Вячеслав Бондаренко

День Б

Посвящаю памяти помощника начальника 8-го отдела штаба 3-го Белорусского фронта капитана Виктора Ивановича Скугаревского и рядового 943-го стрелкового полка гвардии красноармейца Николая Ивановича Скугаревского, погибшего 26 июня 1944 г. во время освобождения Витебска

Все описанные в романе события и персонажи, за исключением исторических, вымышлены, любые аналогии с ранее жившими или ныне живущими людьми, а также совпадения непреднамеренны и случайны.

Глава 1

Ранним утром 1 марта 1944 года у подъезда восьмиэтажного Бродвей-билдинг — неказистого с виду старого здания в центре Лондона — остановился длинный черный «Роллс-Ройс-Фантом». Появившийся из недр машины человек в штатском почтительно распахнул заднюю дверцу, и тучный, немолодой господин, одетый с безукоризненным, несколько старомодным вкусом, тяжело прошествовал к входу в здание. У господина было массивное, угрюмое лицо. Густые брови, казалось, нависали над невеселыми, умными глазами.

В пустынном холле Бродвей-билдинга пожилой господин долго дожидался старого, скрипучего лифта. Наконец лифтер распахнул перед ним дверцу и… замер с распахнутым ртом:

— Сэр?!!

— Ну, чего уставился? — недовольно буркнул гость, входя в кабину лифта. — Четвертый этаж.

— Слушаю, сэр, — еле выговорил лифтер, нажимая на кнопку и глядя на пожилого господина с обожанием.

Достигнув четвертого этажа, пожилой господин уверенно направился к одной из дверей, забранных матовым стеклом, и коротко постучал. Ему открыл хозяин кабинета — высокий, отлично сложенный 54-летний мужчина с бледным узким лицом. Светлые прозрачные глаза взглянули на гостя почтительно, хотя и не без легкой усмешки.

— Рад приветствовать вас, сэр, — произнес генерал-майор Стюарт Грэхэм Мензис, генеральный директор Сикрет Интеллидженс Сервис — Секретной Службы Его Величества, или МИ-6, как ее еще называли. — Благодарю за то, что откликнулись на мою просьбу и прибыли сюда.

— Если гора не идет к Магомету, Магомет сам отправляется в путь… Пожалуйста, Стюарт, распорядитесь насчет кофе, разговор, как я понимаю, предстоит долгий. — И премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль переступил порог главы кабинета английской внешней разведки.

Надежная звукоизоляция защищала стены старого Бродвей-билдинга от шума лондонских улиц. Черчилль, удобно расположившись в кресле, с удовольствием пробовал кофе, только что принесенный молчаливым слугой. Мензис молчал, ожидая, пока глава правительства начнет разговор.

— Отменный кофе, благодарю вас, Стюарт. Давно не пробовал такого.

— Не станет же сэр утверждать, что на Даунинг-стрит, 10, его поят бурдой? — с легкой улыбкой проговорил Мензис.

— Иногда до того заработаешься, что бурдой кажется даже лучший коньяк, если его пьешь на Даунинг-стрит, — буркнул Черчилль. — Подайте пепельницу. Черт возьми, как неудобно, когда приходится пользоваться чужой пепельницей, а не своей серебряной «пагодой»…

Спрятав улыбку, Мензис подал премьеру пепельницу. Оба были знакомы давно и держались без лишних церемоний.

Черчилль вынул из кармана костюма упакованную в латунный цилиндр сигару марки «Аромат Кубы» размера «Джульетта № 2», увлажнил конец сигары, проткнул специальной палочкой отверстие в ее кончике и продул сигару с противоположного конца. Забегал глазами по комнате. Знающий о привычках премьера Мензис взял с каминной полки свечу, зажег ее и подал Черчиллю. Ароматный дым медленно пополз по комнате.

— Итак, Стюарт, что же заставило вас просить о личной встрече здесь, у вас в кабинете?

— Есть информация, сэр. На мой взгляд — чрезвычайно интересная.

Окутанное сигарным дымом лицо Черчилля было бесстрастным, но глаза под густыми бровями оживились.

— Я слушаю.

— Вчера у нашего резидента в Берлине состоялся контакт с представителем белорусских коллаборационистов.

— Что за коллаборационисты? — равнодушно осведомился премьер-министр.

— До революции Белоруссия была частью России, — начал терпеливо объяснять Мензис. — Во время Великой войны была оккупирована Германией и в 1918 году провозгласила независимость как Белорусская Народная Республика. Но эта была чистая формальность, так как ни армии, ни финансовых ресурсов, ни четкой внешнеполитической линии, ни поддержки в собственном народе, ни сочувствия со стороны великих наций эта новообразованная страна не имела. Отстоять себя независимая Белоруссия не смогла, а потому быстро пала. Ее территория была разделена между Советским Союзом и Польшей. В составе СССР Белоруссия была формально независима, фактически же она была лишена возможности проводить собственную внешнюю и внутреннюю политику, во всем слепо подчинялась Москве. Это же касается и других республик в составе СССР.

— Вы намерены прочесть мне курс лекций по истории Востока? — хмыкнул Черчилль.

— Я веду речь о существенно важных вещах, сэр, — не смутился Мензис. — До 1939 года значительная часть Западной Белоруссии была в составе Польши, однако после начала военных действий на континенте Сталин присоединил эти земли к Восточной Белоруссии. После оккупации немцами Белоруссия вошла в состав рейхскомиссариата «Остланд», куда входят также бывшие прибалтийские страны. Ее официальное название — генеральный округ «Белоруссия», или, как говорят немцы, Вайсрутениен, — с трудом выговорил Мензис немецкое слово. — Большая часть населения края активно поддерживает Сталина, воюя в партизанских отрядах, или с нетерпением ждет его возвращения. Но в Белоруссии есть и другие. Те, кто ненавидит Сталина и его политику, кто воевал с красными еще после революции, кто до 1939 года жил в Польше и имел свой бизнес, кто держал в руках призрак власти в 1918-м и упустил его, кто…

— Понятно, — прервал шефа разведки Черчилль. — Они сотрудничают с немцами.

— Именно так, — кивнул Мензис. — Немцами было дано разрешение на создание подобия местного правительства — Белорусской Центральной рады, а также на создание местных вооруженных сил — Белорусской Краевой Обороны. Правда, ее формирование только началось, но, по оценкам наших экспертов, к маю в ряды БКО может быть призвано не меньше 30 тысяч местных жителей.

Премьер-министр со вкусом пыхнул сигарой и отхлебнул кофе.

— Чем скорее вы объясните мне, Стюарт, какое отношение все это имеет к интересам Британии, тем лучше.

Мензис спрятал улыбку.

— Слушаюсь, сэр… Так вот, один из представителей белорусских коллаборационистов, находившийся в командировке в Берлине, сообщил нашему агенту о том, что если Британия поможет Белоруссии стать независимой, то она получит надежного союзника на Востоке.

В кабинете наступило молчание. Слышалось только сипение сигары Черчилля.

— Провокация? — наконец отрывисто произнес премьер-министр.

Мензис помотал головой:

— Исключена. Его проверили. Кроме того, он дал нам контакт в Минске на случай, если мы согласимся…

— Вот оно даже как? — удивился премьер-министр.

— Они нуждаются в нас, а не мы в них, — с тонкой улыбкой произнес Мензис.

Снова повисла долгая пауза.

— Хм, — наконец проговорил Черчилль. — Звучит заманчиво, черт возьми… Но… вы же говорили, что все эти коллаборанты преданы немцам и воюют на стороне Германии?

— Я этого не сказал, — улыбнулся Мензис. — Я сказал лишь, что немцы, заигрывая с покоренным народом, позволили ему создать свое правительство и вооруженные силы. Но говорить о том, что эти силы преданы немцам и будут воевать на их стороне, было бы неверно. Белорусы — народ себе на уме, вечное положение между молотом и наковальней, между Западом и Востоком приучило их к скрытности, хитрости и гибкости. Думаю, что они с большим удовольствием повернули бы данное немцами оружие против самих же немцев, а также против Советов. И были бы очень рады провозглашению независимой Белоруссии.

— Тридцать тысяч штыков… Две дивизии, — задумчиво проговорил Черчилль. — Вы говорите, к маю эта, как ее там, Оборона будет иметь тридцать тысяч штыков?

— Да, сэр.

— А когда, согласно расчетам наших аналитиков, русские освободят Белоруссию от немцев?

— В самом худшем случае это случится в начале августа этого года, — уверенно ответил Мензис.

Черчилль снова задумчиво запыхтел сигарой.

— Заманчиво… заманчиво, — медленно и чуть слышно, словно сам себе, повторил он. — Заманчиво в тактическом плане, конечно. Но какие последствия для Британии это будет иметь в стратегическом плане?

Мензис молчал. Он знал, что Черчилль, по его обыкновению, сам ответит на заданный им вопрос.

— У нас уже были возможности повлиять на расстановку сил на Востоке, — неторопливо произнес Черчилль. — В частности, оказать давление на Сталина по поводу прибалтийских стран. Но мы не стали этого делать: год назад, в Тегеране, я не возражал против того, чтобы Латвия, Литва и Эстония остались в составе СССР. Расшатывать лагерь союзника в момент величайшей борьбы было бы подло… Сталин — наш союзник, — медленно и веско заключил премьер-министр. — А обманывать союзника непозволительно. Что вы скажете на это, мистер Си?

Так по традиции называли шефа британской разведки. На лице Мензиса появилась тень досады. Но Черчилль не смотрел на него.

— Однако, — выпустив клуб сигарного дыма, продолжил он, — разве позволительно истинному патриоту ставить интересы союзника выше собственных? Разве Британия простит нам хотя бы малейшие действия, направленные на ее ослабление и усиление наших потенциальных врагов? Разве целью существования Британской империи является процветание коммунистической России?.. А, Мензис?

Шеф МИ-6 радостно улыбнулся.

— Я позволю себе напомнить вам, сэр, слова, сказанные вами в октябре 1942-го, — почтительно произнес он. — «Мы должны остановить варваров как можно дальше на Востоке».

— И я не отказываюсь от своих слов сейчас, — согласно наклонил лобастую голову Черчилль. — Разве не с этой миссией вы, Стюарт, ездили во Францию, на встречу в главой абвера адмиралом Канарисом? Разве не этой высокой миссии должны посвятить себя народы Европы, позабыв разделившие их распри?

— К несчастью, адмирал Канарис был уволен Гитлером 11 февраля, — вставил Мензис, — и сейчас находится в замке Лауештейн под домашним арестом. Но работу в этом направлении мы безусловно продолжим. Объединенная Европа против восточного варварства — эта доктрина должна принести нам победу!

— А если в составе объединенной Европы появится восточный форпост, который примет на себя удар первой волны большевизма — я в этом ничего плохого не вижу, — удовлетворенно заключил Черчилль.

Он поднялся с кресла, и Мензис уже не в первый раз подивился тому, с какой быстротой мог преображаться премьер-министр. Вместо флегматичного, вялого старика, дымящего сигарой, в его кабинете уже находился полный сил и энергии государственный деятель, чьи пронзительные глаза прожигали, казалось, насквозь.

— Я благодарю вас, Стюарт, за ценную и свое-временную новость. Считайте, что мое принципиальное согласие вы получили. Подготовьте подробную докладную записку по вопросу, пришлите мне ее сегодня не позднее трех и приезжайте завтра вместе с Габбинзом. Я приму вас в любое время.

* * *

Назавтра на Даунинг-стрит, 10, Мензис появился в компании с шефом Спешел Оперейшнз Экзекьютив — Управления специальных операций, генерал-майором сэром Колином МакВи Габбинзом. Подвижный, громкоголосый 48-летний шотландец, имевший среди подчиненных прозвище «Вилли-Вихрь», Габбинз был полной внешней противоположностью тихому, малозаметному Мензису. Тем не менее его репутация в британской разведке была так же высока.

— Я ознакомился с вашей запиской, Стюарт, — без обиняков начал премьер-министр. — И должен сказать, что идея как следует раскачать корабль Великого Кормчего мне нравится все больше и больше.

Мензис и Габбинз непонимающе переглянулись.

— Великий Кормчий — так большевистские газеты называют нашего друга дядю Джо, — не без иронии пояснил Черчилль. — Он же у них гений всех времен и народов и не зависит от парламентских выборов… Но ладно, к делу. Как я понял из вашей записки, ряд видных функционеров белорусского коллаборационизма ведет двойную игру. На словах поддерживая немцев, они не прочь выстрелить им в спину при первом удобном случае. Конечно, не для того, чтобы тут же вернуть большевиков, а чтобы самим усесться в высокие кресла…

— Совершенно верно, сэр, — согласился Мензис. — Эту операцию планирует достаточно талантливый, хотя и с душком авантюризма, человек по имени Александер Латушка. По-видимому, он метит на пост Президента Белоруссии.

— Да, вы упоминаете его в записке. — Черчилль поискал глазами в тексте нужное место. — Но он, если судить по послужному списку, достаточно запятнал себя сотрудничеством с оккупантами…

— К сожалению, в малых странах, где хозяйничают немцы, это почти неизбежно, — вздохнул Мензис. — Но Латушка сторонник немцев только, как вы верно заметили ранее, на словах. На самом же деле он их ненавидит. Фанатично ненавидит он и коммунистов. Именно он подал идею провозглашения независимой от Сталина и Гитлера Белоруссии.

— Латушка, — усмехнулся Черчилль. — Фамилия напоминает другого человека, которого своим героем считают поляки, — Тадеуша Костюшко. Он тоже предлагал Наполеону создать независимое Польское государство, воевавшее бы на стороне Франции. И знаете, что ответил Наполеон? «Судя по тому, что он предлагает, этот Костюшко просто дурак. Поэтому никакого внимания на него и его бредовые планы обращать не нужно».

Генералы неловко молчали. Черчилль же продолжил:

— Такой отзыв свидетельствует о недальновидности великого императора. Когда есть возможность обзавестись пушечным мясом, обзаводись им, лишним оно не будет — это политическая аксиома. Таким мясом станут для нас наши друзья — угнетенные белорусы…

Черчилль в задумчивости отложил бумагу, прошелся по кабинету.

— Представим себе, что начнется в Советском Союзе, когда русские танки, ворвавшиеся в Белоруссию, будут встречены не цветами, а гранатами и снарядами?.. Когда власть в республике возьмет национальное правительство, а местная армия вступит в бой с красными?.. Великого кормчего охватит паника! Из-под его контроля выйдет одна шестнадцатая его империи! Белорусы защищают свой демократический строй!.. Это же прекрасный повод, чтобы…

— …чтобы вместе с Соединенными Штатами объявить войну дяде Джо? — радостно продолжил генерал Габбинз.

Черчилль усмехнулся.

— Вы, дорогой Колин, читаете мои мысли. Произвести в Германии переворот, стремительным броском пройти Европу и вместе с денацифицированным вермахтом ударить по Советам, чтобы наконец избавить мир от красной чумы, — что может быть превосходнее?

Мензис и Габбинз с улыбками переглянулись. Оба были известны как фанатичные противники коммунизма. Габбинз даже успел повоевать в России на стороне белой армии. А мысли, озвученные сейчас Черчиллем, не были для шефов британской разведки новостью. Операция под кодовым названием «Рэнкин» уже давно в тайне готовилась Генеральным штабом Великобритании.

— Так что, как видим, у нашей маленькой Белоруссии достойная миссия, — воодушевленно заключил Черчилль. — Ей, разумеется, предстоит пасть в неравном бою с большевизмом, но пасть с честью. И дать casus belli всему демократическому миру. Поэтому мы дадим коллаборантам то, что они просят…

Премьер-министр остановился напротив Габбинза. Генерал невольно выпрямил спину.

— Спецоперацию поручаю вам, Колин. Вы должны будете лично подобрать проверенных бойцов, которым предстоит высадиться в тылу противника, недалеко от Минска. Ориентировочная дата высадки — конец июня этого года. Так что времени у вас вполне достаточно. По всем вопросам обращайтесь непосредственно ко мне. И да поможет нам Бог!

Мензис подался вперед.

— С вашего позволения, сэр, я немедленно извещу белорусскую сторону о нашем согласии.

— Извещайте, — величественно кивнул Черчилль.

Глава 2

Погода в Берлине выдалась отвратительной — с неба, плотно укрытого серыми облаками, то и дело сочился мелкий, противный дождь. Но жители немецкой столицы давно уже радовались любому ненастью. Это означало, что сегодня налета англо-американской авиации не предвидится.

Рейхсминистр оккупированных восточных территорий обергруппенфюрер СА Альфред Розенберг был погружен в невеселые мысли. По мере того как германские войска покидали захваченные в начале войны чужие земли, компетенция его ведомства неизбежно сужалась. К тому же нацистские руководители на местах нередко вели себя довольно строптиво, предпочитая решать вопросы с Гиммлером, а не с ним, Розенбергом. «Неужели настанет тот час, когда под моим началом совсем ничего не останется?» — подумал Розенберг и сам ужаснулся своим раздумьям.

Огромным усилием воли он заставил себя вернуться к реальности. Он сидел в небольшом уютном кабинете, на круглом столе дымились чашечки с настоящим кофе. Серое, наводящее тоску небо скрывали плотные шторы на окнах. На Розенберге был двубортный коричневый мундир с петлицами рейхсляйтера — высшее звание в партийной иерархии нацистской Германии, которое имели только 24 человека. Рядом с Розенбергом сидели статс-секретарь министерства Готтлоб Бергер, в сером мундире со знаками различия обергруппенфюрера СС, и его заместитель, курировавший рейхскомиссариат «Остланд», оберштурмбаннфюрер СС Петер Кляйст. Напротив нацистских функционеров сидел невысокий худощавый мужчина лет тридцати пяти, в скромном темном костюме довоенного покроя. Это был представитель Белорусской Центральной Рады, Михась Супрун.

— О чем мы с вами говорили, герр Супрун?.. Ах да… — продолжил Розенберг. — Так вот, я хочу подчеркнуть, что фюрер высоко ценит усилия белорусского народа в борьбе с большевизмом. Именно этим объясняется тот факт, что 25 февраля из состава рейхскомиссариата «Украина» были выделены четыре района, а из состава генерального округа «Литва» — Вильно. Все они вошли в состав Белоруссии… Кроме того, в самое ближайшее время фюрер намерен выделить генеральный округ «Вайсрутениен» из состава рейхскомиссариата «Остланд». Вы больше не будете подчинены Риге, где сидит этот надутый индюк Лозе. — Розенберг поморщился, не скрывая раздражения, — глава «Остланда» Лозе относился к нему крайне пренебрежительно. — Белорусы будут сами решать стоящие перед ними проблемы и задачи.

— Естественно, под чутким руководством группенфюрера СС Готтберга, — вставил Кляйст.

— И с подчинением непосредственно мне, — договорил Розенберг.

Худощавый мужчина застенчиво кивнул и проговорил по-немецки:

— От лица свободных белорусов я благодарю вас, господин рейхсминистр, за добрые новости и теплый прием. Будьте уверены, что наша страна и впредь будет отстаивать идеи великого фюрера.

— Счастливого возвращения домой! — произнес Розенберг, вставая. — Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — поспешно ответил Супрун.

Когда гостя проводили, рейхсминистр вновь тяжело опустился в кресло и одним нервным глотком допил остывший кофе. Бергер похрустел пальцами.

— Фюрер и впрямь думает выделить Вайсрутениен в отдельный комиссариат? — осторожно спросил он.

— А что еще остается делать? — пожал плечами Розенберг. — Мы обязаны хоть как-то остановить продвижение русских на Востоке. Поголовная мобилизация в вермахт может быть сорвана белорусами. А вот предоставить им возможность самим воевать с большевиками, естественно, под нашим контролем — это вполне реально. Плюс иллюзия независимости, самостоятельности. Собственная «армия», якобы «правительство»… Пусть славяне тешат свое самолюбие.

— М-да, — покачал головой Бергер, — три года назад вы рассуждали совсем не так.

— Живите настоящим, дорогой Готтлоб, — тусклым голосом проговорил Розенберг. — 1944 год — не 1941-й.

Худощавый мужчина в сером плаще и шляпе неторопливо шел по одной из центральных улиц Берлина, Кайзер-Вильгельм-штрассе. Дождь не переставал моросить. У витрин магазинов стояли подавленные, молчаливые очереди за хлебом. Рабочие Организации Тодта и Имперской Рабочей службы заканчивали разборку руин жилого дома, разбомбленного вчера. Навстречу то и дело ковыляли на костылях инвалиды. Серые, словно подернутые пеплом лица людей и такие же серые, угрюмые дома кругом. На стенах домов — плакаты, призывающие работать для победы и тщательно следить за светомаскировкой во время бомбежек.

Миновав Домский собор, Супрун свернул на Люстгартен — просторный плац перед музеем Фридриха-Вильгельма III. До войны здесь грохотали парады штурмовиков, но теперь площадь была пуста. Только пожилая учительница рассказывала небольшой группе малышей о чем-то, указывая на здание музея. Да еще статуи на мосту Шлоссбрюкке словно вели невидимую битву с кем-то, воинственно занеся мраморные мечи и копья.

Зябко поежившись, Супрун поднял ворот плаща и взглянул на часы. Сердце его бешено колотилось, хотя он старался и не показывать свое волнение. Он не знал, какой ответ будет дан на его предложение и как именно будет дан этот ответ. У него было только место, время встречи и две кодовых фразы: «Желаю успехов на месте» — если предложение принято и «Не попадайтесь в следующий раз» — если отвергнуто… А через два часа — поезд в Минск.

«Черт, как глупо, — подумал Супрун, — торчу здесь в полном одиночестве, любой немец заподозрит неладное!» Он закурил, ломая спички, но сильный порыв ветра с близкой Шпрее загасил сигарету.

Пока Супрун доставал коробок, он заметил высокого, рослого полицейского, который, повернув голову в его сторону, сбавил шаг. Еще через секунду полицейский решительно направился к нему. Супрун почувствовал, как руки его становятся ледяными и непослушными.

«Бежать? Но тогда он откроет огонь… Наверное, немцы схватили связника и на допросе он назвал время и место встречи, назвал мои приметы. Если меня бросят в гестапо, я скажу им все…» Мужчина начал лихорадочно шарить по карманам в поисках ампулы с ядом, которой его снабдили в Минске.

Между тем полицейский подошел к Супруну и небрежно козырнул. Его тяжелое, грубое лицо было полно подозрительности.

— Полицай-обервахтмайстер Кёрнер, — произнес он без малейшей симпатии.

— Ваши документы.

Дрожащими пальцами Супрун подал полицейскому документы, удостоверявшие его личность, командировочное предписание, пропуск в рейхс-министерство оккупированных восточных территорий, билеты на поезд до Минска.

Несколько мучительно долгих минут полицейский изучал документы, наконец вернул их и вновь козырнул.

— Все в порядке. Желаю успехов на месте.

Полицейский двинулся дальше, хозяйски посматривая по сторонам. А мужчина в сером плаще, сдерживая бешено бьющее сердце, жадно задымил сигаретой.

Он обратил внимание на крохотный серый листок, который полицейский вложил между страниц его паспорта…

Глава 3

Кастусь Зеленкевич был одним из тех белорусских парней, которым не за что было любить советскую власть. До революции его отец был управляющим в большом имении графа Пусловского. Но в 1925 году, когда Кастусю был всего год, отца арестовали, увезли в Минск, и больше семья его не видела. Говорили, что попал он на Соловки и там сгинул. Мать тогда заплакала и сказала:

— Вот, сынок, власть-то народная! Кому все дает, а у кого последнее отберет…

«Все» народная власть давала двадцатилетнему Алешке Шпаку, сыну голодранца из ближней деревни. Демобизировавшись из Красной Армии, он заправлял всем в комитете деревенской бедноты и теперь решал, кого казнить, а кого миловать. Дошло до того, что матери Кастуся Шпак заявил:

— Ты что, тоже своего пащёнка в школу надумала отдавать? Не выйдет! Теперь у нас народ должен учиться, а не такие кровососы, как вы. Вон, две коровы у вас на дворе! Это ж куда такое годится?..

На всю жизнь запомнил Кастусь, как уводила мать со двора продавать корову. Продала и добилась того, чтобы ее признали «середнячкой», а сын пошел в школу вместе с другими…

Потом было еще много бед и унижений. Был колхоз, в который силой загоняли всех в 1932 году, были уроки, на которых учителя рассказывали, как весело и богато жить в Советской стране и как голодают в буржуазных странах. А между тем двоюродный брат соседа, живший в Польше, в Несвиже, и приехавший навестить родню, удивлялся: «И как вы тут еще не передохли? Ну, у нас, конечно, тоже не рай, но не такое же…»

Мать от непосильной работе в колхозе совсем согнулась, постарела раньше времени. А в жарком июне 1941 года к Зеленкевичам пришел сытый, холеный командир в фуражке с синим верхом и тремя кубиками в петлицах. Кастусь узнал Алексея Шпака.

— Ну что, пани Зеленкевич? — издевательски произнес НКВДшник, обращаясь к матери. — Пройдемся, как говорится, с вещами…

Все попытки выяснить, за что арестовали мать, оказались тщетными. Единственное, чего добился Кастусь, — мать распространяла провокационные слухи. Сказала у колодца, что по железной дороге день и ночь идут армейские эшелоны и что это неспроста. Война началась через две недели…

Немцы захватили село, где жил Кастусь, на второй день войны. Фронт быстро покатился дальше, и в селе установилась относительно мирная жизнь. Немцев сперва все опасались, но потом увидели, что ничего страшного они, в общем, не делают, даже наоборот. Распустили колхоз, открыли церковь, которую еще в 1928-м превратили в склад зерна. В школе продолжались уроки. Правда, из учебников повырывали все страницы с портретами Сталина, но спорить с этим никто не стал. На постое в селе стояла часть, укомплектованная немолодыми австрийцами. Они к сельчанам относились вполне нормально.

Некоторое время Кастусь раздумывал, как поступить. То, что советскую власть, лишившую его родителей, скинули, было радостно. А с другой стороны, жить под немцем ему представлялось все же неправильным — как ни крути, а захватчики. На митингах они объясняли сельчанам, что намерены освободить от Сталина всю Россию. Только хватит ли на это у них сил?.. Кастусь смотрел на карту и качал головой. Уж больно той Германии мало. Даже если представить, что Гитлер захватит Москву, то наши спокойно отступят дальше, и все дела. Захватят немцы Урал — а наши в Сибирь пойдут… Так ведь раньше народ в Германии кончится. Ну а если даже и вообразить, что немцам удалось захватить все от Бреста до Владивостока — это как же они собираются порядок поддерживать на таких пространствах?! «Нет, правильно все же у нас до войны про Гитлера говорили — ненормальный он, — решил Зеленкевич. — Чего на весь мир-то с войной полез?»

А тут еще в окрестностях села объявился партизанский отряд. Австрийцев они шуганули так, что через две недели их сменили немцы, прибывшие вместе с двумя бронемашинами. И началось. Искали в селе партизанских сообщников, никого не нашли, но трех хороших ребят — с ними Кастусь учился в школе — публично повесили перед сельсоветом. А потом начали массово отправлять молодежь на работы в Германию. Отправляли по алфавиту, и до того, как очередь дошла до него, Кастусь принял решение бежать к партизанам. Мысль о том, чтобы уехать с родины куда-то в Европу и горбатиться там на фашистов, ему вовсе не улыбалась.

Было это в августе 1942 года. Кастусь с несколькими хлопцами отправился в лес на заготовку дров, ну а там намеревался потихоньку «отстать» от своих и пойти на поиски партизан. Но все получилось совсем не так, как он предполагал. Не успел прошагать по лесной дороге и сотни шагов, как раздалось повелительное «Halt!». А дальше и вовсе что-то непонятное — трое здоровущих немцев с винтовками сгребли парней в охапку, покидали в кузов грузовика и, похохатывая, повезли куда-то в сторону райцентра.

Как оказалось, так проходила «добровольная» вербовка в состав белорусского охранного батальона «Шума». Две тысячи ребят, не спрашивая ни мнения их, ни желания, обрядили в форму солдат вермахта, выдали пятьдесят советских винтовок на всех и дали подписать контракт, согласно которому они обязались служить полгода. А потом — казармы, занятия до седьмого пота.

Ошеломленный произошедшей с ним переменой, Кастусь еще какое-то время надеялся, что через полгода его отпустят домой. Ничего подобного — контракт продлили автоматически, потом еще и еще. Все офицерские должности в батальоне занимали немцы, которые за малейшую провинность били белорусских новобранцев смертным боем. И Кастусь с завистью слушал в казарме рассказы однополчан о том, что во время последней облавы на партизан сразу десять ребят из «Шумы» с оружием перебежали к нашим… Сбежать было бы заманчиво, да как сбежишь-то?.. Как назло, Зеленкевича все время держали в райцентре. То стой на посту возле комендатуры, то патрулируй улицы под присмотром немецкого унтера. Тут не сбежишь. Первый же патруль фельджандармерии расстреляет без долгих слов за дезертирство. Примеры уже были.

Об одном молил Бога Кастусь — чтобы не пришлось ему участвовать в расстрелах и казнях. Не смог бы он выпустить пулю в своего. Но, видно, у немцев для этого имелись другие, проверенные кадры. «Шумовцев» применяли только для охраны аэродромов, складов, казарм и железных дорог, а также поиска партизан в лесах.

Люди в батальоне были разные. В основном — обычные сельские ребята, которые, будь сейчас в Белоруссии советская власть, служили бы в Красной Армии. Конечно, у каждого из них имелись к Советам свои претензии, а иногда даже и счеты, но в целом назвать их убежденными противниками большевизма язык бы не повернулся. «Идейные» были в явном меньшинстве. Они из принципа говорили только по-белорусски, через слово проклинали Сталина и мечтали о тех временах, когда Гитлер даст Белоруссии независимость. «Как же, дожидайтесь, — думал Кастусь, — у него голова только об одном болит, у вашего Гитлера, — как бы продержаться подольше. А подольше он продержится только с помощью таких вот, как вы!»

Так прошли 1942-й и большая часть 1943 года. Фронт был еще далеко, но все чаще доносилось до Зеленкевича его угрожающее громыханье. «Бежать к партизанам, — думал он, ворочаясь бессонными ночами на жесткой койке. — Бежать, пока не поздно!»

А вышло так, что проворонил нужный момент. В один из летних дней 1943-го аэродром, который охранял его батальон «Шума», подвергся мощному удару советской штурмовой авиации. Много «шумовцев» тогда погибло. А буквально через неделю остатки батальона были разгромлены партизанами. Вернее, не разгромлены, а просто без всякого сопротивления сдались им в плен и влились в ряды партизанского отряда… Кастусь в это время дежурил в городе по казарме. Вот так получилось, что он остался в своем батальоне единственным «старичком» и был автоматически повышен до капрала. А в часть пригнали новобранцев — так же, насильно или обманом собранных по деревням 18-летних ребят, которые толком не понимали, чем им предстоит заниматься…

Все кипело в душе у Кастуся. И дошло до точки кипения в тот самый миг, когда пожилой дядька, проходивший мимо на улице, почти не разжимая губ, бросил ему в лицо грязное ругательство, прибавив «…фашистская». «Кто хочет, тот действует, — подумал тогда Зеленкевич, — а кто не хочет — придумывает причины». И он начал действовать…

Вскоре в казарме нашли ворох листовок, призывавших к борьбе с захватчиками. Виновных не обнаружили. Батальоненфюрер, бывший майор польской армии, перед строем охлестал капрала Зеленкевича по лицу, но делу это не помогло.

Во время дежурства Кастуся на стене комендатуры появился огромный плакат «Смерть Гитлеру». На этот раз Зеленкевича посадили под арест, грозили отправить на Восточный фронт рядовым. Из Минска приезжал допрашивать его следователь из СД. Но никаких результатов следствие опять-таки не дало. Пришли к выводу, что в городе действуют партизанские связные.

С аэродрома, который охраняли «шумовцы», не смогли взлететь несколько бомбардировщиков «Хейнкель-111». Выяснилось, что взлетная полоса была кем-то перекопана. Кастусь не стоял тогда в охранении, аэродром стерегли хлопцы из его взвода, с которыми у него были хорошие, доверительные отношения. К счастью для них, немцы списали вину на дежурного техника, которого командир эскадрильи по каким-то причинам терпеть не мог. Попытки техника оправдаться, ссылаясь на кротов, которых действительно было в этой местности много, успеха не имели.

А потом в казарму в сопровождении батальоненфюрера вошел человек, которого Кастусь уже видел раньше. Ему было лет сорок, и он был одет в новенькую, недавно пошитую форму с недавно введенными знаками различия «Шумы» — черными погонами со свастикой и серебристыми звездочками в черных петлицах. Лицо у человека было сытым и довольным.

— Это ваш новый роттенфюрер, — сказал поляк.

Перед Кастусем стоял Алексей Шпак собственной персоной.

На построении роты Зеленкевичу показалось, что Шпак его не узнал. Однако он ошибся. Уже после отбоя новый роттенфюрер, проходя по казарме, словно невзначай склонился к его койке и зло прошептал:

— Вот где ты мне попался, пащёнок! Ну теперь держись…

Теперь вредить немцам стало особенно трудно. Шпак действительно не спускал с Зеленкевича глаз и при каждом удобном случае накладывал взыскания. Кастусь недоумевал: как это НКВДшник мог оказаться на службе у оккупантов? Ведь немцы тех, кто при Советах служил в НКВД, близко не подпускали к командным должностям. Но унтер-капрал Сергей Бовт, с которым у Зеленкевича были хорошие отношения, объяснил ему:

— Дежурил я как-то в офицерской столовой и слышал, как батальоненфюрер с немцами про Шпака разговаривал. Так вот, Шпак сам к ним пришел, еще в 1941-м. Не иначе как хотел жизнь купить. Они его главой полиции поставили где-то в Литве, но там он вроде как оплошал — не раскрыл вовремя группу подпольщиков. Вот его и сослали к нам…

Однажды Кастуся и еще нескольких шуцманов его взвода отрядили на охрану железнодорожного вагона. Вагон стоял в тупике, на отдаленном пути, и двери его были опломбированы.

— Солдат… эй, солдат, — услышал Кастусь еле слышный шепот сквозь дверь вагона.

— Кто здесь? — так же шепотом отозвался он.

— Водички бы нам, солдат… Третьи сутки без воды стоим.

