ответил тот. – Совершенно исключено. Кто-то бил его сзади. Для начала, возможно, ударил под колено, отчего тот упал. Потом добавил несколько раз уже лежащему.

– У тебя есть какие-то идеи относительно того, что преступник мог использовать в качестве оружия? – поинтересовался Альм.

Эскулап был уверен на сей счет. Даже сделал соответствующую запись в журнале.

– Бейсбольная бита, напоминающая палицу палка, полицейская дубинка самой длинной модели. Пациент выглядел точно так, как все, кто случайно сталкивается с футбольными хулиганами и другими похожими придурками. Кроме того, в тот вечер состоялся ведь матч на стадионе Росунда. АИК против Юргодена, если я не ошибаюсь.

– Вот как? Ты уверен?

– Ты тоже запомнил бы это, если бы тебе пришлось дежурить в тот вечер, – ухмыльнулся врач. – Наше отделение скорой помощи выглядело как полевой лазарет.

Потом Альм переговорил с ближайшей соседкой Сеппо по дому.

«Очень элегантная женщина с отлично сохранившейся фигурой, хотя наверняка перешагнула пятидесятилетний рубеж довольно давно», – подумал Альм, которому самому исполнилось шестьдесят несколько месяцев назад.

– Жаль беднягу парня, – прощебетала Бритт Мария Андерссон. – Он же слабоумный.

– Госпожа Андерссон, как по-вашему, что его связывало с Карлом Даниэльссоном? – спросил Альм.

– Прежде всего, он его сын, – ответила соседка и еле заметно улыбнулась.

– Об этом нам уже известно, – сказал Альм.

– Это знают многие в доме, из старых жильцов. В курсе ли сам парень, трудно сказать. Его мать…

– Да-а, – попытался вставить слово Альм.

– Да, пусть она сейчас и лежит в больнице, – перебила госпожа Андерссон и поджала губы. – Его мать была та еще девица. Из своей связи с Даниэльссоном, хотя он наверняка был по меньшей мере на двадцать пять лет старше ее, она уж точно не делала никакой тайны. Но я сомневаюсь, знает ли Сеппо об этом.

– И все же мне хотелось бы узнать об отношениях между Сеппо и Карлом Даниэльссоном, – напомнил Альм.

– Он главным образом играл роль мальчика на побегушках для Даниэльссона. Сделай то, сделай это. И чаще всего выполнял все, о чем его просили. Хотя порой они сцеплялись как кошка с собакой. А в последние годы происходило кое-что… Даже не знаю, как и сказать…

– Вы можете привести несколько примеров, госпожа Андерссон?

– Да, как-то этой зимой, возвращаясь домой после прогулки с моим любимцем, я стала свидетельницей отвратительной сцены. Даниэльссон стоял у входа пьяный и орал, а Сеппо неожиданно налетел на него и попытался задушить. Это было ужасно! – Госпожа Андерссон покачала головой. – Я крикнула им, чтобы они вели себя по-людски, и тогда они разошлись.

– Но до этого Сеппо пытался задушить его, – уточнил Альм.

– Да, и не останови я драку, мне трудно представить, чем все закончилось бы, – сказала госпожа Андерссон и вздохнула.

– Хм, – буркнул Альм и ограничился лишь кивком.

«Попался, голубчик», – подумал Альм. Выйдя от госпожи Андерссон, он сразу же позвонил на мобильный коллеге Стигсону и попросил его немедленно прибыть на Хасселстиген, 1. Стигсон находился там уже через четверть часа, однако Сеппо открыл только после того, как они две минуты звонили ему в дверь.

– Я играю на компьютере, – сообщил он.

– Тебе придется прерваться на время. Мне надо поболтать с тобой, – сказал Альм, стараясь говорить дружелюбно и на учительский манер.

– Хорошо, – ответил Сеппо и пожал плечами.

Тот, другой раз, когда Сеппо ударил Карла Даниэльссона… Помнит ли он, какой тогда был день?

– Нет, – ответил Сеппо и покачал головой.

– А если я скажу, что тогда АИК играл против Юргодена. Ты помнишь, какой это был день?

– Девятое апреля, – сообщил Сеппо и кивнул радостно. – Сейчас я помню. Это же была среда.

– И относительно среды помнишь? – сказал Стигсон. – И почему же?

– Потому что сегодня тоже среда, – ответил Сеппо. – Среда 28 мая. В апреле ведь тридцать дней, – объяснил он и на всякий случай показал Стигсону свои наручные часы.

«Парень, должно быть, совсем чокнутый», – подумал Альм и решил резко поменять тему.

– Ты помнишь, как ударил его? – спросил он.

– Да, – кивнул Сеппо.

– Тоже с применением карате? – поинтересовался Альм.

– Нет, – ответил Сеппо. – Я ударил его моей бейсбольной битой.

– То, что ты говоришь сейчас, очень серьезно, – сказал Альм. – Прежде ты говорил, что в первый раз ударил Карла приемом карате, но сейчас утверждаешь, что использовал бейсбольную биту? Почему ты это сделал?

– Я уже объяснял, – нахмурился Сеппо. – Я ужасно рассердился.

* * *

Альм шепотом переговорил с прокурором по своему мобильному. Потом они забрали с собой бейсбольную биту Сеппо, но не стали трогать его самого.

– Нам понадобится переговорить с тобой завтра, – предупредил парня Альм. – Поэтому желательно, чтобы ты никуда не уезжал.

– Хорошо, – сказал Сеппо. – Я никогда никуда не уезжаю.

80

На следующий день после пресс-конференции Бекстрём собрал свою разыскную группу на очередное совещание. Когда он пришел, Альм уже сидел там и прямо подпрыгивал на месте, горя желанием получить слово, поэтому Бекстрём специально потратил приличное время на различные формальности, прежде чем наконец попросил Надю рассказать о ее важной находке – бухгалтерии Даниэльссона и его завещании.

Надя тоже сделала это без спешки.

– Значит, ты утверждаешь, что Даниэльссон владел состоянием в двадцать пять миллионов, – уточнил Бекстрём.

«И это обычный пьяница, куда катится Швеция», – подумал он.

– Около того, – подтвердила Надя и кивнула. – Даже если вычесть налог на наследство, приблизительно такую сумму получат Сеппо и его мать.

– А как же фискальные органы? – возразил Бекстрём. – Они ведь должны конфисковать все эти деньги.

– Мне в это не верится, – не согласилась с ним Надя. – Будет ужасно трудно пробить брешь в его бухгалтерии.

– Что лишь подтверждает мои собственные теории, – вмешался Альм. Он не мог больше выступать в роли пассивного слушателя. – Перед нами не только обычная ненависть к отцу. Парень имел также серьезный финансовый мотив для убийства Даниэльссона. Я думаю, самое время переговорить с прокурором, чтобы мы смогли доставить парнишку сюда и предъявить ему обвинение. Провести обыск у него в квартире. Позаботиться о том, чтобы эксперты взглянули на бейсбольную биту, которую мы забрали у него вчера.

Альм зло смотрел на Бекстрёма и Надю, таким образом стравливая давление.

– Давайте не гнать лошадей, – добродушно улыбнулся Бекстрём. – Как идут дела с твоими изысканиями по части мобильников, Фелиция?

Просто замечательно, если верить Фелиции Петтерссон. Днем ранее она получила распечатки с телефона, на который Акофели звонил ежедневно в последние месяцы перед смертью. И пять раз в течение суток, предшествовавших его исчезновению.

– Этот номер с предоплатной картой заработал только полгода назад, – сообщила Фелиция. – И похоже, он главным образом используется для приема входящих звонков.

– От Акофели? – поинтересовался Бекстрём.

– Прежде всего от него. Я нашла еще один левый мобильник, но с него звонили на тот же номер, что и Акофели, самое большее раз в неделю. А вообще он в работе уже несколько лет.

– И что нам о нем известно? – спросил Бекстрём.

– Все, – ответила Фелиция и улыбнулась восторженно. – Мне так, во всяком случае, кажется.

– Так уж и все, – с сомнением повторил Бекстрём.

– Я получила распечатки с него лишь вчера и только начала разбираться, но почти на сто процентов уверена в том, кто его владелец.

– И кто же это? – спросил Бекстрём.

– Карл Даниэльссон, – сообщила Фелиция Петтерссон.

– Что, черт возьми, ты говоришь? – сказал Бекстрём.

– Вот так номер! – воскликнул Стигсон.

– Откуда ты это знаешь? – поинтересовалась Анника Карлссон.

– Интересно, – подала голос Надя.

«Что, черт возьми, происходит?» – подумал Альм. Он единственный из всех не произнес ни слова.

– Это было не особенно трудно просчитать, – сказала Фелиция, – и, как я уже отмечала ранее, именно шеф навел меня на след.

– Я слушаю, – сказал Бекстрём.

– Этот телефон активно использовали вплоть до того дня, когда убили Карла Даниэльссона, – продолжила она. – Последние три разговора вообще состоялись около семи вечера, всего за несколько часов до его смерти. Сначала короткий с мобильным, принадлежавшим Роланду Столхаммеру. Надо полагать, с целью узнать, едет ли он к Даниэльссону на ужин. Потом несколько более длинный с Гуннаром Густавссоном, Гуррой Кучером, как его называют. Пожалуй, чтобы поблагодарить за полученную Даниэльссоном подсказку. И наконец, короткий, который натыкается на автоответчик абонента. Вероятно, Сеппо не хочет, чтобы его беспокоили, когда он играет за компьютером. Есть множество предыдущих разговоров с друзьями Даниэльссона и его знакомыми. Я только приступила к делу, поэтому полный отчет будет готов через несколько дней.

– Итак, что же мы имеем, – сказал Бекстрём. – У нас, значит, есть три телефона. Все с предоплатной картой. Один принадлежит Акофели, а второй Даниэльссону. Оба звонят на третий мобильник, который используется только для входящих звонков, и его владелец неизвестен. Телефоны и Акофели и Даниэльссона не найдены после того, как их убили.

– Совершенно верно, – подтвердила Фелиция Петтерссон.

– Следующий вопрос, – продолжал Бекстрём. – Как обстоит…

– Нет, – перебила его Фелиция и покачала головой. – Даниэльссон и Акофели никогда не звонили друг другу. Если шефа это интересует.

– А ты соображаешь, Фелиция, – констатировал Бекстрём.

– Спасибо, – ответила Фелиция. – Если шефа интересует мое мнение…

– Естественно, – кивнул Бекстрём.

– … то мы разберемся во всем, как только найдем третий мобильник.

– Само собой, – согласился Бекстрём.

«Создается впечатление, что в жилах Фелиции течет русская кровь», – подумал он.

– Но подождите, – вмешался Альм. – Какая связь между Даниэльссоном и Акофели? Помимо того, что обоих убили и они звонили на один и тот же мобильник.

– Этого уже достаточно, – сказала Надя. «Он, похоже, полный идиот».

– Оба знают убийцу, но не знают друг друга. Я так считаю, по крайней мере, – объяснила Фелиция.

– И кто это может быть? – задумчиво произнес Альм и испытал нечто похожее на озарение. – Единственный, кто признавался в знакомстве с обоими, – это ведь Сеппо Лорен. Если вы спросите меня, я вполне допускаю, что у него есть еще один мобильник, так называемый левый с неизвестным владельцем.

– Признавался и признавался, – проворчал Бекстрём и пожал плечами. – Проблема ведь в том, что убийцы, которых мне приходилось встречать раньше, к сожалению, не рвались признаваться в подобных вещах.

– Но это же в голове не укладывается, – взорвался Альм, к лицу его прилила кровь. – Объясните четко, что мне делать с Лореном?

– Поезжай к нему домой и поговори с ним, – сказал Бекстрём. – Спроси, не он ли забил насмерть Даниэльссона и задушил Акофели.

– Относительно Даниэльссона я уже спрашивал, – буркнул Альм.

– И что он тебе ответил?

– Отрицал это, – сказал Альм.

– Вот видишь, – заметил Бекстрём и ухмыльнулся. – Кроме того, я не думаю, что мы продвинемся слишком далеко, если будем сидеть на месте и ныть. Вперед, и за работу, по крайней мере, именно это я и собираюсь делать.

«Хотя сначала надо как следует пожрать, – подумал Бекстрём. – Даже легенде сыска порой не мешает немного подкрепиться».

81

После обеда Бекстрём потратил остаток дня на то, что позволил взять у себя массу эксклюзивных интервью, где все, кому была оказана сия честь, получили несколько заслуживающих внимания напутственных слов.

Репортерше христианской газеты «Даген» он признался в своей глубокой вере в Господа, впитанной чуть ли не с молоком матери.

– Поверженный на землю беспощадным врагом, с его помощью я нашел в себе силы подняться и ударить в ответ, – сказал Бекстрём и закатил глаза к потолку.

А потом он по очереди поведал посланцам обеих вечерних газет, что, по его мнению, полиция слишком скупа, когда надо делиться информацией. Во всяком случае, с вечерней прессой.

– Как иначе докричаться до рвущейся помочь нам части общества? Если не через тебя и твоих коллег, – вздохнул Бекстрём и кивнул репортеру «Экспрессен».

– Общественные интересы, – констатировал он полчаса спустя, когда разговаривал с журналистом «Афтонбладет». – Фактически ведь долг полиции – информировать средства массовой информации так, чтобы они, в свою очередь, могли просвещать граждан страны о том, как обстоят дела.

В следующем разговоре с корреспондентом «Свенска дагбладет» он выразил беспокойство по поводу недостатка правовой защищенности.

– Наша борьба с преступностью должна вестись с открытым забралом, – сказал Бекстрём и в упор уставился на посланца издания. – Слишком многие из моих коллег чересчур легкомысленно относятся к правовой защищенности.

Последним он встречался с представителем «Дагенс нюхетер», и в этом случае просто-напросто соглашался со всем, о чем его спрашивали.

– Я целиком согласен с тобой, – повторял Бекстрём неизвестно какой раз за день. – Сам не смог бы сказать лучше. Это слишком ужасно. Куда катится наше правовое государство?

По пути домой он первым делом навестил Гегурру и имел с ним нелицеприятный разговор с глазу на глаз. Гегурра был не просто смущен, а скорее ошарашен и впал в отчаяние, когда до него наконец дошло, как преступники смогли заполучить ключ от квартиры Бекстрёма.

– Я уверяю, я клянусь, Бекстрём, – сказал он. – Эта женщина обвела вокруг пальца и тебя и меня. Я объяснил ей, когда она позвонила и спросила, не мог бы я провести с ней вечер, что уже занят. Собираюсь поужинать в ресторане «Опера» с очень хорошим другом, который служит в полиции. Я и представить не мог, какие у нее коварные намерения, когда она появилась. У меня создалось впечатление, что она откровенно на тебя запала.

«Так вот, значит, в чем дело», – подумал Бекстрём.

– А как быть с моим придиванным столиком, ковром и всеми дырками в стенах? – спросил он.

По данному пункту ему абсолютно не стоило беспокоиться. Гегурра уже задействовал все необходимые контакты и ресурсы с целью исправить ситуацию. Немедленно, кроме того.

– Я требую, чтобы ты позволил мне сделать это, Бекстрём, – сказал он. – Мое неведение ни в коей мере не освобождает меня от ответственности. Отчасти ведь из-за меня твоя жизнь оказалась в смертельной опасности.

– Столик, ковер и дырки в стенах, – повторил Бекстрём. Подобные птичьи трели абсолютно его не трогали.

– Естественно, дорогой друг, – заверил Гегурра. – Как тебе нравится этот столик? – спросил он и кивнул в направлении предмета мебели, стоявшего в его собственном кабинете. – Антиквариат, Китай, лакированное изделие, цвета идеально подходят к твоему дивану.

– Милый палас. – Бекстрём кивнул в сторону ковра, на котором стоял китайский столик.

– Антикварный, Китай, – сказал Гегурра. – Очень хороший выбор, поверь мне.

Коллег-полицейских в его собственном подъезде сейчас поменяли на двух парней, позаимствованных из охранной фирмы. Они помогли ему донести и столик, и ковер, и пришедшие за день почтовые отправления.

Бекстрём приготовил себе простой ужин из тех продуктов, что нашлись в холодильнике. А потом изучил урожай последних суток. Электронные и обычные письма, пакеты и подарки. Все от вязаного чехла в форме курицы на заварочный чайник и рукописного письма, содержавшего сто крон, до значительно большей суммы, которую анонимный даритель как раз сейчас перевел на его счет.

Чехол он отправил в мешок для мусора.

Письмо прочитал. «Да храни Вас Бог, комиссар. Спасибо за вашу работу», – написал ему «бывший директор банка Густав Ланс, 83 года».

«Спасибо и тебе, жадный старикан», – подумал Бекстрём. Сунул сотенную купюру в бумажник и отправил послание в корзину для бумаг.

Он как раз закончил с административными делами, когда в его дверь позвонили.

– Привет, Бекстрём, – улыбнулась ему Анника Карлссон. – Я решила навестить тебя, пока ты не лег.

Она пришла в восторг от его нового придиванного столика и ковра. Даже от пулевых отверстий в стенах и потолке.

– На твоем месте я бы оставила их как есть, – посоветовала Анника Карлссон. – Это же так стильно. Подумай обо всех женщинах, которых ты наверняка таскаешь сюда. Ого-го! У мужика дырки от пуль в стенах, – добавила она. – Даже меня это не…

– Извини, Анника, – перебил ее Бекстрём. – Один личный вопрос.

– Конечно, – сказала его гостья. – Смелее. Я слушаю.

– И ты обещаешь не обижаться?

«Ведь кому понравится, если ему сломают челюсть перед сном, – подумал он. – Мне хватило Талиба и второго ублюдка».

– Ты хочешь знать, не лесбиянка ли я? – спросила Анника и весело на него посмотрела.

– Да, – подтвердил Бекстрём.

– Люди разное болтают, – пожала плечами Анника Карлссон. – Моей последней «сожительницей» была коллега, занимавшаяся семейным насилием в Сити. Хотя мы не виделись уже полгода. Мой последний секс, если тебе интересно, не считая случаев самообслуживания, случился с одним малым. Даже не с коллегой. Каким-то торгашом. Я затащила его к себе домой из кабака.

– Так в этом есть доля истины? – спросил Бекстрём.

– Нет, – сказала Анника и покачала головой. – Много болтовни, мало дела. Почти исключительно болтовня на самом деле.

«Женщина, которая разговаривает таким образом… Куда мы катимся», – подумал Бекстрём и довольствовался кивком.

– Я за свободные отношения. Соревнования в открытом классе, если можно так сказать, – объяснила Анника Карлссон. – У тебя были какие-то особые планы, Бекстрём?

– Я собирался ложиться спать, – ответил он.

«Чем это все закончится для Швеции? – подумал он. – Для меня и всех других обычных, нормальных, порядочных и работающих не покладая рук людей. Чем это закончится для нас?»

82

В качестве первой меры в пятницу утром Бекстрём решил рассеять последнее облако на своем, по большому счету, чистом голубом небосводе. Он направился прямо в кабинет Тойвонена и потребовал выдать ему новый служебный пистолет, поскольку его собственный сейчас застрял в техническом отделе полиции Стокгольма в ожидании, когда лентяи из отдела внутренних расследований в конце концов разберутся со всеми формальностями.

– Зачем он тебе? – спросил Тойвонен и зло посмотрел на Бекстрёма.

«А тебе какое дело? – подумал Бекстрём, но сумел обуздать свои эмоции. – Когда имеешь дело с идиотами вроде Тойвонена, надо стоять на формальных позициях».

– Я полицейский, – напомнил Бекстрём. – У меня есть право на служебное оружие. Твоя обязанность позаботиться, чтобы я его получил.

– В кого ты собираешься стрелять теперь, Бекстрём? – не уступал Тойвонен, который сейчас почувствовал себя немного бодрее.

– Я должен иметь возможность защищать себя, находясь на службе, а также при выполнении заданий, которые передо мной могут ставиться в связи с ней. – На данный момент Бекстрём уже был хорошо подкован в правовом плане.

– Забудь, Бекстрём. – Тойвонен покачал головой. – Признайся как на духу. Ты получаешь кайф от этого. От того, чтобы бегать кругом и палить в людей.

– Я требую новый пистолет, – повторил Бекстрём с металлическими нотками в голосе.

– Хорошо, Бекстрём. – Тойвонен улыбнулся дружелюбно. – Постараюсь выразиться яснее. Так, чтобы даже ты понял. Я не собираюсь давать тебе новое служебное оружие. Даже если ты предложишь мне в связи с этим лично засунуть его в твою жирную задницу.

– Ты получишь письменный запрос, – пригрозил Бекстрём. – А копия пойдет для ознакомления руководству. И в профсоюз.

– Ради бога, Бекстрём, – сказал Тойвонен. – Если начальство пожелает, их дело. Мне не нужна кровь других людей на моих руках.

На том все и закончилось.

Вечером Тойвонен, Ниеми, Хонкамяки, Алакоски, Ароома, Салонен и несколько других финских собратьев-полицейских отправились в ресторан «Карелия». Даже комиссар Соммарлунд получил право присоединиться к их компании, будучи выходцем с Аланских островов. Парни с финскими корнями, с соответствующими нравом и душой, а если говорить о Соммарлунде, он вполне мог родиться и на материке. Для чего они собрались? Чтобы попировать или зализать раны? Какая разница, главное – цель была хорошей, и все получилось точно как обычно.

Они ели вареную лосиную голову, пироги с лососем и яйцом, жареную баранину с тушеной репой. Пили пиво и шнапс и пели «Розу из Котки» после первой, второй и третьей рюмки.

– Роза из Котки, – сказал Соммарлунд, и взгляд его стал мечтательным. «Наверное, была на редкость удивительная баба».

Бекстрём перешел от слов к делу в общении с одной из наиболее перспективных своих новых поклонниц, которая приложила фотографию к своему электронному посланию. Судя по снимку, ее стоило навестить, и поскольку она вдобавок жила в городе, он вполне мог свалить в любой момент, если бы она не оправдала его ожидания.

«Пожалуй, не первой свежести», – подумал Бекстрём час спустя, хотя в желании ей в любом случае было не отказать. Его суперсалями, как обычно, основательно потрудилась, а когда он вылезал из такси перед собственным подъездом, солнце уже стояло высоко на по-прежнему безоблачном небосводе. Бекстрёму пришлось подниматься по лестнице, поскольку лифт почему-то застрял наверху, и когда он стоял на своей лестничной площадке и вставлял ключ в замок, этажом выше послышались крадущиеся шаги.

Ранее в тот же день один из их свидетелей связался с инспектором Анникой Карлссон.

– Это Шериф, – сказал он. – Я не знаю, помнишь ли ты меня. Но я тружусь в Мильебудет. Товарищ Акофели по работе.

– Я помню тебя. Чем могу помочь? – спросила Анника Карлссон. «Интересно, они разобрались с велосипедами на улице, как я им сказала?» – подумала она.

– Хочу дополнить мои свидетельские показания, – сообщил Шериф.