— Кто вы? — почему-то спросил Зеленкевич.

— Нас везут в Освенцим, — просто ответили ему.

Слово «Освенцим» было хорошо известно Кастусю. Он сам не знал, что на него нашло, но бросился к вагону и с помощью своих товарищей начал сдирать с тяжелой двери пломбы и замки…

Очнулся он только тогда, когда почувствовал боль от ударов. Незнакомый эсэсовский офицер наотмашь бил его кулаком по лицу, рядом другие немцы избивали ребят из взвода. К эсэсовцу почтительно подскочил, сгибаясь в поклоне, батальоненфюрер, но немец и его сбил с ног ударом кулака…

За освобождение ста двадцати евреев капрал Зеленкевич, унтер-капрал Бовт, шуцманы Крайний, Морозевич, Романов, Слюсарь и Щуровский 15 июня 1944 года были приговорены военно-полевым судом к расстрелу. Кастусь так никогда и не узнал, что спас его от неминуемой смерти группенфюрер СС Курт фон Готтберг. Когда ему подали на утверждение приговор суда, глава оккупированной Белоруссии поморщился и, постучав пальцем по бумаге, заметил:

— К чему это?.. Эти евреи и так подохнут, не сегодня, так завтра, не в Аушвице, так в другом месте. А белорусов, желающих держать винтовку и стрелять в большевиков, у нас не так уж и много. В те дни, когда судьба Вайсрутениен решается на полях сражений, эти семеро должны искупить свою вину кровью и только кровью. В бою. С оружием в руках.

Вот так и вышло, что Кастусь Зеленкевич вернулся в свой батальон и в его составе был переброшен в столицу оккупированной Белоруссии — Минск.

Глава 4

Лейтенант британской армии Джеймс Кэббот проснулся по армейской привычке рано утром. И не сразу понял, что во время десятидневного отпуска, данного властью командира батальона, подполковника Сайкса, он может и не вскакивать ни свет ни заря. Зря, что ли, отпуска существуют на свете?.. Улыбнувшись своим мыслям, Джим с наслаждением потянулся на прохладной простыне. Он был в своей комнате, на втором этаже родительского дома, стоявшего на тихой окраинной улочке Ливерпуля.

Поняв, что с привычкой ничего не поделаешь, Кэббот вскочил с кровати и принялся делать зарядку. Давно привычные движения наполняли душу и тело бодростью. К тому же на первом этаже грянуло какой-то ликующий марш радио. Значит, отец тоже не спит.

— Па, — крикнул с лестницы Джим, — мне чаю побольше! И тосты не забудь!

— Не волнуйся, сынок, побалую тебя как следует, — весело отозвался из кухни отец.

Умывшись ледяной водой, Кэббот спустился вниз, где отец уже накрыл стол на двоих. После смерти жены отставной полковник Пол Кэббот научился сам вести хозяйство. Сын чмокнул отца в жесткую щеку.

— Доброе утро, па. Что там хорошего сказали в приемнике?

— Главнокомандующим в Италии сегодня стал генерал Александер.

— Когда уже наши там надерут задницу немцам? — с досадой пробурчал Джим, набивая рот поджаристым тостом. — Неужели нельзя поскорее взять Рим?

Отец усмехнулся.

— Ешь. Я, например, только рад, что вас, коммандос, пока держат в запасе…

Резко зазвонил телефон на каминной полке. Отец хотел взять трубку, но Джим опередил его.

— Лейтенант Кэббот у аппарата…

— Говорит подполковник Сайкс, — раздался в трубке рокочущий повелительный голос. — Жаль огорчать вас, лейтенант, но ваш отпуск отменяется. Срочно прибыть на базу к семнадцати ноль-ноль.

— Вас понял, сэр, — без лишних вопросов проговорил Джим.

Лицо отца померкло, он понял все.

— Вызывают?

— Да, папа. Пожалуйста, не вешай носа. Ты же сам знаешь — служба есть служба, тем более когда война…

* * *

В составе британских вооруженных сил первые подразделения коммандос появились летом 1940 года. Эти части спецназа, предназначенные для выполнения особо важных и сложных задач, были созданы по инициативе Черчилля. Название «коммандос» придумал подполковник Дадли Кларк.

Части коммандос формировались только из добровольцев. Среди этих добровольцев в 1940 году был и двадцатилетний ливерпулец Джеймс Кэббот — плечистый и крепкий парень, обладатель густой русой шевелюры и татуировки на левой руке с изображением сказочной птицы Лайвер, символа Ливерпуля. Он ненавидел нацистов и горел желанием поскорее скрестить с ними оружие.

Правда, от шевелюры его мигом избавили в армейской парикмахерской. А к татуировке сержант Лихи, по прозвищу Бешеный Буйвол, сразу почему-то воспылал лютой ненавистью.

— Эт-то что еще такое? — прорычал он на построении, тыча пальцем в руку Джима.

— Птица Лайвер, сэр! — бодро ответил Кэббот и тут же получил кулаком в зубы.

— Я не первый год живу на свете и никогда не слыхал о такой птице! — взревел сержант. — Немедленно удалить!

— Но, сэр… — начал было Джим, но тут же согнулся от сокрушительного удара в живот, а Лихи продолжил:

— Как ты будешь ее удалять, щенок, меня не интересует. Ты — боец коммандос, а значит, должен выглядеть чисто и опрятно…

Как Джиму спрятать татуировку с глаз сержанта и в то же время сохранить ее, думали всем взводом. И придумали. Кэббот ежедневно густо замазывал ее смесью мела и зубного порошка, а на маневрах маскировал наколку грязью и пылью.

Ад учебки длился десять месяцев. По мере того как продвигалось обучение, Бешеный Буйвол смотрел на новобранца все довольнее и довольнее. И наконец настал тот день, когда он, хлопнув Кэббота по плечу, произнес:

— А почему не видно твою наколку, парень? Она вполне ничего…

Каким бы усталым ни был тогда Джим, он все же до ушей улыбнулся. Только что закончился первый настоящий бой, из которого он вышел живым. Это было 26 ноября 1941 года. Тогда коммандос высадились на острова Лофотенского архипелага в Норвежском море и здорово потрепали находившийся там немецкий гарнизон.

А потом было много всего. В 1942 году Кэббот получил чин лейтенанта и взвод. А хитрые приемы, которым обучил его Бешеный Буйвол, не раз спасали ему жизнь в самых разных переделках.

«Интересно, что предстоит на этот раз? — сгорал от нетерпения Джим, пока автобус вез его к военному лагерю. — Нас уже три месяца держат тут, объясняя, что ход войны изменился, что коммандос больше не нужны Британии… Но раз такая спешка, раз сам Сайкс звонил мне домой, значит, случилось что-то непредвиденное и крайне важное».

Командир батальона коммандос, здоровяк подполковник Роберт Сайкс, приветствовал Кэббота по-свойски, небрежным поднятием ладони. Сайкс давно знал Джима и хорошо относился к нему.

— Садись, — махнул он рукой на складной стул в штабной палатке. — Есть разговор.

— Слушаю, сэр.

Из небольшого сейфа Сайкс извлек длинный бумажный пакет, запечатанный красной сургучной печатью. Пакет был вскрыт.

— Командование поручило мне отобрать наиболее выдающихся молодых офицеров для выполнения секретного задания. Ты — первый, на кого пал мой выбор. Знаешь, что тебе предстоит?

— Никак нет, сэр.

Сайкс внимательно взглянул на Кэббота.

— Переброска на континент.

Сердце Джима замерло от восторга. Наконец-то настоящее дело!

— Я готов хоть сейчас, сэр! — выпалил он.

— Не торопись, — покачал головой подполковник и вынул из распечатанного пакета тонкий бумажный лист, испещренный машинописью. — Лучше ознакомься с заданием. Предупреждаю, оно необычное.

Несколько минут Джим молча читал напечатанный на листе текст. Внизу стояла подпись генерал-майора Габбинза.

— Все ясно? — жестко спросил Сайкс.

— Никак нет, сэр.

— Задавай вопросы сейчас, потом будет поздно.

— Это делается во имя интересов Великобритании?

— Само собой, лейтенант. Или ты не знаешь, что все, что делают англичане, делается только во имя интересов их великой родины?

— Я готов, сэр, — твердо повторил Джим.

Суровый взгляд подполковника потеплел.

— Я не ошибся в тебе, мой мальчик.

* * *

В течение двух дней группа была сформирована. В нее вошли сэконд-лейтенанты Уильям Додд, Кеннет Оукли, Филипп Ран, Кристофер Хендерсон, лейтенанты Александер Торнтон и Николас Честер. Старшим группы был назначен лейтенант Джеймс Кэббот. Все офицеры были сослуживцами, поэтому времени на знакомство и взаимную притирку не требовалось. Группа сразу же приступила к усиленным занятиям, которые начинались ежедневно в восемь утра и заканчивались в девять вечера.

Глава 5

Воинский эшелон тяжело затормозил на дальнем пути станции Минск-Центральный. Утомленные долгим путем немецкие солдаты, направлявшиеся на фронт, выпрыгивали из вагонов, чтобы поразмяться. Зазвучала губная гармошка. Вдоль эшелона торопливо шел смазчик, постукивая молотком по буксам колес.

— Да-а, это явно не Маастрихт, — вздохнул один из солдат. — То ли дело там! В увольнении садишься в поезд, и через сорок минут ты уже в рейхе, в Аахене… Ну, иногда англичане бомбят…

— Заткнись уже, — сплюнул другой. — Легкая служба кончилась. Началась настоящая война…

В составе эшелона было и несколько пассажирских вагонов. С подножки одного из них сошел на перрон невысокий худощавый мужчина лет тридцати пяти, облаченный в длинный серый плащ и шляпу.

Солдаты, мимо которых мужчина прошел, проводили его насмешливыми взглядами.

— Кто это? — спросил толстый унтер-офицер.

— Небось какая-нибудь местная сволочь. Такие за кусок хлеба готовы родную мать продать.

— Ага, орут, что поддерживают великую Германию, а сами греют задницы в тылу, — поддержали другие солдаты.

— На фронт бы их, вшей кормить в окопах! Тогда живо узнали бы, каково это — воевать за фюрера…

— Ты-то больно много за фюрера воевал! — засмеялись вокруг. — Баб хватал за ляжки в своем Маастрихте! Теперь посмотришь, какие бабы под Витебском…

— А я бы всех славян поставил к стенке, — угрюмо заключил рослый одноглазый обер-гефрайтер со знаком «За 75 атак» на мундире.

— Ага, а кто тебе будет защищать Германию, когда все немцы закончатся? — озлобленно спросил у него толстый унтер-офицер.

Супрун, до которого долетели обрывки фраз, сказанных солдатами, лишь усмехнулся углом рта. Выйдя на привокзальную площадь, он взял извозчика и через десять минут был на месте.

В помещении штаба Белорусской Краевой Обороны было шумно и людно. Несколько десятков возбужденных людей осаждало секретаря, кто-то громко разговаривал по телефону. То и дело проходили люди с винтовками на плечах. На стене красовался большой плакат с надписью на белорусском языке: «Молодежь, к которой и ты принадлежишь, — это будущее Европы!»

Дождавшись своей очереди, мужчина в сером плаще вошел в кабинет начальника штаба БКО, майора Франца Кушеля. Как и большинство офицеров новосозданных белорусских вооруженных сил, Кушель успел послужить под многими стягами — он был штабс-капитаном Русской Императорской армии, капитаном польской. Теперь же сидел под большим бело-красно-белым флагом Белоруссии. Рядом висел портрет Гитлера.

Гость доложил об успешном завершении своей миссии в Берлине, после чего откланялся. Кушель поблагодарил его за отличную службу.

Еще через десять минут Супрун вошел в подъезд серого четырехэтажного дома, построенного за четыре года до революции. На предпоследнем этаже он дважды коротко позвонил в одну из дверей. Ему открыл мужчина лет сорока, облаченный в черный костюм с галстуком. У него было умное, усталое лицо и тускло-голубые внимательные глаза. Небольшие элегантные усики, казалось, были приклеены к верхней губе.

— Ну что? — нетерпеливо поинтересовался он по-белорусски.

Вместо ответа Михась Супрун счастливо улыбнулся.

— Хвала пану Богу, все хорошо… Они согласились.

— Ты видел их человека?.. — Мужчина в волнении схватил собеседника пальцами за плечо.

— Да. Вот информация… — Супрун поспешно вынул из внутреннего кармана документы, зашелестел страничками.

Некоторое время мужчина жадно изучал маленький серый листочек, врученный Супруну в Берлине английским агентом. И наконец вздохнул с облегчением. Англичане предлагали, конечно, не бог весть что, но и от такой помощи грех отказываться.

— Выпьем, Михась!.. — воскликнул Алесь Латушка, подходя к массивному старинному буфету, на котором гремел немецким маршем радиоприемник, и извлекая оттуда бутылку крымской мадеры. — За успешное завершение твоей поездки!.. За будущее Беларуси!

— Ого, — Супрун повертел в руках винную бутылку, — откуда такое?

— Из Крыма, откуда ж еще? — пожал плечами Латушка. — На рынке все что угодно можно купить, были бы деньги.

Он разлил по бокалам искрящееся, пахнущее летним солнцем вино. Заговорщики чокнулись и пригубили.

— Ах, какая прелесть, — задумчиво произнес Супрун, смакуя мадеру. — Сразу вспоминается тридцать восьмой год, Вильно…

Латушка нетерпеливо махнул рукой и засмеялся:

— К черту воспоминания, Михась! Мы вышли на финишную прямую, ты понимаешь это?! На финишную!.. Мы уже не будем зависеть от этих поганых нацистов! Мы станем сами себе хозяевами!

Супрун искоса покосился на Латушку.

— Скажи, — осторожно спросил он, — а ты сам веришь в то, что у тебя все получится?

— Конечно, — пожал плечами он, — иначе не стоило бы и огород городить… Всего каких-то четыре месяца, и Беларусь станет вольной!.. За это время у нас уже появится своя армия!..

— Кстати, Розенберг, с которым я виделся, сообщил, что скоро нас выделят в отдельное «государство», — хмыкнул Супрун, — с подчинением непосредственно ему.

— К черту! — снова ожесточенно повторил Латушка, мотая головой. — К черту Розенберга, к черту Гитлера, к черту Сталина, к черту поляков! Настало время для нас! Мы докажем, что белорусы — независимый европейский народ, а не согласные с любой властью покорные крестьяне!..

Он решительно допил остатки мадеры и, подойдя к буфету, выключил гремящий нацистским маршем приемник. Музыка смолкла резко, словно поперхнулась.

Глава 6

Генерал-майор Колин Габбинз придирчиво осмотрел в зеркало свой летний парадный китель, украшенный многочисленными наградами. Как-никак, прием в Букингемском дворце — ответственное мероприятие, выглядеть нужно на все сто. Оставшись вполне довольным своим видом, «Вилли-Вихрь» сбежал по ступенькам дома, бренча саблей, и уселся на заднее сиденье высокого, угловатого, как все британские автомобили, «Ровера».

Пока мимо бежали вечерние лондонские улицы, Габбинз вспоминал свой вчерашний визит на учебную базу коммандос. Симпатичный лейтенант по фамилии Кэббот показывал Габбинзу свою группу в действии. Март, апрель, май и июнь пролетели почти незаметно, и парни использовали предоставленное им время весьма разумно. Каждый из них в совершенстве овладел германским и русским стрелковым оружием, научился носить форму противника, мог с закрытыми глазами провести экскурсию по далекой неизвестной стране под названием Белоруссия. А лучшие лингвисты королевства приложили все усилия к тому, чтобы спецназовцы бегло заговорили по-немецки и по-русски.

— Отлично, парни, — удовлетворенно произнес Габбинз, оглядывая строй подтянутых коммандос. — Вы полностью оправдали оказанное вам доверие. Скоро в бой! Благодарю за службу, лейтенант Кэббот!..

Лица молодых офицеров расцвели улыбками. И у Габбинза на миг защемило сердце: «Знали бы вы, куда и зачем вас отправляют…»

Но он тут же постарался отогнать плохие предчувствия. Война есть война, и интересы Британии превыше всего.

Черный «Ровер» между тем подъехал к парковке возле Букингемского дворца и оказался в компании множества других черных машин — «Бентли», «Роллс-Ройсов», «Райли», «Остинов» и «Ягуаров». Многочисленные приглашенные на бал гости терпеливо толпились перед высокими ажурными воротами, где проходили контроль. Выстояв положенную очередь, Габбинз оказался на территории дворцового парка, затем на бескрайней лестнице, устеленной красным ковром, и вскоре уже бродил по ярко освещенным залам с бокалом шампанского в руках.

В одном из залов он увидел короля Георга VI. Рядом с ним стоял Черчилль. По-видимому, король шутил, потому что на массивном лице премьера играла веселая улыбка.

Наконец Черчилль почтительно поклонился королю и направился в сторону Габбинза. Тот щелкнул каблуками, приветствуя премьера.

— Как прошел смотр? — не сгоняя с лица улыбки, будто речь шла о каком-то пустяке, осведомился Черчилль.

— Парни подготовились блестяще, сэр. Я надеюсь, что аналитики не ошиблись в прогнозах…

Глаза премьер-министра весело сверкнули.

— Не волнуйтесь, дорогой Колин. События развиваются именно так, как они и предсказывали. Минск будет взят красными не позднее 3 июля.

— Значит, высадку целесообразно будет осуществить за неделю. Скажем, в ночь на 26 июня.

— Именно так. Это будет наш день «Б», — усмехнулся Черчилль.

Габбинз улыбнулся. Идея назвать операцию по аналогии с высадкой союзников в Нормандии 6 июня 1944 года — днем «Д» — ему понравилась.

— Но я все же предложил бы назвать днем «Б» не день высадки, а день самой операции, — почтительно возразил он. — Так было бы логичнее…

Черчилль кивнул, соглашаясь.

— Какой самолет вы намерены использовать?

— Авро «Ланкастер», сэр. Они во всем превосходят «Стирлинги», да и «Галифаксам» с «Веллингтонами» за ними пока не угнаться… На машину, которую мы подготовили для операции, по моему приказу установлены двигатели «Мерлин-24».

Черчилль довольно кивнул.

— Пойдемте выпьем за успех, Колин, — предложил он. — Да и продвижение наших войск во Франции тоже не мешало бы отметить. В конце концов, прием посвящен именно этому событию…

— Не откажусь, сэр.

Через час уже основательно накачавшийся спиртным Габбинз забрел в бильярдную, оформленную в стиле эдвардианской эпохи. Он надеялся немного подремать в одиночестве. Бильярдная была пуста. С размаху плюхнувшись в уютное кресло, Габбинз закрыл глаза и пробормотал чуть слышно:

— Это будет, черт меня побери, величайшая спецоперация в истории. Или я не Вилли-Вихрь… Этот Кэббот — славный парень, он не подведет…

Раздалось вкрадчивое покашливание. Генерал испуганно вздрогнул, открыл глаза. На свет из темного угла бильярдной шагнул один из ведущих работников британской контрразведки МИ-5 — сэр Энтони Блант, 37-летний красавчик, полиглот и ценитель изящных искусств. В руках у него был стакан с бренди, а кремовый смокинг сидел на Бланте, как всегда, безукоризненно.

«Услышал или не услышал? — От этой мысли Габбинз даже вспотел. — Конечно, Блант свой, из контрразведки, но даже нашим контрразведчикам не нужно знать, что замышляет толстяк на Даунинг-стрит, 10. А ведь он замышляет ни больше ни меньше, как Третью мировую войну».

— Простите, Энтони, — хмуро пробормотал генерал вслух, — я, кажется, задремал и что-то болтал во сне…

— В самом деле? — безразлично отозвался молодой лорд, отпивая бренди. — А я так увлекся здешним баром, что и не заметил, как вы вошли. Не составите ли компанию в бильярд?

— В другой раз. — Габбинз встал, чтобы уйти. Еще не хватало, чтобы его застали в обществе этого гомосексуалиста!

— Знаете, генерал, — остановил его в дверях липкий голос Бланта, — в последнее время я много думаю о наших союзниках, русских. Их успехи на фронтах поразительны, не правда ли?.. Не сегодня завтра они уже выйдут к западным границам своей страны. Как жаль, что наши генералы не могут похвастаться такой же прытью в Италии и Франции.

Габбинз обернулся. Блант, с сожалением покачав головой, взял кий, примерился к шару и элегантным, вроде несильным, но точным ударом загнал его в лузу.

— Но вот что стоит за этой небывалой скоростью? — задумчиво продолжил Блант, словно обращаясь к самому себе. — Не хотят ли русские пройти через всю Европу, как нож сквозь масло, везде устанавливая коммунистические режимы?.. Согласитесь, для Британии это было бы серьезным ударом.

— Вы к чему-то клоните, Энтони? — усмехнулся Габбинз.

На красивом холеном лице молодого лорда вспыхнул румянец.

— Я? Помилуй Боже, генерал. Я всего-навсего размышляю вслух по своей привычке. И очень жаль, что вы не поддерживаете мой монолог…

— Ну, когда МИ-6 и МИ-5 начинают вести светский разговор, он неизбежно заканчивается тем, что кто-нибудь выдает секретную информацию, — вновь хмыкнул Габбинз. — Поэтому позвольте откланяться. Еще раз извините за вторжение.

Покинув бильярдную, «Вилли-Вихрь» от души выругался сквозь зубы. А лорд Блант, усмехнувшись углом рта, продолжил играть в бильярд с самим собой.

Через два часа он покинул дворец и отправился к себе домой. Переодевшись с помощью лакея и приняв душ, Блант прошел в кабинет, снял телефонную трубку и попросил:

— Пожалуйста, сделайте мне к завтрашнему утру материалы на всех офицеров британской армии по фамилии Кэббот. Послужные списки, аттестации и, самое главное, задания командования, которые они выполняют в данный момент…

Глава 7

Часы в кабинете 2-го спецотдела Наркомата внутренних дел СССР мягко отстучали двенадцать раз. Начался новый день — 24 июня 1944 года. Но внимания на столь поздний час здесь не обращали. Во время войны все ведомства работали практически круглосуточно. Тем более такие важные службы, как шифровальная и дешифровальная.

Молодой, но уже с большими залысинами офицер с погонами майора госбезопасности закончил работу по расшифровке очередного сообщения и отправился на доклад к начальству. Сообщения такой степени важности нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия требовал докладывать ему лично в любое время.

Несмотря на ночь, нарком был на рабочем месте. Одетый в форменный китель с погонами генерального комиссара госбезопасности Берия внимательно изучал ворох каких-то бумаг, иногда делая на них пометки синим карандашом.

— Особо важное из Лондона, товарищ нарком, — негромко произнес майор, замерев на пороге кабинета. — От Джонсона.

— Ого… — Берия отложил бумаги, усталым жестом снимая пенсне и потирая воспаленные веки. — Ну, давай посмотрим…

Агент «Джонсон» выходил на связь только по особо серьезным поводам. В прошлый раз, например, он сообщил советской разведке точную дату высадки союзников в Нормандии.

По мере того как Берия читал расшифрованное сообщение Джонсона, его лицо менялось. Из устало-равнодушного оно сделалось озабоченным, хмурым, и, наконец, откровенно встревоженным. Закончив чтение, он молча снял трубку «вертушки» — телефона правительственной связи — и через минуту ожидания произнес:

— Товарищ Сталин?.. Есть информация от Джонсона. Прошу разрешения доложить лично и немедленно… Что?.. Слушаюсь.

Еще через семь минут огромный бронированный «кадиллак» выехал из ворот здания на Лубянке и помчался по направлению к Кремлю.

Из кабинета Сталина только что вышла большая группа дипломатов, среди которых Берия увидел наркома иностранных дел Молотова, переводчика Павлова, американского посла Гарримана и президента Американской торговой палаты Джонстона. «Тут Джонстон, а там — Джонсон, — усмехнулся Берия про себя, — и еще неизвестно, чьи услуги для нас важнее». Секретарь Сталина Поскребышев пригласил Берию войти.

Сталин, одетый в мундир Маршала Советского Союза, выглядел предельно утомленным. Но взгляд его глаз, устремленный на Берию, был строг и внимателен.

— Как я понимаю, Джонсон попусту не болтает, — без предисловий заговорил Сталин, мелкими шагами прохаживаясь по кабинету. — И это правильно. Серьезные люди не должны размениваться на пустяки… Что у него на этот раз?

— Очень значительное сообщение, товарищ Сталин. Англичане готовят заброску десанта на территорию Белоруссии.

Берия замолчал, следя за выражением лица Сталина. Он нетерпеливо шевельнул рукой:

— Ну, чего умолк? Продолжай, я слушаю… Какие источники и так далее…

— Источников Джонсона я не знаю, — заговорил Берия. — Однако, видимо, они заслуживают доверия. Он вхож во все высшие круги Великобритании, вплоть до королевской семьи… Так или иначе, группа из семи английских офицеров будет сброшена с самолета в тыл германских войск на территории Белоруссии в ночь на 26 июня. Цель — дестабилизация обстановки в тылу отступающих немцев и захват Минска.

— Что? — Сталин слегка нахмурился, ему показалось, что он ослышался.

— Да, захват Минска, — повторил Берия. — С какой целью — неясно. В сообщении Джонсона об этом ничего нет. Группу возглавляет лейтенант Джеймс Кэббот.

— Что за Кэббот такой? — Сталин явно слышал эту фамилию впервые.

Берия заглянул в кожаную папку, которую держал под мышкой.

— Джеймс Патрик Кэббот родился 4 июня 1920 года в Ливерпуле, в семье офицера. В августе 1940-го добровольно вступил в ряды коммандос. С 1941-го — сэконд-лейтенант, с 1942-го — лейтенант. Выдающийся боец, отзывы начальства и сослуживцев блестящие. Награды: медаль Британской империи и орден Британской империи 5-го класса. Участие в операциях: высадка на Лофотенский архипелаг, атака на норвежский порт Ваагэё 27 декабря 1941 года, захват Дьеппа 19 августа 1942-го, высадка в Салерно в прошлом году…

Сталин кивнул в знак того, что сведений о Кэбботе ему достаточно, неспешно набил трубку табаком папиросы «Герцеговина Флор», сделал несколько затяжек. Часы в его кабинете пробили половину первого ночи.

— У нас есть несколько вариантов, — после большой паузы проговорил Сталин. — Первый: Джонсон раскрыт своими, перевербован и согласился поставлять нам ложную информацию…

— Нет, — покачал головой Берия. — Он еще ни разу не забрасывал нам дезу.

Кроме того, сотрудники нашего посольства в Лондоне постоянно держат его под контролем. В его положении ничего не изменилось, он ведет прежний образ жизни. Ни малейших намеков на то, что его раскрыли или перевербовали.

— Второй вариант, — продолжал Сталин, — это личная инициатива Джонсона, который по каким-то причинам решил подкинуть нам «утку».

— Нет мотивации, — снова не согласился Берия. — Джонсон известен нам как большой друг нашей страны. В 1935 году он побывал в СССР, неоднократно выступал в печати со статьями о нас… Опять-таки, ровно ничего не свидетельствует о том, что в его взглядах что-либо изменилось. Он по-прежнему наш искренний друг.

— Вариант третий: Черчилль готовит мелкую провокацию, желая оттянуть неизбежное вступление Красной Армии в Европу.

— Возможно, — кивнул Берия. — Но что ему даст захват английскими десантниками Минска? Это же международный скандал. Нарушение союзнических обязательств. Наконец, просто идиотизм! Не высаживаем же мы свои десанты во Франции и Италии?!.

— И, наконец, четвертый вариант. — Сталин сделал еще одну затяжку, выпустил небольшое облачко ароматного дыма. — Черчилль готовит развал Советского Союза и войну с ним.

Это прозвучало так неожиданно, что Берия не нашелся, что сказать.

— Но ведь… он действует заодно с нами, товарищ Сталин, — наконец неуверенно промямлил он.

— Что, начитался газеты «Британский союзник»? — усмехнулся Сталин. — Или забыл о том, кто был злейшим врагом Советской России в 1918 году? Тогда еще никакого Гитлера и в помине не было. А Черчилль был! И ненавидел нас лютой ненавистью!

Лицо Сталина стало резким, тяжелым.

— Было бы глубочайшей ошибкой забывать, — наставительно продолжал он, что англичане всегда, даже будучи формально союзниками русских, вели за их спинами двойную игру. Не могли они простить России ее влияния в мире! А сколько войн с Россией они выиграли чужими руками! Россия воюет с Турцией — а выгода Англии. Россия воюет с Японией — то же самое… До прямого конфликта дело никогда не доходило: воевать с нами лицом к лицу англичане боялись. После того как их припугнул Александр III на Кушке в 1885 году, они поджали хвост и внаглую на Россию никогда не лезли. Но вредили ей где и как могли. Сколько раз англичане пользовались услугами русской разведки во время Первой мировой! А своими секретами не делились ни разу… И это в те времена, когда их и Россию еще, так сказать, не разделяла идеология! А уж после революции Англия одной из первых объявила крестовый поход против большевизма. Сколько в белых армиях было английских инструкторов! А танки, аэропланы, винтовки, обмундирование… А сейчас? Разве настоящий, искренний союзник и друг стал бы тянуть с открытием второго фронта три года?.. Разве настоящий, искренний союзник и друг стал бы делать секреты из работы своей военной разведки?.. А между тем это именно так. Британская разведка ни разу не действовала во взаимодействии с советской. Ни разу!..

Сталин раздраженно пыхнул трубкой.

— Так что считать англичан нашими друзьями только на том основании, что они месяц назад передали нам эту старую лоханку, линкор «Ройал Соверен», и поставляют «Матильды», «Валентайны» и «Харрикейны» — верх глупости и наивности. К тому же общеизвестно, что эти танки и самолеты с нашими Т-34 и «Яками» даже рядом не стояли… — Сталин сделал небольшую паузу и закончил мысль: — И вообще думать о том, что Советский Союз крайне нуждается в поставках англичан и американцев и не сможет без них выиграть войну — не только наивно и глупо, но и преступно!

Берия виновато молчал. Сталин махнул рукой, нахмурился, тронул усы, сдерживая себя.

— Наши противники — это все капиталистические страны, даже те, которые выдают себя за наших друзей, — медленно договорил он. — А главной задачей империализма всегда являлась ликвидация Советского Союза. В достижении этой цели империалисты будут использовать все средства, вплоть до самых грязных провокаций. И особенно возможны такие провокации именно сейчас, когда мы напрягаем все усилия, чтобы победить Гитлера.

— Но товарищ Сталин, — растерянно проговорил Берия, — Белоруссия же менее всего подходит для подобных провокаций…

— Ручаешься? — усмехнулся Сталин, и взгляд его заставил Берию поежиться.

— Разумеется, в Белоруссии есть антисоветские элементы, которые пошли за Гитлером, — поспешил он ответить, — но в сравнении с Прибалтикой и Украиной…

— Именно на это и рассчитывает Черчилль, — повысил голос Сталин. — На нашу успокоенность, на образ Белоруссии как «партизанской республики». Да, партизан там больше, чем в Латвии, Литве и Эстонии, вместе взятых. И такой антисоветской армии, как бандеровская, в Белоруссии нет. Но означает ли это, что в Белоруссии вовсе отстутствуют люди, не любящие советскую власть?.. Нет, не означает. И таких людей очень много.

Берия попытался вставить еще слово, но Сталин перебил его.

— Англичане наверняка будут делать ставку именно на таких людей — озлобленных на советскую власть и обманутых Гитлером. Они потерпели банкротство со всех сторон. Разочаровались в нас, встретили немцев как освободителей, а немцы им — дулю с маком, а не свободу!.. Естественно, эти обиженные сейчас ищут третью силу, которая могла бы их поддержать. Было бы опасно забывать о том, что у белорусов в 1918 году был призрак своей государственной независимости. Пусть независимость эта держалась только под сенью оккупационных германских штыков, но… правительство было свое, флаг с гербом были, паспорта даже дипломатические напечатали… — Сталин усмехнулся. — Пусть все это было чепухово и формально, но даже такое нацией, никогда не имевшей своей государственности, не забывается. И уж тем более не забывается теми, кто чуть было не возглавил Белоруссию двадцать шесть лет назад, и их духовными наследниками. Власть — сильнейший наркотик… Однажды ощутив себя вождем, захочешь попробовать снова. — И Сталин тихо усмехнулся своим мыслям.

Внезапно Берию осенило.

— Товарищ Сталин! То есть англичане выбросят десант, чтобы захватить Минск и… провозгласить независимость Белоруссии?!

— Именно, — кивнул Сталин. — Выход из состава СССР, буржуазно-демократические свободы, возможно, нейтралитет… А наши друзья из Лондона и Вашингтона быстренько признают эту «независимость» и дадут гарантии безопасности. Мы же в 1939-м поклялись защищать границы Монголии, как свои собственные… А? — Сталин хитро прищурился.

— И тогда… — Берия похолодел.

— И тогда наше освобождение Белоруссии автоматически становится оккупацией независимой демократической страны, за которую тут же вступится весь прочий демократический мир, — усмехаясь, договорил Сталин. — Продолжать или сам сообразишь?

— Война, — погасшим голосом договорил Берия.

— Война, — сурово подтвердил Сталин. — Но уже не с Германией, а со всем миром. С Германией, Англией, Америкой…

В кабинете стало очень тихо. Берия чувствовал, как по спине под кителем ползет струйка холодного пота.

— Но, товарищ Сталин, — наконец нерешительно выдавил он из себя, — это же несерьезно… Нет, ну правда ведь! Даже если Англия решит обеспечить неприкосновенность границ Белоруссии, как она это сделает?.. Высадит десант?.. Будет бомбить наши войска с самолетов?.. Это ведь…

Сталин негромко хмыкнул, и этот звук заставил Берию мгновенно умолкнуть.

— Недооценивать опасность, товарищ Берия, — тихо произнес вождь, — значит, заранее расписаться в своем поражении. Или вас следует отнести к числу людей увлекающихся, легкомысленных, неспособных мыслить глубоко и масштабно?.. Может быть, ваш истинный уровень — руководство делами НКВД Грузии? Или еще ниже?..

Берия судорожно сглотнул.