– Где ты сейчас находишься? – спросила Анника Карлссон, которая предпочитала разговоры с глазу на глаз.

– Совсем близко к тебе. Я фактически доставил пакет к вам в здание полиции. К помешанному на стрельбе Бекстрёму. От одного из наших чокнутых клиентов, пожелавшего передать ему подарочный сертификат.

– Сейчас спущусь и заберу тебя.

Пять минут спустя Шериф сидел у Анники Карлссон в кабинете.

Накануне его как обухом по голове стукнуло. Кое о чем он забыл рассказать Аннике Карлссон и ее коллеге, когда они разговаривали у него на работе.

– Помнишь, Акофели спрашивал меня относительно права на самозащиту? Как далеко можно зайти и так далее.

– Да, помню, – ответила Анника, которая уже достала материалы того допроса.

– Об одном деле я забыл рассказать. Чистый ляпсус с моей стороны.

– О чем речь? – поинтересовалась Анника.

– Он попросил меня привести пример насильственных действий, дающих право на самозащиту. Мне помнится, я назвал избиение и все более жесткие варианты вплоть до покушения на убийство. Сказал вдобавок что-то о крайней необходимости, то есть когда ты помогаешь кому-то другому, а не себе.

– Я помню, – заверила его Анника Карлссон. – И о чем ты забыл рассказать?

– Мистер Севен, Септимус, значит, задал один конкретный вопрос. Немного странный, при мысли о том, от кого он исходил, я имею в виду.

– И что же он спросил?

– Как быть в случае изнасилования? – сказал Шериф. – Если кто-то попытался изнасиловать тебя, можно ли в данном случае заходить так же далеко, как, например, при покушении на убийство?

– И как ты истолковал его слова? – спросила Анника.

– Буквально, – сказал Шериф. – Спросил, уж не пытался ли кто-то из наших странных клиентов залезть на него сзади.

– И что он тебе ответил?

– Пожал плечами, – сообщил Шериф. – Не хотел разговаривать об этом.

«Отрицание, – припомнила Анника Карлссон. Об этом ей говорили на курсах о сексуальном домогательстве, которые она посещала осенью. – Жертва часто отрицает». Но поскольку Бекстрём уже ушел домой, ей не с кем было поговорить.

«Можно обсудить все, когда я загляну к нему завтра утром», – подумала она.

* * *

Крадущиеся шаги на лестнице Бекстрёма. «Малыш „зигге“ заперт у лентяев в техническом отделе, и единственное, что остается, – снова пойти на хитрость», – подумал Бекстрём. Он шагнул вперед, поднял левую руку и сунул правую под пиджак.

– Стой спокойно, иначе я прострелю тебе башку, – прорычал Бекстрём.

– Успокойся, черт побери, – сказал разносчик газет и на всякий случай помахал собственным экземпляром комиссара «Свенска дагбладет».

«Разносчик газет», – с облегчением подумал Бекстрём и взял протянутый ему номер.

– Почему ты не ездишь на лифте? – спросил он. – Вместо того чтобы красться по лестницам и пугать людей.

– Я думаю, комиссар не робкого десятка, – ухмыльнулся разносчик газет. – Отличная работа, кстати. Я видел тебя по телевизору вечером.

– Лифт, – напомнил Бекстрём.

– Конечно, – сказал разносчик газет. – Я поступаю точно так же, как все другие, кто разносит прессу. Еду на лифте до верхнего этажа, потом бегу по лестницам вниз.

– Почему ты не спускаешься на лифте? – поинтересовался Бекстрём.

«Так тебе не понадобится лишний раз бить ноги», – подумал он.

– На это уходит слишком много времени, – объяснил разносчик газет. – Подумай сам. Выскакивать наружу, затем опять внутрь и снова вниз на один этаж. Ты не получил бы «Свенска дагбладет» раньше вечернего кофе.

Когда Бекстрём вошел в свою прихожую и закрыл за собой дверь, казалось, молния внезапно поразила его и осветила самые потаенные уголки мозга.

«Акофели, – подумал Бекстрём. – Хасселстиген, 1, пятиэтажный дом с лифтом. Почему, черт возьми, ты не поднялся на нем вверх?»

83

– Свежие булочки, мирные намерения, интересные новости, – объявила Анника Карлссон и помахала пакетом из пекарни.

– Входи, – проворчал Бекстрём, которому не удалось особенно много поспать, поскольку он два часа просидел в глубоких раздумьях, прежде чем наконец смог отключиться в своей постели. – Который час, кстати?

– Десять, – сообщила Анника Карлссон. – Я решила, что ты кутил где-то с одной из своих почитательниц, поэтому не хотела будить тебя слишком рано.

– Очень мило с твоей стороны, – криво улыбнулся Бекстрём. «А она довольно хорошенькая».

– Итак, если ты примешь душ, добрая тетя Анника позаботиться о завтраке для тебя.

– Оладьи со шкварками, – предложил Бекстрём.

– Как же, жди, – ухмыльнулась Анника.

– Что ты думаешь об этом, Бекстрём? – поинтересовалась Анника Карлссон, когда рассказала о своем разговоре с Шерифом.

– О чем? – спросил Бекстрём, чья голова была занята совсем другим.

– О том, что Калле Даниэльссон, пожалуй, пытался принудить его к сексу. Очень хорошо сходится с психологическим портретом подобных преступников. Пожилой пьющий человек, главным образом общается с мужчинами, явно сексуально активный, поскольку у него дома имелись и виагра, и презервативы. Молодой парень вроде Акофели, черный, вполовину меньше его. Наверняка лакомый кусок для такого, как Даниэльссон, когда тот уже немного принял на грудь и его желания рвутся наружу.

– Забудь. – Бекстрём покачал головой. – Даниэльссон был не из тех.

– Что значит «не из тех»? – спросила Анника.

– Не из тех, кто трахается в задницу, – пояснил свою мысль Бекстрём.

– Что значит «трахается в задницу»? – спросила Анника Карлссон. – Это ведь делают даже такие, как ты, при первой возможности.

– С мужиками, – объяснил Бекстрём.

– Вот как, – буркнула Анника Карлссон и лишь пожала плечами.

– Послушай-ка, что я тебе скажу, – сменил тему Бекстрём. – Вчера вечером, придя домой, я неожиданно понял, что не сходилось с Акофели. Ты в курсе, о чем я размышлял постоянно.

– Хорошо, хорошо, – сказала Анника Карлссон четверть часа спустя. – Он, выходит, поднимался по лестнице вместо того, чтобы использовать лифт. В чем проблема? Может, захотел потренироваться немного дополнительно. Я сама так часто делаю. Эффективная штука, да будет тебе известно.

– Сейчас мы поступим так, – решительно заявил Бекстрём.

Анника Карлссон на всякий случай уже достала свою маленькую черную записную книжку.

– Я хочу знать все о том, как Акофели разносил газеты, – продолжил Бекстрём. – Каким маршрутом ходил, с какого дома начинал и где заканчивал, как много газет разносил, и сколько конкретно по адресу Хасселстиген, 1, и в каком порядке делал это. Все понятно?

– Да, – подтвердила Анника Карлссон. – И где мне найти тебя, когда я со всем управлюсь?

– На работе, – сказал Бекстрём. – Только мне надо одеться сначала.

84

Была суббота, однако Бекстрём сидел на работе и усиленно шевелил извилинами. Он настолько увлекся, что даже забыл про обед.

– Ты какой-то не такой, – констатировала Анника Карлссон. – Я наблюдала за тобой в кафетерии.

– Я думаю, – ответил Бекстрём.

– Ты оказался прав. Как-то уж очень странно Акофели разносил газеты.

Бекстрём к данному моменту, как ему казалось, уже разобрался, как обстояло дело.

Каждый день около трех ночи Акофели и другие разносчики газет, трудившиеся в том же районе, обычно забирали свои издания в специальном пункте дистрибьюторской фирмы на Росундавеген. В случае Акофели речь шла о двухстах «Дагенс нюхетер» и «Свенска дагбладет», а также десятке экземпляров «Дагенс индастри». Затем он следовал четким маршрутом, определенным для него работодателем и составленным таким образом, чтобы он не делал ни одного лишнего шага, разнося их.

– По большому счету, можно сказать, что он все время двигался по кварталу в северо-западном направлении и что дом на Хасселстиген, 1 третий с конца на его пути. На все уходит от двух до трех часов, и задача состоит в том, что все должны получить свои газеты самое позднее в шесть утра.

– Последний дом какой? – спросил Бекстрём.

– Здесь и начинаются странности, – сказала Анника Карлссон. – Последним для него должен быть Хасселстиген, 4, а предпоследним Хасселстиген, 2. Номер 4 находится на перекрестке с Росундавеген, а станция метро, с которой можно прямо добраться до Ринкебю, где он живет, расположена всего в нескольких сотнях метров вверх по Росундавеген. Вместо того чтобы идти самой короткой дорогой, он, похоже, изменил конечный отрезок своего маршрута. Минует Хасселстиген, 1, не разнося газеты. Идет прямо к дому Хасселстиген, 4, последнему для него, и раздает всю прессу там. Возвращается вверх по улице к Хасселстиген, 2, предпоследнему в его списке, и отоваривает всех тамошних жильцов. Потом пересекает улицу и заканчивает смену, доставляя газеты по адресу Хасселстиген, 1.

– Делая крюк в пару сотен метров, – констатировал Бекстрём. Он сейчас уже хорошо ориентировался в том квартале.

– Целых триста фактически, – уточнила Анника Карлссон, для проверки проделавшая тот же путь пару часов назад. – Без всякой на то необходимости, и это, наверное, стоило ему по крайней мере лишних пяти минут, – продолжила она.

– А потом? – спросил Бекстрём. – Что он делает на Хасселстиген, 1?

В доме Хасселстиген, 1 на утренние газеты подписаны одиннадцать жильцов, шесть на «Дагенс нюхетер» и пять на «Свенска дагбладет». После смерти Карла Даниэльссона их осталось только десять, а поскольку госпожа Холмберг поменяла «Дагенс нюхетер» на «Свенска», там сегодня установилось равновесие между обоими конкурирующими изданиями.

– Пять «Дагенс нюхетер» и пять «Свенска дагбладет», – подвела итог Анника Карлссон.

«Какое это имеет отношение к делу?»– подумал Бекстрём.

– Я слушаю, – сказал он.

– Первой получает свою газету госпожа Холмберг, живущая на нижнем этаже. Здесь нет ничего странного, поскольку он минует ее дверь на пути к лифту. Затем ему, значит, надо подняться на нем на самый верх, спускаться по лестнице и попутно разносить оставшиеся десять экземпляров. Последний в доме, кому он должен доставить издание, наша жертва убийства Карл Даниэльссон, который живет на втором этаже и единственный на своей площадке получает утреннюю прессу.

– Но не в это утро, – заметил Бекстрём.

– Да, – подтвердила Анника Карлссон. – Поскольку, как ты правильно заметил, у Акофели еще оставались газеты в его наплечной сумке. Согласно протоколу, составленному Хольмом и Фернандес, когда они прибыли на место преступления, в ней еще лежало девять штук. Дотошные ребята они оба. Одиннадцать минус отданная госпоже Холмберг, минус та, которую он собирался дать Карлу Даниэльссону, когда увидел, что его дверь приоткрыта, а сам Даниэльссон лежит мертвый в своей прихожей.

– Газета, лежавшая у него на пороге, – сказал Бекстрём.

– Точно, – подтвердила Анника Карлссон.

– Он всегда действовал таким образом?

– Похоже, в течение долгого времени, – сказала Анника Карлссон. – По крайней мере, такое у меня мнение.

– И почему?