— Товарищ Сталин, — наконец выговорил он, — я целиком и полностью согласен с вами в том, что ситуация может стать угрожающей, выйти из-под контроля и коренным образом отразиться на ходе войны… Но можно попробовать уладить ее по дипломатическим каналам. Молотов пригласит посла — дескать, из проверенных источников мы узнали, что Англия готовит заброску в немецкий тыл, который скоро станет зоной ответственности наших войск, семерых офицеров, просим ваших разъяснений… Естественно, операцию тут же свернут. А Черчилль заречется играть в свои закулисные игры.

Сталин помолчал немного.

— Нет, это сделать проще всего. Нужно не расшаркаться перед англичанами, а поставить их на место. Причем жестко.

Когда Берия ушел, Сталин снял трубку «вертушки», соединявшей его с начальником Главного управления контрразведки «Смерш», комиссаром госбезопасности 2-го ранга Виктором Семеновичем Абакумовым.

— Слушаю вас, товарищ Сталин! — раздался в трубке бодрый, несмотря на ночь, голос Абакумова.

— Сегодня в четыре утра я жду вас в Кремле, товарищ Абакумов.

Глава 8

Британский эскортный авианосец «Фьюриес» шел в охранении трех эсминцев по проливу Каттегат. Палуба старого, прошедшего еще Первую мировую войну корабля напряженно дрожала. Холодные воды моря покорно расступались перед могучим форштевнем авианосца. Где-то справа по борту была оккупированная немцами Дания, слева — нейтральная Швеция. На всем пространстве северной Европы царила непроглядная ночь.

Старший офицер «Фьюриеса», немолодой моряк в чине коммодора, мельком взглянул на часы и негромко сказал командиру:

— До выхода на нужную точку три минуты, сэр.

— Добро, — недовольно буркнул командир. — Самому не верится, но, кажется, боши нас не заметили. И это в Каттегате, где кинь с датского берега камушек, и он падает уже на шведском…

В кромешной тьме почти не угадывался закрепленный на палубе авианосца тяжелый бомбардировщик «Ланкастер». Его пассажиры — семеро рослых молодых людей с парашютными ранцами на плечах — по одному поднялись по металлической лесенке на борт самолета и заняли места на лавке вдоль фюзеляжа. Командир корабля, молодой флайт-лейтенант с щеголеватыми усиками на лице, подмигнул пассажирам:

— Ну что, поехали?

Заревели двигатели бомбардировщика. Разбежавшись по палубе, он тяжело сорвался с нее и, казалось, сейчас заденет серые гребни ледяных волн, рухнет в море. Но самолет выровнялся и, утробно гудя и постепенно набирая высоту, скрылся в неприветливых облаках.

Командир авианосца облегченно вздохнул и передал в радиорубку:

— Задание выполнено, ложимся на обратный курс.

Коммодор закурил сигарету.

— Интересно, сэр, куда эти парни отправились на ночь глядя, да еще в гордом одиночестве? И, если не ошибаюсь, через несколько часов мы должны будем снова принять этот самолет?..

— Знаете, почему я дожил до своих шестидесяти пяти, Майкл? — с усмешкой ответил вопросом на вопрос командир авианосца. — Потому что я мало знаю и крепко сплю…

* * *

— …Судя по силуэту, «Фьюриес», — процедил молодой корветтен-капитан — командир германской подводной лодки, возвращавшейся на базу. Он не отрывал глаз от перископа. — Я знаю, что англичане барахольщики, каких поискать, но уж это-то древнее дерьмо даже им пора бы отправить в переплавку…

— Кто в охранении? — поинтересовался старпом.

— Три «флашдеккера», те самые, которые янки подарили Черчиллю в сороковом, — медленно ответил корветтен-капитан. — Тоже редкое барахло…

Он имел в виду старые четырехтрубные эсминцы американского производства. Пятьдесят таких кораблей США предоставили Англии в 1940 году взамен на право пользования английскими военными базами в течение 99 лет. Несколько эсминцев этого типа англичане в 1944-м в свою очередь передали советскому Северному флоту.

— Фюреру бы кто такое барахло подарил, то-то было бы радости, — проворчал обер-лейтенант-цур-зее, почесав бороду. Но командир не обратил внимания на эту крамольную фразу.

— С каких это пор англичане стали гонять по ночам авианосцы ради одного-единственного самолета? — задумчиво произнес он, опуская перископ.

— Как жаль, что последнюю торпеду мы влепили в ту либерийскую калошу, которая везла русским «доджи» и «виллисы»! — вздохнул бородатый обер-лейтенант-цур-зее. — А соваться на авианосец и охранение с пушкой — все равно, что лезть в драку с боксером Максом Шмелингом…

— Ладно… Возможно, наши доблестные разведчики и сделают из увиденного нами правильные выводы. Чудеса же случаются, верно?

Хохотнув, командир тронул за плечо радиста:

— Передавай… «00.10. В квадрате Е 54–77 обнаружен британский авианосец “Фьюриес” в охранении трех эсминцев типа “флашдеккер”. Атаку не производили в силу отсутствия на борту торпед. В 00.13. с борта авианосца стартовал четырехмоторный бомбардировщик типа “Ланкастер» и скрылся в направлении норд-норд-ост».

Глава 9

Капитан госбезопасности Владимир Соколов проснулся от телефонного звонка. Звонок этот раздался вовсе не над самым ухом, а довольно далеко, в коридоре коммунальной квартиры, но так уж был устроен Соколов — организм, приученный годами военной службы, мгновенно реагировал на любые, самые незначительные шумы. Он покосился на будильник — было семь утра. Трубку снял сосед, старик Михалыч.

— Алё, — проскрипел он. — Говорите громче, вас плохо слышно!..

И тут же Владимир услышал, как голос старика неузнаваемо преобразился — стал сладким и услужливым.

— Да-да, конечно, минуточку!.. Володя, тебя!..

«Не иначе майор рявкнул на старика от души», — усмехнулся Соколов, выходя в коридор и беря трубку.

— Соколов? — раздался знакомый голос начальника 10-го отдела Главного управления «Смерш» майора Збраилова. — Жду. Машина за тобой уже вышла.

— Есть, товарищ майор, — только и успел сказать Соколов. Трубка уже сердито гудела.

Через пять минут старший офицер 10-го отдела был готов к труду и обороне. Не скрывая удовольствия, капитан оглядел себя в стареньком мутном зеркале. Ордена Отечественной войны 2-й степени и Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги», знак «Заслуженный работник НКВД», желтая и красная нашивки за ранения смотрелись на кителе скромно, но с большим достоинством.

Управленческий «Ауди» — трофей, взятый после бегства фашистов из Калинина, — рычал мотором у подъезда. Водитель Юра Карпов, разбитной парень, побывавший с Соколовым во многих переделках, развязно подмигнул:

— Что, не дали поспать, товарищ капитан?.. У меня самого как песку в глаза насыпали.

— Поехали, поехали, — поторопил Владимир. — Начальство ждать не будет.

«Ауди» стремительно понесся по июньским московским улицам. Раннее утро было в полном разгаре, и можно было видеть, как преобразилась столица в сравнении с 1942-м и даже 1943-м годами. Теперь это был веселый, красивый, гордый собой город — город, готовящийся стать победителем. И пусть на окнах по-прежнему красовались наклеенные крест-накрест бумажные полосы, предохранявшие от бомбежки, все знали — гитлеровцам больше не до бомбежек Москвы. Союзники наконец-то высадились во Франции!.. Теперь-то уж ненавистному Адольфу точно каюк.

«Ауди», приседая на мягких рессорах, мчался вдоль массивного серого «Дома на набережной». Машинально рассматривая монументальное здание, Соколов мысленно прикидывал, каким же новым заданием озадачит на этот раз руководство.

10-й отдел в «Смерше» был создан в апреле 1943 года. Еще он назывался отделом «С», или отделом специальных заданий. Владимир работал в нем со времени создания.

Начало его войны пришлось на 16 июля 1941 года. Именно тогда начинающий лингвист, студент-первокурсник Владимир Соколов добровольцем поступил во 2-ю мотострелковую бригаду особого назначения, командовал которой подполковник Рохлин. В ее составе Владимиру пришлось воевать вплоть до апреля 1943 года, когда его забрал в свое ведомство Абакумов — начальник новосозданного «Смерша».

10-й отдел размещался в бывшей дворянской усадьбе, вплотную примыкавшей к комплексу зданий Наркомата обороны. Предъявив на входе пропуск, Соколов быстро поднялся по лестнице и постучал в кабинет начальника отдела.

Судя по всему, настроение у майора Збраилова было не из лучших. Он хмуро взглянул на козырнувшего Владимира и махнул рукой на стул.

— Садись. Тут командование такую задачку подбросило, что на ногах сложно устоять… Как у тебя с английским языком?

Владимир несколько удивился неожиданному вопросу, но ответил:

— В спецшколе и институте никто не жаловался, товарищ майор. А там среди преподавателей были такие, которые еще до революции в Лондоне с лордами разговаривали…

— Добро, — кивнул майор. — Ну, насчет немецкого все понятно, он у всех наших сотрудников на уровне… А в Белоруссии ты когда-нибудь был?

Соколов отрицательно покачал головой и улыбнулся.

— Не приходилось, товарищ майор. А с каких это пор там по-английски говорят?..

— Ну, вот и слетаешь, — не поддержал шутку Збраилов. — Ты назначен старшим особой диверсионной группы, которая завтра ночью отбывает в Минск.

— Кем назначен? — невольно вырвалось у капитана.

— Лично Абакумовым.

«Ого, — подумал Соколов, — значит, сам Абакумов держит меня в памяти».

— А в чем суть задания? — спросил он вслух.

Вместо ответа Збраилов подал ему объемистую папку и махнул рукой на стул:

— Сейчас принесут кофе, бутерброды. А ты читай, вникай, что непонятно — спрашивай. Надеюсь, поймешь, что уровнем твоего английского я интересовался неспроста…

Владимир углубился в папку. Она была наполнена материалами по вопросу, с которым Соколову вообще не приходилось сталкиваться, — белорусский коллаборационизм и его разновидности.

Сначала Соколову были неинтересны все эти фашисты местного разлива, но мало-помалу он увлекся чтением. Перед ним стала вставать достаточно сложная картина того, что творилось на территории оккупированной страны. Выяснилось, что у тамошнего национализма достаточно глубокие корни, которые уходят еще во времена польского восстания 1863—64 годов, в память о том, каким могучим и сильным было Великое княжество Литовское в Средние века. Конечно, на фоне украинских и прибалтийских националистов белорусские выглядели достаточно скромно, но все же Владимир убедился в том, что и они мечтали о собственном государстве, независимом от Москвы и коммунистической идеологии. В основном «пятая колонна» в республике была выкорчевана в результате репрессий 1937—38 годов. Но в 1939-м в состав Белоруссии вошла ее западная часть, до того бывшая в границах буржуазной Польши. И, естественно, этим шагом оказались довольны далеко не все ее жители. Поэтому с приходом нацистов многие белорусы связывали надежды на настоящую, подлинную независимость.

В чем-то немцы действительно оправдали эти надежды. Они разрешили бело-красно-белый флаг, бывший государственным в республике 1918 года, открыли церкви и школы, переименовали некоторые улицы Минска в честь национальных героев страны, разрешили сформировать некое подобие правительства, а в самое последнее время — и подобие армии. Но все эти «блага» немцы перечеркнули кровавым и жестоким террором, который обрушился на Белоруссию.

Тем не менее, как убеждался Соколов, многие белорусы до сих пор упорно держались за Гитлера, предпочитая его власти коммунистов. Да, не только подпольщики и партизаны живут в Белоруссии. Хватает там и тех, кто горит ненавистью к русским и евреям, кто будет сражаться с наступающей Красной Армией, кто дрожит за свое кресло в оккупационной администрации и предпочтет считаться «министром в изгнании», чем жить на родной земле…

Но в то же время некоторые коллаборационисты, наиболее дальновидные, сделали правильные выводы о том, что война будет неизбежно проиграна Гитлером, а все сотрудничавшие с ним люди станут изгоями. И они решили сменить хозяев — начали поиски контактов с западными союзниками…

И вот теперь, как понял Соколов из документов, белорусских сепаратистов решили поддержать англичане. Сказать, что Владимир сильно этому удивился, было бы неправдой. За годы службы в контрразведке он на всякое нагляделся. Знал, что очаровываться в людях нельзя, но и сильно разочаровываться в них тоже было бы ошибкой. Под влиянием военных и политических обстоятельств произойти может все что угодно. Дело контрразведчика — спокойно отнестись к любой ситуации и найти из нее правильный выход. Так что двойная игра союзников для него не стала шоком.

Дверь кабинета хлопнула. Владимир поднял глаза от папки. На пороге стоял незнакомый ему стройный, высокий офицер с погонами капитана госбезопасности на плечах. На кителе — орденские планки и две красных нашивки за ранения. Владимир различил ордена Красного Знамени и Отечественной войны 1-й степени, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги», знак «Заслуженный работник НКВД». У офицера было открытое, мужественное лицо.

— Здравия желаю, товарищ майор! — поприветствовал он Збраилова. — Капитан госбезопасности Чёткин по вашему приказанию прибыл.

— Здравствуйте, капитан. — Збраилов пожал офицеру руку, кивнул Соколову: — Знакомьтесь, товарищи. Это в твою группу, Володя.

Офицеры пожали друг другу руки, представились. Чёткин смотрел на Соколова прямо и открыто, без задней мысли. Это понравилось Владимиру. Капитаны быстро перешли на «ты», тем более что были ровесниками. Чёткина звали Николаем.

— Где воевал, Николай? — спросил Соколов.

— Спроси лучше, где не воевал, — усмехнулся Чёткин. — Ознакомился с документами? Давай папку мне…

Обсуждая детали предстоящей операции, Соколов задержался в кабинете у Збраилова на пять часов. Время от времени подходили офицеры его группы. С двумя из них, старшими лейтенантами Алексеем Крутиковым и Василием Загладиным, ему приходилось работать раньше, других он видел впервые.

— Плескачевский Константин, — щелкнув каблуками, представился совсем юный розовощекий лейтенант. Он говорил с легким белорусским акцентом — твердо произнес «ч» и вместо «Константин» у него получилось «Канстанцин».

— Денисеня Антон!

— Белорусские хлопцы в отряде лишними не будут, совсем наоборот, — сказал Збраилов, представляя молодых офицеров. — Парни боевые, прошли огонь и воду. К тому же хорошо знают Минск и его окрестности.

Соколов, успевший начитаться материалов о сотрудничестве белорусов с немцами, покосился на офицеров с некоторым подозрением. Но Збраилов усмехнулся:

— Ты не думай, Володя, это не те белорусы, о которых ты читал. Эти ребята немцам и их пособникам глотки готовы грызть. Комсомольцы. У Антона в первые дни войны отец погиб под Белостоком…

— А у меня старший брат — партизан, — вставил розовощекий Плескачевский.

— И немец в отряде лишним не будет, — продолжал Збраилов. — Прошу любить и жаловать, Валентин Рихтер. Если что, на чистом хохдойче сможет послать немца к едреной фене…

Офицеры настороженно подняли глаза на высокого, с невыразительным лицом парня с узкими серебряными погонами старшего лейтенанта медицинской службы.

— Медик? — протянул Чёткин.

— Так точно, товарищ капитан, — спокойно ответил офицер.

— На погоны не смотрите, — засмеялся Збраилов, — хотя Валентин и впрямь доктор Айболит, мастер на все руки. Но в первую голову он все же матерый зафронтовой разведчик. Почитай, полжизни за линией фронта провел. Немецкого генерала на себе в наши окопы приволок.

Соколов с уважением взглянул на наградные планки на груди Валентина — ордена Красного Знамени, Отечественной войны 1-й степени, Красной Звезды, медаль «За отвагу». Видать, повоевал этот парень действительно от души. «Да, немцы разные бывают», — подумал Владимир, подавая старшему лейтенанту руку.

Подытоживая собрание группы, Збраилов хмуро сказал:

— Работа вам предстоит, товарищи офицеры, не скрою — аховая. Англичане наверняка готовились к своей акции не меньше месяца, а скорее всего, больше. А вам уже завтра предстоит быть на месте… Ну да ничего. — Темные глаза майора блеснули. — Докажете, что со смершевцем никакая гадина тягаться не сможет?

Соколов взглянул на лица своих ребят. Все они были собранными и решительными.

— Докажем, товарищ майор, — твердо проговорил капитан, вставая.

* * *

Вернувшись от Сталина домой, в особняк на улице Качалова, Берия никак не мог успокоиться. Он был взволнован состоявшимся разговором, но еще больше его волновал другой вопрос — кому Сталин поручит ликвидацию английских парашютистов?.. В том, что их предстоит ликвидировать, Берия не сомневался. А как еще понимать слова вождя «англичан нужно поставить на место, причем жестко»?

Чем больше Берия думал, тем больше приходил к выводу, что Сталин доверит эту почетную миссию не ему. А ведь это несправедливо. Чей агент, в конце концов, предоставил ценнейшую информацию?.. Значит, и ликвидировать англичан должны его люди!

В годы войны советские спецслужбы значительно разветвились. Если раньше Берия держал у себя в руках практически все нити управления ими, то с апреля 1943 года с ним конкурировал шеф военной контрразведки «Смерш» Абакумов, подчинявшийся лично Сталину как его заместитель, а с октября — еще и нарком госбезопасности Меркулов, до того бывший замом Берии.

В принципе акция по устранению англичан могла быть поручена и НКГБ, и «Смершу». У обоих ведомств имелись сильные кадры.

НКГБ мог похвастаться великолепным Отдельным отрядом особого назначения под командой полковника Орлова. Правда, до 1943 года он назывался Особой мотострелковой бригадой особого назначения и числился в НКВД. А у «Смерша» был сильный 10-й отдел, естественно, тоже на 90 процентов укомплектованный выходцами из НКВД. Получается, что новые ведомства — НКГБ и «Смерш» сильно потеснили НКВД за счет его же бывших сотрудников…

«Ничего, — усмехнулся Берия, — мы тоже можем кое-чем похвалиться».

Он снял трубку и набрал номер секретариата НКВД.

— Слушаю, товарищ нарком, — немедленно отозвался дежурный офицер.

— Сейчас буду отдыхать. А к семи утра пригласи ко мне Судоплатова.

— Есть, товарищ нарком!

Берия удовлетворенно улыбнулся. Комиссар госбезопасности 3-го ранга Судоплатов возглавлял 4-е управление НКВД, отвечавшее за всевозможные тайные спецоперации.

И только сейчас, опустив трубку телефона на рычаг, Берия подумал о том, что слова вождя можно понимать и по-другому. А что, если Сталин желает, жаждет военного столкновения с объединенной Европой?.. Что, если фразу «англичан нужно поставить на место, причем жестко» означает именно это?.. Что, если он вовсе не собирается ликвидировать английских разведчиков, а предоставить им полную свободу действий?..

Берия начал вспоминать ход разговора со Сталиным и похолодел. Ну да, все сходилось в одну картину. И слова о том, что англичане всегда были нашими врагами, и о том, что СССР не нуждается в поставках союзников… Конечно, вождь ничего не сказал в открытую, прямым текстом, но так он ничего никогда не говорил. Разве говорил когда-нибудь Сталин о том, что нужно расстрелять миллионы людей?.. Нет, конечно. И документа такого тоже нет…

Берия не был стратегом, но все же достаточно отчетливо представлял себе, во что может вылиться вооруженный конфликт между Советским Союзом, Великобританией и США, к которым могут подключиться Германия и остальные страны. Он закусил губу и выругался по-грузински. Поди пойми, чего хочет великий вождь!.. Виноватым в любом случае останешься лично ты.

Он снова снял телефонную трубку и попросил соединить его с Судоплатовым немедленно. К счастью, начальник 4-го управления оказался у себя дома.

— Здравия желаю, товарищ нарком, — спокойно, будто на дворе не ночь, а ясный день, отозвался он. — Насчет сегодняшнего утра меня уже предупредили, в семь я у вас…

— Это будет завтра, — перебил Берия, — а пока вот что: на эти двое суток плотно «накрой» мне работу отряда особого назначения НКГБ и 10-й отдел «Смерша». Что, куда, какая активность, какие операции планируются и какие начаты… Понял?

— С людьми туговато, товарищ нарком, — попробовал возразить Судоплатов.

— Сними с дел, я разрешаю. Не к Юхимовичу же мне обращаться!

Судоплатов в трубке хмыкнул и сказал «Есть». Юхимовичем звали начальника Отдела «Смерш» НКВД и подчинялся он, естественно, Абакумову. Его о такой услуге — проследить за своими же — не попросишь, мигом настучит шефу. А Абакумов и так в последнее время порядочно обнаглел…

Нервное напряжение ночи навалилось на Берию свинцовой тяжестью. Но, несмотря на усталость, сон не шел. До самого утра нарком внутренних дел так и не сумел сомкнуть глаз.

* * *

Этой же ночью в здании Главного Управления Имперской безопасности на берлинской Принц-Альбрехт-штрассе царило большое оживление. Сам глава СС, рейхсфюрер Генрих Гиммлер, приехал поздравить шефа VI управления — так называлась военная разведка Германии — Вальтера Шелленберга с присвоением очередного чина, вернее, сразу двух. Сегодня Шелленберг одновременно стал бригадефюрером СС и генерал-майором полиции.

— Ну вот вы и генерал, дорогой Вальтер, — с улыбкой произнес Гиммлер, обращаясь к герою дня. Официально в СС не было офицеров и генералов — они назывались «фюрерами», — но на разговорном уровне такие названия бытовали широко. — Пожалуй, самый молодой генерал и самый молодой глава разведки Европы, а то и мира…

— Возможно, — улыбнулся в ответ 34-летний Шелленберг. — Но за это я должен благодарить вас, рейхсфюрер.

— Полно, — добродушно отмахнулся Гиммлер, весело блеснув стеклами очков. — Вы сами прекрасно знаете, что своей блестящей карьере вы обязаны только своим знаниям, опыту и энергии. Счастливой вам службы на благо рейха, дорогой Вальтер!

— Хайль Гитлер!.. — Шелленберг, облаченный в парадную форму с петлицами бригадефюрера, почтительно щелкнул каблуками. Гиммлер небрежно вскинул правую руку в ответном приветствии и, попрощавшись с присутствующими общим поклоном, направился к выходу в сопровождении двух адъютантов.

Мало-помалу гости начали расходиться. Остался только старый друг Шелленберга еще по учебе в Боннском университете, доктор Теодор Паффген. Ныне он возглавлял в VI управлении отдел D, подчиняясь непосредственно приятелю. С бокалом шампанского в руках Паффген, одетый в серую форму штандартенфюрера СС, приблизился к новоиспеченному генералу.

— Ну и как ощущения, Вальтер? Получше, чем накануне трудной сессии, а?..

— Да уж, — ворчливо отозвался Шелленберг. — Тошнит уже от этой фальшивой радости, если честно… Надеюсь, хоть ты не будешь расточать льстивые словеса о том, какой я талантливый?..

— Да какой ты талантливый! — отмахнулся Паффген. — Я-то отлично знаю, что ты далеко пошел только благодаря своему папаше!..

Приятели посмеялись. Потом Шелленберг посерьезнел:

— Ну, выкладывай, Тео. Ты ведь остался, потому что у тебя есть новость, а не потому, что решил лишний раз помянуть те деньки, когда мы бесились под сенью шпилей старого доброго Мюнстера?

— С чего ты взял?.. — сыграл удивление Паффген.

— Я отлично видел, как в разгар вечеринки к тебе подходил начальник реферата D2. И лицо у него было крайне озабоченным.

Паффген усмехнулся.

— Ну ты и глазастый, однако!.. Верно, новости есть. Шеф реферата D2, который занимается англичанами, полчаса назад передал мне вот это. — Он протянул Шелленбергу небольшой бумажный листок. — С ними поделилась военно-морская разведка. Морячки засекли, на мой взгляд, нечто крайне любопытное. Сам подумай, с каких пор англичане гоняют ночью авианосцы с эскортом ради одного-единственного самолета?..

Паффген давно ушел, а Шелленберг все сидел в своем кабинете над взволновавшим его сообщением. Оно гласило, что ночью с подводной лодки был замечен одинокий бомбардировщик «Ланкастер», взлетевший с палубы английского авианосца и взявший курс на норд-норд-ост.

«Что этот “Ланкастер” чудовищно, невероятно важен англичанам — ясно, — размышлял Шелленберг, дымя сигаретой. — Иначе они действительно не стали бы гонять в ночи авианосец с эсминцами, да еще в район, где все нашпиговано нашими подлодками и минами. Но что несет этот самолет?.. Какую-нибудь чудовищную новую бомбу?.. Нет. Никаких сведений о том, что у англичан такая бомба появилась, у меня нет, пятитонные “Толл Бои” они уже опробовали, а разработка десятитонной бомбы только ведется. Кроме того, в таком случае они прикрыли бы бомбардировщик целой тучей истребителей, да и целей, достойных чудовищной бомбы, восточнее Берлина нет… Разве что линкор “Тирпитц”, но он стоит в норвежских фьордах, а “Ланкастер” явно летит в Польшу или Россию. Тайный полет английского руководства к Сталину?.. Но англичане не опускаются до таких мелочных тайн, когда летают в Москву, делают это вполне официально, к тому же опять-таки с эскортом. Секретное донесение? Толстяк хочет что-то сообщить кремлевскому кавказцу?.. Или… Ладно. Обезопаситься надо во всех направлениях».

Хмыкнув, Шелленберг взглянул на карту Северного моря, прикинул направление полета «Ланкастера». После большой паузы снял телефонную трубку и распорядился:

— Пожалуйста, соедините меня с командующим авиацией ПВО на территории Генерал-губернаторства… Хайль Гитлер, герр генерал-майор!.. Бригадефюрер СС Шелленберг, VI управление, Берлин… — Шелленберг испытал странное чувство, впервые назвав себя с упоминанием нового чина. — Прошу прощения за поздний звонок, но потрудитесь привести вашу службу в состояние полной боевой готовности. Возможно, сегодня ночью вам следует ждать гостей… Да-да, именно это я и имею в виду. Нет, самолет одиночный. Британский «Ланкастер»… Очень прошу вас, попытайтесь перехватить этот самолет и вынудить его к посадке. Пассажиров и членов экипажа немедленно отправьте в Берлин, прямо ко мне… Всего хорошего!

Точно такой же звонок Шелленберг сделал на всякий случай и в Ригу, командующему авиацией ПВО на территории рейхскомиссариата «Остланд». Теперь куда бы ни направлялся загадочный британский самолет, он неизбежно попал бы в клещи поднятых по тревоге германских ПВО.

Глава 10

«Ланкастер» мягко покачивало. Большой четырехмоторный самолет успокоительно гудел на невообразимой высоте в небе ночной Европы. Приоткрыв глаза, Джим Кэббот убедился в том, что один из его товарищей, рыжий веснушчатый лейтенант Ник Честер, беспокойно ерзает на месте. Впрочем, сейчас он меньше всего походил на лейтенанта британской армии. На нем была помятая полевая форма обер-лейтенанта вермахта.

— Не спится, парень? — Джим подтолкнул Честера в бок. Они оба были северянами — Джим из Ливерпуля, а Ник из Саутпорта, — и говорили с похожим акцентом.

— Знаешь, — шепотом пожаловался Ник, — после той жуткой болтанки я все никак не могу прийти в себя. Интересно, скоро уже Германия внизу кончится?..

Кэбботу и самому было не по себе. Буквально двадцать минут назад «Ланкастер», как сказал командир самолета, с величайшим трудом ушел от преследования высотных ночных перехватчиков люфтваффе. Это было очень странно, ведь Джим знал, что немецкие 88-миллиметровые и уж тем более 128-миллиметровые зенитки способны доставать самолеты даже на очень больших высотах. «Такое впечатление, что наци были кем-то предупреждены о нашем полете», — думал он, стараясь отогнать неприятные ощущения. Чтобы подбодрить товарища, Джим небрежно зевнул:

— Не Германия, а Литва. Мы ведь летим над Литвой, мистер Географ!..

— Все равно. В Литве ведь немцы.

Джим хмыкнул.

— Может, сходить к пилоту и сказать ему, что экскурсия надоела? Или просто выкинуть тебя прямо здесь, а? Причем без парашюта? То-то ты напугаешь фрицев! Орущий северянин — это пострашнее бомбы! С успехом заменишь собой пятитонную «Толл Бой»!

Шутка помогла Нику взбодриться. Он фыркнул. Засмеялись и другие коммандос. Пошли в ход анекдоты про летчиков, и понемногу напряжение спало.

Полет продолжался. Джим вспоминал, как провожал их на дело подполковник Сайкс, какие точные и трогательные слова он нашел. Как взвился над территорией базы «Юнион Джек», флаг Великобритании, как грянули знакомые с детства торжественные звуки гимна «Боже, храни короля»… А потом — погрузка в транспортный «Дуглас», который через пару часов приземлился на… палубе огромного авианосца. Там предстояла пересадка в «Ланкастер». Джим понял, почему: даже с подвесными баками бомбардировщик не смог бы дотянуть до цели. А ведь ему еще лететь обратно.

«Да, пожалуй, это задание будет самым необычным в моей жизни, — думал он, покачиваясь на лавке и постепенно задремывая. — Интересно, какая она в действительности, эта Белоруссия?» На занятиях им много рассказывали об этой стране, но в его восприятии она почему-то представлялась Россией, только белой-белой, сплошь покрытой снегами, по которым бродят медведи и русские, пьющие водку…

— Подъем! — раздался резкий голос флайт-лейтенанта. Джим вздрогнул и открыл глаза. — Через десять минут выходим на цель.

Коммандос заерзали на своих местах, поправляя парашюты. Наконец загорелась красная лампа над кабиной пилота. Пора!.. Из распахнутого люка пахнуло ночью и ледяным ветром.

— Первым прыгает самый толстый, — насмешливо крикнул на ухо Джиму плотный, курчавый здоровяк, сэконд-лейтенант Кен Оукли. — Давай ты, приятель.

Джим не обиделся на панибратское обращение — в среде коммандос царили дружеские отношения и обижаться на подначки тут было не принято.

— Ах так! — вскинул брови Джим. — Сейчас у меня полетишь ты, йоркширский бекон!

— Рад стараться, сэр, — так же иронично ответил Кен и, с силой оттолкнувшись от порога фюзеляжа, исчез в поднебесной тьме.

Бешеный ветер ударил в лицо, забивая дыхание, но он привычно досчитал до тридцати и рванул алюминиевое кольцо. Это был его двести сорок второй прыжок с парашютом и сто пятнадцатый — ночной…

Небо было забрано густой облачностью. Но мало-помалу внизу начали вырисовываться контуры местности. Тусклой сталью блеснула река, рядом с ней выстроился могучий лес.

Земля была совсем близко. Сгруппировавшись, Кен повалился на душистую траву, и парашют тут же окутал его холодным шелком. Высвободившись из его объятий, Оукли настороженно осмотрелся. Вокруг не было ни звука, ни огонька. Он находился на опушке леса, буквально в двадцати метрах была неширокая речка.

«Еще немного, и я искупался бы… Где же парни?» В этот миг Кен услышал недалеко в лесу осторожное, печальное уханье филина и обрадованно двинулся в том направлении. Об условном сигнале коммандос договорились заранее.

Еще через полчаса пятеро англичан сидели под огромным деревом в чаще летнего леса. Лица их были мрачны и угрюмы. Двое из семерых — лейтенанты Джим Кэббот и Ник Честер — в условленную точку встречи, обозначенную на карте, не вышли и на звуковые сигналы не откликались. А это означало только одно — они попали в лапы врага.

Глава 11

Павла Анатольевича Судоплатова Берия встретил приветливо. Он симпатизировал этому рослому, веселому 37-летнему красавцу с белозубой улыбкой. Судоплатов был в кителе с погонами комиссара госбезопасности 3-го ранга, но нарком покачал головой:

— Зачем нарядился, как на прием в посольстве? Пригласил на деловую встречу, а не на танцы!

— Виноват, товарищ нарком, — тряхнул темной шевелюрой Судоплатов.

Берия засмеялся:

— В чем виноват — в том, что форму одежды соблюдаешь?.. Не оправдывайся, проходи, садись. Чаю, кофе хочешь или вина, может быть?.. Я лично буду кофе, голова после бессонной ночи раскалывается. Даже душ не помог.

Судоплатов покачал головой.

— Спасибо, товарищ нарком. По поводу вашей телефонной просьбы…

И эта настроенность на дело тоже нравилась Берии. Он одобрительно прищурился сквозь стекла пенсне.

— По спецотряду НКГБ ничего особенного, — заговорил Судоплатов, — он работает в тылу у немцев, на Украине, под видом бандеровцев. Нет никаких данных о том, что отряд получил какое-либо новое задание. А вот в 10-м отделе «Смерша» состоялось экстренное совещание под руководством начальника отдела. Произошло оно сразу же после того, как на приеме у… — Судоплатов умолк и ткнул пальцем в потолок, — побывал Абакумов.

«Вот оно что, — сообразил Берия. — Значит, англичан все же решили ликвидировать, и дело поручили смершевцам». Он облегченно вздохнул — значит, вариант с войной отменяется, — и тут же забыл об этом. Предстояло извлечь из ситуации максимум выгоды для НКВД.

— Спасибо, это очень важно. Вот какое дело к тебе, — неторопливо заговорил нарком. — На днях, возможно даже сегодня ночью, в Белоруссию будет осуществлена переброска группы офицеров «Смерша» с целью контроля нескольких английских десантников…

— Английских? — удивился Судоплатов.

— Да, — поморщился Берия, — англичане решили проверить своих коммандос на европейском театре военных действий, сам понимаешь, они предполагают сунуться в славянские страны — Польшу, Чехословакию, Югославию, Болгарию… Туда мы их, конечно, не пустим, но заранее об этом кричать незачем. Словом, разрешение на боевое применение англичан в Белоруссии было дано, все-таки союзники. Пусть пообсмотрятся среди славян, поймут их специфику и так далее. А смершевцы полетят их контролировать. Мало ли что буржуям в голову придет! Так вот, сам понимаешь, насколько опасна эта миссия. Перелет через линию фронта, десантирование, оккупированный Минск… На пути смершевцев встретится много трудностей. И, возможно, не все эти трудности они смогут преодолеть.

Нарком умолк, выжидательно глядя на Судоплатова. Тот понимающе кивнул.