– Я сама прибыла на место преступления за несколько минут до семи утра, и мы вместе с Ниеми решили, что мне надо сконцентрироваться на доме, пока они занимаются квартирой Даниэльссона. На нижнем этаже находится помещение, используемое для хранения велосипедов и детских колясок. Там не слишком много таких, ведь большинство жильцов пенсионеры, но тогда стояла одна детская коляска и несколько велосипедов.

Кроме того, тележка Акофели с газетами, согласно протоколу, который я в тот день написала, хотя даже и не подумала в тот момент об этом.

– Он ведь вполне мог оставить ее перед подъездом, – заметил Бекстрём. – Так ведь было бы проще для него.

– Сейчас я тоже так думаю, но не тогда. Ты сообразительнее меня, Бекстрём, – улыбнулась Анника Карлссон.

– Возможно, – сказал Бекстрём и ответил ей своей самой скромной улыбкой.

– Так вот, пока я находилась там внизу, одна из жилиц спустилась забрать свой велосипед, – продолжила Анника Карлссон.

– Вся на нервах, – предположил Бекстрём.

– Ну, она поинтересовалась, естественно, что случилось, поскольку в тот момент уже наверняка десяток коллег шатались по дому. Я не стала вдаваться в детали. Сослалась на поступивший сигнал. Спросила, кто она и что делает в помещении для велосипедов. Женщина назвала свое имя, показала даже документы, прежде чем я успела попросить об этом. Объяснила, что живет в доме, сейчас направляется на работу и обычно использует велосипед, добираясь туда и обратно в хорошую погоду. Она трудится дежурным администратором в отеле «Скандик», расположенном около шоссе, ведущего к аэропорту Арланда. До этого места примерно пять километров, а смена у нее начинается в восемь утра.

– Тележка для газет, – напомнил Бекстрём.

– Мне даже не понадобилось спрашивать о ней. Женщина рассказала, что она, как правило, всегда стоит там. В течение нескольких месяцев по крайней мере. Она обычно злилась из-за нее, та загораживала проход, когда ей надо было забрать велосипед. Она даже подумывала написать послание и прикрепить на стену. Поняла, что виной всему разносчик газет. Она сама ни на какую прессу подписана не была. Читала ее бесплатно на работе.

– То есть где находится Акофели и чем он занимается, у нее и мысли не возникало?

– Нет. Она исходила из того, что он бегает по дому. А я не подумала об этом, как уже сказала. Тогда, во всяком случае.

– Ты не разговаривала ни с кем в подъезде? – спросил Бекстрём.

– За кого ты меня принимаешь? – проворчала Анника Карлссон. – Как это выглядело бы?

«Умные помощники дорогого стоят», – подумал Бекстрём.

– Акофели встречался с кем-то в доме, – пришла к выводу Анника Карлссон.

– Естественно, – согласился Бекстрём. – Это я подозревал с самого начала.

85

В то же утро Анна Хольт проснулась около семи часов. Ей снился смутно оставшийся в памяти сон эротического содержания, не самый приятный. А открыв глаза, она увидела, что Ян Левин лежит рядом в ее постели и смотрит на нее. Правой рукой он подпирал голову, в то время как левая ласкала сосок ее правой груди.

– Ты уже проснулся, – констатировала Хольт.

– Да, сна ни в одном глазу. – Ян Левин улыбнулся и кивнул в сторону своей промежности.

– Вот оно как! – Хольт сунула руку под одеяло, чтобы проверить его слова. – Я думаю, у нас здесь проблема.

– И как нам быть? – спросил Левин, обняв ее.

– Решим, – рассмеялась Хольт. Стащила одеяло и села на него верхом.

«Лучше всего по утрам», – подумала Хольт полчаса спустя. От ее сна сейчас не осталось и следа. Как и бывало обычно. Ян зато выглядел немного усталым и явно дремал.

И в это самое мгновение ожил ее телефон.

– Какой сумасшедший звонит в такое время в субботу? – простонал Левин.

– Нетрудно догадаться, – сказала Хольт и подняла трубку.

«Конечно же шеф полиции лена», – подумала она и оказалась права.

– Надеюсь, я не разбудила тебя, Анна. – Судя по голосу, так же как и Хольт, ее начальница уже успела полностью пробудиться, но пребывала в гораздо худшем настроении.

– Я уже проснулась, – сказала Хольт. Не вдаваясь в причину и состроив смешную гримасу Левину.

– Ты читала газеты? – спросила ее собеседница.

– Нет, – ответила Хольт. – Какую из них?

– Все, – сказала шеф полиции лена. – Бекстрём, – объяснила она. – Он, похоже, не обошел вниманием ни одну из них. Даже христианскую газетенку, где, воспользовавшись случаем, поведал о своей глубокой набожности.

– Я поговорю с ним, – пообещала Хольт.

«Можно что угодно болтать о Бекстрёме, но он далеко не глуп», – мысленно заключила она.

– Спасибо, – сказала глава полиции и положила трубку.

– На меня свалилась кое-какая работа, – объяснила Хольт. – Зато тебе, пожалуй, надо попытаться заснуть снова.

– Я могу приготовить завтрак, – предложил Ян Левин и сел в кровати.

– Тебе, наверное, интересно…

– Нет, – сказал Левин и покачал головой. – Я же полицейский. Неужели я не говорил этого? И уже понял причину из твоего разговора.

«Постоянно этот Бекстрём», – подумал он.

Анна Хольт села перед компьютером, вошла в Сеть, прочитала утренние газеты, и ее опасения подтвердились. Потом она позвонила Бекстрёму на мобильный. Как обычно, никакого ответа. Затем переговорила с Анникой Карлссон.

«Если может глава полиции лена, то ведь могу и я», – решила Анна Хольт и набрала номер Тойвонена.

– Тойвонен, – простонал он.

– Хольт, – буркнула Анна.

– Я слушаю, шеф, – сказал комиссар и объяснил: – Немного поздно лег вчера.

– Бекстрём, – пояснила Хольт, а потом две минуты рассказывала, в чем дело.

– Тогда я предлагаю подождать до понедельника, – предложил Тойвонен. – Поскольку сейчас выходные и мы говорим о Бекстрёме.

– Он на работе, – сообщила Хольт. – Я недавно беседовала с Анникой Карлссон. Он, по-видимому, там спозаранку.

– В таком случае с единственной целью досадить мне, – проворчал Тойвонен.

86

– И что мы сейчас делаем? – спросила Анника Карлссон.

– Сейчас нам главное – не суетиться, – сказал Бекстрём. – Не испортить все по неосторожности.

– Я слушаю.

– Список всех знакомых Даниэльссона, который сделал Альм. Мне понадобится взглянуть на него. Позвони ему, скажи, пусть придет сюда на минуту и даст его мне.

– Нет необходимости, – сказала Карлссон. – Ты можешь воспользоваться моим экземпляром. Я сделала себе копию.

– Печально слышать, – проворчал Бекстрём. – Я надеялся подпортить настроение этому идиоту.

«Старые друзья из Сольны и Сундбюберга», – подумал Бекстрём, когда он два часа спустя познакомился со справкой Альма о ближнем круге знакомых Даниэльссона. Половина и Бликстен, и Гурра Кучер. Крестный отец Гримальди и бывший коллега Ролле Столхаммер.

Старики, которые пьют до потери пульса уже пятьдесят лет.

Потом он позвонил одному из них.

– Комиссар Бекстрём, наш национальный герой, – сказал Половина Седерман. – Чем простой человек вроде меня заслужил такую честь?

– Мне надо поговорить с тобой, Седерман, – ответил Бекстрём. «Уже пьян, а я сижу здесь за моим письменным столом трезвый, хмурый и низкооплачиваемый».

– Моя дверь открыта настежь, – с наигранной любезностью произнес Половина. – Какая честь для меня и моего скромного жилища. У комиссара есть какие-то особые пожелания относительно спиртного?

– Кофе будет в самый раз, – буркнул Бекстрём. – Черный, без сахара.

Потом он отправился в кабинет Нади, взял там ежедневник Карла Даниэльссона и по телефону вызвал такси.

– Ты уверен, что я не могу предложить тебе стопочку? – спросил Половина и кивнул в сторону бутылки коньяка, которая стояла между ним и Бекстрёмом на кухонном столе.

– И так нормально, – отказался Бекстрём.

– Ты не только быстро стреляешь, – констатировал Седерман. – У тебя еще дьявольски сильный характер, Бекстрём, – сказал он и плеснул прилично спиртного в свою собственную кофейную чашку. – Алкоголь – хорошая штука, – добавил он и вздохнул от удовольствия. – И полезная. Миллион алкашей не могут ошибаться.

«Не все, пожалуй», – подумал Бекстрём.

– Я собирался спросить тебя об одном деле, – сообщил он и достал черный ежедневник Даниэльссона.

– Поскольку речь идет о тебе, Бекстрём, задавай свой вопрос, – милостиво согласился Половина. – Будь это кто-то из твоих так называемых коллег, я бы уже начал третий раунд с ним.

– Ежедневник Калле Даниэльссона, – объяснил Бекстрём. – Некоторые записи в нем я не могу понять.

– Представляю себе, – ухмыльнулся Седерман. – Калле был хитрый черт.

– Кое-какие из них периодически повторяются. По нашему мнению, они касаются выплаты денег троим разным людям.

– Вполне реальное предположение, – кивнул Седерман. – Железное, если хочешь знать мое мнение.

– Это сокращения, – объяснил Бекстрём. – От имен, как мы думаем. Плюс суммы. Они звучат так: XT, АФС и ФИ. Написаны большими буквами, посмотри сам, кстати, – сказал он и протянул ежедневник Седерману.

– И что это должно означать? Сокращения, я имею в виду. Как зовут этих парней?

– Хассан Талиб, Афсан Ибрагим и Фархад Ибрагим.

– Это же те придурки, которые попытались прикончить тебя, Бекстрём, – констатировал Седерман, перелистывая страницы.

– Да, – подтвердил Бекстрём. – Ты не помнишь, Даниэльссон ничего не говорил о них?

– О подобном он никогда не болтал. Как бы пьян ни был. Прятал ли он деньги для таких личностей? Вполне могу представить себе, но у него хватило бы ума не распространяться об этом.

– Уверен? – спросил Бекстрём.

– Конечно, – произнес Седерман с нажимом. – Боюсь, кроме того, комиссар ошибается. Я бы с удовольствием внес свою лепту, чтобы вы смогли отправить чертовых бедуинов под замок на веки вечные и выбросить ключ в озеро. Но в данном случае они, как мне кажется, невиновны.

– Вот как, – сказал Бекстрём.

– Калле Даниэльссон был веселый дьявол, – ухмыльнулся Половина. – Эти записи касаются совсем другого, а вовсе не каких-то придурков из далекой восточной страны.

– Расскажи, – попросил Бекстрём.

– Чертовски хорошая история. – Половина Седерман покачал головой и широко улыбнулся своему гостю. – Ты хорошо сидишь, Бекстрём? – спросил он.

– Да, – подтвердил комиссар.

– Тогда я расскажу, – сказал Половина. – Держись за уши, чтобы они не отвалились.

87

– Чем ты занимался, Бекстрём? – спросила Анника Карлссон, когда три часа спустя Бекстрём вернулся в офис.

– Съел сытный обед и раскрыл двойное убийство, – ответил Бекстрём.

«И купил ментоловых таблеток по дороге», – подумал он.

– Что ты сама делала, кстати? – поинтересовался он.

– Проверила то, о чем ты меня просил, – сообщила Анника Карлссон. – Все, похоже, пока сходится. Я нашла арендованный автомобиль, который ты просил меня отыскать. Его взяли напрокат на заправке ОК в Сундбюберге в субботу 17 мая. И вернули на следующий день.