— Но это еще не все, — продолжил Берия. — Англичане ведь тоже не дураки. Будут под видом помощи нам заниматься шпионской деятельностью, выведывать особенности нашего вооружения, тактики боев, расположения воинских частей…

Судоплатов улыбнулся, снова встряхнул гладко причесанными черными волосами.

— Вас понял, товарищ нарком… Об исполнении доложить лично вам?

— Ну а как же иначе? — весело воскликнул Берия. — Само собой.

* * *

В это же самое время в Лондоне камердинер Черчилля Рой Хоуэллз подносил к сигаре своего шефа свечу. Равномерно поводив огоньком по кончику ароматной кубинской «Ромео и Джульетты», он взялся за столик с остатками завтрака премьера и негромко проговорил:

— К вам генерал-майор Габбинз, сэр. Он дожидается в приемной.

Глаза Черчилля сердито блеснули.

— Хоуэллз, какого черта! Я же говорил вам — Габбинза проводить ко мне немедленно, в любое время дня и ночи!

— Слушаю, сэр, — покорно произнес камердинер, выходя.

Черчилль встретил Габбинза с сигарой и стаканом разбавленного шотландского виски в руках.

— Что-нибудь важное, Колин?

— Да, сэр, — радостно выпалил «Вилли-Вихрь». — Операция по высадке прошла блестяще. Парни десантировались в заданной точке. Самолет благополучно дотянул до точки рандеву с авианосцем и сел. Полчаса назад «Фьюриес» бросил якорь на базе Скапа-Флоу… Правда, есть одна неприятная деталь…

— Какая? — нахмурился Черчилль.

— На пути туда, над Мемелем, боши подняли в воздух эскадрилью «Фокке-Вульфов-190» и пытались зажать «Ланкастер» в кольцо. Командир самолета сказал мне в телефонном разговоре: «Я на сто процентов убежден в том, что наци готовились к нашему появлению». Уйти удалось с большим трудом… Еще одна интересная деталь: зенитный огонь немцами не открывался. То есть они хотели не сбить самолет, а вынудить его к посадке.

Премьер-министр задумчиво пожевал губами.

— Утечка информации из Адмиралтейства?..

— Исключена, — покачал головой Габбинз.

— Тогда это командир самолета…

— Смысл? — возразил генерал. — Он же сам и уводил самолет от перехватчиков!..

— А каким образом наци узнали тогда о маршруте «Ланкастера» и, более того, почему решили не сбить, а именно перехватить?

— На эти вопросы у меня пока нет ответа, сэр. Но даже если бошам и стало каким-то образом известно направление полета нашего «Ланкастера», то на цели полета это не отразилось никак.

Черчилль кивнул и неторопливо пригубил виски.

— Есть информация и от наших немецких друзей, — продолжал Габбинз. — По их сведениям, на днях полковник Клаус Шенк фон Штауффенберг получит назначение на пост начальника штаба армии Резерва сухопутных сил. Это даст ему возможность присутствовать на всех заседаниях с участием Гитлера.

Лицо Черчилля озарила радостная улыбка.

— Это же превосходно, Колин! Лучше и быть не может!

Генерал-майор тоже не стал сдерживать улыбку.

— Само собой, сэр. Если Штауффенбергу удастся подсунуть под задницу Адольфа ту чудесную штуку, которую мы изготовили, считайте, что Германия выходит из войны. Вернее, становится нашей союзницей… И тогда большевики трижды подумают, прежде чем соваться в Европу!

— Когда Штауффенберг будет действовать? — отрывисто поинтересовался премьер.

— Положение у него сложное — ищейки из гестапо уже вышли на его след. Так что, думаю, он рискнет в первой половине июля, — уверенно сказал Габбинз.

— Убийство Гитлера, переворот в Германии и одновременно хаос в Советской России — провозглашение независимости Белоруссии, — медленно проговорил Черчилль и снова улыбнулся. — Картина становится стройной и красивой…

* * *

Рослый адъютант, щелкнув каблуками, молча положил на стол Шелленберга два отпечатанных на машинке донесения и так же молча удалился. Шеф германской разведки, сидевший в кабинете над каким-то документом, не обратил на это внимания: такой порядок был заведен им издавна.

Покончив с текучкой, Шелленберг взял принесенные бумаги. Это было сообщение от командующего авиацией ПВО района Мемель. По его словам, ночью во вверенном ему районе был зафиксирован пролет одиночного «Ланкастера», на перехват которого была поднята эскадрилья ночных «Фокке-Вульфов-190». Однако англичане искусно избежали попытки окружить их и вынудить к посадке. «Ланкастер» пошел в сторону Каунаса.

Следующее сообщение было из оккупированного Вильно. Согласно ему, одиночный бомбардировщик, судя по звуку моторов — «Ланкастер», прошел в районе города около 3 часов ночи. Гул самолета удалился в сторону Минска…

Первой реакцией шефа разведки был гнев на идиотов из люфтваффе, которые не смогли посадить британцев даже на таких прекрасных машинах, как «Фокке-Вульфы». Потом он опустил листки с сообщениями на стол и задумался.

«Минск?.. Загадка становится все более интересной… И более сложной. Куда направляются британцы? В Москву? Но почему такой сложный и странный маршрут? Почему без эскорта?.. Чертов старый толстяк, — с усмешкой подумал он о Черчилле, — опять ты задаешь бедному Вальтеру работенку! Вечно в твою пропитанную сигарами и виски головушку приходят какие-то странные комбинации…»

Минск… Никаких ассоциаций с этим словом у Шелленберга не возникло. Он знал, разумеется, что сейчас где-то там, на полях Восточной России, вермахт отчаянно сопротивляется бесчисленным ордам русских, рвущихся к границам рейха, и что там есть некий абстрактный город Минск. Но если бы шефу германской разведки кто-нибудь сказал, что англичанам что-нибудь нужно в этом самом Минске, он первым посмеялся бы над такой бредовой выдумкой.

Глава 12

Оберштурмфюрер СС Пауль Дауманн с утра пребывал в отвратительном настроении. Причина заключалась в том, что вчера до Минска с недельным опозданием добралось письмо из Бельгии. Возлюбленная Пауля, Мари, сообщала, что приняла решение с ним расстаться. Мол, ты, дорогой, все время пропадаешь в этой далекой, непонятной и полной опасностей России, а в тыловом Льеже и так найдется, с кем провести время. К тому же, как намекала Мария в письме, весьма скоро нынешнее положение Бельгии изменится. Это могло означать только одно — придут союзники и освободят страну от германских оккупантов…

Пауль вспомнил безмятежные дни своей службы в тихой Бельгии, прогулки с Мари по благоухающему парку д’Авруа в центре древнего Льежа, и ожесточенно сплюнул. Как все красиво начиналось! И продолжалось бы по сей день, если бы не эти английские свиньи, которые устроили крупную диверсию на бельгийской железной дороге. Тогда сошел с рельс целый эшелон с новенькими танками. Виноватым сделали начальника отдела, в котором служил Пауль, а всех его подчиненных, само собой, погнали на Восточный фронт, искупать вину… Ну ничего! Он еще покажет, как его бросать! Он еще покажет этой дряни союзников! Только бы заполучить перевод назад в Европу…

Впрочем, на это, кажется, можно было не рассчитывать. По мере того как Красная Армия продвигалась к границам Белоруссии, в стране усиливалось антифашистское сопротивление. Во многих областях страны почти в открытую хозяйничали партизаны. Железные дороги, к примеру, уже были практически неподконтрольны немцам. Начальство злилось и спрашивало с Дауманна все строже и строже.

«Срочно нужно какое-нибудь дело, которое заставило бы обратить на меня внимание, — тревожно думал Дауманн. — Тогда Готтберг, возможно, взял бы меня в свою команду». В том, что Главному фюреру СС и полиции «Россия-Центр и Белоруссия», исполняющему обязанности генерального комиссара оккупированной Белорусии Курту фон Готтбергу даже в случае эвакуации из Минска подготовлено теплое местечко в Европе, Дауманн не сомневался. А где шеф, там и его аппарат. Кёльн, Берлин или Гамбург — это не захолустный Минск, от которого уже тошнило. А от Кёльна до Льежа полтора часа на поезде…

Дауманн подошел к окну своего кабинета, выходившего на центральную площадь Минска, и зло уставился на булыжную мостовую, замусоренную сеном и конским навозом. Неловко маршировала куда-то недлинная колонна полицейских, вооруженных русскими винтовками. Из дверей офицерской парикмахерской вышел только что побритый толстый майор-интендант, потянулся и крепко зевнул с довольным видом. Какие-то старухи торговали с рук папиросами. Утомительно трезвонили колокола на звоннице собора. Теплый летний ветер вяло шевелил на флагштоке бело-красно-белый флаг с гербом «Погоня». Огромная афиша на немецком и белорусском извещала о том, что 27 июня в городском театре состоится открытие 2-го Всебелорусского конгресса.

Дауманн с неприязнью прочел набранный на немецком текст, перевел глаза на непонятные белорусские буквы. Была бы его воля, всех славян он давным-давно отправил бы на тот свет. Вместо этого приходилось — страшно подумать — обеспечивать безопасность тысячи делегатов, прибывших на этот самый конгресс. Конечно, Готтбергу, разрешившему зачем-то его проведение, виднее, но все же германская армия пришла в эти дикие края не затем, чтобы предоставлять белорусам независимость и свободу. Их дело — пахать на немецких господ. А они вместо этого рассуждают о создании собственного государства!

От тягостных мыслей Дауманна отвлек задребезжавший на столе телефон.

— Пауль? — раздался голос оберштурмфюрера СС Хойзера. — Зайди ко мне, будь добр.

Несмотря на то что Дауманн был с Хойзером в одном чине, он недолюбливал и даже немного опасался этого человека. Очень высокий, худой, с неприятным ястребиным лицом и пристальным взглядом немигающих карих глаз, Хойзер возглавлял сразу два отдела СД и полиции безопасности генерального округа «Белоруссия». Отдел IV носил неформальное название «гестапо» — неформальное, так как официально деятельность гестапо за границами Германии была запрещена. Тем не менее по методам и задачам деятельности отдел IV от гестапо ничем не отличался. Ну а отдел Н, созданный летом 1943 года, и вовсе пользовался дурной славой. Поговаривали, что в качестве его главы Хойзер подчинен непосредственно Вальтеру Шелленбергу, руководителю всей военной разведки Германии, и получает приказы из Берлина.

В приемной у Хойзера никого не было. Миловидная русская барышня-секретарь пригласила Дауманна войти. Хойзер, одетый, как и Дауманн, в полевую форму оберштурмфюрера СС, выглядел задумчивым и утомленным.

— Есть важная информация, Пауль, — пристально взглянув на Дауманна, негромко произнес он. — Сегодня ночью над Минском наша служба воздушного наблюдения зафиксировала проход самолета.

Дауманн пожал плечами.

— Такие проходы, по-моему, можно наблюдать не только ночью, но и каждый день, причем невооруженным глазом…

— Не иронизируй, — скривил губы Хойзер. — Это были не те русские бомбардировщики и разведчики, которые внаглую летают над Минском днем. К ним мы уже привыкли. Самолет, о котором я говорю, шел на большой высоте. К сожалению, все 88-миллиметровые зенитки нашего гарнизона давно уже брошены на фронт, против русских танков, и сбить его было невозможно… Эксперты определили по звуку двигателей марку самолета. Это был британский «Ланкастер». Такие самолеты по ленд-лизу англичане русским не поставляют, и шел он не с востока, а с запада. Он прошел над территорией Белоруссии до района Заслау, затем резко развернулся и лег на обратный курс.

Пауль молчал, не зная, что сказать. К постоянным бомбежкам русских все в Минске уже привыкли. Но откуда мог взяться английский «Ланкастер»?.. Он невольно вспомнил о том, что именно такие самолеты ровняют с землей города в немецком тылу.

— Нет, — угадал его мысли Хойзер, — он шел не на бомбежку. Иначе что мешало ему высыпать свой груз где угодно — в Варшаве, Бресте, Минске, над узловой станцией Орша?.. К чему ему было доходить до определенной точки, а затем лететь назад? Ну, соображаешь, к чему я клоню?

— Парашютисты? — догадался Дауманн.

— Именно, — кивнул Хойзер. — Вдумайся, какая перед нами открывается картина. Англичане явно замыслили что-то в тайне от русских. Иначе «Ланкастер» пошел бы дальше и сел для заправки на русский аэродром, после чего спокойно вернулся бы домой через Америку. Но англичане вообще не практикуют полетов в этом направлении. Что они замыслили? Зачем выбросили над Заслау своих агентов? Что они должны предпринять? На все эти вопросы найти ответы я поручаю тебе. В случае успеха, оберштурмфюрер, — голос Хойзера стал официальным, — перевод в Европу вам обеспечен. Естественно, это станет приятным приложением к повышению в чине.

Несмотря на неприязнь, которую внушал ему Хойзер, внутри Дауманна охватила радость. Вот он, шанс! «Я буду последним идиотом, если упущу его», — подумал он.

Но что-то мешало ему радоваться заданию Хойзера в полной мере. И он решил задать беспокоивший его вопрос вслух.

— Меня интересует, почему именно мне дается это поручение? Ведь я…

— Да-да, ты работаешь не по нашему ведомству, — кивнул Хойзер, — и должен заниматься обеспечением безопасности съезда местных патриотов… Но я связался с твоим начальством и попросил освободить тебя от этой миссии, зная твою нелюбовь к славянам.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Дауманн. «Нужно выбрать тон, который польстил бы самолюбию Хойзера», — быстро подумал он и добавил: — Приложу все старания, чтобы оправдать доверие.

Глаза Хойзера иронично блеснули.

— Да не тянись ты так, дружище, — неожиданно улыбнулся он, — мы же не офицеры вермахта, помешанные на субординации, а члены одного великого братства СС… Бумагу, наделяющую тебя необходимыми полномочиями, получишь в канцелярии Готтберга.

— А… — начал было Дауманн.

— А в твое распоряжение передается белорусская рота «Шума», — прочел его мысли Хойзер. — Ее позавчера перебросили сюда из провинции. Весь батальон, увы, дать не могу — его уже направили в окопы… Ста двадцати человек тебе, надеюсь, хватит?.. Роттенфюрер подчинен лично тебе.

— Немцы хоть есть в этой роте? — хмуро спросил Дауманн.

— Согласно штату, два унтер-офицера, — пожал плечами Хойзер.

Дауманн мысленно поморщился. Батальоны «Шума» комплектовались белорусами, а командовали ими, как правило, бывшие офицеры русской или польской армий. И с этим сбродом он должен ловить английских парашютистов!..

Но Хойзер смотрел на него своим отталкивающим, немигающим взглядом, и Дауманн поспешил откланяться. Дело не ждало. В конце концов, это был его шанс.

В канцелярии Готтберга он забрал предназначенные ему бумаги и в приподнятом настроении вышел на Театральную улицу. «Заслау, Заслау, — на разные лады пело в голове. — Именно там развернулся “Ланкастер”. Значит, оттуда и начнем поиски…»

Переданная в его распоряжение рота «Шума» ожидала Дауманна на центральной площади. Завидев эсэсовца, роттенфюрер надсадно выкрикнул по-русски: «Равняйсь! Смирно!» Бойцы роты торопливо подтянулись. Два немца-унтера резко выделялись в строю своей выправкой. Только они были вооружены автоматами, остальные — винтовками и карабинами.

Дауманн без всякой симпатии разглядывал свое воинство. Солдаты были одеты в летнюю полевую форму вермахта, но некоторые детали обмундирования указывали на их принадлежность к «Шуме». Прищурившись, Дауманн рассмотрел нашивку на левом рукаве — свастика в лавровом венке и надпись по-немецки «Верный, храбрый, послушный». «М-да, — тоскливо подумал он, — в теории звучит отлично».

— Герр оберштурмфюрер! — рапортовал тем временем командир роты. — Рота батальона «Шума» построена! Роттенфюрер Шпак.

— Как? — переспросил Дауманн недоуменно.

— Шпак! — с еще большим усердием выкрикнул русский.

Эсэсовец брезгливо взглянул в его потное от усердия лицо:

— Запомните, роттенфюрер!.. К члену СС нужно обращаться без слова «герр». Неужели за время службы великому рейху вы не удосужились выучить столь элементарных вещей?..

— Виноват, ге… то есть оберштурмфюрер, — жалко пролепетал Шпак. — В ходе службы я редко контактировал с членами СС, в основном…

— Молчать! — крикнул Хойзер. — Мне не интересно, с кем вы контактировали, а с кем нет! Мне нужно, чтобы вы обращались ко мне в соответствии с правилами! В СС нет господ, есть только братья!.. Повторить!..

— В СС нет господ, есть только братья, оберштурмфюрер! — послушно повторил Шпак.

Хойзер удовлетворенно кивнул и, резко выбросив вперед руку в нацистском приветствии, громко произнес:

— Хайль Гитлер!

— Хайль! — отозвался строй.

Но отзыв, как показалось Дауманну, прозвучал далеко не дружно.

Глава 13

Маленький отряд, возглавляемый капитаном Соколовым, или, согласно новым документам, гауптманном вермахта Карлом фон Зейдлицем, отправлялся в путь ночью, с подмосковного полевого аэродрома. Было несколько странно видеть, как из остановившегося на краю летного поля автобуса вышли семеро немецких офицеров в чине от лейтенанта до гауптманна. Отряд провожал только начальник 10-го отдела «Смерша» майор Збраилов. Взволнованно глядя в лицо Владимира, он произнес:

— Ну, Володя, ни пуха ни пера. Возвращайся живым. И ребят сохрани по возможности.

— К черту, Александр Михайлович, — отозвался Соколов. — Постараюсь.

Офицеры обнялись. Медленно, словно нехотя начали раскручиваться винты окрашенного в защитный цвет «Ли-2». «Немцы» поднялись в салон самолета.

Лететь предстояло долго. И Соколов с удовлетворением отметил, что его ребята нисколько не нервничают. Во всяком случае, все они спокойно дремали, прислонившись спиной к фюзеляжу самолета.

Из кабины экипажа показался пилот. Тихонько, чтобы не потревожить ребят, Владимир спросил, сколько осталось лететь.

— Не трухай, земляк, мимо не пройдем, — подмигнул в ответ летчик. — Через пять минут линия фронта.

«Линия фронта!» Соколов невольно прильнул к прямоугольному окошку, но ничего, кроме темного неба и быстро мелькающих белых полос, которые, как он догадался, были облаками, видно не было. А ведь где-то там, внизу, пролегали линии окопов, десятки тысяч людей готовились к смертельному бою…

И вдруг прямо перед глазами сверкнула яркая вспышка. От неожиданности Владимир отшатнулся в сторону. Самолет ощутимо тряхнуло. Мигом пробудившиеся офицеры встревоженно переглядывались.

— Зенитки, — зло произнес лейтенант Денисеня. — Вот лупят, гады! Наверно, над линией фронта идем…

Чёткин, внимательно вслушиваясь в отдаленный лай зениток, хмурился и качал головой.

Из кабины пилотов высунулся взволнованный, потный летчик.

— Не понять ни хрена! — проорал он. — Мы ж еще над нашими идем! Чего они по своим-то лупят?! Их же предупредить должны были!..

Соколов от души стукнул кулаком по колену. Он слышал немало историй о сбитых по ошибке наших самолетах. Еще не хватало погибнуть от своего же снаряда, даже не приступив к выполнению задания!

На лицах разведчиков застыли бессилие и досада. Чем тут поможешь летчикам? Ничем. Поможет им только собственно мастерство, хладнокровие и мужество.

Разрывы вокруг самолета продолжались. Похоже, советские зенитки сменили немецкие. Внезапно «Ли-2» словно подскочил на месте и сильно клюнул носом вперед. Дверь, ведущая в кабину пилотов, распахнулась, оттуда показался летчик.

— Все, ребята, хана нам! Прыгайте! Сразу в оба мотора попали нам, сволочи!..

Владимир бросил быстрый взгляд на часы — до нужной точки еще шесть минут полета. Это не меньше тридцати километров ходу пешком.

— Да прыгай же, старшой, черт тебя раздери! — кричал летчик. — Или все вместе гробануться хотите?!

— Слушай приказ! — принял решение Владимир. — Десантируемся немедленно! Место встречи прежнее, понятно? По одиночке ничего не предпринимать!

— Так точно, — слаженно отозвались офицеры.

Первым, отпахнув дверь самолета, полетел в черную ночь капитан Чёткин, потом попрыгали остальные десантники. «Ли-2» еще летел вперед, но огонь уже охватил оба двигателя самолета и подбирался к фюзеляжу.

Пока Владимир летел вниз, его терзала только одна мысль: «В таком ярко освещенном небе остаться незамеченным невозможно. Неужели задание провалено в самом начале?» Но такие мысли быстро ушли. Вместо них пришел элементарный животный страх за свою жизнь — небо было просто напичкано трассирующими пулями и раскаленными осколками зениток, и все они, казалось, летели только в тебя.

Краем глаза Соколов следил за полетом своих товарищей. Он прыгнул последним и хорошо видел, как один за другим опускаются на темную землю белые цветки парашютов… Десантников спасли сразу два обстоятельства — сильный попутный ветер, унесший их далеко в немецкий тыл, и гибнущий «Ли-2», притянувший к себе внимание врагов. Сразу несколько лучей прожекторов скрестились на горящем самолете, который, сильно заваливаясь на крыло, продолжал лететь, теперь уже вдоль линии фронта.

«Куда же он?» — успел подумать Владимир, и в следующий момент увидел, как отдаленный расстоянием самолет с душераздирающим воем устремился к земле. И тут же раздался сильнейший взрыв. Судя по звуку, взлетели в воздух по меньшей мере несколько зенитных батарей противника. Разом погасли прожектора, и в ночном небе снова воцарилась тьма, чудовищный пожар теперь разгорался на земле…

«Вечная вам память, ребята», — подумал Соколов.

Земля сильно ударила его в ноги, парашют, подгоняемый ветром, поволок за собой, словно куклу. Но это было не главное. Главное, что вокруг было темно и тихо, не было слышно лая собак, людских голосов, шума моторов, огней. Значит, он приземлился в глубоком тылу у немцев, вдали от населенных пунктов, что и требовалось.

Закопав в землю парашют, Владимир извлек из полевой сумки карту местности и, освещая ее фонариком, попытался определить свое местонахождение. Сделать это было непросто, но все же через несколько минут он пришел к выводу, что находится примерно километрах в тридцати пяти от нужного места.

«Черт, — подумал Соколов с досадой, — придется сделать ночной марш-бросок. Н-ну-с, господин гауптманн Карл фон Зейдлиц, операция началась…»

Глава 14

Ник Честер очнулся от холодного прикосновения к его лицу. Голова гудела, как ветер в лесу, но он все-таки попытался ее приподнять. Это удалось, хотя и не сразу.

Над ним склонилась девочка, обыкновенная девочка лет десяти, с двумя косичками и вздернутым носом, покрытым веснушками. Увидев, что десантник очнулся, она тихонько ойкнула и быстро отскочила в сторону.

С трудом оглядевшись, Ник понял, что находится в каком-то непонятном строении, предназначенном для жилья. Стены, пол и потолок были сделаны из темного от времени дерева, на стенах висели застекленные фотографии. Посреди комнаты стоял сколоченный из грубых досок стол. Кто в Англии согласился бы жить в таком доме, Ник при всем желании представить не мог.

В Англии… А где он сейчас?.. Ник попытался сесть и снова застонал от мучительной боли в голове.

— Девочка, — еле ворочая языком, пробормотал он непослушные русские слова, — не бойся меня… Не бойся.

Но на девочку эти простые слова произвели почему-то необыкновенное действие. Она расширила глаза и шмыгнула куда-то из горницы так быстро, что англичанин не успел ничего сказать или сделать.

«Пошла за немцами, — как-то отстраненно, холодно подумал Ник. — Ну и пусть. Живым я им не дамся…» Оружие, конечно, у него отобрали те, кто его нашел и принес сюда, а вот ампулу с ядом, вшитую в ворот мундира, найти спасители догадались вряд ли.

Девочка появилась как раз вовремя — Ник почти распорол подкладку и извлек смертоносную ампулу. Вместе с девочкой пришла немолодая женщина, одетая почему-то в солдатскую русскую гимнастерку и ветхую голубую юбку. Ник разобрал горячий шепот девочки: «А я тебе говорю, не немец он! Не немец!»

Женщина наклонилась к десантнику, взглянула на него строго и недоверчиво.

— Ты кто будешь, хлопец?

Такого слова — «хлопец» — Ник не знал, на курсах его не преподавали. Голова раскалывалась, и он решил попросту молчать. Не говорить же, на самом деле, кто он и зачем десантировался сюда!.. А документы на имя немецкого лейтенанта эти люди наверняка давно прочитали.

Внезапно лицо женщины помягчело, она понизила голос:

— Да ты нас не бойся, хлопчик… Мы ж до того ничего с тобой плохого не сделали. А ударился о дерево ты сильно. Так и висел с парашютом, когда мы тебя нашли…

Ник закусил губу от досады. Скрываться не имело смысла — эти люди знали, что он парашютист.

— Вы кто? — с трудом проговорил он по-русски.

— А тебе на что? — с усмешкой ответила женщина. — Свои. Вот и лежи покамест…

Женщина и девочка (как понял Ник, это были мать и дочь) сменили на голове англичанина повязку, накормили его, напоили жидким, не похожим на английский, чаем. А потом Ник снова провалился не то в забытье, не то в сон.

Очнулся он от того, что его равномерно покачивало. Он приподнялся и понял, что двое людей несут его куда-то на носилках, заботливо прикрыв одеялом.

— О, заворочался, — озабоченно произнес один из них, увидев, что Ник зашевелился, и цыкнул на него: — А ну лежи! Лежи, кому сказано!

По идее, Ник должен был без лишних слов расправиться с этими людьми и броситься в лес, тем более что именно ночный лес вокруг и был. Но боль в разбитой голове делало все тело ватным и непослушным. Единственное, на что его хватило — это оглядеться вокруг. Кроме людей, которые тащили носилки, вокруг шло еще не меньше двадцати разномастно одетых людей. И все они были вооружены.

«По крайней мере, не немцы», — с неожиданным облегчением подумал Ник, откидываясь на носилках.

* * *

Джима Кэббота ветер отнес далеко в сторону от его товарищей. Он отчаянно пытался управлять полетом парашюта, но все было тщетно — сильными порывами его сносило все дальше и дальше от леса, где находилось место встречи. Боковым зрением он успел увидеть под собой пустынную проселочную дорогу, крышу какого-то строения, будку часового, полосатый шлагбаум.

«Фрицы, — понял Джим. — Ну что же, посмотрим, кто кого!»

Немцы заметили его еще в воздухе, но не стреляли, видимо, надеясь взять живым. А Джим, внутренне усмехаясь, запустил в противника первую гранату еще на подлете к земле. Грохнул взрыв, будка часового опрокинулась. Упав на спину, Джим торопливо вскочил и встретил бросившихся к нему фельджандармов короткой очередью из МР-40.

Надо отдать врагам должное, они не растерялись, обнаружив, что таинственный парашютист облачен в немецкую форму и вооружен немецким автоматом. Видимо, с диверсантами фрицы уже сталкивались. Двое немцев ответили Джиму дружным огнем из карабинов, еще один, видимо, старший, послал в его сторону несколько пуль из пистолета и сорвал трубку телефона полевой связи.

Оскалившись от напряжения, Кэббот срезал его меткой очередью. И, пригибаясь, бросился к недалекому лесу. Фельджандармы, видимо, поняли, что им попался сильный противник, и бежать вдогонку не рисковали, только палили наперебой в сторону Джима.

Он бы непременно ушел, если бы не мотоцикл с коляской, показавшийся на дороге. Черт знает, откуда он появился посреди ночи, но немцы, ехавшие в мотоцикле, среагировали быстро и решительно — пулеметчик с ходу открыл плотный огонь в направлении, куда двигался Джим, и скоро зацепил его за руку. Раны были болезненными и, невольно вскрикнув, англичанин рухнул навзничь. Стискивая зубы, чтобы не выть от боли, он рванулся к воротнику мундира, в который была вшита спасительная ампула…

— Держите, держите его! — завопил старший патруля, размахивая пистолетом. — Не дайте ему раскусить ампулу!

Двое дюжих солдат в воняющих потом гимнастерках навалились на Джима одновременно. Вскрикнув от пронзительной боли в руке, он потерял сознание. Ампула, которую он так и не успел раскусить, выпала изо рта в траву.

— Сволочь! — от души произнес тяжело дышащий лейтенант вермахта, вытирая кулаком струящийся по лбу пот. — Вот сволочь, а… Обыщи этого скота, Франц.

— Глядите, герр лейтенант, — удивленно пропыхтел солдат, тыча карманным фонариком в документы парашютиста, — это немец! Я думал, что просто форма наша, а оказывается, немец! Обер-лейтенант Эрих Таубе…

— Ты ребенок, Франц, — наставительно заметил второй солдат, — что, не знаешь, как русские научились подделывать наши бумаги?

— И впрямь Таубе, — зло усмехнулся лейтенант, — прямо по небу прилетел, голубок… Давайте в мотоцикл эту харю. Там разберемся, что за птица.

* * *

Прочитав донесение Судоплатова о том, что самолет «Ли-2» был сбит огнем зениток над линией фронта, но успел произвести выброс десанта, Берия раздраженно снял телефонную трубку и, услышав в ней голос начальника 4-го управления НКВД, поинтересовался:

— И что намереваешься делать теперь?

— Не волнуйтесь, товарищ нарком, — с улыбкой отозвался Судоплатов. — Все будет в лучшем виде.

— Ну-ну, — буркнул Берия.

Положив трубку, Судоплатов некоторое время сидел молча, приходя в себя. Разговоры с начальством давались ему вовсе не так уж легко, как можно было подумать.

Наконец, приняв решение, Судоплатов заглянул к начальнику 2-го спецотдела НКВД полковнику Воробьеву и лично продиктовал сообщение, адресованное Особому отряду НКВД, действующему в тылу немецких войск.

…Через пять минут в глухом белорусском лесу это сообщение прочел стриженный ежиком человек, одетый в старую, истрепанную форму капитана литовской армии. Задание Центра было несколько необычным, но «литовец», прочитавший шифровку, не удивился. Его служба и заключалась в выполнении всевозможных необычных заданий.

Глава 15

Старший лейтенант Василий Загладин был опытным зафронтовым разведчиком, и с парашютом прыгал, как и прочие бойцы группы Соколова, не впервые. Но ему не повезло — еще в воздухе его заметили немецкие зенитчики. Длинная очередь из пулемета перебила несколько строп его парашюта, иссекла купол, и на землю Загладин рухнул с высоты примерно в сорок метров. Верхушки деревьев смягчили удар. Потерявший сознание Василий упал в густые заросли черники, и парашют накрыл его сверху.

Сознание вернулось не сразу, а с ним пришла и боль. Боль накрыла Василия целиком, словно беспощадное, обжигающее море. Он попробовал застонать и не смог — язык словно прилип к гортани. Попробовал шевельнуть ногой, и понял, что парализован — сильный удар лишил его возможности двигаться. «Наверное, задет позвоночник». Почему-то он подумал об этом спокойно, без особых эмоций.

Вокруг стояла непроглядная июньская ночь. Лес был неподвижен, и все же туманящимся сознанием Загладин уловил в его чаще какое-то движение. Зверь? Человек?.. Последнее было не намного безопаснее. Кто это — партизан? Дезертир, сбежавший из рядов белорусской «армии»?.. Преступник-одиночка, убивающий всех подряд ради еды и одежды?.. Или это подходят ребята из соколовского отряда?..

До крови закусив губы, Василий из последних сил подтянулся на руках. Теперь он полулежал на корнях дерева, был защищен со спины и мог наблюдать за лесом… Непослушными, негнущимися пальцами расстегнул кобуру пистолета и вынул «Вальтер». Если это свои, то они узнают по голосу. Если нет — живым они его не возьмут.

Под ногами человека хрустнула ветка. Человек шел осторожно, его явно учили профессионально передвигаться в темноте. Но Василия тоже учили, как распознавать в темноте шаги. Человек был не один. Не меньше двадцати людей тихо, след в след шли по ночному лесу.

«Не свои», — подумал Василий, и от этой мысли ему стало почему-то легко. Облизав губы, он хрипло крикнул: «Стой, кто идет?» — и, выбросив вперед руку с «Вальтером», начал стрелять в невидимых, но неумолимо приближающихся людей…

Больше всего он боялся ошибиться и расстрелять все патроны. Но восьмой не понадобился для себя. После четвертого выстрела жизнь Загладина оборвал нож, с чудовищной силой выметнувшийся из рукоятки…

Люди, уже не скрываясь, вышли из чащи и подошли к мертвому офицеру. На нем была форма германского обер-лейтенанта. Рука убитого крепкого сжимала пистолет.

— Вот сука, — еле слышно пробормотал один из людей, — Колю наповал уложил, сволочь. А какой был парень…

— Заткнись, — коротко оборвал старший, нагибаясь над убитым. — Посвети лучше.

Вспыхнул узкий луч карманного фонаря. Он выхватил из тьмы коричневый погон капитана литовской армии.

«Литовец» резким движением выдернул из шеи Загладина острое лезвие ножа и осторожно распорол на убитом немецкий мундир. Пошарив пальцами в подкладке, бережно извлек в несколько раз сложенный лоскут тончайшего шелка и, поднеся к фонарю, принялся рассматривать. Лоскут был испещрен тонко, убористо набранным текстом. Внизу стояла чья-то подпись и печать.

— Один готов, — негромко произнес «капитан», убирая лоскут шелка в карман. — Десять минут на то, чтобы закопать Колю, и двинули. Остальные тоже где-то в этом районе.

— А с этим чего делать? — Один из людей кивнул на Загладина.

— Пускай тут лежит, — усмехнулся «капитан». — Одним фрицем меньше…

* * *

Радиосвязь для группы Соколова не предусматривалась. Более того, ей строжайше запрещалось вступать в контакты с какими-либо партизанскими отрядами на оккупированной территории. Миссия считалась строго секретной.

Ориентируясь по карте, старший группы быстрым шагом, почти бегом двигался по обочине лесной дороги. Изредка в глубине леса начинала протяжно, зловеще стонать какая-то птица, и тогда Владимиру казалось, что его заметили. Но июньский лес был тих. Только со стороны линии фронта доносилась удаляющаяся перестрелка — видимо, падение самолета и взрыв немецких батарей вызвали огонь с обеих сторон. Потом она стала затихать и наконец прекратилась. Где-то в отдалении щелкнуло четыре пистолетных выстрела… И вновь тишина, глубокая и настороженная.