– Хорошо, – сказал Бекстрём. – И в чем проблема?

– Тойвонен, – ответила Карлссон. – Боюсь, тебе придется переговорить с ним.

– Раз он хочет поболтать со мной, значит, ему известно, где меня найти, – констатировал Бекстрём.

– Один совет, Бекстрём, – сказала Анника Карлссон. – На твоем месте я бы переговорила с ним и при этом не лезла на рожон. Я видела его в таком состоянии только однажды, и тогда хорошего было мало.

– Вот как, – буркнул Бекстрём. «Лисенок начинает показывать зубы».

* * *

Тойвонен не кидался на стены. Наоборот. Когда Бекстрём вошел к нему в кабинет, он лишь дружелюбно кивнул и попросил его садиться.

– Приятно видеть тебя, Бекстрём, – сказал Тойвонен. – У меня есть несколько забавных фотографий, которые я собирался тебе показать.

«О чем, черт возьми, это он?» – насторожился Бекстрём.

– Я решил начать с этих. – Тойвонен передал пачку сделанных сыскарями снимков. – Они с прошлой пятницы, когда ты оттягивался в городе и встретился с Татьяной Торен. А ранее, по-видимому, ужинал с Юхой Валентином Андерссоном-Снюггой, или Густавом Хеннингом, как его, должно быть, называют сегодня. И как я догадываюсь, именно он представил вас друг другу.

– Что это, черт возьми, такое! – прорычал Бекстрём. – Мое расследование еле ползет из-за нехватки людей. А ты отправляешь сыскарей следить за одним из твоих коллег. Надеюсь, у тебя есть дьявольски хорошее объяснение.

– Тебе обязательно надо раздуть из мухи слона, Бекстрём, – осадил его Тойвонен. – Мы следили за братьями Ибрагим и Хассаном Талибом. Они притащились в кафе «Опера», и именно там внезапно появились ты и мадам Торен. Поскольку Фархад, похоже, интересовался тобой, мы подумали, что стоит обратить внимание на это дело.

– Я никогда не встречался с этим идиотом. Пока он не появился в моей квартире с целью убить меня, – сказал Бекстрём.

– Я тебя услышал, – кивнул Тойвонен. – И частично верю тебе. Думаю, они пришли туда, чтобы попытаться дать тебе взятку. Найти кого-то, кто будет информировать их о ходе нашего расследования ограбления. Наверняка они чувствовали себя очень неуютно в тот момент. Фархад – хитрый черт, и он, конечно, не испытывает проблем с деньгами. О ключах от твоей квартиры позаботилась Торен. Ты ведь остался без штанов почти сразу же, насколько я понимаю.

– Она не получала от меня никакого ключа.

– Само собой, – согласился Тойвонен. – Но, как только ты заснул, она сделала слепок. Она проститутка, кстати, одна из самых дорогих.

– Вот как, – сказал Бекстрём и пожал плечами. – Самому мне не понадобилось ничего платить. Сколько она брала с тебя? Пятьсот финских марок, не так ли?

– Можешь расслабиться, Бекстрём, – проворчал Тойвонен. – Я не собираюсь сажать тебя в кутузку за покупку сексуальных услуг. Все, я боюсь, обстоит еще хуже, – продолжил Тойвонен. – Эти снимки сделаны в тот вечер, когда ты устроил стрельбу у себя в квартире. Ты сидишь в кабаке недалеко от своего дома. Пиво и виски перед едой, еще пиво и пара рюмок водки за едой, кофе и большая порция коньяка после трапезы. Полицейский оттягивается в свободное время, идет в кабак, напивается допьяну, при нем служебное оружие. Я прекрасно понимаю, почему ты встретил коллег со стаканом в руке, когда впустил их. Как тебе нравятся фотографии, кстати? Отличное качество, не так ли?

– Я не понимаю, о чем ты болтаешь, – сказал Бекстрём и поднял первую из них. – Я сижу здесь с маленьким бокалом легкого пива, а рядом стакан апельсинового сока. Тебе стоит его попробовать, кстати.

– Конечно, – ухмыльнулся Тойвонен. – А потом у тебя вода в водочной рюмке рядом со следующим бокалом легкого пива. И ты завершаешь все еще одним апельсиновым соком. В коньячном бокале на сей раз. Тебя пушкой не прошибешь, Бекстрём, и, не позаботься я о копии твоего счета, мне пришлось мы оставить это дело и попробовать найти что-то еще.

– В чем суть? – спросил Бекстрём.

– У меня есть к тебе маленькое предложение, – сообщил Тойвонен.

– Я слушаю.

– Мне глубоко наплевать на так называемых коллег из отдела внутренних расследований. Я не из тех, кто стучит на своих товарищей по работе. Если кто-то перегибает палку, я обычно сам деру ему уши. С подобным мы разбираемся исключительно в стенах этого здания. Так всегда делалось здесь в Сольне.

– Предложение, – напомнил Бекстрём. – Ты болтал, что у тебя есть какое-то предложение.

– Ты уже достал всех коллег своими высказываниями в прессе. Мы устали от них. С другим мы еще как-то можем мириться. Если хочешь продолжать поливать нас грязью в газетах, думаю, тебе придется поменять работу. Пожалуй, стать криминальным репортером или подменять известного профессора из Государственного полицейского управления, который по четвергам появляется в программе ТВ-3 «Внимание, розыск» и болтает всякую ерунду. Если ты заткнешься, мы тоже промолчим. Если продолжишь давать волю языку, боюсь, фотографии, и счет, и все другое, что я и коллеги соберем в наших шкафах и ящиках, вынырнет в какой-нибудь по-настоящему дьявольской газетной редакции. Разве не за это ты ратуешь, кстати? За максимальную открытость в отношении средств массовой информации со стороны полиции.

– Я тебя услышал, – буркнул Бекстрём.

– Хорошо, – сказал Тойвонен. – А поскольку ты не настолько глуп, я полагаю, мы договорились. Как дела с твоим расследованием, кстати?

– Хорошо, – ответил Бекстрём. – Рассчитываю закончить в понедельник.

– Я слушаю.

– Тогда и поговорим, – проворчал Бекстрём и поднялся.

– Жду не дождусь, – сказал Тойвонен и ухмыльнулся.

«Увидимся на пресс-конференции», – подумал Бекстрём. Кивнул коротко и удалился.

88

– Как прошло? – спросила Анника Карлссон. – Я даже немного волновалась.

– Нормально, – ответил Бекстрём.

– Чего он хотел? Он был так взбешен, когда зашел ко мне. Мне даже стало немного не по себе.

– Моему бывшему лисенку, – сказал Бекстрём, – понадобился совет и помощь от его старого руководителя и духовного наставника.

– Приятно слышать. – Анника Карлссон криво улыбнулась. – Что мы предпринимаем сейчас по нашему делу?

– Как обычно, – отчеканил Бекстрём. – Обкладываем подозреваемого со всех сторон, контроль телефона по полной программе, неслышно, невидно, незаметно. Позвони Наде, кстати, пусть придет и поможет. Я оформлю ей сверхурочные. Без молодежи, я думаю, мы справимся, а коллегу Альма не стоит втягивать сюда.

– Не похоже, чтобы был какой-то мобильный, – с сомнением произнесла Анника Карлссон. – Я, во всяком случае, не нахожу ничего.

– Понятно, он есть, – не согласился с ней Бекстрём. – Тот самый, на который звонили и Даниэльссон, и Акофели. Явно предназначенный только для входящих разговоров. Если нам повезет, он еще остался. Кроме того, имеется стационарный телефон.

– С ним я уже разбираюсь, – подтвердила Анника.

– Тогда так, – сказал Бекстрём и ухмыльнулся. – В понедельник, по-моему, придет время для наручников.

89

Рано утром в воскресенье у Хассана Талиба случилось новое кровоизлияние в мозг. Врачу, спасшему ему жизнь не более недели назад, пришлось предпринимать новую попытку. В этот раз все прошло хуже. Операцию прервали уже через четверть часа, а полшестого утра в нейрохирургическом отделении Каролинской больницы Талиба объявили умершим.

Всегда мало хорошего, когда личности вроде него умирают. Хватает похожих типов, кому в голову могут прийти разные идеи. Пять минут спустя комиссар Хонкамяки решил усилить меры безопасности. Переговорил с Тойвоненом и Линдой Мартинес. И Тойвонен принял решение. Командировал для выполнения данной задачи еще шесть коллег из полиции правопорядка и шесть сыскарей.

От первых требовалось усилить охрану снаружи. А вторым было поручено перемещаться по больничной территории и корпусам и постараться вовремя обнаружить подозрительные автомобили, людей или любые странности.

Около девяти утра Франк Мотоэле появился в отделении ортопедической хирургии. Он поздоровался с коллегами на входе и на лифте поднялся на седьмой этаж, где Фархад Ибрагим лежал запертый в отдельной палате с загипсованной от щиколотки до паха левой ногой.

– Какова ситуация? – спросил Мотоэле и кивнул коллеге, сидевшему перед входом в помещение, где лечили Фархада Ибрагима.

– Все спокойно, – улыбнулся коллега. – Пациент спит. Я недавно разговаривал с медсестрами. У него, вероятно, адские боли, поэтому они постоянно пичкают его болеутоляющим, и с этим нам приходится мириться. Он главным образом спит. Если хочешь поболтать с его младшим братцем, тот лежит в отделении грудной хирургии. Без ножа на этот раз.

– Я зайду и проверю ситуацию, – сказал Мотоэле.

– Ради бога, – буркнул коллега из полиции правопорядка. – А я пока смогу посетить курилку. Курить хочется просто ужас. Никотиновая жвачка чистое надувательство.

«Что-то здесь не так», – подумал Мотоэле еще до того, как открыл закрытую дверь в палату Фархада.

На всякий случай он распахнул ее ногой, положив руку на рукоятку пистолета. Комната была пустой, окно открыто, кровать стояла придвинутой к нему, и к ножке ее кто-то привязал обычную бельевую веревку.

Двадцать метров и семь этажей до склона. И там уже стоял человек и ждал мужчину, который, несмотря на гипс, пытался спуститься, но успел преодолеть только несколько метров, когда Франк Мотоэле высунул голову в окно.

Мотоэле потащил веревку внутрь. Плевое дело для такого, как он, состоявшего из ста килограммов мышц и костей, тогда как Фархад Ибрагим на другом ее конце весил всего семьдесят. Опять же, он допустил ошибку. Вместо того чтобы просто ослабить захват и скользить вниз, вцепился в веревку и последовал вместе с ней вверх почти на метр, прежде чем Мотоэле передумал и отпустил ее. От неожиданности Фархад тоже отпустил захват, опрокинулся беспомощно на спину и рухнул на землю с высоты почти двадцать метров. И умер на месте. Только тогда Мотоэле заметил, что помощник Фархада достал оружие и стреляет в него.

Правда, не лучшим образом. Между тем Мотоэле не стал спешить. Он выхватил свой пистолет, перегнулся через подоконник, прицелился в ногу противника, держа оружие двумя руками, и выстрелил один раз. Точно в соответствии с инструкциями и в случае удачи мог попасть в бедренную вену стрелявшего. Мужчина опрокинулся навзничь, выронил свое оружие, схватился руками за место, куда вошла пуля, и закричал на языке, который Мотоэле не понимал.

Мотоэле же задумался на мгновение, вернул пистолет в кобуру и направился в коридор, чтобы встретить коллег, чьи торопливые шаги и крики уже слышались вдалеке.