«Только бы всем ребятам удалось выбраться!» Эта мысль сейчас волновала капитана больше всего. То ли он волнения за товарищей, то ли просто от ночной прохлады и бушующего в крови адреналина его слегка колотило, даже зубы постукивали друг о дружку при ходьбе.

Около четырех утра на западе заалела полоска рассвета. Небо из густо-черного на глазах усталого путника преобразилось в чернильное, синее, фиолетовое и, наконец, бледно-голубое. Огромное краснобокое солнце, будто яблоко, лениво выползало из-за горизонта, красиво озаряя верхушки леса. «Вот так же было, наверное, три года назад, 22 июня 1941-го, — подумал Владимир и почувствовал, как эта мысль придала ему сил. — Только теперь фарт не ваш, господа фрицы! Пришла пора за все платить по векселям!»

Он взглянул на часы. Путь через ночной лес занял около четырех часов. Стало прохладнее. Сквозь ветви деревьев смутно блеснуло маленькое лесное озеро. Здесь, на его берегу, разведчики должны были встретиться.

Соколов поднес к губам специальный охотничий манок и осторожно покрякал. И тотчас с другой стороны озера ему ответила такая же ранняя утка. Потом еще одна, две, и, наконец, пять. Обрадованно отозвавшись на сигналы, Владимир бросился через лес напролом и вскоре обнимал своих товарищей.

— Молодцы, молодцы, друзья! — взволнованно повторял он.

Выяснилось, что все они двигались по одному лесному массиву параллельно друг другу. В контакт с противником ни разу не вступали, да и вообще никем замечены не были.

— А где Загладин? — внезапно спросил Чёткин, оглядываясь по сторонам.

Все примолкли. Отсутствие Василия за радостью встречи заметили не сразу.

— Я видел, как немцы открыли по нему огонь из зенитного пулемета, — взволнованно сказал Денисеня. — Но попали или нет — не видал, врать не буду…

«Неужели Васька погиб? — Внутри у Соколова все заныло. — Товарищ, с которым столько пройдено?..» В это было невозможно поверить. Но на месте встречи его не было, и сейчас нужно было принять решение, отдать приказ группе. На то он и старший.

«Искать Ваську?.. Но мы ушли от точки приземления минимум на двадцать пять километров… Вернуться и силами шести человек прочесать лес? Это нереально. Кроме того, мы потратим на это половину дня. И самое главное — еще в Москве мы приняли решение, согласно которому все силы мы должны отдать на выполнение задания. Отстающие выбираются самостоятельно. Это именно тот самый случай, когда семеро одного не ждут».

— Будем считать, что Загладин попал в переделку, из которой достойно выберется, — стараясь, чтобы голос звучал спокойно, произнес Соколов. — Нам же предстоит идти к Минску. Пока все, если не считать пропажи Василия и погибшего самолета, идет по плану.

— Ага, вот только зенитки, которые начали по нашему «Ли-2» палить, мне сильно не понравились, — задумчиво заметил Николай Чёткин. — Уж больно дружно они ударили, как будто знали, что мы тут полетим…

— Ты же дремал, когда начался обстрел! — удивился Соколов.

— Ничего я не дремал. Сидел с закрытыми глазами. К тому же по звуку это были родные отечественные 76-миллиметровки.

— И пилот сказал, что наши стреляют, — поддержал Плескачевский.

— По ошибке, наверное, били, — неуверенно предположил Рихтер.

На скорую руку приготовили еду, поели и, выставив часового, улеглись отдыхать. Через полчаса Денисеня разбудил всех и маленький отряд выступил в путь.

Шли быстро, но осторожно. В этой части Белоруссии в лесах можно было встретить кого угодно.

— Лесная дорога, — доложил идущий впереди Денисеня. — Грунтовка.

— Пересекаем по одному, — приказал Соколов. — Бегом!

Первым бросился через дорогу Денисеня. И… упал, подкошенный метким выстрелом.

— К бою! — заорал Владимир, срывая с плеча германский МР-40. — Коля, к Антону!

— Есть!

Чёткин дал длинную очередь из автомата по деревьям, откуда раздался выстрел, и бросился на помощь к раненому Денисене. Остальные десантники молниеносно распластались на земле и открыли огонь, прикрывая товарищей.

Через минуту Валентин уже осматривал и перевязывал рану Антону, а Николай, совершив удачную вылазку, включился в бой. Но по тревожному взгляду, который он кинул на Соколова, Владимир понял: силы неравны. На той стороне дороге явно засели опытные бойцы, и количественно силы явно на их стороне.

— Сколько их, как думаешь? — Тяжело дыша, Соколов вставил в автомат новый рожок.

— Не меньше двадцати. Видишь, справа кусты шевелятся? Обходят, гады…

— А кто?

— Да хрен их знает, — сплюнул Чёткин. — Вряд ли немцы по своим стали бы палить…

«Еще не хватало вести бой с партизанами», — встревоженно подумал Соколов. Но логика войны проста — если тебя атакуют, обороняйся. Не то убьют, и порученное тебе задание пойдет прахом.

Между тем неведомые противники явно решили перейти в атаку. Сразу десять человек пересекли лесную дорогу по правую руку от разведчиков и теперь углублялись в лес на их стороне. Обернувшись к своим, Соколов хрипло приказал:

— По моему приказу отбиваемся гранатами, ясно? И идем на прорыв!

— Чего тут неясного, — буркнул Чёткин, слившись с автоматом.

Да, силы были слишком неравны. И рука Владимира уже потянулась за гранатой, когда где-то сзади он уловил грозный рык автомобильного двигателя.

Это был обычный трехтонный «Опель-Блитц», следовавший куда-то по лесной дороге. А вот люди, со свистом и криками посыпавшиеся из кузова, вовсе не выглядели обычными. Соколов с изумлением разглядел у них на плечах погоны — такие же, какие носили русские солдаты Первой мировой войны. Вооружены они были кто чем — кто русской винтовкой или автоматом, кто немецким. Молодой черноусый офицер, выскочивший из кабины, тоже представлял собой нечто странное — на немецком сером кителе русские погоны с четырьмя звездочками.

— А ну, что за шум, а драки нет? — весело загомонили по-русски непонятные солдаты, ввязываясь в бой на стороне разведчиков.

Для неизвестных противников Соколова появление грузовика, похоже, оказалось неприятным сюрпризом. Беспорядочно отстреливаясь, они напролом кинулись в чащу леса. Преследовать их не стали. На дороге и обочине осталось десять трупов.

Владимир лихорадочно соображал, кем могли быть спасители его группы? Партизаны? Непохоже, советские партизаны ходят без погон… Подпольщики? Но что подпольщики делают в лесу, да еще в немецком грузовике?

Между тем молодой офицер сам помог ему разрешить эту трудность. Улыбаясь, он подошел к нему и приложил ладонь к козырьку мятой фуражки:

— Подъесаул Гречухин! — И перешел на ломаный немецкий: — Сильно они вас помяли? Мы заметили, что на вас немецкая форма, и пришли на помощь.

«Казаки! — осенило Соколова. — Казаки, воюющие на стороне Германии!» Он много слышал о том, что в Белоруссии немцами создаются так называемые оборонные деревни, целиком заселенные антисоветски настроенными донскими казаками. Но вот вживую ни одного казака видеть еще не приходилось. Как будто ожила картинка времен Гражданской войны.

— Гауптманн фон Зейдлиц, — следуя своей легенде, представился Владимир. — Спасибо, подъесаул, если бы не ваши молодцы, нам пришлось бы туго. Кстати, мы так и не поняли, кто это на нас напал…

— А мы их издалека признали, — усмехнулся казачий офицер.

Владимир взглянул в лица убитых нападавших. Конечно, национальность по ним не определишь… А вот мундиры и знаки различия были незнакомы. На потрепанных коричневых погонах с закругленным верхом — три странные шестиконечные звездочки.

— Капитонас, — брезгливо сплюнул казак, разгибаясь.

— Кто? — не понял Соколов.

— Капитан по-ихнему, по-литовски. Развалили Россию, суки, по лоскутьям растащили…

«Литовцы? — подумал Соколов. — Но что военные в форме четыре года как несуществующей литовской армии делают в Белоруссии? И почему напали? Ведь на нас — немецкая форма! А может быть… может быть, и на них только форма?!»

— В любом случае спасибо вам, — произнес Владимир. — Один наш офицер ранен. Мы выполняли задание командования, и нам нужно в Минск.

— В Минск — это вон туда, — махнул рукой подъесаул. — Километров через пятнадцать будет шоссе. Если, конечно, красные еще не перережут его, — добавил он.

— Вы разве не подбросите нас туда? Ведь у нас раненый…

Усатое лицо Гречухина внезапно перекосилось.

— А у меня в машине шестеро раненых! И ничего, едем на передовую как миленькие! Задницы таким, как вы, прикрывать! — Подъесаул вскочил в кабину грузовика и хлопнул дверцей. — Вступайся еще тут за вас! Э-эх, мать вашу вместе с вами, Гитлером, Сталиным и литовцами…

— Эй, эй! — Владимир решил действовать так, как действовал бы на его месте истинный ариец. — Прикусите язык, милейший! Великая Германия дала вам свободу от большевизма!

— А мы сами себе свобода от большевизма! — неожиданно расхохотался подъесаул. — Бывай, гауптманн! Трогай, Ваня! Поехали!..

Взревел мотор, и грузовик исчез в перспективе лесной дороге так же быстро, как и появился.

— Ну что?.. — Владимир вытер рукавом струящийся по лбу грязный пот. — У кого какие соображения?

— Не нравится мне все это, — хмуро сказал Чёткин, вешая на плечо автомат.

— Сначала зенитки, потом литовцы эти… Что тут забыли литовцы?

— Брось, — возразил Крутиков, — до Литвы тут вовсе недалеко, а всяких националистов там море. Банда из бывших офицеров. Бродят по лесам и стреляют всех подряд, тем и живут…

— А казачки каковы! — со смехом покрутил головой Плескачевский. — То спешат на помощь союзникам, то — мать вашу вместе с Гитлером!.. Что и говорить, русский — всегда русский…

— Была б на тебе советская форма — эти русские бы тебе показали, — возразил Чёткин. — Это же белогвардейцы!

— Все хорошо, что хорошо кончается, — философски подытожил Плескачевский. — Хотя казаков этих не мешало бы, конечно, пострелять…

— Лейтенант, вам что, в Центре было дано индивидуальное задание — воевать с казаками? — усмехнулся Соколов. — Мы здесь с другой целью, кажется… Валя, как там Антон? — Он обратился к Рихтеру.

Тот обернулся к офицерам:

— Антону сильно повезло. Пуля калибром 7,92, от карабина «Маузер».

Кровотечение я остановил, а кость не задета.

— Давайте сделаем носилки, — предложил Крутиков. — До шоссе действительно недалеко, а там что-нибудь придумаем.

* * *

От района десантирования до Минска было не больше двадцати пяти километров. Учитывая это и надеясь на то, что двое не вышедших на встречу десантников выберутся самостоятельно и присоединятся к ним, лейтенант Торнтон — именно он, в соответствии с чином, стал старшим группы — отвел десантников в заранее намеченную точку. К счастью, на учениях отрабатывались разные варианты действий, в том числе и гибель командира. Все разведчики могли при необходимости руководить своими товарищами, все они знали адрес минской явки. Очередность действий была отработана за месяцы тренировок до автоматизма.

Правда, по карте ландшафт, по которому предстояло передвигаться разведчикам, представить было довольно сложно. Ну, слегка всхолмленная местность, поля, перелески. На деле же все это выглядело весьма привлекательным. «Выходит, Россия вовсе не такая уж дикая страна, — думал Торнтон, шагая по ночной земле. — Чем-то напоминает наш Ланкашир, если не придираться».

Замыкающий, Фил Ран, сосредоточенно посыпал место, где прошли разведчики, специальным порошком. Теперь их не удалось бы найти даже розыскным собакам. Шли молча. На душе у всех было тяжело после пропажи Джима и Ника.

— На месте, — наконец пробормотал Алекс, сверяясь с картой. — Это здесь, парни.

Они стояли у хитро замаскированного входа в небольшой заброшенный дот.

Сильно ушедший в землю, поросший густой травой и покрытый мохом, он практически сливался с местностью.

Торнтон взял оружие наизготовку и осторожно потянул дверь на себя. По сведениям МИ-6, немцы еще не начали задействовать в обороне своих позиций заброшенные доты, но ведь оперативная обстановка на фронте меняется каждый день. Мало ли, вдруг вчера вечером сюда уже подвезли пару пушек вместе с расчетами?..

— Пусто, — констатировал он. — Прошу, джентльмены. Убежище на ночь нам обеспечено.

Лейтенант включил фонарик и осмотрел низкие своды дота.

— Польский?

— Немецкий. Здесь проходила линия обороны немцев во время Великой войны. Нас тогда и на свете не было.

— Ого, — удивился Крис Хендерсон, — боши уже дважды лезли в эти края?

— И не только лезли, но обустраивались надолго. — Торнтон рассматривал дот. — Капитальная кладка. Глядите, даже молитву не забыли.

Над пулеметным гнездом был аккуратно выбит в камне текст немецкой молитвы. Дальше значилось «A.D. 1916» и несколько фамилий.

— Ну как вам здешние края? — оживленно спросил Додд, видимо, стремясь развеять мрачное настроение в отряде. — По-моему, все в норме, не хватает разве что асфальтированных дорог и табличек «Частная собственность», а так прямо старая добрая Англия!

— Ага, и церквей не хватает, — вставил Ран.

— И пабов, где угостили бы «фиш-энд-чипс» и пивком, — вздохнул Хендерсон.

— Ладно, парни, приказываю отставить ностальгию и отдыхать, — решительно распорядился Алекс. — В охранении — Крис.

— Есть, сэр! — охотно отозвался светловолосый и голубоглазый Хендерсон.

* * *

Рота бойцов «Шума» выгрузилась из поезда недалеко от древнего белорусского города Заславль или, как его называли немцы, Заслау. Когда-то полновластным правителем здешних мест был князь Изяслав (в его честь и был назван город), а теперь Заславль был крохотным местечком, единственными достопримечательностями которого были красивый однобашенный костёл да остатки древнего вала, посреди которого возвышалась еще одна церковь.

Дауманн сразу решил взять быка за рога. Явившись в комендатуру Заславля, он показал коменданту удостоверение и бумагу, приказывающую все власти оказывать ему содействие. Комендант прочел текст и щелкнул каблуками. Его туповатое красное лицо выражало преданность и готовность к действию.

— Вчера ночью в районе Заслау был выброшен вражеский десант, — без предисловий заявил Дауманн. — Где задержанные?

— Н-но, оберштурмфюрер, я не знаю ни о каком десанте, — побледнев, залепетал комендант. — К-ко мне не поступало никаких сведений…

— Так-то вы несете службу, герр кригссекретарь! — зловеще покачал головой Дауманн. — Властью, данной мне, приказываю: немедленно перекрыть все дороги, ведущие в город, усилить патрулирование улиц и, главное, расклеить на видных местах объявления о награде за пойманного живым парашютиста.

Все это была чушь собачья, опытного диверсанта этим не обманешь, но Дауманн знал — чем больше суетишься, отдаешь приказов, чем чаще смотришь на часы и хмуришь брови, в тем более выгодном для тебя виде твою деятельность потом осветят на докладе у начальства. «Инициативный, смелый, решительный», — подумает группенфюрер Готтберг и заберет Дауманна с собой в Европу…

Выйдя на улицу, Пауль с отвращением осмотрелся кругом. Скучный, скверный городишко, дурацкий костёл… Значит, здесь живут католики, а все католики — тайные враги фюрера. Не зря им запрещено проводить свои службы.

Бойцы «Шумы» молча ожидали распоряжений. Местные жители, старавшиеся обойти строй стороной, со страхом смотрели на солдат.

— Унтер-офицеры, ко мне! — резко окликнул Дауманн, глядя в пространство. К нему торопливо подбежали Гюнтер Фишер и Харро Модер, единственные немцы в роте. К ним зачем-то присоединился и роттенфюрер Шпак.

— Вас я не звал, — холодно бросил ему Дауманн и, не обращая внимания на Шпака, приказал унтерам: — Роту разделить на три части и прочесать лесной массив к востоку от города. Десантников брать только живыми, понятно? Далеко уйти они не могли.

— Так точно, оберштурмфюрер! — хором ответили унтера.

— Выполнять!

— А я? Что делать мне, оберштурмфюрер? — жалко, заискивающе обратился к немцу Шпак.

— А вам — быть во главе вверенного вам подразделения! — гаркнул Дауманн. — Кру-гом!!!

Глава 16

Здание Минского драматического театра было окружено густой цепью солдат Белорусской Краевой обороны. Немало было и немецких военных. Они тщательно проверяли документы у разномастно одетых людей в штатском, которые по одному проходили в здание театра. На 8 часов 10 минут было назначено открытие 2-го Всебелорусского конгресса.

На фоне стремительного наступления Красной Армии — операция «Багратион» была в самом разгаре, — происходящее казалось театром абсурда. Тем не менее «конгрессмены» всерьез играли в «государственную деятельность». То, что наряду с бело-красно-белыми флагами здание театра украшали флаги со свастикой, их нисколько не смущало.

В зале театра собралось более тысячи делегатов. Правда, назвать их делегатами можно было только с большой натяжкой, так как никто их никуда не выбирал. Это были призванные играть роль «народных представителей» местные функционеры многочисленных белорусских организаций, полностью подконтрольных немцам. Больше всего в зале было учителей — 276 человек, потом шли крестьяне, служащие и рабочие.

На трибуну поднялся невысокий человек лет шестидесяти, одетый в штатский костюм. На лацкане был значок цветов белорусского национального флага. Это был президент Белорусской Центральной рады Радослав Островский — глава марионеточного белорусского «правительства».

— Граждане! — торжественно объявил он. — Второй Всебелорусский конгресс объявляется открытым. Поздравляю вас, делегаты и делегатки, как представителей белорусского народа, который собрался тут, в столице Белоруссии, для решения важных проблем будущего нашего народа и нашей Родины.

Зал зааплодировал. Президентом конгресса избрали Ефима Кипеля, в общей сложности двенадцать лет отбывшего в советских ссылках и лагерях.

— Мы собрались в чрезвычайно важный исторический момент, — заговорил он, взойдя на трибуну. — Во всем мире идет война, решается судьба народов на долгие годы. Беларусь теперь не может оставаться бездеятельной. Мы должны сами взяться за строительство своего будущего. От нашего имени позволяют себе говорить кремлевские заправилы, которые назначают опекунов, уже готовящих виселицы нашему народу. На наши земли претендуют польские паны. И вот поэтому в этот момент мы должны сказать всему миру — кто мы и чего мы хотим…

За кулисами речь Кипеля слушали двое немецких офицеров. Один из них наклонился к другому и спросил на ухо:

— Какие польские паны претендуют на их земли? Что он несет? Поляки и пикнуть сейчас не смеют!

— Пусть болтает, — успокоительно кивнул другой. — Главное, чтобы не выступал против нас.

Но выступать против немцев ораторы явно не собирались. Более того, вскоре была оглашена приветственная телеграмма конгрессу от Курта фон Готтберга. «Поздравляю 2-й Всебелорусский конгресс, — говорилось в ней, — и верю, что белорусский народ решительно, вместе с немецким народом, будет сражаться против большевистской опасности за освобождение Европы и что для этой цели он отдаст все свои силы».

В кулуарах съезда велись и другие разговоры.

— Все это, конечно, чудесно, — покачал головой делегат, представлявший белорусов Смоленской области. — Но вот сюда я еще приехал, а как обратно?.. Красные уже заняли Витебск! У меня складывается впечатление, что устроители конгресса играют в какие-то свои, причем не очень серьезные игры. О какой независимости можно рассуждать всерьез, когда большевистские танки через неделю будут у стен этого театра?

Собеседники депутата, дымя немецкими сигаретами, покосились в окно и дружно вздохнули. Никого из них такая перспектива не радовала.

— Ну, на месте спадара я бы не стал преуменьшать мощь германской военной силы, — возразил другой «народный избранник». — Большевики еще сломают себе шею под Минском, вот увидите!

— А я бы на месте спадара не стал бы преуменьшать мощь красной военной силы! — огрызнулся представитель Смоленщины. — Неужели неясно, что прикрывать свой отход немцы будут за счет сынов белорусского народа — вот этих хлопцев из Краевой обороны?! — Депутат ткнул пальцем в солдат оцепления. — Это их кинут с ржавыми итальянскими винтовками под красные танки, в то время как все эти Островские будут хлестать коньяк в салон-вагоне, увозящем их в Берлин!

Один из депутатов демонстративно отвернулся от смоленского коллеги:

— Спадар рассуждает как типичный русофил, наслушавшийся сталинской пропаганды!

— Увы, я рассуждаю как истинный патриот белорусского народа, а не как германский прихвостень!

— На этом конгрессе решаются судьбы нации, а вы…

— На этом конгрессе его верхушка из последних сил пытается доказать свою нужность, чтобы фрицы вывезли ее с собой в Европу, а не оставили Сталину! На судьбы нации ей плевать!.. Всю нацию в Европу не вывезешь, белорусам придется жить здесь и дальше…

Депутаты замахали руками.

— Тише, тише! Сюда могут войти немцы!..

Слушавший этот разговор Алесь Латушка погасил сигарету и, слегка улыбнувшись, направился к выходу. «Сегодня 27-е, — думал он. — Скорее всего, англичане уже здесь. И следовательно, до дня провозглашения независимости Беларуси — настоящей, подлинной независимости, а не такой, о которой идет речь на конгрессе, — осталось меньше недели… Меньше, чем через неделю можно будет послать немцев ко всем чертям!». Эта перспектива заставила мужчину широко улыбнуться помимо воли.

— У спадара Латушки доброе настроение, как я вижу? — улыбнулся ему начальник штаба Белорусской Краевой обороны майор Кушель, попавшийся навстречу.

— Доброе, — слегка помедлив, отозвался тот, кого назвали Латушкой. — Не скрою — очень доброе. День-то какой!

Глава 17

Задержавший Джима Кэббота германский патруль доставил раненого англичанина не в Заславль, а в Минск. Это объяснялось тем, что всех вражеских парашютистов было приказано сразу передавать IV отделу СД и полиции безопасности. Дауманн «разминулся» с пленным десантником буквально на пять минут.

Выслушав доклад пехотного лейтенанта, Хойзер поблагодарил его за отличную службу и приказал оставить наедине с раненым. Это был здоровенного роста парень, обладатель довольно выразительной внешности. Его левая рука была прострелена в двух местах во время преследования. Приглядевшись, Хойзер увидел на кисти старую, потертую татуировку в виде какой-то птицы.

Пользуясь бессознательным состоянием раненого, оберштурмфюрер умело обыскал его. Ни одна деталь даже не намекала на национальную принадлежность парашютиста. Все, от формы одежды до документов и оружия, было стопроцентно немецким. Судя по удостоверению, парашютиста звали Эрих Таубе.

Пригласив врача, Хойзер велел ему:

— Приведите раненого в чувство. Только аккуратно.

Через несколько минут пленный мучительно застонал, не открывая глаз. Хойзер склонился к нему и вкрадчиво произнес по-английски:

— Can you hear me, guy?

Запекшиеся губы раненого дрогнули. И в эту минуту он открыл глаза. Непонимающе покачал головой.

— Ну, ну, — нахмурился Хойзер. — Все ты прекрасно понимаешь, дружище. Твой самолет был сбит, все твои друзья давно в наших руках. Как твое имя? Чин? Цель заброски?..

«Конец, — понял Джим и закрыл глаза. — Фрицы все знают, задание провалено». Он сжал губы и молчал.

Хойзер вздохнул.

— Ты ведь понимаешь, парень, — снова заговорил он, — мне не доставит никакого удовольствия допрашивать тебя с пристрастием. Но, видимо, все же придется. Не каждый же день англичане прыгают с парашютами в сотнях миль от родной Британии, а?.. Скажешь, зачем вы десантировались — останешься жить. Тебя вылечат. И, может быть, даже позволят вернуться домой. Немцы и англичане — две великие нации, которые должны сотрудничать. Недаром фюрер говорил: «Величайшее недоразумение наших дней — это тот факт, что мы воюем с Англией»…

Видя, что его монолог не произвел на раненого ни малейшего впечатления, Хойзер еще раз вздохнул и позвал охранника. В кабинет вошел дюжий солдат-эсэсовец.

— В камеру, — кивнув на англичанина, сказал Хойзер. — И не трогать, понятно?

* * *

Загадочные люди, которые несли носилки с Ником Честером, уселись передохнуть. Один из них, молодой парень в рваном пиджаке бурого цвета, сердито буркнул, указывая подбородком на англичанина:

— И на кой он нам сдался? Шлепнуть его, и всего делов…

— Вот тоже шлепальщик нашелся, — отозвался второй, немолодой щетинистый дядька, вооруженный польским карабином. — Тебя бы по заднице отшлепать, больше пользы было бы.

— А если ошиблась Панкратьевна? — не уступал молодой. — Если это подосланный, что тогда?

Щетинистый дядька неторопливо постучал себе пальцем по лбу.

— Ты, Коля, когда в последний раз видел, чтобы подосланные без сознания на парашютах висели? Или немцам больше делать нечего, как в разгар отступления к самим себе в тыл парашютистов кидать?

— Оно-то так, конечно, — пробормотал парень, — да только рожа мне его не нравится сильно… Буржуйская какая-то рожа.

— Ладно, политик… Хватайся давай за ручки.

Еще через полчаса группа вооруженных людей вышла на большую, хорошо замаскированную поляну в центре заболоченного леса. Навстречу им вышел из землянки высокий, немолодой человек в сильно потрепанном обмундировании командира Красной Армии.

— Товарищ командир, — шагнув вперед, доложил щетинистый дядька, — разведка прошла успешно. По направлению к Минску наблюдается движение немецких машин, по виду штабных, и санитарных повозок. Согласно вашему приказу в бой не ввязывались.

— А это кто? — Командир кивнул на носилки. Парень в пиджаке сунулся было вперед, но дядька наступил ему на ногу и тот, охнув, спрятался за спины партизан.

— А это зашли до Панкратьевны, — объяснил дядька. — Она говорит: сегодня ночью слышала шум большого самолета. Потом с него попрыгало несколько человек, но всех их ветром разнесло в разные стороны. Этот ударился головой об дерево и так и застрял на парашюте… Ну, она его с дочкой сняла, подала первую помощь и так далее. Судя по документам, форме, оружию, парашюту — немец как он есть. Только вот сдается мне, товарищ командир, что немцы в своем же тылу парашютистов кидать не будут, — прищурился дядька. — И еще. Анька сказала, что говорил он с ней по-русски, но как-то не по-нашему.

— Как это — не по-нашему? — нахмурился командир.

— Ну, с акцентом то есть.

Сильно прихрамывая, командир отряда приблизился к человеку, лежащему на носилках, и заглянул ему в лицо. Человек был без сознания.

— Ладно, — буркнул командир. — Оклемается — поговорим. А за разведку спасибо.

Глава 18

День 27 июня был в полном разгаре. Солнце жарило немилосердно, горячий ветер взвихривал на обочинах дорог пыль. Разведчики по-прежнему шагали лесом, которому, казалось, конца-краю не будет. Чёткин и Крутиков несли на вырубленных из стволов берез носилках раненого Денисеню.

— Сколько до Минска? — окликнул Соколов шедшего впереди Плескачевского.

— Семь километров, товарищ капитан, — откликнулся тот. — Скоро выйдем на шоссе.

— Вот что, — серьезно произнес Соколов, обращаясь ко всем, — строго-настрого запрещаю обращаться друг к другу по званиям, ясно?.. Не забывайте, что на нас немецкая форма.

— Так точно, — откликнулись офицеры.

— Вижу шоссе! — предостерег Плескачевский, подняв руку.

Разведчики осторожно приблизились к опушке леса и невольно ахнули. Неширокое шоссе было буквально запружено конными повозками. Автомобилей было гораздо меньше, и все они двигались в черепашьем темпе, отчаянно сигналя. В одном месте возник затор: огромный штабной автобус зацепил крылом санитарную повозку и загородил движение.

— Бегут, гады, — весело воскликнул Крутиков. — Катятся из-под Витебска как миленькие…

— Значит, так, — посерьезнел Владимир. — Сейчас мы выходим из леса и направляемся к этому автобусу. Переговоры будешь вести ты, Валентин.

— Есть, — коротко ответил Рихтер, облаченный в мундир обер-лейтенанта вермахта.

На вышедшую с опушки группу из нескольких офицеров никто не обратил ни малейшего внимания — немцы были слишком увлечены «драпом». Рихтер по-хозяйски подошел к автобусу и, ударив ладонью по пыльному крылу, строго спросил у водителя по-немецки:

— Как фамилия?

— Здравия желаю, герр обер-лейтенант! — растерянно отозвался солдат-водитель, оборвав свою перепалку с возчиком, и представился: — Крафтфарер Цоллер!

— Кто старший по машине?..

— Оберцальмайстер Рымаковски.

— Где он?

— Вот. — Солдат распахнул дверь автобуса, и все увидели на полу залитое кровью тело немолодого военного чиновника. — Час назад герр оберцальмайстер вышел по малой нужде, а в это время русский самолет…

— Понятно, — оборвал его Рихтер и, небрежно вынув из кармана мундира удостоверение, предъявил его солдату. — Тайная полевая полиция, фельдполицайсекретарь Ламанн. У нас раненый. Вы обязаны срочно доставить нас в Минск.

— Но, герр обер-лей… то есть герр фельдполицайсекретарь… — сбился, растерявшись, солдат.

— Никаких «но»! — железным голосом скомандовал Рихтер и повелительно кивнул своим спутникам: — Прошу в автобус, господа.

Видимо, авторитет тайной полевой полиции в глазах немцев был высоким, потому что возница санитарной повозки почел за благо быстренько отцепить свою колымагу от автобуса и, боязливо оглядываясь, хлестнул вожжами. Да и солдат-водитель без лишних слов уселся за руль и завел двигатель. Носилки с Денисеней осторожно занесли в салон.

Удобно устраиваясь на клеенчатом сиденье, Соколов молча показал Рихтеру оттопыренный большой палец. Да и остальные разведчики без слов выражали Валентину свое одобрение.

— И вот еще что, — добавил Рихтер, обращаясь к водителю, — мы торопимся. Так что поскорее, любезный.

Автобус взревел и, выскочив на обочину шоссе, начал постепенно набирать скорость.

Ехали недолго. Не прошло и получаса, как вокруг начались пригородные деревеньки, вернее, остатки деревенек — жалкие обугленные остовы домишек, торчащие к небу, будто в мольбе, печные трубы, немногочисленные уцелевшие деревья… Потом под колесами зазвучала булыжная мостовая, начался город. Но окраины Минска по-прежнему напоминали большую деревню — деревянные избы сельского вида, огородики, редко-редко где виднелись каменные дома, построенные явно в 1930-х годах. То там, то сям попадались наспех сооруженные дзоты — видимо, фашисты уже начали готовиться к обороне города.

«Вот он, Минск», — подумал про себя Соколов.

— Куда нужно господам офицерам? — робко поинтересовался водитель.

— В центр, в офицерское собрание.

Доехав до Комаровских развилок, автобус миновал пятиэтажное каменное здание института физкультуры, выглядевшее небоскребом на фоне окрестных деревянных халуп, и свернул на центральную магистраль города. «Хаупт-штрассе» — прочел Соколов на указателе. До оккупации улица называлась Советской. «Подожди совсем немного, вернем тебе прежнее название», — подумал капитан.

— Что это там, у костёла? — спросил между тем Рихтер у водителя. Соколов взглянул в указанном направлении. Похоже, немцы укрепляли подступы к костёлу — там копошилось множество солдат, рычал самосвал.

— Там кладбище, католическое кладбище, герр фельдполицайсекретарь, — объяснил солдат.

— Я сам вижу, что кладбище, — нахмурился Рихтер. — А на кладбище что? Противотанковая батарея? И дот внизу?

— Так точно, — неохотно сказал водитель.

«Молодец Валя, — подумал Соколов, — надо будет запомнить расположение батареи и как-то предупредить наших перед началом штурма. Расположена батарея удачно и может задержать продвижение наших танков надолго».

Между тем автобус пересек по мосту неширокую реку Свислочь, миновал электростанцию и начал с воем подниматься в гору. Здесь, в центре, было заметно, как разрушен город. По правую руку шли сплошь закопченные, обгорелые двух-трехэтажные коробки. Только несколько больших зданий выглядели относительно целыми. У одного из них офицеры покинули автобус.

— Это гостиница Западного Особого военного округа, — волнуясь, тихо проговорил Чёткин. — Я помню… Я был в Минске в командировке в мае 1941-го, останавливался здесь. Ее только что построили…

Теперь у ворот гостиницы стоял часовой в какой-то непонятной форме — вроде бы немецкой, но с другими погонами и какой-то эмблемой на рукаве. Кроме того, он был вооружен русской трехлинейкой, а не германской винтовкой «Маузер». «Небось пособник фашистов», — подумал Владимир.

— Пить, — попросил Антон, приподнимаясь на носилках. — Горло горит, ребята…

— Ладно. — Соколов недовольно взглянул на Николая, обрывая воспоминания. — Сейчас у нас другой маршрут. Предлагаю заглянуть в офицерское собрание, там наверняка есть столовая, где нам дадут воды. А дальше — по плану. Валентин, остаешься с Антоном здесь.

Разведчики перешли улицу и оказались возле Дома Красной Армии, в котором размещался теперь офицерский клуб. У входа в него царило оживление, стояло несколько грузовых машин. У городского театра, находившегося в двух минутах ходьбы, бухал медью духовой оркестр. Сквозь листву сквера видны были развевающиеся бело-красно-белые флаги.

— Праздник какой-то, что ли? — удивился Плескачевский.

— Ага, — усмехнулся Чёткин, — торжественное бегство из Минска.

Соколов хотел одернуть подчиненных за шуточки, но оказалось, что Чёткин был совершенно прав. Едва офицеры вошли в большой холл здания и направились к столовой, как к ним бросился кёльнер в белой куртке:

— Закрыто, закрыто, господа! Столовая больше не действует!