Менее чем через тридцать минут комиссар Хонкамяки позвонил Тойвонену и вкратце описал ситуацию. Кто-то помог Фархаду открыть окно в его палате. Тот же человек дал ему обычную бельевую веревку с узлами. Длиной не менее двадцати метров. Коллега Мотоэле попытался затащить его назад. Фархад разжал захват, упал на спину с высоты двадцать метров прямо на склон. Один из его сообщников открыл огонь по Мотоэле. Сделал несколько выстрелов. Мотоэле стрелял в ответ. Один раз. Попал высоко в ногу оппоненту. Обезвредил его. Стрелявший задержан, идентифицирован, отправлен в отделение скорой помощи, которое находится всего в ста метрах от ортопедической хирургии. Кроме того, уже есть реальный подозреваемый на роль того, кто помог Фархаду с окном и веревкой.

– Пропала санитарка из того же отделения, она родом из Ирана. Женщина исчезла со смены уже час назад, – доложил Хонкамяки.

– Но чем, черт возьми, вы занимаетесь? – простонал Тойвонен.

– Все согласно инструкциям, – оправдывался Хонкамяки. – А что бы ты сам сделал?

– Младший брат все еще жив? – спросил Тойвонен.

– Да, живехонек. Но я понимаю, почему ты интересуешься, – ухмыльнулся Хонкамяки.

– Везите его в следственный изолятор, – скомандовал Тойвонен. – Нам надо обеспечить его безопасность.

– Уже пытались, – ответил Хонкамяки. – Они отказываются принять его. Утверждают, что у них нет возможностей обеспечить ему надлежащий медицинский уход.

– Отвезите его в больницу Худдинге, – приказал Тойвонен.

– Худдинге? – спросил Хонкамяки. – Почему именно туда?

– Я не хочу, чтобы он оставался в нашем округе, – объяснил Тойвонен. – Особенно если люди мрут как мухи на нашей территории, тогда как мои полицейские находятся вокруг них все время.

– О'кей, – сказал Хонкамяки.

– Что касается коллеги Мотоэле…

– Там уже полный порядок, – сообщил Хонкамяки. – Эксперты на месте, парни из отдела внутренних расследований в пути. Не хватает только Бекстрёма, – добавил он и усмехнулся.

«Ничего себе. Три-ноль в пользу христиан», – отметил про себя Бекстрём, посмотрев утренние новости по телевизору. – «Наконец блинчики и жареная свинина», – подумал он, поскольку у его надсмотрщика явно хватало других дел.

– Я понимаю, что ты в шоке, Мотоэле, – сказал сотрудник отдела внутренних расследований.

– Нет, – возразил Мотоэле и покачал головой. – Я не в шоке. Действовал согласно инструкциям.

90

В понедельник после обеда Бекстрём был готов нанести удар. Сначала он переговорил с Анникой Карлссон и подробно проинструктировал ее.

– Бекстрём, Бекстрём, – сказала она и покачала головой. – Ты, конечно, самый хитрый коллега из тех, с кем я когда-либо работала. Но мне трудно представить, насколько тебе удастся спровоцировать на откровенность столь ужасного человека, поговорить с которым ты задумал.

– Мне тоже, – признался Бекстрём. – Но ты будешь действовать, как я сказал.

– Естественно, шеф. А что нам делать с Фелицией и малышом Стигсоном?

– Резерв, – сказал Бекстрём. – Нельзя брать Стигсона с собой наверх, а если ситуация выйдет из-под контроля, мне не хотелось бы беспокоиться за Фелицию.

– Разумно, – согласилась Анника.

– Поэтому они будут на всякий случай сидеть в автомобиле на улице, пока мы не вызовем их, – подытожил Бекстрём.

Потом они поехали к Хасселстиген, 1 в двух гражданских автомобилях. Стигсон и Петтерссон припарковались перед подъездом. Бекстрём и Анника Карлссон поднялись на лифте. Как только Карлссон спряталась на лестнице, ведущей на чердак, Бекстрём позвонил в дверь, а поскольку он заранее, еще утром, договорился о встрече, ему открыли на втором сигнале.

– Добро пожаловать, комиссар, – сказала Бритт Мария Андерссон, широко улыбнулась, обнажив белые зубы, и провела левой рукой вдоль расщелины в своем глубоком декольте. – Я могу чем-нибудь тебя угостить?

– Чашечка кофе пришлась бы кстати, – сказал Бекстрём. – Потом я собирался попросить у тебя разрешения воспользоваться туалетом.

– Естественно, – проворковала Бритт Мария Андерссон. Она кокетливо склонила голову набок. – К чему все эти формальности, кстати. Бритт Мария, – добавила она и протянула вперед загорелую руку.

– Бекстрём, – произнес комиссар в манере Гарри Каллахана.

– Ты настоящий мужчина из прошлого, таких сейчас мало, Бекстрём, – сказала Бритт Мария Андерссон, улыбнулась и покачала головой. – Чувствуй себя как дома, а я пока приготовлю кофе.

Бекстрём вошел в туалет, но, услышав, как хозяйка дома загремела посудой на кухне, неслышно прокрался в коридор и отпер замок на входной двери. Он не хотел, чтобы его коллегам пришлось ломать ее, если запахнет жареным. Потом он спустил воду в унитазе, хлопнул тихонько дверью туалета, вошел в гостиную и сел на цветастый хозяйский диван.

Бритт Мария Андерссон принесла целый поднос. И даже призвала к порядку свою маленькую псину, заставив Старину Путте лежать в его маленькой цветастой корзинке. А потом она села в розовое кресло и подвинула его вперед так, что ее загорелые колени почти упирались в хорошо сшитые желтые льняные брюки Бекстрёма, когда она разливала кофе.

– Я полагаю, ты пьешь черный, – проворковала Бритт Мария Андерссон и вздохнула от удовольствия.

– Да, – подтвердил Бекстрём.

– Как все настоящие мужчины, – добавила она и вздохнула снова.

«За исключении тех случаев, когда я беру эспрессо, поскольку тогда у меня рядом обычно стоит горячее молоко», – подумал Бекстрём.

– Черный будет в самый раз, – сказал он.

– А может, немного коньяку. Или, пожалуй, виски? – спросила госпожа Андерссон и кивнула на стоявшие на подносе бутылки. – Сама я собиралась налить себе немного коньяку, – не сдавалась она. – Только капельку.

– Ради бога, – сказал Бекстрём. – Я думаю, это разумно, – добавил он, не вдаваясь в причину.

– Рассказывай, – взмолилась Бритт Мария Андерссон. – Я прямо сгораю от любопытства. По телефону ты сообщил, что хотел бы зайти и поблагодарить меня.

– Да, точно, – подтвердил Бекстрём. – Так я и сказал.

– Извини, если я перебиваю тебя… – Бритт Мария осторожно сделала глоток коньяка, выпятив губы. – Но я должна сделать тебе комплимент по поводу твоей одежды. Желтый льняной костюм, бежевая льняная рубашка, галстук под цвет, темно-коричневые итальянские ботинки, наверняка ручной работы. Большинство сотрудников криминальной полиции, с кем я встречалась ранее, обычно выглядели так, словно спали на скамейке в парке перед выходом на работу.

– Человека встречают по одежке, – заметил Бекстрём. – Спасибо за комплимент, и сам я пришел сюда с целью поблагодарить тебя.

– Я даже не представляю, чем смогла помочь, – пожала плечами Бритт Мария Андерссон.

– Я тоже, – признался Бекстрём. – Но сначала ты намекнула нам о моем бывшем коллеге Ролле Столхаммере и единственно забыла рассказать о своей связи с ним примерно сорок лет назад и что вы, по большому счету, трахались до потери пульса в те времена. А когда он оказался недостаточно хорошим для нас, ты помогла нам далее, указав на братьев Ибрагим и на их жуткого кузена.

Конечно, – продолжил Бекстрём, – по одному пункту я верю тебе. Ты наверняка видела их разговаривающих с Карлом Даниэльссоном, и я полностью уверен, что здоровенный громила, стоявший у их автомобиля, глядя на тебя, сделал неприличное движение языком. Когда же мы не клюнули и на эту наживку, ты в конце концов подкинула одному из моих недалеких коллег историю о том, что Сеппо Лорен склонен к насилию. И вдобавок ненавидел своего отца Карла Даниэльссона. В общем, ты в течение четырнадцати дней заставляла моих помощников бросаться из одной стороны в другую и, собственно, забыла ведь рассказать только об одном деле.

– И о чем же? – спросила Бритт Мария Андерссон. Внезапно она выпрямила спину, на ее лице не осталось даже намека на улыбку, и она без малейшей дрожи в руках налила себе еще рюмку коньяка.

– О том, что ты фактически забила насмерть Карла Даниэльссона в среду вечером его собственной крышкой от кастрюли, а потом, на всякий случай, придушила бухгалтера его собственным галстуком. Прежде чем взяла его портфель со всеми деньгами, которые он имел глупость показать тебе ранее. И что в пятницу утром, всего тридцать часов спустя, ты задушила своего любовника Септимуса Акофели. Поскольку он, похоже, почти сразу просчитал, что именно ты сделала это, и уже в четверг вбил себе в голову, что речь шла о необходимой самообороне, поскольку Даниэльссон пытался тебя изнасиловать. Ты, скорее всего, ранее жаловалась ему на Карла Даниэльссона. Пожалуй, обвиняла его в попытке залезть на тебя против твоего желания. И когда вы встретились в пятницу, ты и Акофели, он, вероятно, предложил тебе пойти в полицию и объяснить, как обстояло дело. Что жертва именно ты, а не Даниэльссон.

Ты задушила Акофели там, в спальне, – продолжил Бекстрём, кивнув в сторону закрытой двери в дальнем конце ее гостиной. – Предварительно трахнув его так, что у него крышу снесло, поэтому он был достаточно смирным, когда ты предложила ему напоследок немного помассировать спину. Прежде чем вы вместе отправитесь в полицию и выложите карты на стол.

– Это, конечно, самая фантастическая история, какую я когда-либо слышала в жизни, – сказала Бритт Мария Андерссон. – Поскольку она также ужасно оскорбительна для меня, я надеюсь, комиссар не рассказывал ее никому другому. Поскольку в противном случае мне придется написать заявление на комиссара за оскорбление чести и достоинства. За злостную клевету, как это, наверное, называется сегодня.

– Жаловаться нет причины. Все целиком между тобой и мной, – солгал Бекстрём. – Я не рассказывал этого ни одной душе.

– Как я рада, – улыбнулась Бритт Мария Андерссон. – Мне внезапно пришло в голову, что мы с тобой смогли бы договориться. Рыбак рыбака видит издалека, так ведь обычно говорят, Бекстрём, – добавила она и налила себе третью рюмку коньяка.

– Я встречался с твоим бывшим деверем на днях, – сообщил Бекстрём. – Очень интересная личность, кстати.

– Мне трудно поверить в это, – ухмыльнулась Бритт Мария. – Он ведь стал законченным алкоголиком еще пятьдесят лет назад. И не сказал ни слова правды за всю свою жизнь.

– Я собирался поведать тебе то, чем он поделился со мной, – сказал Бекстрём. – И на твоем месте я бы послушал.

91

– Увидев записи в ежедневнике Калле, я решил, что ты хочешь поговорить о Беа, – сказал Половина и в третий раз налил коньяка в свою кофейную чашку. – А ты вдруг начинаешь болтать о куче мусульман, которые не имеют ни малейшего отношения к делу. У нас разве 11 сентября?

– Беа? – удивился Бекстрём. – Пожалуй, ты должен объяснить.

– Моя бывшая невестка. Бритт Мария Андерссон. Бывшая девчонка из Сольны, самая большая грудь Сольны и лучшая шалава к северу от столичных застав в те времена, когда мужики были мужиками, и до того, как педики заполонили все вокруг. И что мы получили в ответ, кстати? Чертову кучу лесбиянок.

Беа, Бритт Мария Андерссон. Она содержала салон БеА, с большой А на конце. Салон красоты БеА в Сумпане. Завивала волосы бабам, а если ты приходил после закрытия или звонил и заказывал время заранее, то мог оттянуться от души там же за занавеской. Так, кстати, мой брат и познакомился с ней. Ролле намекнул ему. Хотя Ролле ведь никогда не требовалось платить. Нетрудно понять почему. Чемпион Швеции и новый Ингермар Юханссон, как писали в газетах. Ты бы видел его член, Бекстрём. Если бы Ролле просто спустил трусы на ринге и махнул своим прибором, он запросто отправил бы Инго на зрительскую трибуну.

– Но твой брат взял и женился на ней.

– Да, конечно, он просто помешался. Пока Ролле потерял бдительность и, главным образом, начал юлить, фактически лежа на лопатках, Беа успела выйти замуж за брата. Целого, как его называли в те времена. Она же вбила себе в башку, что у него, Пера Адольфа, денег куры не клюют. Что лучше поставить на такого, чем на Ролле Столхаммера, которому скоро предстояло болтаться по Сольне и рассказывать о прежних золотых временах.

– Что случилось потом? – спросил Бекстрём. – Я слышал, твой брат умер десять лет назад.

– Да, и хорошего там было мало. Я и другие парни не раз посылали его к черту. Однажды вечером, когда Марио позвал всех на пир, он назвал Марио черным. И тогда мы окрестили его Гитлером Росунды и послали подальше. Пер Адольф, ты знаешь, и он также носил усы, этот идиот. Братишка женился на Беа и переехал в красивый дом на берегу озера Росташен. Заложенный с потрохами, но этого, конечно, она не знала, а когда затрахала его до смерти несколько лет спустя, все верила, что получит наследство. А поскольку братец не имел ни гроша за душой, она оказалась на Хасселстиген, 1. Переметнулась к Калле Бухгалтеру, Калле Даниэльссону то есть.

– А у него, значит, водились денежки?

– Начало складываться как раз в то время, – подтвердил Половина, кивнул и еще угостился коньяком.

– И как все произошло с Калле Даниэльссоном? И Беа, я имею в виду? – спросил Бекстрём.

– Он так же свихнулся на ней, как и мой брат, – сказал Половина. – Наплевал на Ритву и своего пацана. Все мысли сводились к тому, чтобы залезть на Беа. Наверняка спустил тот или другой миллион ради этой цели. Ты же читал его записи?

– Я все еще не понимаю.

– XT, АФС, ФИ, – сказал Половина. – Сейчас у меня вдруг создалось впечатление, что ты не настолько умен, – добавил он.

– И на старуху бывает проруха, – согласился Бекстрём. – Ты не мог бы помочь мне?

– Так он почему-то обозначал свои утехи с ней. XT – это когда она работала исключительно руками, – объяснил Половина и показал, поиграв на воображаемой гитаре у себя в районе промежности. – АФС – языком, – продолжил он и выпятил губы. – И потом ФИ – это когда он трахался с ней как обычные нормальные люди, – закончил Половина. – Калле вел некий дневник своих сексуальных забав с Беа. Неужели это было так трудно понять? Пять сотен за мануальный секс, две тысячи за оральный. И пять кусков за традиционный половой акт. Там же четко написано, что ему пришлось выложить десять штук в тот раз, когда она дала ему без резинки. Калле так и не нажил ума до конца своих дней. Платить десять тысяч за обычный номер?…

Забудь про арабов, Бекстрём, – сказал Половина и одним махом опустошил свою чашку. – Речь идет о сексе Карла Даниэльссона с моей бывшей невесткой Бритт Марией Андерссон. Она вообще-то вернула себе девичью фамилию, обнаружив, что у моего братца нет ни черта в кармане. Десять лет звалась Седерман, и никто не радовался больше меня, когда она снова стала Андерссон.

– Но подожди, – перебил его Бекстрём. – Как расшифровать эти сокращения с точки зрения твоих слов? Как ты объяснишь их?

– Типично для Калле, – сказал Половина и ухмыльнулся. – Ему всегда требовалось нечто подобное. С налетом иронии и уж точно без оглядки на орфографию. И Бритт Мария постоянно ведь пыталась выглядеть немного изощреннее, чем она есть на самом деле. И если бы ты пришел к ней, то получил бы не просто минет, но афигенный… секс, АФС, примерно так и типично для Калле, если ты спросишь меня.

– Вот как, – проронил Бекстрём и, на всякий случай проверил, остались ли у него еще уши на голове.

92

– Афигенный… секс, – сказал Бекстрём и выпятил вперед губы, чтобы поставить точку в пересказе своего разговора с деверем Бритт Марии Андерссон.

– Знаешь, Бекстрём, – сказала она, наклонилась вперед и показала свои бесспорно достойные уважения прелести, тогда как ее загорелая рука легла с внутренней стороны на его одетое в лен бедро, – мне пришло в голову, что ты сам жаждешь немного ласки.

Затем она осторожно двинула свою руку вверх по хорошо сшитым желтым брюкам гостя, в то время как он незаметно скосился на свои часы.

«Почему она не звонит, чертова мужененавистница-лесбиянка?» – подумал Бекстрём.

И в это самое мгновение в комнате, где они сидели, запищал мобильник.

– Твой или мой? – спросил комиссар. Достал свой собственный телефон и поднял его на всякий случай. – Не мой, – констатировал он, покачал головой и вернул аппарат в карман.

– Наверняка кто-то ошибся номером, – отмахнулась Бритт Мария Андерссон, хотя на секунду ее глаза стали столь же узкими, какие бывали у Анники Карлссон в определенные мгновения. И это ведь она сейчас позвонила на третий мобильник, похоже предназначенный исключительно для входящих разговоров с Карлом Даниэльссоном и Септимусом Акофели. И точно, когда Бекстрём просил ее сделать это.

– Знаешь, Бекстрём, – сказала Бритт Мария Андерссон, которая сейчас села ему на колени и принялась гладить загорелой рукой ворот его рубашки и грудь. – Мне неожиданно пришло в голову, что нам с тобой надо начать жить вместе.

– Рассказывай, – потребовал Бекстрём.

И хотя она уже держала его за галстук, он не испытывал ни малейшего беспокойства.

«Предупрежден, значит, вооружен», – подумал он.

– Мы ведь одного возраста, – напомнила Бритт Мария Андерссон. – Я могу предложить тебе ту или иную поездку в страну, где ты никогда не был раньше, и я говорю о сексе, а не о каких-то обычных путешествиях. Мы можем разделить деньги Даниэльссона. Украденные у обычных разбойников, вроде тех арабов, которые пытались убить тебя. Мы можем…

– О какой сумме идет речь? – перебил ее Бекстрём, сохранявший ледяное спокойствие, пусть дама у него на коленях уже гладила его галстук обеими руками. Загорелыми, сильными и слишком большими для женщины, пожалуй, даже мужскими. – Чисто из любопытства, – объяснил он.

– Мы говорим почти о миллионе, – сказала Бритт Мария Андерссон, гладя украшенный желтыми лилиями синий галстук Бекстрёма.

– Ты уверена в этом? – спросил он. – Я разговаривал с прокурором сегодня утром, и мои коллеги навестили твою ячейку в СЕ-банке в центре Сольны всего пару часов назад. Они нашли в ней портфель Карла Даниэльссона, и в нем два миллиона. Тысячными купюрами, двадцать пачек по сто тысяч в каждой.

Звонок на мобильный, кстати, – продолжил он, – когда телефон в твоей сумочке запищал пару минут назад. Вообще-то звонок сделала моя коллега, на тот самый номер, куда обычно звонили Даниэльссон и Акофели.

Первый с целью купить секс с тобой, а второй, поскольку он, возможно, любил тебя.

Знаешь, Бритт Мария Андерссон, – сказал комиссар Эверт Бекстрём. – Мне внезапно пришло в голову, что я разговариваю с крайне необычной фигурой в моей отрасли.

– И почему же? – спросила она, и ее глаза неожиданно стали даже более узкими, чем у коллеги Анники Карлссон в тот раз, когда она подумывала задать взбучку молодому Стигсону, поскольку он болтал именно о Бритт Марии Андерссон в оскорбительной для любой женщины манере.

– Ты женщина, совершившая двойное убийство, – сказал Бекстрём. – В настоящий момент у нас фактически нет ни одной представительницы слабого пола, отбывающей пожизненное заключение по этой причине, – констатировал он. – И не было никого подобного уже сорок лет, – добавил он. – А в последний раз такой чести удостоилась финская проститутка. Сейчас же этот список пополнит ее шведская коллега.

И в это мгновение она сорвалась. Возможно, дала волю гневу и чисто рефлекторно при его последних словах, поскольку все равно, наверное, поняла, что игра уже проиграна для нее, вцепилась в узел его галстука. Попыталась затянуть его изо всех сил и опрокинулась назад, когда маленькая пластмассовая застежка на нем не выдержала.

Ведь это был классический полицейский галстук, пусть данный экземпляр обошелся ему в десять раз дороже, чем тот, который обычно носил на службе его постоянно подвыпивший отец. С уже готовым узлом, чтобы всякие подонки не смогли задушить его, когда он задавал им взбучку и сажал под арест в старом полицейском участке в Марии. А также дома по праздникам, поскольку у него больше не получалось завязывать обычный галстук.

– Остынь, Беа, – сказал Бекстрём, вытащил из кармана наручники и взял хозяйку дома за руки, чтобы надеть их. – Будь паинькой и веди себя хорошо.

Но она не собиралась успокаиваться. Закрутилась волчком по полу. Сбила Бекстрёма с ног и, сев на него верхом, вцепилась в его сейчас обнаженную шею. И стала сжимать свои руки, которые были больше и сильнее, чем его.

Ее собачонка вдобавок выскочила из своей корзинки и пришла на выручку хозяйке, в клочья разрывая зубами его дорогие желтые брюки. Потом Бритт Мария Андерссон, шестидесятилетняя дама, которая, по большому счету, с точки зрения криминологии никак не могла быть преступницей, когда речь шла о двойном убийстве, схватила со стола бутылку коньяка и обрушила ее прямо на голову Бекстрёма.

– Черт, Анника! – заорал Бекстрём, в то время как проблески света и темнота чередовались в его голове. И пусть он предпочел бы умереть, чем звать на помощь, когда какая-то баба пыталась лишить его жизни.

Инспектор Анника Карлссон ворвалась в комнату со скоростью старинного пушечного ядра. Она ударом ноги отправила Старину Путте в полет по дуге наискось через комнату и огуляла его хозяйку телескопической дубинкой два раза по плечам и два раза по рукам. А потом надела наручники на Бритт Марию Андерссон, схватила ее за волосы, повернула лицом к себе и объяснилась с ней в свойственной для общения между представительницами слабого пола в экстремальной ситуации манере.

– Веди себя нормально, старая ведьма, иначе я просто прибью тебя, – сказала Анника Карлссон крайне резким даже для женщины-полицейского тоном, а затем со всей тщательностью и заботой занялась своим шефом, комиссаром Бекстрёмом.

– Боюсь, старуха сломала тебе нос, Бекстрём, – сказала она, когда Фелиция Петтерссон и Ян О. Стигсон увели Бритт Марию Андерссон из ее квартиры.