— Как это не действует? — нахмурился Рихтер. — Почему?

— Эвакуация! — развел руками кёльнер. — Мы сворачиваемся! Вы что, не видите, что происходит?

Действительно, солдаты выносили из столовой ящики, в которых погромыхивала посуда.

— Прикажите принести воды, — распорядился Соколов, — у нас раненый. Живее, любезный!..

Кёльнер покорно побежал куда-то и вернулся с графином.

— Ну что же, — рассмеялся Плескачевский, когда разведчики вновь вышли на прогретую жарким солнцем площадь перед зданием, — если мы и остались без обеда, то по очень приятной причине!

Владимир взглянул на товарищей. Их лица, несмотря на усталость, были радостными. Врагу недолго оставалось быть на белорусской земле!

— Пойдемте, — поторопил Чёткин, — как бы к Антону с Валей не прицепился патруль.

* * *

— …День-то какой, — утолив жажду из лесного ручья, хрипло проговорил заросший бородой до самого кадыка человек в потрепанной форме лейтенанта литовской армии. — Сейчас бы на пляже поваляться в Ялте или Алуште, а?.. Я в последний раз на море был в тридцать девятом. С девушкой познакомился — м-м-м!.. — Бородач мечтательно зажмурился и помотал головой.

— Ну, и было что-нибудь? — заинтересованно спросил второй «литовец» в чине сержанта.

— А как же! По полной программе…

Старший группы, плотный, стриженный ежиком, в мундире капитана, закончил наносить на карту местоположение могилы и хмуро сказал:

— Отставить трёп!.. Значит, двинулись в сторону Минского шоссе?

— При этом несли с собой раненого, — кивнул «сержант». — Мы нагнали их уже возле самого шоссе. Атаковать не стали, шоссе было забито немцами.

— И что? — рявкнул «капитан». — С каких это пор мы немцев боимся?

— А с каких это пор мы действуем в открытую? — ответил усмешкой «сержант». — Надо было грянуть «ура» и красное знамя развернуть, да?..

«Капитан» сделал вид, что не услышал насмешки.

— Дальше что? Только подробно…

— Дальше погрузились в автобус. Штабной. Австрийский. Марки «Грэф-унд-Штифт». Номер WH-544—301. Достаточно подробно?.. — «Сержант», похоже, начал издеваться. — И поехали в сторону Минска.

«Капитан» недобро уставился на «сержанта» немигающими прозрачными глазами.

— Значит, надо двигать за ними.

— Слушай, командир, — хрипло окликнул старшего заросший бородой «лейтенант», — а может, ну их на фиг, а?.. Один же из группы уже есть? Есть. Документ, подтверждающий это, есть? Есть. Чего еще надо?.. Дня через три тут все равно зона ответственности «Смерша» 3-го Белорусского будет.

— Во-он ты как заговорил, Петрович… — неопределенно протянул тот, кого назвали командиром. — Ладненько. Обсудим твою жизненную позицию отдельно, после того как задание будет выполнено…

Бородач скрипнул зубами и замолчал.

Глава 19

Отдавая приказ поместить задержанного парашютиста в камеру и при этом не трогать его, оберштурмфюрер Хойзер, естественно, руководствовался отнюдь не соображениями гуманности. Гуманных людей в гестапо не держали, там в них не было никакой надобности. И у Каспара Хойзера совершенно не зря даже в СС была репутация человека холодного, жестокого и бездушного, ради достижения цели не останавливающегося ни перед чем. Но в то же время и в глупости его никто бы не заподозрил.

Оставшись один, Хойзер в задумчивости прошелся по своему небольшому кабинету. И чем больше он размышлял над обстоятельствами происшествия, тем более оно казалось ему перспективным с точки зрения его будущего. Не карьерного роста (хотя и это тоже), а именно будущего…

Хойзеру было 25 лет и он относился к числу немцев, детство и юность которых прошли при Гитлере. С 14 до 18 лет — Гитлерюгенд, год трудовой повинности в Имперской Рабочей службе, а затем юнкерская школа СС в Брауншвайге — в этот короткий перечень укладывалась вся биография Хойзера. Он с гордостью считал себя элитой германской нации — ведь офицеры СС обязаны были предоставлять командованию родословную начиная с 1750 года. В роду Хойзеров были одни арийцы.

В 1940 году, после ранения, полученного во Франции, Хойзера перевели на службу в германскую внешнюю разведку, шефом которой был Вальтер Шелленберг. Некоторое время ему довелось поработать даже в центральном аппарате ведомства, в Берлине. Но потом положение на фронтах осложнилось, сотрудников стало не хватать, и вскоре Хойзера направили на Восток, в распоряжение Начальника СС и полиции Белоруссии. Слабым утешением являлся только тот факт, что с недавних пор он совмещал работу в IV отделе с руководством отделом Н, подчинявшемся лично Шелленбергу.

Работал он добросовестно и плодотворно, нагоняя страх и на врагов, и отчасти даже на коллег. Но чем дальше, тем больше он задумывался о том, что ждет его впереди.

То, что Германия не может выиграть войну, Хойзеру было понятно уже давно. Вермахт может сколько угодно демонстрировать чудеса храбрости, но верить всерьез в то, что Германия одолеет могучую тройку Англия — США — СССР, могли только очень большие поклонники фюрера или полные идиоты. Что, как правило, было понятием равнозначным… После высадки союзников в Нормандии сомневаться в этом не приходилось. Кто знает, где американские танки будут на Рождество 1944-го — может, в Берлине?.. Следовательно, в самое ближайшее время судьба Германии резко изменится, а с ней изменится и судьба его, Хойзера.

Если в войне победит коалиция западных демократий, то именно их расположением следовало заручиться заранее. О том, чтобы завоевать доверие русских варваров, Хойзер не думал. Это дикая орда, пришедшая с Востока. А вот с англичанами немцы вполне могут вести переговоры — просто потому что они из одного теста. Норвежец или англичанин, француз или бельгиец могут сколько угодно не любить немца-нациста, но все они гораздо быстрее найдут с ним общий язык на одном простом основании: все они — европейцы.

«Кто из высших чинов рейха останется на плаву в случае краха? — рассуждал Хойзер. — Конечно, глава военной разведки. Разведчиков ценят в любой стране и при любом режиме. Никто не тронет Шелленберга после победы. Его ум, знания, опыт и связи интересны всем.

А если дать Шелленбергу лишний козырь, который поможет ему выстроить добрые отношения с будущими победителями?.. Тогда он не забудет этого». И обеспечит благополучную послевоенную судьбу ему, Хойзеру…

До этого дня все эти рассуждения были отвлеченными. У Хойзера не было козыря, который обеспечивал бы ему быстрое продвижение по службе и одновременно — безболезненный выход из войны в случае ее скорого финиша… И вот — случай, великолепный, в буквальном смысле слова с неба упавший случай! И надо же было такому представиться!.. Хойзер даже засмеялся от удовольствия. Спасибо англичанам за такой подарок! Что они скажут, когда узнают, что он, Хойзер, спас от неминуемой гибели в гестапо секретного британского агента?.. Может быть, тут же поволокут его на расстрел?.. Или наоборот, поблагодарят и предложат службу в рядах МИ-6?..

Пусть этот идиот Дауманн рыщет по лесу. Еще полчаса назад он был нужен Хойзеру, как никто, а теперь ему в принципе было все равно, чем закончатся поиски. Самое главное — один из англичан в его руках. И в нем теперь — его, Хойзера, личное спасение.

Эсэсовец решительно снял трубку телефона и попросил:

— Соедините меня с Берлином, VI управление Главного Управления Имперской безопасности. Оберфюрер СС Шелленберг.

— Несколько дней назад он получил чин бригадефюрера, — педантично поправил секретарь. — Соединяю.

— Да, благодарю вас, — смутился Хойзер. Он не знал этой новости.

«Лишь бы Шелленберг был на месте», — взволнованно думал он, постукивая пальцами по столешнице.

— Я слушаю, — раздался в трубке вальяжный, неспешный голос шефа германской разведки.

— Говорит оберштурмфюрер СС Хойзер, Минск, — представился Хойзер. — Хайль Гитлер, бригадефюрер! Разрешите поздравить вас с присвоением очередного чина…

— Есть информация? У меня мало времени, — не ответив на приветствие и поздравление, произнес Шелленберг.

— Так точно. Сегодня мной задержан английский разведчик, десантировавшийся с «Ланкастера» в тридцати километрах от Минска. Оказал сопротивление, при задержании ранен.

— С «Ланкастера»? — быстро переспросил Шелленберг. Хойзеру показалось, что голос шефа разведки был ошеломленным.

— Так точно.

— Что же им нужно, черт возьми?.. — обращаясь словно к самому себе, пробормотал Шелленберг и тут же спросил: — Допрашивали?!

— Никак нет.

— Отлично! — В голосе Шелленберга звучало неподдельное волнение. — Слушайте меня, Хойзер, берите самолет и немедленно вылетайте с этим британцем в Берлин. Поняли? Приказ о вашей командировке я пришлю сегодня же…

— Бригадефюрер, наша армия отступает, — осторожно напомнил Хойзер, — каждый самолет на счету. Мне не дадут воспользоваться самолетом.

— Хорошо, завтра самолет из Берлина будет у вас. И спасибо за службу, Хойзер!

— Хайль Гитлер! — снова произнес оберштурмфюрер и повесил трубку.

«Отлично, — ликуя, думал он, — Шелленберг клюнул, Шелленберг волнуется… Теперь главное — держаться за англичанина. Это мой козырь…»

* * *

К полудню Ник окончательно пришел в себя. Голова по-прежнему болела адски, но по крайней мере соображать и передвигаться он мог. Его провели в землянку, где сидели двое — командир отряда и особист.

— Кто такой? — неторопливо спросил командир отряда, разглядывая задержанного.

Ник молчал. Говорить о том, что он офицер британской армии, он не имел права. Утверждать, что он немец, тоже было бы глупо — зачем немцу прыгать с парашютом в тыл немецкой же армии?.. Сказать, что он русский? Но разве по акценту не слышно, как плохо он говорит на этом языке?..

— Молчит, гад, — со вздохом покачал головой особист. — Слушай, командир, да чего с ним церемониться, а? Фрицы бегут, а мы с этим летуном сопли разводить будем — кто да какой части?.. Кишки ему на штык намотать!

— Кишки, говоришь, намотать? — Командир нахмурился. — Это что ж… Это можно.

Ник многое слышал о кровожадности русских. Долгие годы жизни с медведями, в снегах, при царе научили этих варваров беспощадности… «Ну что же, — подумал Ник, — никто тебя силой не тянул в коммандос, парень. Ты сам выбрал свою судьбу. И сейчас твоя судьба перед тобой… Что тебе можно посоветовать? Только держаться».

— Только ты, Анатолий Иванович, видать, забыл, — неожиданно продолжил командир отряда, — что вчера мы получили приказ от товарища Пономаренко — перейти в оперативное подчинение командованию 3-го Белорусского фронта. И что командование это ой как крепко спросит с меня и тебя за бесчинный расстрел пленного. Откуда ты знаешь, вдруг это диверсант матерый, которого «Смерш» разыскивает? А?.. Все равно через три-четыре дня здесь наши будут. Вот им спокойненько с рук на руки в целости и сохранности и сдадим…

Слова «Смерш», которое прозвучало в разговоре, Ник не понял, но особист, видимо, его знал хорошо. Он криво усмехнулся и после недолгих раздумий махнул рукой.

— Ладно, убедил…

Выходя из землянки, особист чувствительно задел задержанного плечом.

Ника снова отвели в отдельную палатку и приставили часового — рыжего паренька лет семнадцати, вооруженного винтовкой.

Медленно тянулся жаркий летний день. Что происходило за стенами палатки, Нику не было видно. Но пока его вели лагерем, он хорошо понял, что бежать отсюда не удастся. Стан партизан был очень удачно расположен посреди небольшого сухого пятачка, а дальше — заболоченное, забранное грязно-зеленой ряской пространство. По периметру лагерь охранялся часовыми. Не успеешь сделать и шагу, как подстрелят. «Лучше дождаться ночи, — подумал Ник, — а пока подремать, набраться сил». Голова как-никак еще продолжала болеть.

Неожиданно для самого себя уснул он быстро и крепко. А проснулся от того, что буквально над ухом грянула пулеметная очередь, а палатка звонко треснула наискось и разъехалась под напором танковых гусениц. Жуткий вопль паренька-часового мгновенно оборвался.

Ничего не понимающий спросонья Ник инстинктивно откатился в сторону, чтобы не быть раздавленным, и понял, что уцелел буквально чудом. Грязная, воняющая илом, болотной водой и бензином немецкая самоходка прошла сантиметрах в двадцати от его правой руки. Со всех сторон гремели выстрелы. С брони самоходки сыпались грязные как черти солдаты в мышиного цвета форме.

— А, сука!.. — Ник увидел раскаленное яростью лицо особиста. В руках он сжимал автомат. — Это тебя они освобождать пришли?.. Получай!..

Он вскинул оружие, но в этот момент здоровенный немец, рванув голову особиста сзади за волосы, располосовал ему горло саперным тесаком.

Бой продолжался, но, судя по всему, остатки партизанского отряда были оттеснены в глубь островка и отбивались там из последних сил. Наконец слитно грянуло несколько взрывов, и все стихло, если не считать надсадного рычания танкового мотора. «Взорвали себя гранатами, чтобы не сдаваться», — догадался Честер.

Он с трудом, шатаясь, поднялся на ноги. Выглядел Ник не лучшим образом — здоровенная ссадина, перевязанная женщиной еще ночью, снова начала кровоточить.

Тот самый немец, который убил особиста, заметил Ника, с озабоченным видом ткнул в него пальцем и что-то сказал. Именно «что-то», потому что фраза прозвучала не по-немецки, а на каком-то языке, которого Ник не знал.

К нему приблизился рослый, красивый белокурый парень, еще тяжело дышащий после боя. Судя по всему, одежду он не менял уже несколько недель. Немецкий китель был разодран в нескольких местах, испачкан кровью и грязью. На кителе — невероятно замусоленная черно-красная ленточка Железного креста 2-го класса. На плечах у парня болталось несколько советских автоматов ППШ и ППД — видимо, он подобрал их на поле боя.

— Герр обер-лейтенант? — устало спросил он по-немецки, но не так, как говорят немцы, а с явным акцентом.

— Обер-лейтенант Вильгельм Раух, — ответил Ник, следуя легенде. — С кем имею честь?

— Ваффен-оберштурмфюрер дер СС Янис Карклиньш, — так же устало назвался парень. — 15-я гренадерская латышская дивизия войск СС. Я вижу, вам здорово досталось от сталинских палачей? Сильно ранены?..

Ник попытался сообразить, что это за народ такой — латыши, и почему они воюют за немцев, не вспомнил и ответил:

— Война есть война… Спасибо вам за спасение, оберштурмфюрер! Без вас я бы пропал.

— Не стоит благодарности. Ближайшая дорога была заминирована этими скотами. Мы двинули наугад и вышли прямо на их логово.

Латыш ухмыльнулся краем рта и махнул рукой на самоходку:

— К сожалению, из транспорта можем предоставить вам только вот этот лимузин. Рекомендую ехать на броне, внутри можно свихнуться от жары.

— А куда вы направляетесь?

— В Минск, — пожал плечами латышский эсэсовец. — Куда же еще?

Пока солдаты латышской дивизии СС копали могилу и хоронили своих убитых, Карклиньш коротко рассказал Честеру о том, что его часть была спешно переброшена сначала под Невель, потом Витебск, но уже на следующий день была почти полностью разгромлена. Пока есть приказ отходить на Минск. Говорил Карклиньш медленно, тяжело, с большими паузами, а произнося слово «приказ», как-то странно усмехнулся. Видно было, что он до смерти измотан войной.

— Похоже, вы не очень-то верите в победу Великой Германии, — поддел его Ник.

Вместо ответа латыш мрачно взглянул на Честера и зло сплюнул.

Трупы убитых партизан солдаты свалили в кучу, облили бензином и подожгли…

Через десять минут облепленная людьми самоходка, по ступицу проваливаясь в болотную жижу, медленно, с натугой двинулась по заболоченному лесу. Под тяжестью брони с жалобным треском ломались и рушились молодые деревья. Качаясь на броне рядом с говорившими на непонятном языке солдатами, Ник мысленно прощался с партизанским лагерем, о котором напоминал только гигантский костер, воняющий горелым человеческим мясом…

Глава 20

Конечно, группа из семи немецких офицеров, двое из которых несли на импровизированных носилках раненого, выглядела бы на улицах Минска странновато и, вполне возможно, привлекла бы внимание не одного патруля. Но смельчакам повезло. Едва Крутиков и Плескачевский подхватили носилки с Денисеней, как центр города огласило противное завывание сирен. А на окраинах четко, злобно застучали немецкие зенитки.

— Воздух! — прокричал Соколов. — А ну бегом, ребята!

Подхватив носилки, разведчики бросились с центральной улицы на параллельную — до войны она называлась Коммунистической. Здесь было пустынно. Только девочка лет десяти в выцветшем платье бежала по тротуару, спеша в укрытие, да двое немцев тщетно пытались завести некстати заглохший мотоцикл.

— Ближайшее убежище там, герр гауптманн! — крикнул один из них, почувствовав взгляд Соколова, и махнул рукой под гору.

Гул самолетов был все ближе. На восточной окраине Минска уже рванули первые взрывы. Самолеты шли низко, не боясь вражеских истребителей, и можно было рассмотреть хищные горбатые силуэты штурмовиков «Ил-2».

— Вперед! — скомандовал Владимир своей группе. К счастью, ни один человек на ее пути больше не встретился — видимо, страх перед авианалетами у немцев был силен.

Бегом офицеры пересекли деревянный мост через узкую Свислочь и бросились в гору, к зданию театра оперы и балета. Огромный, серый, напоминавший архитектурой античный амфитеатр, он величественно высился над окружающими деревянными домишками. На другой стороне улицы выделялись еще два каменных дома — жилой, явно построенный в начале 1930-х, и двухэтажный, приземистый, старинного вида. «Это бывшая духовная семинария», — вспомнил Владимир свои бдения над картой Минска. Левее круто уходил вниз, к реке, короткий переулок.

— Давай, давай, парни, — подбадривал на бегу ребят Чёткин, — еще не хватало от своих же бомб погибнуть!

Как раз в этот момент от группы низко шедших над крышами штурмовиков отделилось двое и, круто развернувшись, пошли в атаку на оперный театр. Приглядевшись, Соколов понял, что было их целью: на крыше театра располагалась зенитная батарея. От частого лая зенитных швейцарских «эрликонов» заложило уши. Было видно, как осколки высекают искры из корпусов наших самолетов.

— Они бронированные! — с восторгом крикнул Плескачевский, на бегу следя за боем. — Хрен возьмете, гады!

От крыльев обоих «Илов» отделились внезапно огненные точки и с неимоверной скоростью и ревом рванулись к крыше театра. Мгновение — и зенитная батарея взлетела на воздух, а краснозвездные самолеты прошли в сторону Немиги.

— Реактивными снарядами били… — Лицо Денисени освещала слабая улыбка, он пытался приподняться на носилках. — Здорово!

— Пришли, — озабоченно проговорил Соколов, взглянув на ничем не примечательный с виду деревянный домишко, приткнувшийся на косогоре чуть ниже семинарии.

На стук в запыленном окне показалось чье-то испуганное лицо. Это был мужчина лет шестидесяти пяти, не меньше, с седыми, опущенными книзу усами и густыми бровями.

— Айн момент, герр официр, — пробормотал он поспешно, — сию секунду открою.

Залязгали многочисленные запоры, и вскоре хозяин, одетый в затрепанный серый пиджачок и выцветшие брюки от польского офицерского мундира, встал на пороге.

— Что угодно герру официру? — спросил он испуганно.

— Мне говорили, что у вас можно по сходной цене приобрести картофель для полевого госпиталя, — сказал Владимир слова пароля.

Лицо хозяина дрогнуло, он нервным жестом потер руки.

— Сейчас с картофелем плохо… Может, вы зайдете попозже?

Отзыв был правильным. Разведчики осторожно зашли в дом, адрес которого им сообщили в Москве.

— Наш товарищ ранен… — Владимир перешел на русский. — Есть у вас отдельная комната или подвал?

— Конечно, конечно, — торопливо сказал хозяин. — Его можно разместить на чердаке. Там, правда, немного жарко… Вы устали с дороги? Хотите есть?..

— Не мешало бы, — кивнул Владимир. — Но сначала давайте позаботимся о раненом.

Антона переодели в штатское и устроили на чистом и светлом чердаке. Осмотрев его рану, Рихтер заметил, что опасности она не представляет.

Бомбежка продолжалась. Теперь взрывы звучали в стороне центра. Тревожно и надсадно продолжали выть сирены воздушной тревоги.

— Как вас прикажете звать? — спросил у хозяина Соколов.

— Зовите Михаилом Иванычем, — улыбнулся тот.

— Ну что ж, Михаил Иваныч так Михаил Иваныч… Давайте-ка, Михаил Иваныч, присядем и вы подробно расскажете нам об интересующих нас вещах.

* * *

По лесной дороге, сильно подскакивая на корнях, двигалась облепленная пегими пятнами камуфляжа легковая машина. Это был «БМВ», обычный мирный «БМВ», мобилизованный с началом войны. Выглядел автомобиль несколько необычно — на нем гроздьями висели немецкие солдаты. Вид у них был потрепанный и расхристанный, некоторые без оружия.

Первые выстрелы грянули из-за деревьев совершенно неожиданно для немцев. Водитель грохнулся головой на приборную доску, двое солдат рухнули с подножки машины на землю. «БМВ» свернул с дороги и уперся бампером в ствол сосны. Сначала немцы еще пытались отстреливаться, но затем поняли, что нужно просто спасаться бегством или сдаваться на милость победителя.

Впрочем, никакой милости не было. Пятерых уцелевших солдат нападавшие, одетые в форму литовской армии, деловито пристрелили прямо на обочине, после чего переоделись в их форму и заняли их места в машине.

— На окраине города выходят все, кроме нас двоих. — Стриженный ежиком «капитан», преобразившийся в германского фельдфебеля, ткнул пальцем в бородатого коллегу, переодевшегося в мундир лейтенанта, и себя. — Встречаемся в 16.00 по известному адресу. Все ясно?

— Так точно, — отозвались бойцы.

— Поехали.

И «БМВ» тяжело, медленно пополз вперед по лесной дороге.

* * *

А еще через час в Минск разными путями попали шестеро английских десантников.

Пятерка, возглавляемая Алексом Торнтоном, действовала точно по инструкции. Переночевав в заброшенном доте под Заславлем, она вышла на Минское шоссе и присоединилась к колонне отступавших немецких войск. Никто из этих отчаявшихся и безмерно уставших людей не заинтересовался личностями Алекса и его товарищей. Они ровно ничем не выделялись из толпы ободранных, выпачканных в пыли и грязи военных, еле тащивших ноги по тридцатиградусной жаре. В пути колонна шесть раз попадала под бомбежку советских штурмовиков, и тогда Алекс и другие десантники вместе с немцами бросались врассыпную, ища убежища под деревьями.

Ник Честер въехал в Минск на броне германской самоходки. Распрощавшись в черте города с ваффен-оберштурмфюрером Карклиньшем, Ник так и не узнал, что через час после этого Карклиньш, экипаж самоходки и другие солдаты латышской дивизии СС были задержаны и расстреляны фельджандармами за самовольное оставление позиций и бегство в тыл…

Глава 21

На военно-полевом аэродроме Минска одновременно приземлились два истребителя «Мессершмитт-109» я трехмоторный транспортный самолет «Юнкерс-52». Большая часть аэродрома уже была повреждена бомбовыми ударами советских самолетов, и теперь немецкие бомбардировщики и истребители сбились в кучу, словно испуганное стадо. Аэродромная команда заканчивала подготовку новой взлетной полосы — в дни эвакуации нагрузка на аэродром возросла многократно. Вот и сейчас навстречу прилетевшим самолетам тяжело выруливал транспортный «Дорнье-17», увозивший из Минска награбленные ценности.

Зарулив на стоянку, «Юнкерс» и истребители сопровождения остановились. По приставной металлической лесенке из фюзеляжа «Юнкерса» спустился высокий офицер лет 45, с холодным и надменным лицом. На офицере была безукоризненно чистая и выглаженная серая форма СС, украшенная внушительным набором эсэсовских и нацистских регалий — знаками «За верную службу в СС» 2-й степени, «Германские руны СС» и «За долгую службу в НСДАП» 3-й степени, орденами Германского Орла 3-го класса, «За военные заслуги» 1-го и 2-го классов, лентой Железного креста 2-го класса, а также итальянским орденом Святых Лазаря и Маврикия. Для полноты картины не хватало разве что шеврона «Старого бойца». Это был порученец Шелленберга штандартенфюрер СС Хайно фон Клюгенау.

Предупрежденный о его прилете комендант аэродрома смотрел на Клюгенау с иронией и неприязнью. «Ясное дело, — читалось в его взгляде, — вы там, в Берлине, ходите в чистеньком, а кинь вас сюда, под русские бомбы, что бы вы запели тогда?..»

— Штандартенфюрер, оберштурмфюрер Хойзер сказал, что привезет пленного прямо на аэродром, — обратился он к берлинскому эсэсовцу. — Вы можете подождать в моей палатке… Правда, — с подчеркнуто невинным видом добавил он, — с минуты на минуту мы ожидаем налета русских штурмовиков. В последние дни они бомбят нас по часам и еще ни разу не ошиблись…

Холеное лицо берлинского эсэсовца передернулось.

— В таком случае позаботьтесь о безопасности моего самолета, мне ведь лететь обратно… И прикажите подать машину. Я поеду к этому Хойзеру сам.

Еще десять минут ушли на поиски свободной машины. Наконец фон Клюгенау с гримасой страшного отвращения на лице сел в обшарпанный «Ханомаг-Рекорд» — единственное, что удалось найти в окрестностях аэродрома, — и уехал.

К коменданту, прихрамывая, подошел командир эскадрильи бомбардировщиков, низенький майор люфтваффе, и, дымя дешевой сигаретой, с насмешкой сказал:

— Здорово ты его поддел насчет русских штурмовиков. А вообще что-то неясное, тебе не кажется?.. Такие птички, по идее, должны лететь не на фронт, а в обратном направлении… Может, чем провинился?

— Небось за орденком прилетел, — сплюнул комендант. — Погуляет по Минску, послушает из убежища бомбежку, отметится «участием в боях» — и назад, в рейх…

Утром 28 июня бойцов белорусской роты «Шума» подняли по тревоге. Невыспавшиеся, усталые солдаты поспешно выстроились на площади перед заславским костелом.

— Солдаты! — громко начал по-немецки оберштурмфюрер СС Дауманн, которому была подчинена рота. — Вчера вы не выполнили поставленную перед вами задачу. Более того, вы ее гнусно саботировали! Вместо того, чтобы искать диверсантов врага, вы занимались черт знает чем!..

Немецкий унтер-офицер, сильно задумываясь над каждым словом, переводил речь эсэсовца. Солдаты стояли понурые.

— Разрешите доложить, оберштурмфюрер? — Вперед шагнул роттенфюрер Шпак. — Бойцы вверенной мне роты глаз не смыкали, чтобы поймать врагов Германии! Они прочесали более…

— Мне плевать на то, что они прочесали! — взорвался Дауманн, выхватывая из кармана мундира блестящий обрывок упаковочной бумаги. — Почему эту важнейшую улику должен обнаруживать я, Пауль Дауманн, а не ваши солдаты?!

Шпак изумленно заморгал.

— Да, да, нечего строить такую рожу! — продолжал орать немец. — Это обертка от английского чая, который британские свиньи заваривали в своем укрытии! А укрытие это было в двух милях от города! Кто-нибудь из вас заглянул в заброшенные германские доты?!.

Строй молчал.

— Так вот, — тяжело дыша, заключил Дауманн, — если в течение ближайших суток диверсанты не будут найдены, данной мне властью я расстреляю за саботаж и невыполнение приказа пятнадцать человек из роты. Кого захочу. Понятно?!

Унтер-офицер перевел. Солдаты начали растерянно перешептываться.

— Молчать! — заорал Дауманн и взглянул на часы: — Сейчас семь утра! К семи утра следующего дня англичане должны быть здесь! Живые!

— Оберштурмфюрер, — растерянно вставил Шпак, — а если диверсанты уже проникли в Минск? Как тогда?..

Дауманн прищурился.

— Вы соображаете, что вы говорите?.. Они не должны проникнуть в Минск, за этим мы и здесь!.. Разойтись!..

…Капрал Кастусь Зеленкевич шагал в цепи рядом с унтер-капралом Сергеем Бовтом. По приказу Шпака их группу бросили на прочесывание лесного массива, расположенного западнее Заславля.

— М-да, вот так попали, — вполголоса произнес Бовт, — один раз чудом от расстрела ушли, так уж второй точно попадемся…

— Рано себя отпеваешь. А немец дотошный оказался, сволочь. И в доты сунул нос. Я думал, он их вообще не заметит…

— Выслуживается перед начальством.

— Недолго ему осталось, — усмехнулся Кастусь. — Наши пушки уже по ночам слыхать.

— Давно ли они тебе, Кастусь, нашими стали? — вздохнул Бовт. — Придут — за яйца повесят, как пить дать. Служил немцам? Служил. И все дела. Не посмотрят на то, что мы евреев из вагона выпустили и листовки по казармам рассовывали… Да и охота ли тебе снова под большевиков ложиться, а?.. Или ты как Шпак — и нашим, и вашим?..

— Для меня главное, Сережа, на родной земле жить. За то, что немцам служил, я готов понести наказание. За то, что поздно разобрался, где правда, а где вранье… А со Шпаком… со Шпаком особый разговор будет. — Зеленкевич резко оборвал себя. — Ладно, смотри в оба. А то пропустишь чего еще.

— Не боись, — пробурчал Бовт. — Смотрю.

— Ребят всех предупредил?

— В Минске еще.

— Ну и как?

— Ни один не стуканул пока. А это говорит о многом…

* * *

Боль в раненой руке не давала Джиму Кэбботу уснуть. Да и как заснешь тут, в камере минского гестапо?.. Это была даже не камера, а каменный мешок, узкий, с зарешеченным крохотным окошком под самым потолком. С покрытых плесенью стен сочилась вода. Это было даже кстати, потому что воды пленному не давали. Покормили один раз какой-то баландой, и все.

Последнее, что отчетливо помнил Джим, — это ночной бой с немецким патрулем рядом с местом высадки. Потом его зацепило, и… Очнулся он уже в кабинете какого-то немца, видно, гестаповца. Он задавал ему какие-то вопросы, но это Джим помнил словно сквозь туманную пелену. Потом его начало сильно знобить, и он вновь провалился в беспамятство.

А потом началась пульсирующая, резкая боль в руке. Но еще хуже, чем боль, была досада на самого себя, провалившего задание в самом начале, попавшего в лапы немцев. Хотя кто виноват в том, что этот дурацкий ветер снес его именно к посту?..

В двери камеры загремел замок. На пороге стоял рослый эсэсовский солдат с пистолетом на поясе.

— Komm, — повелительно сказал он и мотнул головой в сторону коридора.

«Допрос, — понял Джим. — Ну что же, посмотрим на застенки гестапо собственными глазами».

Но его, похоже, не собирались допрашивать. Немец, подталкивая Джима в спину, вывел его из подвала на лестницу. Поднялись этажом выше, и Кэббот невольно зажмурился от веселого солнечного света, хлынувшего в окна коридора. Здесь, наверху, было лето, а в темном сыром подвале он и забыл об этом.

— Лицом к стене, — скомандовал эсэсовец и, видя, что пленный не понимает, рывком развернул Джима к стене. От боли в руке Кэббот чуть не потерял сознание. Прийти в себя помогла прохладная каменная стена, к которой он прислонился лбом.

— Оберштурмфюрер, — раздался за спиной напряженный голос эсэсовца, — заключенный к транспортировке готов!

— Хорошо, — услышал Джим спокойный, холодный ответ, — выводи его. Я буду через две минуты.

К транспортировке?.. Значит, его готовятся везти?.. Или, может, на языке нацистов это означает расстрел?..

Тот же немец вывел Кэббота во внутренний двор какого-то трехэтажного здания. Здесь было пустынно, если не считать неизвестной Джиму, наверное, русской легковой машины с поднятым капотом и легкого танка, у которого стояли двое солдат в танкистских пилотках. На улицу вела арка, в глубине которой виднелись решетчатые ворота.

— Halt! — грубо сказал эсэсовец, дергая Джима за китель сзади. И именно этот жест что-то пробудил в англичанине. Он не размышлял о последствиях, к которым приведет его поведение. Он вспомнил, что он — боец коммандос, а они не рассуждают, а действуют.

Молниеносный удар локтем в болевую точку заставил эсэсовца молча, кулем повалиться на каменные плиты двора. Стоявших боком к нему танкистов Джим вырубил двумя ударами ног и, подпрыгнув на броню, опустился в башенный люк танка.

Это был легкий разведывательный танк «Лухс». Как помнил Джим, его экипаж состоял из четырех человек, следовательно, внутри машины должно быть еще двое. Но задача оказалась легче, чем предполагал Кэббот: на своем месте сидел только механик-водитель. Видимо, командир танка был внутри здания.

Не теряя времени даром, Джим зажал голову водителя ногами и надавил на болевую точку. Немец захрипел.

— Вперед, — коротко приказал Кэббот по-немецки.

Водитель послушно завел двигатель. «Лухс» загудел и двинулся в арку. Железные ворота танк вынес так, как если бы они были картонными. В смотровую щель был видел двухбашенный собор, возвышавшийся на склоне холма, извилистая речка внизу, застроенное деревянными домами предместье. Вот он какой, Минск!.. «Странно, что мне впервые довелось увидеть его из башни нацистского танка», — усмехнулся Кэббот. В его памяти мгновенно всплыл план города, над которым он просидел в Англии немало ночей. «Справа — центр, слева — окраина… Но слева город почти не разрушен бомбами и артогнем. Значит, нужно рулить направо. Там больше шансов скрыться в развалинах…»

— Направо! — приказал он немцу. — Полный ход!