– Ерунда, – ответил Бекстрём, вытирая рукой бегущие из обеих ноздрей кровавые ручейки, а потом пошарил под рубашкой и достал магнитофон, прикрепленный скотчем к его животу под хорошо сидящим желтым льняным пиджаком. – Все нормально, лишь бы запись получилась. Просто приклей пластырь, чтобы мы смогли вернуться к себе на базу, – добавил он и зажал нос пухлыми пальцами.

93

Бекстрём едва успел заклеить пластырем свой коричневый нос и переступить порог собственного служебного кабинета, когда к нему вошел запыхавшийся коллега Ниеми.

– Что, черт возьми, случилось, Бекстрём? – спросил он. – Ты выглядишь так, словно кто-то протащил тебя через валки стиральной машины.

– Наплюй на это, Ниеми, – махнул рукой Бекстрём. – Чем я могу помочь тебе?

– У нас сенсационная новость, прямо прорыв в расследовании, – сообщил Ниеми. – Мне звонили коллеги из Главной криминалистической лаборатории какое-то время назад и рассказали, что им удалось выделить ДНК с перчаток для мытья посуды, которые поляк нашел в контейнере. И она женская, – добавил он.

– Уборщицы Даниэльссона, – предположил Бекстрём, хотя сам все понял уже несколько суток назад.

– Я тоже так подумал, – признался Ниеми.

«Финик явно не отличается большим умом, – подумал Бекстрём. – Он же сам провел несколько дней в квартире Даниэльссона, и кто, черт побери, нанимает слепую уборщицу?»

– Пока они не нашли ту же самую ДНК под ногтями Акофели, – продолжил эксперт. – Единственная проблема в том, что у нас нет никого с таким генетическим кодом в регистре. Мы не знаем, кто она.

– Вчерашние новости, Ниеми, – сказал Бекстрём и откинулся на спинку стула, пусть его нос просто дьявольски болел. – Она сидит в следственном изоляторе. Хорошо, что ты зашел, кстати, – добавил он. – Возьми у нее образец ДНК, раз уж ты все равно здесь. Потом я хотел бы, чтобы ты с твоим товарищем, коллегой из Южной Америки, провели обыск у нее на квартире. Именно там ведь она убила Акофели. А если у вас найдется время, то в нашем гараже стоит автомобиль, который она арендовала для перевозки его тела.

– О чем, черт возьми, ты говоришь, Бекстрём? – недоумевал Ниеми.

– Я полицейский, – ответил Бекстрём. – Поэтому просчитал все уже четырнадцать дней назад.

Затем появился Тойвонен.

– Мои поздравления, Бекстрём, – буркнул он. – Мне внезапно пришло в голову, что, если ты не будешь давать волю языку, мы, пожалуй, могли бы начать общаться как люди.

– Спасибо, – ответил Бекстрём. – Да будет тебе известно, ты согрел душу старому констеблю, – добавил он.

– Ерунда. – Тойвонен ухмыльнулся и ушел.

«Я убью тебя, чертов лисенок», – пообещал Бекстрём.

Потом позвонила прокурорша.

– Привет, Бекстрём. Я слышала, ты взял нашего преступника или преступницу, пожалуй, лучше сказать.

– Да, – подтвердил Бекстрём.

– Я также поговорила с Ниеми, – продолжила она. – Поэтому собираюсь провести переговоры об аресте уже завтра утром. Есть ведь все основания.

– Рад за тебя, – ответил Бекстрём и положил трубку.

Анна Хольт сама соизволила спуститься в его кабинет.

– Поздравляю, Бекстрём, – сказала она, кивнула и улыбнулась. – Ты убил дракона для меня.

– Спасибо, – ответил Бекстрём. – Как дела с пресс-конференцией?

– Я думаю, нам не стоит поднимать шумиху, – сказала Анна Хольт и покачала коротко стриженной темноволосой головой. – Подобного было через край в последнее время. Пожалуй, мы довольствуемся простым пресс-релизом. Завтра, после переговоров об аресте.

«Конечно, – подумал Бекстрём. – Сначала вы позорите меня. Потом лишаете заслуженной славы. Самому мне остаются пара разодранных льняных брюк, разбитый придиванный столик, залитый кровью ковер и продырявленные стены и потолок там, где когда-то был мой дом. А в качестве благодарности я получаю хрустальную вазу, которую отдаю соседу-алкашу, и полицейский жетон, якобы некогда принадлежавший чокнутому педику, даже не набравшемуся мужества признаться в своей сексуальной ориентации, и потому ему приходилось бороться с другими голубыми с целью скрыть свое истинное лицо».

– Твое мнение, Бекстрём? – спросила Хольт.

– Fine with me[20], – сказал Бекстрём и одарил ее взглядом Сиповица, когда она направилась к выходу.

«Да пошла ты, тощая сучка», – подумал он.

– И что нам, черт возьми, делать с Сеппо Лореном? – спросил Альм.

Красный как рак, он появился у Бекстрёма через две минуты после того, как Хольт покинула его.

– Хорошо, что ты зашел, Альм. Сейчас мы поступим так. Слушай внимательно.

– Я слушаю.

– Прежде всего ты соберешь все бумаги, написанные тобой о Сеппо. Потом свернешь их вместе в трубочку. Закрепишь в таком положении резинками и засунешь себе в задницу.

«У него не только не хватает мозгов, – подумал Бекстрём, смотря вслед коллеге Альму, – но и напрочь отсутствует чувство юмора».

– Респект, шеф, – сказал Франк Мотоэле и кивнул Бекстрёму.

– Спасибо, – ответил Бекстрём. – Твоя похвала много для меня значит.

«Будь у меня его глаза, мне не нужен был бы малыш „зигге“, – подумал он. – Я мог бы стоять и просто смотреть на всякую шпану, а они молили бы меня о пощаде».

– Один остался, – констатировал Мотоэле с задумчивой миной. – С Афсаном мы разберемся после суда. У меня есть друзья в местах заключения. По обе стороны. Так что это не составит труда.

– Я тебя услышал, – кивнул Бекстрём.

«Один остался», о чем парень, черт возьми, говорит?» – подумал он.

– Респект, – повторил Мотоэле. – Будь больше таких, как шеф, мы бы уже давно разобрались со всякой швалью.

– Береги себя, Франк, – сказал Бекстрём.

«Мои поздравления, Эверт, – подумал он. – Ты только что попал в друзья к самому страшному коллеге, который когда-либо становился полицейским во всем западном мире».

– Почему у тебя такой кислый вид, Бекстрём? – спросила Анника Карлссон. – Как твой нос, кстати?

– Нормально. – Бекстрём осторожно потрогал пальцами пластырь у себя на лице.

– Может, пойдем и выпьем пива? Я могу угостить по такому случаю.

– О'кей, – согласился Бекстрём.

94

Потом он отвел коллегу Карлссон в свой собственный любимый кабак. Не опасаясь проблем, поскольку его финская подруга укатила домой в Ювяскюля навестить свою толстую родню и на всякий случай прихватила с собой своего сердитого супруга.

«Какой нормальный мужик будет рисковать ежемесячной уборкой плюс хорошим сексом раз в неделю ради обычной лесбиянки», – подумал Бекстрём.

В любом случае все складывалось довольно приятно вплоть до конца вечера.

– Знаешь, Бекстрём, – сказала Анника Карлссон. – Я никогда не трахалась в кровати фирмы «Хестенс». Что ты думаешь об этом?

Потом она неожиданно схватила его за руку и сжала ее своими длинными жилистыми пальцами с такой силой, что казалось, ее сдавили стальным тросом.

– Ничего, – ответил Бекстрём, поскольку у него ужасно болел нос и вдобавок нисколько не радовала перспектива оказаться со сломанной челюстью, прежде чем он отключится у себя в постели. В своей разгромленной квартире, еще недавно служившей ему домом. – Давай говорить начистоту, – предложил он.

– Давай, – поддержала его коллега Карлссон.

– Я не знаю, черт побери, осмелюсь ли я, – признался Бекстрём.

«Сейчас это наконец сказано, и я по-прежнему цел и невредим», – подумал он.

– Я за открытые отношения, когда дело касается секса, – сказала коллега Карлссон. – Если хочешь, я могу быть доброй, очень доброй. Если передумаешь и пожелаешь попробовать что-то другое, я могу также быть злой, ужасно злой.

– Дай мне поразмышлять над этим делом, – попросил Бекстрём, который уже почувствовал, как у него по спине побежали ручейки пота.

«Женщина, разговаривающая таким образом. Это же ужас какой-то!»

– Ради бога. – Анника Карлссон пожала широкими плечами. – Только определись, прежде чем мы уйдем отсюда. Все нормально, Бекстрём, – уверила она и провела ногтями по его руке. – Кроме того, я же обещала оплатить счет.

Потом она сунула руку в карман и достала тысячную купюру. Ужасно похожую на те, на которые они оба таращились в хранилище Коммерческого банка на Валхаллавеген неделей ранее.

«Вот оно как», – подумал Бекстрём, чья вера в человечество разрушилась уже более пятидесяти лет назад.

– Как ты вытащила их из хранилища? – спросил он.

– Самым обычным способом, как женщины делали во все времена, – ответила Анника Карлссон и улыбнулась ему. – Ты же, кроме того, был столь любезен, что убежал наверх звонить Тойвонену, поэтому никаких проблем. Я взяла одну пачку из общей кучи, скрутила ее, засунула в мою резиновую перчатку и отправила в самое обычное место.

– В промежность? – спросил Бекстрём, хотя уже знал ответ.

– Сначала я смочила ее слюной, – продолжила Анника Карлссон. – Я давно научилась таким штукам. Работала ведь надзирателем в арестном доме, в той части, где сидели женщины, прежде чем поступила в полицейскую школу. Ты и представить не сможешь, что я находила между ног моих клиенток за все годы, пока трудилась там. Хотя мне досталось, когда нам пришлось спускаться к Ниеми, – пожаловалась Анника Карлссон. – Там же довольно тесно, поэтому терло просто ужасно. Так что ты думаешь, Бекстрём? – спросила она. – Мне кажется, ты и я могли бы стать идеальной парой. – Анника на всякий случай еще раз провела ногтями по его руке.

– Мне надо поразмыслить над этим, – стоял на своем Бекстрём.

«Куда катится человечество? И куда катится Швеция? Что происходит с нашей полицией? И где мои принцесса и половина королевства?»

Примечания

1

Меня зовут Петер Ниеми (англ.).

2

Я офицер полиции. Ты не знаешь, где я могу найти Джерри Сарницки? (англ.)

3

Это я (англ.).

4

Нет трусов (англ.).

5

Так я думаю (англ.).

6

Извините, что я прерываю ваш завтрак (англ.).

7

Меня зовут детектив-инспектор Анника Карлссон, а это моя коллега детектив-констебль Фелиция Петтерссон. Кстати, кто-нибудь из вас говорит по-шведски? Или понимает по-шведски? (англ.)

8

Моя цель (англ.).

9

Никаких больше дел. Назад, к удовольствию (англ.).

10

Бекстрём вернулся, как всегда (англ.).

11

Остынь, детка (англ.).

12

Сюрприз, сюрприз (англ.).

13

Снег (англ.).

14

Свинхувуд – свиная голова (швед.).

15

Ни в коем случае (англ.).

16

Получи, чертов ублюдок! (англ.)

17

Давай, сучий потрох! Порадуй меня, Тойвонен (англ.).

18

Давайте, ублюдки, все ко мне, порадуйте меня (англ.).

19

Продажный полицейский (англ.).

20

Нормально для меня (англ.).

Content

Лейф Г. В. Перссон
Тот, кто убивает дракона
Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

61

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

Примечания