Лязгая траками по булыжнику, танк выполз на какую-то площадь, обогнул сквер и по трамвайным путям устремился по узкой улочке, шедшей с уклоном вниз. Немногочисленные прохожие со страхом разбегались перед одиноким танком, громыхавшим по проезжей части.

— А теперь налево, — приказал Джим, думая про себя: «Игра начинает мне нравиться».

Раненая рука болела просто неимоверно, но он, преодолевая неудобство, все же загнал в затвор танковой пушки снаряд, примерился к курсовому пулемету. И как только танк вышел на центральную улицу города, сразу увидел подходящие цели. У обочины тротуара разгружался огромный трехосный грузовик. Солдаты вынимали из кузова какие-то ящики.

— О кей, — процедил Джим, нажимая на спуск. Двадцатимиллиметровый снаряд угодил в бензобак грузовика, полыхнуло пламя. Длинная пулеметная очередь разогнала в панике забегавших немцев.

— О, Боже мой… — простонал внизу механик-водитель, но Джим посильнее нажал ему ногой на шею:

— Заткнись, урод! Полный газ!

Мотор танка взревел, гусеницы выскребли из асфальта искры.

Джим помнил, что «Лухс» вполне может выжать шестьдесят километров в час. Примерно с такой скоростью танк и шел сейчас по главной улице Минска. Стоявшую поперек дороги легковушку он отшвырнул в сторону таранным ударом. Примерившись, Джим дал длинную очередь из пулемета по группе немецких офицеров, что-то обсуждавших у входа в костел. Откуда-то застучал автомат, но пули причиняли танку вреда не больше, чем летний дождик…

— Дави! — заорал Джим, увидев, как на пути «Лухса» вырастает мотоцикл фельджандармерии.

Раздался скрежет. Рев танкового двигателя заглушил вопли.

* * *

— …Он рвется в сторону вокзала! — кричал между тем в телефонную трубку оберштурмфюрер Хойзер. — Немедленно оцепить весь центр! В танке находится особо опасный агент врага! Вы слышите меня?.. Особо опасный!..

Швырнув трубку на рычаг, он взволнованно заходил по кабинету назад и вперед. Как же могло так получиться, что эта англосаксонская сволочь так нагло его провела?.. И когда — в день прилета в Минск представителя самого Шелленберга!..

— Я готов понести самое тяжелое наказание, — угрюмо вымолвил подавленно сидевший в углу командир танка.

— Замолчите, лейтенант! — раздраженно отмахнулся от него Хойзер. — При чем тут вы, вы же были в здании…

Телефон на его столе снова затрещал. Хойзер сорвал трубку.

— Слушаю!.. Прорвался на Варшауэр-штрассе?.. Отлично, оттуда он не уйдет… Батарея уже поднята по тревоге?.. Превосходно! Приказываю приложить все усилия к тому, чтобы взять агента живым!

Стоило ему положить трубку, как телефон зазвонил снова.

— Оберштурмфюрер, — услышал Хойзер голос коменданта аэродрома, — самолет из Берлина приземлился десять минут назад. Штандартенфюрер фон Клюгенау решил направиться к вам лично. Он уже выехал.

— Черт!.. — прошептал Хойзер, вешая трубку.

Глава 22

Разведчикам хозяин конспиративной квартиры отвел довольно просторную, хотя и загроможденную вещами комнату. После еды провели короткое совещание и улеглись отдохнуть.

К Соколову сон, несмотря на усталость, не шел. Операция, в общем, развивалась успешно. Правда, то, что Загладин так и не появлялся, наполняло душу тревогой, но Владимир успокаивал себя — Василий бывал во всяких передрягах, наверняка выкарабкается.

Во время разговора хозяин явки, тайком принимавший сводки Совинформбюро, сообщил Соколову, что наступление Красной Армии в Белоруссии развивается успешно. 26 июня освобожден Витебск, 27-го — Орша, войска 1-го Прибалтийского фронта вели бои на подступах к Полоцку, 3-й Белорусский вышел к Березине, 1-й Белорусский — к Осиповичам. Передовые части Красной Армии стояли в ста километрах от столицы Белоруссии. «Значит, очередь Минска наступит в самом начале июля, — размышлял капитан, — вероятно, 2-го или 3-го. Когда же англичане рискнут начать игру?.. Угадать непросто, но можно предположить, что проявят себя они на рубеже, на тоненькой грани, когда фашисты уже не будут контролировать ситуацию в городе, а наши еще не будут ее контролировать».

Конечно, было бы великолепно, если бы наши войска ворвались в Минск на плечах отступающих в панике фрицев и с ходу заняли бы все ключевые точки белорусской столицы. Но в том-то и дело, что так бывает только в кино. Ясное дело, что основные силы гитлеровцы эвакуируют заблаговременно, скажем, за день-два до того, как город перейдет в руки наших. Но вполне может быть, что в Минске останутся мелкие отряды и диверсионные группы противника, которые будут держать оборону до последнего, сковывая продвижение наших войск. Завяжутся уличные бои. И освобождение Минска может растянуться на добрый день, а то и два. А за день-два много чего может случиться…

«Эх, если бы в Минске наличествовала разветвленная сеть подполья! — с досадой подумал Соколов. — Тогда подпольщики, заранее предупрежденные нашим командованием, в день «Икс» попросту взяли бы власть в городе в свои руки и удерживали ее до прихода армии. Но в том-то и дело, что подполья в Минске нет — немцы выкорчевали его с корнем еще год-два назад… Есть, разумеется, отдельные, глубоко засекреченные агенты вроде нашего Михаила Ивановича, но они погоды не делают и не смогут одновременно завладеть рычагами управления Минском… А вот буржуазные националисты — они вполне могут кинуться на опустевшие кресла. И помогут им в этом англичане…»

Капитан задумался, припоминая все, что рассказал ему Михаил Иванович о местных националистах. По заданию Центра он вел подробную картотеку минских коллаборационистов и в течение нескольких часов делился Соколову своими наблюдениями.

В результате Соколов пришел к выводу, что во главе националистического военного путча может стоять Алесь Латушка. Этот ярый сторонник независимости Белоруссии явно вел двойную игру — принимая помощь от Германии, он в то же время в узком кругу соратников не скрывал и своих симпатий к Англии и США.

— Вот его фотография. — Михаил Иванович положил на стол фотоснимок. С фотографии на Владимира взглянули умные холодные глаза. Высокий лоб, ранние залысины, тонкий хрящеватый нос и надменно поджатые губы, верхняя из которых украшена черными усами.

— Какие известны подробности его биографии?

— Родился в 1904 году в Бресте. После революции — гражданин Польши. Учился в Белорусской Виленской гимназии, закончил Краковский университет. Ярый сторонник независимости Белоруссии. В 1941 году вместе с наступающими немецкими войсками объявился в Полесье, где помогал устанавливать «новый порядок». Затем активно сотрудничал с немцами в Минске, выполнял какие-то задания оккупантов в Смоленске и Риге.

— Но при этом вынашивает идею белорусской независимости, — задумчиво проговорил Соколов. Михаил Иванович утвердительно кивнул.

— Да, Латушка — парень себе на уме. Немцы, англичане, русские — все их он готов использовать для достижения своих целей.

* * *

День уже перевалил за вторую половину, когда Кастусь Зеленкевич, вымотавшийся как черт, решил передохнуть. Бойцы «Шума» хрупкой цепочкой двигались через поросшие густым смешанным лесом холмы, изредка настороженно перекликаясь. Иногда над их головами густо гудели проходящие на запад самолеты с красными звездами на крыльях. И тогда остро чувствовалась абсурдность всего происходящего. «Мышиная возня перед полным крахом», — думал Кастусь, садясь на трухлявый пень и стаскивая с ног сапоги…

— Эй, фашист, — окликнул вдруг его высокий насмешливый голос.

Зеленкевич обернулся. Из ближайшего кустарника в него целился из автомата очень похожий на него внешне паренек — такой же высокий, синеглазый и русоволосый. Даже одет паренек был в такой же немецкий мундир, как и Кастусь. Только погоны с мундира были спороты, а на груди у него была вышита большая красная звезда.

«Ну наконец-то…» Кастусь с облегчением улыбнулся, и, видимо, эта улыбка показалась партизану обидной.

— Ты чего щеришься? — повысил он голос. — А ну руки вверх, сука!

— Послушай, парень, — вместо ответа проговорил Зеленкевич, — твой отряд большой?

— А тебе-то что? Ты руки вверх давай тяни…

— Слушай, что я тебе скажу… — Зеленкевич со вздохом поднял руки вверх. — Да опусти ты автомат, не собираюсь я бежать и стрелять тоже не собираюсь.

— А ну встать! — Парень повелительно дернул стволом ППД.

— Ты можешь меня выслушать, а?.. Как белорус белоруса, — неожиданно для себя попросил Зеленкевич.

Партизан рассмеялся.

— Это ты-то белорус? Так чего ж на тебе форма фрицевская, а?..

— Так на тебе ведь тоже немецкий мундирчик, — усмехнулся Кастусь.

Парень на мгновение замешкался, не зная, что ответил, и Зеленкевич воспользовался его заминкой.

— Выслушай меня, — упрямо повторил он. — Мы ищем тут английских диверсантов…

* * *

На въезде в Минск легковой «БМВ» попал в огромную пробку. Посреди дороги дымно горел остов немецкого танка, сорванная чудовищным взрывом башня валялась метрах в двухстах от него. Огонь, потрескивая, доедал останки тентов на нескольких грузовиках. На носилках стонали раненые. Солдаты военной полиции, ругаясь, регулировали — вернее, пытались регулировать — движение.

— Наши бомбили, — негромко произнес сидевший рядом с водителем бородач в форме лейтенанта вермахта.

Стриженный ежиком водитель, тоже в мундире немецкого фельдфебеля, одобрительно хмыкнул.

Полтора часа «БМВ» бесцельно кружил по городу, время от времени застревая в заторах. И везде пассажиры машины видели одно — нарастающий с каждым часом хаос, панику, спешную эвакуацию тыловых частей немецкой армии. Видели, как рабочие Организации Тодта достраивали дзоты на главной улице города, как пьяные солдаты пели песню, сидя на крыше бронетранспортера, как маршировала куда-то колонна подростков под бело-красно-белым флагом…

Остановились на берегу реки. В ней, хохоча и повизгивая, купался расчет замаскированной на берегу зенитной батареи. Бородач, хмуро усмехнувшись, кивнул на них:

— Врезать бы сейчас длинной очередью…

— Э, да тебе, Петрович, в пехоту пора, — так же скупо усмехнулся второй.

— Да хоть бы и в пехоту. Надоело по лесам бегать до черта…

Без десяти четыре они направились к оговоренному заранее месту. Неторопливо обогнули с тыла оперный театр, вышли на улицу, при советской власти носившую имя Горького. У длинного здания семинарии уже стояли, покуривая, остальные бойцы, одетые в немецкую форму. Проходя мимо, «фельдфебель» слегка покачал головой, — мол, стойте на месте. И вместе с бородачом свернул в узкий, уходящий вниз, к реке, переулок.

Оба сделали буквально пару шагов и замерли. Из нужного дома, хлопнув дверью, вышел высокий, подтянутый немецкий офицер в чине гауптмана и, не оглядываясь, быстро зашагал по мостовой вниз.

«Фельдфебель» сделал «лейтенанту» энергичный знак, означавший «Оставайся на месте и следи за домом», а сам двинулся за гауптманом вслед. Но путь ему преградила запряженная чалым мерином колымага, медленно выехавшая из ворот приземистого одноэтажного дома. Судя по запаху, распространявшемуся от колымаги, это была ассенизационная повозка.

— Пшел вон, говновоз! — рявкнул «фельдфебель» по-немецки немолодому вознице, который боком сидел на колымаге.

Вместо ответа возница что-то неприязненно буркнул. Мерин, по всей видимости, не собирался спешно уступать «фельдфебелю» дорогу, и тот, зажав рукой нос и ругаясь на чем свет стоит, бросился в обход.

Но этой минуты загадочному гауптманну оказалось достаточным, чтобы исчезнуть. Выйдя к реке, переулок растворялся в узкой пыльной набережной, к которой примыкала настоящая карусель из крохотных безымянных тупичков и закоулочков. Серые дощатые клетушки, пристроенные к кособоким домикам, бегающие через пыльную дорогу куры, сырое белье, развешанное на шестах… Потыкавшись десять минут по этим закуткам, «фельдфебель» заковыристо выругался про себя и повернул назад. Навстречу, обдав его мощным запахом, прочапала повозка ассенизатора…

— Ну что? — одними губами спросил «фельдфебель» напарника, занявшего удобную позицию во дворе напротив.

— Еще четверо вышли, — так же бесшумно ответил бородач, смоля сигарету. — Два обер-лейтенанта и два лейтенанта, с паузами через две минуты. Пошли порознь в сторону центра, к опере. На улице разделились, лейтенанты пошли направо, к Немиге, а обер-лейтенанты — к Хаупт-штрассе…

Оба переглянулись. Провала не ждал никто. Явка была законсервирована НКВД еще в 1941 году и практически не использовалась все эти годы. Ее обошли повальные обыски и аресты, которые потрясли Минск после убийства в сентябре 1943 года гауляйтера Вильгельма Кубе. И вот теперь она была раскрыта. Иначе что делали в этом тихом, непримечательном доме немецкие офицеры?..

— Я сам, — наконец тихо обронил «фельдфебель». — Следи за окнами. Если что — стреляй.

— Есть, — отозвался бородач.

Глава 23

Будучи здравомыслящим человеком, Джим Кэббот прекрасно понимал, что вырваться из Минска на захваченном танке ему не дадут. Это только в кино одинокий герой всех давит, пробивает себе дорогу огнем и в конце концов прорывает кольцо врагов. О взбесившемся танке уже наверняка были оповещены все посты, и где-нибудь его поджидала противотанковая батарея.

Поэтому, когда «Лухс» выскочил на полуразрушенную улицу, примыкавшую к железнодорожным путям, он наклонился к механику-водителю и крикнул ему в ухо по-немецки:

— Жми по прямой на полной скорости! Увижу, что тормозишь, — считай, что труп!

Он нарочно не стал приказывать водителю притормозить у руин. Пускай гонит вперед. Кэббот забрал у немца кобуру с пистолетом и в последний раз прильнул к смотровой щели.

Улица будто вымерла. Обгоревшие стволы деревьев, чудом держащиеся стены — все, что осталось от домов. За танком завивалась желтая, душная пыль. Далеко впереди метались маленькие фигурки, двигались какие-то машины. Видимо, танк решили зажать в клещи.

«Пора», — сам себе сказал Кэббот и, напоследок от души саданув немца ногами по затылку, на ходу спрыгнул с брони танка…

Конечно, велик был риск того, что немец тут же затормозит машину и бросится давить своего угонщика. Но Кэббот рассчитывал на германскую дисциплинированность. Приказали ломить вперед на полной скорости — он и будет ломить. Так и случилось. «Лухс», завывая мотором, быстро умчался вперед.

Прыжок с брони оказался не вполне удачным, пришелся как раз на раненую руку, но все могло бы обойтись и гораздо хуже. Кусая губы, чтобы не выть, Джим пробежал несколько шагов по направлению к полуразрушенному бомбой каменному дому, взбежал на площадку первого этажа и через черный ход бросился во двор. Покосившийся забор, остатки огорода, заросшего буйными сорняками, извилистая тропинка. Еще огород, яблоневый сад, наполовину живой, наполовину мертвый, сгоревший, и маленький ручеек, бормочущий что-то на непонятном языке. Задыхаясь от быстрого бега, Джим прыгнул в ручей и бросился вверх по течению.

* * *

Владимир Соколов возвращался после первого своего знакомства с Минском в неплохом настроении. Сведения, предоставленные хозяином явки, полностью подтвердились. Конспиративная квартира, на которой был не раз замечен Латушка, находилась в большом четырехэтажном доме в центре города. Дело было за малым — установить за этой квартирой наблюдение. И рано или поздно англичане выйдут на нее, ведь должны же посланцы британской разведки установить контакт со своими «подопечными»!

На мосту через Свислочь Соколова остановил патруль фельджандармерии. Проверили документы, командировочное предписание. Все бумаги на имя Карла фон Зейдлица были сработаны идеально, и никаких подозрений Соколов у патруля не вызвал.

В Минске наступил теплый летний вечер. У ветхих деревянных заборов играли в пыли две шелудивые псины, важно вышагивали куры. Искрилась на солнце река. Какая-то женщина полоскала в ней белье. Мальчишки с криками гоняли на пустыре набитый тряпками «мяч». «Странно видеть такие мирные картины в дни войны, — подумал Владимир, поднимаясь вверх по переулку. — И странно таскать на себе эту форму», — усмехнулся он покосившись на свои немецкие погоны.

Закат красиво озарял домик Михаила Ивановича. Оглянувшись по сторонам и убедившись в том, что переулок пуст, Соколов постучал в дверь. Никто не отзывался. Наверное, хозяин отлучился куда-нибудь. «Хорошо, что он предупредил, где прячет запасной ключ», — подумал капитан, вынимая из щели в крыльце ключ и вставляя его в замочную скважину.

В доме было очень тихо. Только ходики тикали на кухне, отсчитывая время.

Почему-то Владимиру стало не по себе от этой тишины. Он бесшумно двинулся в глубь дома, на всякий случай расстегнув кобуру «Вальтера».

Но хозяин уже не нуждался в защите. Он лежал на своей кровати, глядя в потолок расширенными от ужаса глазами. Михаила Ивановича задушили.

Холодея от страшного предчувствия, Соколов быстро взбежал на чердак. И увидел лейтенанта Антона Денисеню, распростертого на окровавленной постели. В отличие от искаженного страхом и болью лица хозяина явки, лицо Антона и после смерти было жестким, нацеленным на бой. Да и встретил свою гибель он с оружием в руках — пальцы Денисени стискивали рукоятку «Парабеллума», а здоровая нога свешивалась с кровати, словно в последний миг жизни он пытался встать…

По лестнице загрохотали шаги. Сам не сознавая, что делает, Соколов рванул из кобуры пистолет. Будь это немцы, он выпустил бы в них всю обойму не раздумывая… Но на чердак поднялись Чёткин и Плескачевский.

— Антон… — негромко, с болью произнес Константин, сжимая кулаки. На глазах молодого офицера блеснули слезы.

«Они были друзьями», — вспомнил Соколов и положил ладонь на плечо Плескачевского:

— Мы отплатим за него, Костя.

Между тем Чёткин быстро, умело осматривал место происшествия. Указал пальцем на глубокую рану на шее Денисени:

— Ножевая. Это специальные ножи с пружиной — нажимаешь на кнопку, и лезвие со страшной силой летит вперед… После смерти Антона лезвие вынули из раны.

— Антон услышал возню внизу, крик хозяина, и схватился за оружие, — медленно проговорил Соколов. — Кобура лежала на стуле, и он не сразу до нее дотянулся. Даже попытался встать, не опираясь на раненую ногу…

— Но выстрелить не успел, — договорил Чёткин хмуро. — Все патроны в обойме.

Тела погибших перенесли в подвал дома.

Уже после десяти вечера вернулись из города Крутиков и Рихтер. Офицеры рассказали им, что произошло в их отсутствие.

— Какие будут соображения? — спросил Владимир, когда пятеро разведчиков уселись за столом в кухне.

— Вариант первый — явку раскрыли немцы, — начал, как младший по званию, Плескачевский. — Но в таком случае почему они не оставили здесь засаду? И почему Антон был убит каким-то странным ножом, а хозяин — задушен? Это совсем не похоже на фашистов. Полагаю, что дом подвергся нападению грабителей. Сейчас в Минске паника, темные личности думают о том, как бы под шумок набить карманы и улепетнуть вместе с немцами.

— Непохоже, — возразил Крутиков, — в таком случае дом был бы перевернут вверх дном. Но ни ценности, ни деньги не тронуты. В комоде хозяина — и советские червонцы, и оккупационные бумажки, и карточки на продукты. Одежда тоже цела… Да и «Парабеллум» у Антона не забрали.

— Вариант второй, — продолжал Плескачевский, — немцы специально обставили все именно так, чтобы мы подумали на бандитов. А когда убедятся, что мы успокоились, решат взять нас тепленькими.

— Слишком хитро, — усомнился Чёткин, — немцы не такие умные, как ты думаешь.

— Ну, немцы разные бывают, — нахмурился Рихтер. — Я попросил бы не обобщать.

— Да о тебе, старлей, речь не идет. Речь о том, что с чего бы это немцы, которым в Минске осталось три-четыре дня сидеть, вдруг станут играть в такие тонкие игры?.. Их методы — покрошить всех из «шмайссеров», полквартала взять в заложники, остальные полквартала — в гестапо. Дешево и сердито.

— Тут ты не совсем прав, Коля, — возразил Соколов, — немецкие спецслужбы действительно могут действовать и грубо, топорно, наподобие того, как ты только что сказал, а могут и поиграть в такое, до чего дойдешь, может быть, полгода спустя, и то если повезет или кто подскажет… Но вот то, что накануне своего бегства они вряд ли стали бы затевать что-то изощренное, — это очень верно подмечено.

— Так кто же, если не немцы и не преступники? — почти выкрикнул Чёткин. — Просто убийцы-маньяки? Пришли, убили всех, кто в доме, ничего не взяли и пошли дальше?.. Бред!

— Будем считать, что перед нами стоит теперь и эта задача, — подчеркнуто спокойно проговорил Соколов, — выяснить, от чьей руки пали наши товарищи.

* * *

Поздним вечером рота «Шума» свернула поиски диверсантов в Заславском лесу. Возвращались в город хмуро. Где-то в отдалении погромыхивала похожая на летнюю грозу канонада.

— Ну что? — сказал Зеленкевич, вышагивая рядом с Бовтом. — Завтра на расстрел? Парашютистов-то как корова языком слизала…

— Всех коров давно в Германию вывезли, — так же мрачно отозвался вице-капрал.

— Слушай внимательно, — понизил голос Кастусь, — после отбоя передашь всем во взводе…

Что именно прошептал Кастусь на ухо соседу, никто не услышал. Солдатские сапоги тяжело топотали по пыльной дороге.

* * *

Оберштурмфюрер Хойзер стоял навытяжку посреди своего кабинета. Штандартенфюрер фон Клюгенау сидел в мягком кресле, заложив ногу за ногу.

— Какие меры были приняты к поиску? — наконец спросил он тихим, вежливым голосом, от которого мороз подирал по коже.

— Поиски ведет наша оперативная группа. Собака взяла четкий след, но примерно через сто метров он оборвался. Там протекал ручей, и англичанин, чтобы сбить нас с толку…

— Я понял, — склонил голову с идеальным пробором Клюгенау. — То есть водитель танка, как вы сказали, не имел к британцу никакого отношения?

— Ни малейшего, штандартенфюрер. По первому же требованию оберкрафтфарер Паукер остановил танк и при задержании не оказал сопротивления. Рассказал все, что происходило. Он уже отдан под суд…

Клюгенау слегка покачал головой, и было непонятно, что именно должно означать это движение.

— Ну что же, оберштурмфюрер, — наконец произнес он, поднимаясь, — признаться, я сожалею, что вынужден задержаться здесь. Однако я предоставляю вам возможность исправить свою ошибку. Завтра к семи утра преступник должен быть обнаружен. Иначе мне придется доложить бригадефюреру Шелленбергу о том, что вы не соответствуете занимаемой должности. А теперь прошу вас, проводите меня в гостиницу.

Багровый от унижения Хойзер щелкнул каблуками и пробормотал:

— Слушаюсь, штандартенфюрер.

«Я найду тебя, чертов англичанин, — думал он, шагая за Клюгенау. — Найду, чего бы мне это ни стоило!»

Глава 24

На оккупированный Минск опустилась теплая, как парное молоко, июньская ночь. Еще год назад в такие дни парки и скверы города наполняла толпа отпускных солдат минского гарнизона, выздоравливающих раненых из госпиталей. По цент-ральным улицам фланировали под руку с дамами офицеры вермахта и СС. Словом, лето оставалось летом, несмотря на войну. И в ночи можно было услышать девичий смех, звук поцелуя, гитарные переборы, воркование патефона, раскручивающего модную пластинку…

Но теперь все было иначе. Минск словно затаился перед очередной крутой переменой судьбы. В последний раз она сменилась ровно три года назад — 28 июня 1941 года, когда в город вошли нацистские оккупанты.

Три года унижения, мук и страданий подходили к концу.

Но оккупанты еще находились в Минске, еще считались, пусть и формально, его полноправными хозяевами. Те, кому Минск принадлежал по праву — его жители, — еще не смели свободно ходить по его улицам и наслаждаться летней ночью. Только кованые сапоги ночных патрулей цокали по старинному булыжнику, да где-то недалеко от Немиги полыхал в ночи пожар — это горело здание военного госпиталя, разнесенное бомбой с одиночного советского самолета, прорвавшегося к городу около девяти вечера…

Исполняющий обязаности генерального комиссара Белоруссии Курт фон Готтберг — высокий, в очках, одетый в полевой мундир со знаками различия группенфюрера СС, — в последний раз задержался сегодня в своем служебном кабинете на втором этаже здания комиссариата. Строительство этого странного — иного слова не подберешь — в архитектурном отношении здания началось в 1939-м, в нем предполагалось разместить ЦК Коммунистической партии большевиков Белоруссии. Но до войны ЦК так и не успел переехать в этот дом, больше всего похожий на громоздкий высокий сундук со множеством щелей-окон. Первым новоселом в нем, по иронии судьбы, стал руководитель совсем другого сорта. Хотя тоже партийный…

Вильгельм Кубе возглавлял генеральный округ «Вайсрутениен» до 23 сентября 1943 года. В эту ночь бомба, подложенная горничной Кубе, Еленой Мазаник, разорвала генерального комиссара, само имя которого осталось в памяти белорусского народа как символ угнетения, насилия и чужой злой воли…

Сменивший Кубе Курт фон Готтберг терпеть не мог своего предшественника. Но это вовсе не значит, что он был другом белорусского народа. Напротив, политика оккупантов с «воцарением» Готтберга стала еще более изощренной, коварной и жестокой. Он был сторонником «экономии средств». Пусть белорусов уничтожают сами белорусы!.. А для достижения этой цели нужно помахать перед носом у местных националистов тряпкой с надписью «Независимость». Разрешить им создать подобие правительства, армии. И людишки, ошалевшие от жажды власти, сделают все что угодно…

Готтберг поправил очки и скривил в усмешке узкие, змеистые губы. Он вспомнил, как 26 марта 1944 года на главной площади Минска вместе с президентом Центральной рады Островским принимал присягу курсантов офицерской школы Белорусской Краевой Обороны. Для местных националистов все эти эффектные красивости — присяги, речи, конгрессы, — значат очень многое. Как и для всех дикарей. Реальная политика делается в тиши, без лишних слов и многочисленных представителей народа. Настоящий вершитель судеб советуется исключительно с аналитиками. Всем остальным он только сообщает свои решения…

«Впрочем, все это ерунда, пустые размышления, — холодно подумал Готтберг, глядя из окна кабинета на спящий, погруженный во тьму Александровский сквер и здание театра, где еще день назад упоенные игрой в большую политику «парламентарии» провозглашали «независимость». — А пустоте в моей жизни не место. Еще одна ее часть стала из настоящего прошлым. Только и всего. И эта часть высоко оценена фюрером…» Полчаса назад раздался звонок из Берлина, и Гитлер лично поздравил Готтберга с присвоением очередного чина и высокой наградой — Рыцарским крестом Железного креста.

Готтберг подошел к буфету, вынул бутылку французского коньяка, наполнил рюмку и, обращаясь к большому портрету фюрера, негромко произнес:

— Зиг хайль!

Эти слова — «Да здравствует победа!» — странно звучали накануне эвакуации.

Впрочем, Готтберг уже думал не о настоящем, а о будущем. Белоруссия, ее «политики» и «военные», ее жертвы и герои, наступление Красной Армии — все это его уже перестало интересовать. Он выполнил здесь свою миссию, а прочее — не его забота. С завтрашнего дня власть здесь принадлежит военной администрации…

В дверь кабинета тихо постучали. На пороге стоял адъютант Готтберга, молодой гауптштурмфюрер СС в полевой форме.

— Все готово, группенфюрер… простите, обергруппенфюрер!

Во внутреннем дворе Готтберга ждал черный бронированный «Майбах-Цеппелин». Два «Мерседеса» с охраной и эскорт мотоциклистов пошли впереди и позади лимузина.

Мимо побежали полуразрушенные, неосвещенные улицы Минска. По лицу Готтберга иногда пробегали зыбкие, призрачные тени, похожие на людские силуэты. Казалось, все те, кто был расстрелян, повешен или замучен в застенках во время правления Готтберга в Белоруссии, молчаливо преследуют эсэсовца, взывая о возмездии.

Специальный железнодорожный состав ожидал Готтберга на дальней ветке. Комендант поезда отдал рапорт, вскинул руку в нацистском приветствии. Готтберг рассеянно ответил ему, поднялся в вагон и попросил принести в купе бутылку минеральной воды.

Через две минуты состав тронулся и, постепенно наращивая скорость, пошел на запад.

А еще через десять минут бывший генеральный комиссар Белоруссии уже крепко спал. Готтбергу снился солнечный день в Кёльне, на набережной Рейна. Ласково плескались воды могучей реки, небо было голубым и мирным, как до войны, а величественный Кёльнский собор, как всегда, радовал своим совершенством…

* * *

Здание госпиталя догорало. Багровые языки пламени освещали в ночи закопченные лица людей, отсвечивали в ветровых стеклах машин. Жалобно стонали раненые, которых санитары и санитарки вытаскивали из пожарища. Рядом поспешно выгружались из тяжелого грузовика рабочие Организации Тодта, однорукий бауляйтер резко отдавал им распоряжения. Разборкой завалов командовал немолодой военный врач в очках.

— Живее, живее! — раздраженно кричал он на многочисленных солдат, копошившихся на руинах. — Там в хирургическом еще семь человек должно быть! Герр бауляйтер, ваших — на разборку флигеля!..

— Яволь, герр штабсартц!.. К флигелю, живо!!!

От хирургического отделения оставались одни воспоминания. Хаос битого камня и стекла, переплетения каких-то металлических трубок, ошметки дерева, клочья бинтов, комья окровавленной ваты… Советский бомбардировщик появился над городом незамеченным, и тревогу не объявляли.

Стриженный ёжиком «фельдфебель», вместе со своими подчиненными копавшийся на развалинах госпиталя, выпрямился и ожесточенно сплюнул. Вместо того, чтобы выполнять задание командования, они вынуждены возиться тут, отыскивать на руинах раненых немцев… И надо же было этому самолету прилететь так невовремя! Только выработали с ребятами тактику, приняли решение, как громыхнул этот взрыв, взвыли сирены, квартал оцепили фельджандармы, и всех, кто попался под руку, силком погнали на разборку развалин горящего госпиталя… «Старший по званию», бородатый «лейтенант», пробовал было сопротивляться, но хмурый, с мятым от недосыпания лицом гауптманн фельджандармерии процедил: «Захотели к стенке за невыполнение приказа?.. А ну!..» Пришлось подчиниться. И вот теперь уже полночи они работали на разборке этого чертова госпиталя…

Отпустили их только без десяти три. По приказу «фельдфебеля» группа разделилась — семеро пошли низом, через набережную Свислочи, а он в сопровождении бородача двинулся к зданию духовной семинарии.

Тяжело, устало шагая по замусоренному осколками битого кирпича и стекла тротуару, «фельдфебель» думал о том, как же удачно они додумались выйти на конспиративную квартиру. Хозяин, которого они подозревали в измене, оказался невиновным, а немцы, которых видели выходящими из его дома, — офицерами «Смерша». Видимо, в апреле 1943-го, когда военную разведку выделили из НКВД в особое управление Наркомата обороны, эта квартира автоматически приобрела статус явки сразу двух разведывательных сетей — НКВД и «Смерша». Кто же знал, что интересы двух ведомств будут настолько разными?..

Перед смертью хозяин явки признался, что сегодняшние гости — смершевцы. А раненый парень, которого прикончили на чердаке, так и вовсе предоставил великолепное тому доказательство. Он был в штатском, но в шкафу обнаружилась его немецкая форма, а в ее подкладке — тончайший шелковый лоскут, покрытый мелким текстом. Точно такой же, какой был в подкладке у парашютиста, убитого в ночном июньском лесу…

Итак, эти «немцы» были теми самыми, кого приказал искать и ликвидировать Судоплатов. Ради такой удачи не жаль было и стариком-подпольщиком пожертвовать. Теперь «фельдфебель» знал точное количество разведчиков, знал, как они приблизительно выглядят. Но самое главное — у них была явка, куда они неизбежно должны были вернуться. Засаду в доме оставлять не стали — без стрельбы не обошлось бы, а это могло всполошить немцев, которые в момент оцепили бы квартал, и тогда не уйдешь. Проще было убрать их по одному, во время возвращения их на явку… «Вернее, теперь — уже утром, — подумал “фельдфебель”». — Надеюсь, расходиться на задание они тоже будут по одному, как и вчера».

Теплая ночь была на исходе. Группа «фельдфебеля» рассредоточилась по окрестным дворам так, чтобы держать в поле зрения весь переулок и прилегающие к нему пустыри — на случай, если разведчики будут расходиться разными маршрутами.

Медленно тянулись часы. Постепенно рассвело, закукарекала, захрюкала и замычала окрестная живность, по улице начали проезжать повозки и машины, по реке двинулись лодки… Потом небо нахмурилось, прошел короткий теплый дождик, прибивший пыль в переулке, и снова распогодилось. Становилось жарко. А дом-явка так и стоял молчаливый, неподвижный — ни звука, ни движения внутри.

— Сходи посмотри, — еле слышно приказал «фельдфебель» бородатому «лейтенанту».

Через минуту тот вернулся, криво усмехаясь.

— Дом пуст, командир…

— Как пуст? — опешил «фельдфебель».

— А так. Сходи сам посмотри.

Тщательно обыскали явку. Смершевцы явно побывали в доме — тела погибших они перенесли в подвал, на кухне остались следы ужина, — но ночевали в другом месте.

Выйдя на улицу, «фельдфебель» в ярости сплюнул на булыжник. Внутри закипала холодная злоба.

Глава 25

Ручей, по которому бежал Джим Кэббот, оказался не таким уж и длинным. Он привел его к невысокому бетонному сооружению, торчавшему посреди очередного окраинного огорода и больше всего похожему на дот. Но, сунув голову внутрь, англичанин убедился в том, что дот, судя по всему, имеет отношение к канализации. Ручей с шумом низвергался куда-то вниз, туда же по бетонной стенке уходили железные скобы-ступени. Поразмыслив, Джим скосил глаза на волшебную птицу Лайвер, вытатуированную на кисти, и, как всегда делал в трудные минуты, подмигнул ей. Потом схватился здоровой рукой за первую скобу и, затаив дыхание, начал спуск.

Он хорошо понимал, что сейчас по его следу нацисты бросят крупные силы полиции и СС. Квартал, по которому он бежал, будет оцеплен и прочесан сантиметр за сантиметром. Любой патруль остановит раненого человека в разорванной и окровавленной немецкой форме. Поэтому нужно уходить максимально сложным путем. Подземный коллектор был самым подходящим вариантом.

Подземелье, в котором оказался Джим, было не таким уж и глубоким, не больше пятидесяти метров под поверхностью земли. По узкому бетонному ходу, в котором бурлил зловонный ручей, вполне можно было передвигаться, согнувшись в три погибели. Через несколько минут спина Кэббота уже одеревенела, но он упрямо двигался вперед в кромешной темноте. Конечно, было жутковато, но ведь отряды британских коммандос и создавались для того, чтобы действовать в экстремальных условиях!

«Плохо то, что у меня нет карты, — думал Джим, осторожно ступая по бетону. — Ориентировочно я миновал вокзал и смещаюсь в сторону реки, но так ли это?..» Проверить догадку не было ни малейшей возможности: ни люков, ни выходов на поверхность Кэбботу не попадалось. Кроме того, коллектор уже несколько раз менял направление, и в конце концов Джим окончательно перестал соображать, куда он бредет.

Прошло, как казалось ему, не меньше полутора часов. Наконец впереди блеснул какой-то неясный свет, а воздух в подземелье стал немного свежее. Взбодрившись, Джим ускорил шаги и через десять минут осторожно высунул голову из небольшой полукруглой дыры, выходившей на реку, буквально сантиметрах в пятидесяти от поверхности воды. От ослепительного света летнего дня заломило глаза, от пьянящего воздуха кружилась голова. Джим беспомощно сощурился и поскорее нырнул назад в коллектор. Еще не хватало, чтобы его увидел с реки или противоположного берега какой-нибудь не в меру бдительный фриц!..

Но все было спокойно. На реке не было ни лодок, ни купальщиков, ни рыбаков, а противоположный берег казался вымершим. Подумав немного, Джим сообразил, что выбрался на поверхность примерно в районе улицы Немиги, то есть прошел под землей практически весь центр города. Он не знал, что ручей, по течению которого он шел, и был рекой Немигой, знаменитой тем, что она упомянута в «Слове о полку Игореве».

Дело оставалось за малым — начать выполнять задание. А для этого требовалось переждать общегородскую тревогу и обзавестись приличной одеждой. Кроме того, Джим в последний раз ел еще в тюрьме, и желудок уже сводили голодные судороги.

А тут еще навалила рвущая душу боль в раненой руке. «Сейчас ты встанешь, — твердил себе Джим, — и выйдешь наружу… Сейчас ты встанешь». Но сколько он не уговаривал себя, боль не проходила, напротив, становилась все сильнее.

Последнее, что сумел сделать Кэббот перед тем, как сознание оставило его, — это немного отползти в глубь коллектора, чтобы его не было видно снаружи…

Обо всем этом оберштурмфюреру Хойзеру известно не было. Ночью он ни на минуту не сомкнул глаз. Он носился по городу и требовал предоставить в его распоряжение солдат для поисков опаснейшего британского агента. Но никаких солдат в его распоряжение не поступало. Нацистская администрация Минска эвакуировалась, фронт стремительно приближался к городу. Если Хойзеру и попадались какие-то солдаты, то все они направлялись по одному маршруту — в окопы, сдерживать наступление русских…

Дошло до того, что в коридоре военной комендатуры Минска, среди хаоса перевернутых столов и стульев, которые военные чиновники грузили в большой автобус, над Хойзером в лицо посмеялся заместитель коменданта — раненый пехотный майор с рукой на перевязи:

— Вы, вероятно, совсем свихнулись на почве подозрительности, дружище? Английский диверсант на Восточном фронте?.. А почему не арабский террорист с ятаганом в зубах?..

— Это самый настоящий британский коммандо! — закричал Хойзер. — Он угнал танк и проехал на нем через пол-Минска!

Лицо майора стало сочувственным.

— Рекомендую завязывать с первитином, коллега, — серьезно посоветовал он. — Да, работоспособность повышает, ночами не спишь, зато последствия — хуже не бывает. Навязчивые идеи, повышенная раздражительность… И с паническими слухами тоже завязывайте! — крикнул майор уже вслед. — Надо же, «угнал танк»…

Даже артиллеристы, выставившие заслон на пути угнанного танка и задержавшие его, отказались помочь Хойзеру. По их словам, никакого англичанина в танке не оказалось, никто его не видел, да и время ли сейчас, в момент решающих боев, ловить каких-то мифических парашютистов?..

Вытирая выступвший на лбу пот и шатаясь от усталости, Хойзер вышел на озаренную рассветом площадь. Знакомая до последней мелочи, сейчас она казалась ему удивительно противной…

«А что, если действительно не было никакого англичанина? — вдруг мелькнула в голове безумная мысль. — Как ты это докажешь?.. Оружие, документы и одежда на нем — немецкие, он ничего не говорил… С охранником в тюрьме не общался. С механиком-водителем разговаривал по-немецки. Что, если это какой-нибудь спятивший немец, решивший бороться с нацизмом?..» Подобные примеры уже бывали. История солдата Фридриха Шменкеля, добровольно помогавшего русским партизанам, была хорошо памятна Хойзеру. Шменкеля казнили 22 февраля 1944-го, но ведь могли быть и другие предатели!..

Хойзер сорвал с головы смятое кепи, провел обеими ладонями по лицу. Нет. Нельзя срываться в безумие. Ведь эксперты опознали в небе гудение «Ланкастера»!.. Значит, есть англичанин!.. Но как найти его здесь, в этом сумасшедшем городе, уже зараженном паникой?.. Наверняка эта сволочь отлеживается в каком-нибудь погребе, но прочесать весь Минск, заглядывая в каждый погреб, было бы просто нереально…

«Дауманн!.. — думал оберштурмфюрер, торопливо шагая по предрассветному Минску. — Вот мой последний шанс!.. Не может такого быть, чтобы англичане гоняли через линию фронта «Ланкастер» ради одного-единственного парашютиста. Конечно, их было несколько! И Дауманн обязан их найти. Иначе…» — постарался недодумать Хойзер.

Торопливым шагом Хойзер направился к себе, сорвал с рычага телефонную трубку и потребовал соединить его с комендатурой Заславля. Но вместо послушного «Соединяю» услышал виноватое:

— Связь отсутствует. Вероятно, действуют партизаны…

— Ч-ч-черт! — от души воскликнул эсэсовец, швыряя трубку на рычаг.

К счастью, штабной связист оказался на месте. Моргая заспанными глазами, он в присутствии Хойзера отбил сообщение, предназначенное мобильному отряду Дауманна.

* * *

— Оберштурмфюрер!.. — Радист роты, он же один из немецких унтеров, преданно глазел на мрачного, невыспавшегося Дауманна. — Вам сообщение из Минска!

Пауль Дауманн сделал еще две глубоких затяжки, выбросил сигаретный окурок и выбрался из палатки. Часы на запястье показывали без пятнадцати семь, а это означало, что через четверть часа истекал срок ультиматума, поставленного им бойцам роты «Шума».

Сообщение было от Хойзера. Он требовал немедленно сообщить, увенчались ли успехом поиски британских парашютистов, в противном случае грозил Дауманну военно-полевым судом.

Рядом с Дауманном преданно торчал роттенфюрер Шпак. Пауль взглянул в его глупое лицо, чувствуя, что накаляется.

— Постройте роту, — процедил он сквозь зубы и, дождавшись, пока Шпак убежит, приказал связисту: — Ответьте Хойзеру: «Вышли на след англичан. Прошу предоставить еще один день. Дауманн».

Через пять минут рота выстроилась перед заславским костелом. Дауманн с ненавистью обвел глазами строй подчиненных ему людей. Тупые славянские рожи, мутные после сна глаза…

— Сейчас семь ноль-ноль, — хрипло проговорил оберштурмфюрер, тыча пальцем в циферблат часов. — Где англичане?

Строй молчал. Дауманн кивнул Шпаку:

— Вы лично будете приводить приговор в исполнение…

— К-какой приговор? — заикнулся роттенфюрер.

— Как какой? Разве я не сказал, что в случае неисполнения приказа пятнадцать человек из роты по моему выбору будут расстреляны? А расстреливать будете вы, роттенфюрер…

Шпак судорожно перевел дыхание, побледнел, но преданно шагнул вперед:

— Я готов, оберштурмфюрер!..

Повисла пауза. Дауманн обводил взглядом строй солдат, выбирая жертву. И тут из первого ряда взметнулся голос:

— Разрешите обратиться, оберштурмфюрер?..

Дауманн недоуменно воззрился на рослого капрала, смело шагнувшего из строя вперед.

— У вас десять секунд, капрал, — брезгливо процедил он.

— Сегодня ночью, около четырех часов, нашей группой был обнаружен бункер, где прячутся англичане, — произнес Кастусь Зеленкевич. — У бункера поставлена охрана.

Сердце Дауманна споткнулось и снова продолжило бег. Неужели?!..

— Как-кого черта, капрал, вы докладываете об этом сейчас? — заревел он. — Неужели нельзя было сообразить своим тупым русским мозгом, что сведения такой важности сообщают немедленно?!

Подскочив к капралу, он изо всей силы ударил его кулаком в лицо. Зеленкевич упал навзничь, заливаясь кровью. Товарищи поддержали его.

— Смирно! — растерянно заорал Шпак.

— Немедленно! — продолжал разоряться Дауманн. — Вся рота!.. К месту, где скрываются английские свиньи!..

Местные жители с удивлением глядели из своих окон на тяжело бегущих куда-то бойцов «Шума». Над улицей взвилась и медленно оседала обратно густая, тяжелая пыль.

На минском ипподроме, примыкавшем к берегу реки, стоял и курил, иногда покашливая в усы, невысокий мужчина лет сорока. Тускло-голубые глаза были холодны и печальны. У мужчины было умное нервное лицо. У Алеся Латушки, одного из лидеров белорусского националистического движения, было тяжело на душе.

Родился Алесь в России, а вырос в Польше — с 1920 года его родной город Брест находился на ее территории. Но в душе всегда ощущал себя только белорусом. Потому и учился в Виленской Белорусской гимназии. А затем целиком посвятил себя делу освобождения родины от московских большевиков и польских панов, разделивших Беларусь после Гражданской войны. Та «независимость», которую получила БССР в составе Советского Союза, его не устраивала, потому что была формальной и целиком подчиненной большевистским догмам, а поляки никакой независимости или автономии, даже формальной, белорусам в составе Польши не предоставили.

Вторая мировая всколыхнула в Латушке надежды на скорое вызволение Беларуси, на то, что немцы предоставят его родине свободу. Ради этого и сотрудничал он с оккупантами, активно участвовал в очищении Полесья от остатков советских войск, создавал белорусскую полицию в Минске. Он терпеть не мог немцев, но видел в них единственную силу, которая могла бы противостоять «москалям». Не раз и не два вспоминал он слова духовного лидера белорусов, вождя народного восстания 1863—64 годов Кастуся Калиновского: «Народ, только тогда заживешь ты счастливо, когда москаля над тобой не будет!»

Не сбылось. Только горе и кровь принесли немцы на его землю. И только в самом конце 1943-го разрешил фон Готтберг создать Белорусскую Центральную Раду, а с созданием армии тянул еще дольше… К тому же Латушка прекрасно осознавал, что все эти шаги призваны только пуще «замазать» сторонников независимости сотрудничеством с гитлеровцами, только сильнее повязать их по рукам и ногам. Иногда он думал о том, как плохо быть маленьким и слабым. Но что поделать — родину и родную кровь не выбирают.

А еще он был очень несчастен. В сущности, у него давно уже не было никакой личной жизни, была только заветная Цель, которой он принес себя в жертву. Возможно, если бы произошло чудо и Беларусь получила независимость, Латушка не смог бы существовать — он уже не мыслил себя без постоянной борьбы с врагами, без чувства опасности и риска. И без ненависти. Он ненавидел немцев, ненавидел поляков, ненавидел союзников, у которых попросил помощи и от которых зависел теперь, ненавидел большевиков. Любил он только несчастную родную страну. Все нормальные люди любят свою родину, но у него это чувство было обостренным до крайности, почти болезненным.

«Ладно, — думал Латушка, выпуская в небо сигаретный дым, — мы еще посмотрим, кто кого… Теперь нужно молиться, чтобы с англичанами ничего не случилось. И тогда мы пойдем ва-банк… Только уходите скорее, господа немцы».

К Латушке подошел Михась Супрун. Его кандидатуру планировал Латушка на должность министра иностранных дел новой Белоруссии. Попросил закурить и, прикуривая, тихо проговорил по-белорусски:

— Готтберг уехал. Хлопцы говорили — Центральная Рада уезжает сегодня.

— В Вильно? — утверждающе спросил Латушка.

Супрун кивнул и продолжал:

— Когда ж англичане-то, а?.. Люди волнуются.

«Я и сам волнуюсь», — подумал Латушка, а вслух сказал:

— Пока время терпит. Где красные?

Супрун сплюнул в реку, затянулся сигаретой.

— Сегодня взяли Могилёв…

Глава 26

Центр Минска горел после очередного налета советской авиации. Стена старого дома на улице, до войны носившей название Интернациональной, рухнула целиком, обнажив нутро чьей-то квартиры на втором этаже. Огонь, жадно рыча, пожирал лохмотья обоев на стене. Горели разбросанные по тротуару чемоданы. В десятке метров валялся толстый альбом с фотокарточками. Он тоже горел…

— Сволочные наци, — сплюнув, проворчал под нос лейтенант Алекс Торнтон, вышагивая по тротуару рядом с товарищами по отряду.

— При чем тут наци? — возразил Крис Хендерсон. — Это же русские бомбы!

— Ну а войну кто начал — русские?..

Группа в составе пяти разведчиков направлялась на явку. Не хватало по-прежнему Джима Кэббота и Ника Честера. О том, что они могли попасть в руки врага, думать не хотелось, но в глубине души англичане уже смирились с потерей боевых товарищей.

В городе царил хаос. По направлению к вокзалу медленно ползли перегруженные людьми в военном и штатском грузовики, автобусы, легковушки и конные повозки, из подъездов домов выносили узлы, чемоданы и ящики. Иногда доносились звуки стрельбы. Надсадные звуки сирены воздушной тревоги приводили всю эту толпу в еще большую панику. И только хлопочущие возле наспех сооруженных дотов и дзотов солдаты и офицеры напоминали о том, что немцы все-таки будут оборонять Минск и не сдадутся без боя…

Нужное здание разведчики заметили издалека. Это был четырехэтажный каменный жилой дом с цифрой «1913» на фронтоне. У подъезда, загораживая собой почти всю улицу, стоял грузовик «Рено» со знаками люфтваффе. Несколько взмыленных солдат грузили в его кузов тяжелые ящики и мебель.

Явочная квартира была на третьем этаже. В дверь позвонил Торнтон. После большой паузы дверь приоткрылась, и мужчина лет 35-ти недоверчиво уставился на нескольких немецких офицеров, стоящих на площадке.

— Вы к кому? — неприязненно проговорил мужчина по-немецки.

— Ваши друзья просили передать, что предложение принято, — медленно произнес Торнтон.

Фраза заставила мужчину засуетиться. У него задрожали руки. Торопливо сняв цепочку с двери, он сделал приглашающий жест и согнулся в почтительном поклоне.

Квартира, куда вошли англичане, состояла из четырех комнат. Мужчина, открывший дверь, проводил разведчиков в самую большую из них. Круглый обеденный стол, два дивана по стенам, книжные шкафы, массивный буфет, большая голландская печь. На стене висели портреты Гитлера, незнакомого англичанам мужчины в старинном сюртуке и групповая фотография людей в штатском и военном, сделанная явно в 1910-х годах.

— Не обращайте внимания, — насмешливо проговорил Алесь Латушка, вставая с дивана и кивая на портрет Гитлера. — Это для конспирации…

Англичане настороженно оглядывались. Хендерсон и Ран встали так, чтобы держать под наблюдением коридор, Додд и Оукли прикрывали входы в прочие комнаты. Торнтон рассматривал человека, который, по-видимому, был у белорусов главным. Нельзя сказать, что его внешность производила большое впечатление, но в тускло-голубых глазах светились ум и сила.

— Прошу прощения, но мне хотелось бы еще раз убедиться, что вы действительно наши друзья, — продолжал Латушка. — Предъявите, пожалуйста, ваши полномочия.

Такой ход событий был оговорен заранее, и потому Торнтон, не споря, извлек из кармана зажигалку и, разобрав ее, протянул Латушке тоненькую непромокаемую бумажку, покрытую мелко написанным текстом. То же сделали и остальные.

Ознакомившись с ней, Латушка удовлетворенно кивнул и улыбнулся.

— Один такой мандат у меня уже есть, — произнес он. — Ваш товарищ нашел нас самостоятельно…

Дверь в соседнюю комнату отворилась, и на пороге появился Ник Честер.

— Черт возьми, Ники!..

Восторг англичан трудно было передать словами.

— Ты жив, старина?!..

— А что мне сделается? — радостно пробасил Честер, тиская друзей в объятиях. — Немного помялся во время посадки, погостил у партизан, и сюда!..

Латушка наблюдал за встречей разведчиков с усмешкой.

— Позвольте говорить с вами на вашем родном языке, — перешел он на английский. — Я учил его в Кракове…

— Здесь нет лишних ушей? — недоверчиво поинтересовался Хендерсон.

— Нет, не беспокойтесь. Вы, судя по вашему внешнему виду, добрались до Минска не без приключений и, вероятно, устали. Сейчас будет обед. А потом мы обсудим с вами план дальнейших действий…

* * *

Атмосфера, царящая в Минске, неимоверно злила старшего Особого отряда НКВД. На фоне паники и хаоса несколько солдат вермахта, мирно собравшихся в кружок и калякающих о том о сем, возбуждал бы обоснованные подозрения. Поэтому для совещания он завел свою группу в развалины недавно разбомбленного дома на южной окраине города. Машинально взглянул на часы — было без пятнадцати семь утра.

— Итак, что мы имеем? — мрачно заговорил «фельдфебель». — С явки смершевцы ушли. И это очень скверно, потому что теперь мы не знаем, где искать их в Минске. С другой стороны, двух из их отряда мы ликвидировали. Это безусловный плюс…

— Предлагаю методично курсировать по центру, — предложил бородатый «лейтенант». — Минск невелик, рано или поздно мы столкнемся с нашими клиентами.

— А ты их в лицо знаешь? — мрачно спросил «фельдфебель».

Бородач почесал кадык:

— Только по званиям. Один гауптманн, двое обер-лейтенантов и двое лейтенантов. Ну, еще особенности фигуры… Но тут никаких особенностей как раз нет. Все высокие, стройные, поджарые. Лиц в сумерках я не видел.

— То-то и оно, — хмуро кивнул старший. — Что, будем отстреливать всех стройных обер-лейтенантов и лейтенантов подряд?

Бойцы хмуро молчали.

— Ладно, — махнул рукой командир группы, — пока отдыхаем. Петрович, давай связь с Центром, доложим об успехе…

Бородач скинул с плеча небольшую сумку, в которой размещалась портативная рация английского производства.

* * *

По приказу Соколова его группа ушла с проваленной явки в час ночи и, рассредоточившись, прождала до утра в развалинах окрестных зданий. Вместе с Владимиром остался лейтенант Плескачевский.

— Товарищ капитан, — сонно прошептал он, когда на улице уже рдела заря, — я знаете что забыл рассказать?.. Когда мы с явки уходили, я немецкий мундир Антона забрал…

— Зачем? — не сразу сообразил Соколов.

— Так там же удостоверение в подкладку зашито…

«Молодец парень, — с одобрением подумал Владимир. — А я-то хорош! Так бы и остался мундирчик с секретной информацией внутри!» Но тут Константин продолжил:

— …я посмотрел, а там все распорото.

— Что распорото?

— Подкладка. В том месте, где было зашито, распорото аккуратно и нет ничего.

— Нет?..

Сон как рукой сняло. Значит, тот, кто убил Михаила Ивановича и Антона, догадался вспороть подкладку мундира Денисени и вынул мандат, удостоверявший его полномочия… Теперь он знает, что Антон был офицером Особого отряда «Смерш» НКО СССР!

— Черт… — процедил Соколов. — Это же серьезнейшая проблема!

— И я так думаю, товарищ капитан, — невесело поддакнул лейтенант. — Значит, теперь уже нет никаких сомнений в том, что в дом наведались не просто грабители…

— А кто?

— Немцы. Немцы наверняка уже сталкивались с таким способом снабжать наших разведчиков документами… Немцы или…

— Что «или»? — строго спросил Соколов.

Плескачевский пожал плечами:

— Или те, кто связан с нашими и знает о такой практике.

От второго предположения Владимир сразу отмахнулся. А вот немцы… Теперь они в курсе, что в Минске действует Особый отряд «Смерш». И, может быть, уже привели в действие какой-нибудь план перехвата и тотальной проверки.

— Ладно, — наконец процедил он сквозь зубы. — За то, что заметил важную деталь, выношу благодарность за то, что сообщил об этом с запозданием — порицание. Давай спи дальше, Костя… День у нас напряженный — будем по очереди караулить конспиративную квартиру, куда должны прийти англичане…

Глава 27

Оберштурмфюрера Дауманна колотило от волнения. Время от времени он оборачивался на бегу и начинал кричать:

— Живее, живее, свиньи! Тот, кто лично возьмет англичанина, получит Железный крест из моих рук!

О Железном кресте он добавлял так, для красоты. Но на солдат, по-видимому, это произвело впечатление. Бежали они старательно, тяжело дыша и отдуваясь.

Наконец бегущий впереди капрал, тот самый, который заявил из строя, что нашел убежище десантников, перешел с бега на шаг и вскинул оружие наизготовку. Дауманн понял, что бункер парашютистов близко, и тоже выдернул из кобуры «Вальтер».

— Тихо! — произнес Зеленкевич, поднимая правую руку вверх. — Вот они!..

Стиснув рукоятку пистолета, Дауманн шагнул вперед. Рядом с ним, старательно сопя, шли роттенфюрер Шпак и два немца-унтера.

Больше всего убежище англичан походило на вход в заброшенную медвежью берлогу. Дауманн уже открыл было рот, чтобы высказать свое недоумение по этому поводу, когда увидел в непосредственной близости от себя ствол автомата, нацеленный ему в грудь. Чуть повыше ствола качалось молодое улыбающееся лицо.

Оберштурмфюрер стремительно обернулся, но то, что он увидел, оптимизма ему не добавило. На широкую поляну, где сгрудилась рота, высыпало уже не меньше двухсот разномастно одетых вооруженных людей. Все они целились в солдат «Шума» и, что самое странное, никакого сопротивления бойцы роты явно не собирались оказывать. Они дружно складывали свои винтовки на землю и поднимали руки.

А капрал, строевым шагом подойдя к заросшему густой бородой партизанскому командиру, четко отрапортовал по-белорусски:

— Спадар командир, рота «Шума» в полном составе с оружием прибыла в ваше распоряжение. Готова сражаться с фашистами. Капрал Зеленкевич.

Поляну внезапно разорвал тонкий, заячий крик. Это роттенфюрер Шпак, размахивая руками, рванулся куда-то в сторону, но грянул выстрел, и бывший младший лейтенант госбезопасности рухнул наземь, жалко вывернув набок голову.

— Ну а ты чего встал? — сурово окликнул Дауманна паренек, целившийся ему в грудь из автомата. — Или не знаешь, что в таких случаях делают?..

Пауль Дауманн не понял обращенных к нему русских слов, но медленно, как во сне, выронил на траву пистолет и поднял ватные, сразу вспотевшие руки. Ему казалось, что все это происходит не с ним. Вслед за начальством подняли руки и два немца-унтера.

* * *

Ровно в семь утра превосходно выспавшийся, выбритый, благоухающий дорогим одеколоном штандартенфюрер СС фон Клюгенау зашел в кабинет Хойзера.

— Доброе утро, — приветствовал он хозяина. — Где англичанин?

Оберштурмфюрер поднял на берлинского порученца полные ненависти глаза. Он ненавидел сейчас этого Клюгенау за его выглаженный серый мундир, подчеркнуто мирный и элегантный в сравнении с полевой формой СС, за его ордена, за этот запах одеколона и за то, что на аэродроме Клюгенау ждет самолет, на котором он улетит в Берлин.

Огромным усилием воли поборов этот приступ ненависти, Хойзер поднялся из-за стола и отрапортовал:

— Штандартенфюрер, мои подчиненные уже вышли на след диверсанта. Они…

— Хойзер, — невыносимо тихим голосом перебил фон Клюгенау, — я, кажется, ясно сказал вам: проблема должна быть решена к семи ноль-ноль. Сейчас уже семь ноль-одна, а вы рассказываете мне о каких-то следах. Думаете, художественный рассказ о следах удовлетворит бригадефюрера Шелленберга?

— Но я… — попытался вставить слово Хойзер.

— Довольно, оберштурмфюрер. — Голос берлинского посланца стал железным. — О том, что вы — полное ничтожество в оперативном плане, станет известно Шелленбергу сегодня же. В окопах вы принесете рейху больше пользы, чем в этом кабинете. Всего хорошего.

Хлопнула дверь. Уничтоженный Хойзер бессильно опустился в кресло и уронил измученную голову на столешницу.

Но дверь тут же хлопнула снова. На пороге застыл шеф Хойзера — плотный, низкорослый оберштурмбаннфюрер СС.

— Хойзер! — гаркнул он в полный голос. — Мало того, что вы чем-то расстроили посланца Берлина, так вы еще и не видите того, что творится у вас под носом!..

— Что творится у меня под носом? — безразлично осведомился Хойзер, даже не делая попытки встать.

— А то, что только что служба радиоперехвата засекла передатчик, в наглую работающий прямо в городе! Какие-то сволочи, пользуясь паникой, вышли на связь с русскими!.. Быстро берите оперативную группу и на поиски!..

Хойзер автоматически поднялся и отправился в кабинет службы радиоперехвата. В голове звучала одна-единственная фраза: «Я погиб. Я погиб…»

Потом пришла другая мысль, очень спокойная и отчетливая: «А может, плюнуть на все, отправиться на вокзал и уехать в рейх?.. В Варшаве пересяду в поезд, идущий до Бреслау, а там — на региональный поезд до Лигница. Там тихо, Силезию не бомбят ни англичане, ни американцы, и мама будет рада увидеть своего сына, а в августе мы отправимся с ней в Бад-Ландек, на самый юг, и, гуляя по лесистым склонам Исполиновых гор и слушая бормотание горных ручьев, где водится форель, я буду счастлив так же, как в детстве…»

Спускаясь по лестнице вниз, Хойзер грустно усмехнулся. Все это осталось где-то далеко, в прежней жизни. И никуда он не уедет отсюда. Полиция безопасности и СД продолжат свою работу до тех пор, пока Минск будет немецким…

* * *

— …Вы, видимо, совсем уже съехали тут с катушек, герр майор! — истерично кричал штандартенфюрер фон Клюгенау в лицо командиру эскадрильи. — Мне по статусу полагается охранение из двух истребителей! Понимаете, по-ла-га-ет-ся!.. А вы бросили самолеты моего эскорта в бой!.. Более того, вы их тут же потеряли! Вы понимаете, что за это вам грозит расстрел?!

— Может, и понимаю, штандартенфюрер, — равнодушно отвечал уставший майор люфтваффе. — Но передо мной поставлена задача любой ценой сохранить аэродром для предстоящей эвакуации. А русские самолеты прут волнами, одна за одной… Допустить в этой ситуации, чтобы два истребителя сутки спокойно стояли на земле и ничего не делали, я не мог. Да, они погибли, но погибли в бою, стреляя!..

— Я требую предоставить мне два новых истребителя, — овладев собой, ледяным тоном произнес посланец Берлина.

— Где я вам возьму два истребителя? — перебил майор. — На том свете?.. У меня каждый «Мессершмитт» на вес золота, а за лишний «Фокке-Вульф» я готов буду бесплатно почистить вам ботинки!

— Хам, — растерянно пробормотал фон Клюгенау, отступая. — Я доложу о вашем поведении рейхсфюреру СС…

— Тыловая сволочь, — равнодушно бросил майор вслед эсэсовцу и отхлебнул из металлической фляжки коньяку. — Докладывай хоть папе Римскому…

«Эти вояки совсем тут озверели, — думал фон Клюгенау, поднимаясь по металлической лесенке на борт самолета. — Теперь остается разве что молиться Богу, чтобы мы проскочили опасные районы». Впрочем, в Бога фон Клюгенау давно не верил. Он был эсэсовцем и в 1943 году публично объявил о своем разрыве с протестантской церковью…

— Пойдем низко, — хмуро объявил пассажиру командир самолета, — это единственный шанс как-то уцелеть.

Штандартенфюрер молча кивнул, сел в кресло у иллюминатора и попросил принести коньяк. Моторы «Юнкерса» натужно взревели. Самолет, тяжело подпрыгивая, побежал по взлетной полосе и оторвался от земли. Прихлебывая коньяк, фон Клюгенау старался думать о том, что через несколько часов он будет в Берлине.

…Еще через двадцать две минуты звено трех советских истребителей «ЛаГГ-3», совершавшее разведывательный полет в ста сорока шести километрах восточнее Минска, заметило одиночный «Юнкерс-52», шедший на бреющем полете.

— Ну и нахал фриц! — удивился лейтенант Павлюченко. — Видали такое, ребята? Без охраны прет, как будто он бронированный…

— А может, это новая версия, — поддержал в эфире шутку лейтенант Бурмистров. — Сняли с подбитого танка броню да и навешали на крылья!

— Ладно, — подвел итоги старший лейтенант Кирпичёв, — так или иначе, а делать ему тут совершенно нечего… Атакуем!..

Через три минуты «Юнкерс» загорелся и, объятый пламенем, рухнул в болото недалеко от деревни Волчий Лог…

* * *

Наблюдать за конспиративной квартирой, куда должны были рано и поздно выйти англичане, оказалось и удобно и неудобно одновременно. Удобно — потому что наискось от нужного дома помещался небольшой ресторанчик, переполненный немецкими военными. Неудобно — потому что сидящий в этом ресторанчике с утра до вечера офицер мог навлечь на себя подозрения. Решили сидеть в заведении, сменяя друг друга, с тем, чтобы столик возле окна всегда оставался занятым.

Сначала позицию у окна заняли Рихтер, Крутиков и Плескачевский. Через четыре часа они ушли несолоно хлебавши — никаких подозрительных лиц, входивших в подъезд, замечено не было. Потом столик заняли Соколов и Чёткин.

Атмосфера в кабачке была отвратительной. Какие-то вдрызг пьяные фронтовики хвастались друг перед другом, сколько русских они отправили на тот свет, кто-то рыдал над тем, что от родного батальона осталось только трое, кто-то уверял собеседника, что ему обещана должность в гарнизоне Амстердама. Хозяин заведения, он же бармен, видимо, стремился сорвать последний куш. Он беззастенчиво обсчитывал клиентов, но те, будучи в полубессознательном состоянии, этого не замечали.

Владимир и Николай, не отрывая глаз от подъезда дома напротив, молча тянули свое пиво и дымили сигаретами, когда в кабачок ввалился с улицы лейтенант вермахта в грязной полевой форме. Не успели посетители опомниться, как офицер выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в потолок. От грохота заложило уши.

— А-а, тыловые крысы! — дурным голосом взвыл фронтовик, бешено вращая глазами. — Так это за вас моя рота легла в землю под Полоцком?..

Он с маху наставил оружие на Чёткина, сидевшего ближе всех к двери. Еще мгновение, и произошло бы непоправимое.

Но в следующий миг буян взмахнул руками, выронил пистолет и рухнул как подкошенный. Высокий, крепкий немец в мундире обер-лейтенанта провел великолепный прием, который Соколов и Чёткин не могли не оценить по достоинству.

— Браво, браво! — разразились аплодисментами посетители. Подоспевшие фельджандармы перегрузили бесчувственное тело хулигана через порог.

Николай от души пожал руку своему спасителю:

— Благодарю вас, обер-лейтенант! Если бы не вы, мне пришлось бы худо. Среагировать было очень сложно.

— Да ерунда, — добродушно отмахнулся офицер. Он сидел за столиком с несколькими своими товарищами и тоже пил пиво. За соседним столом шумела пьяная компания из нескольких военных чиновников финансовой службы.

— Позвольте, я угощу вас?.. — Чёткин направился к стойке, шлепнув на нее бумажку в 100 оккупационных рейхсмарок, и поставил на стол перед своим спасителем и его друзьями несколько пенных кружек.

— Да не стоит… — улыбнулся немец. — Спасибо вам!..

День тянулся, казалось, бесконечно. Входили и уходили посетители. Владимир уже начал серьезно беспокоиться. «А вдруг сведения, предоставленные Михаилом Ивановичем, устарели?.. Вдруг квартира давно уже не является явкой? Что тогда?..» Он успокаивал себя, убеждая, что все в порядке, но червяк сомнения все сильнее и сильнее копошился внутри.

— Смотри, — внезапно хрипло произнес Николай по-немецки и сильно стиснул ладонь Владимира.

Соколов повернулся в указанном направлении. У подъезда нужного дома остановилась небольшая группа немецких офицеров. Их документы проверял патруль. В полутьме лиц не было видно, но вот патрульный включил фонарик, освещая документы задержанных, перевел луч на их лица… Потом козырнул, возвращая бумаги, и патруль двинулся дальше. Офицеры свернули в подъезд.

Разведчики переглянулись. Оба узнали высокого обер-лейтенанта, спасшего жизнь Чёткину, и его товарищей.

* * *

— …Все слышали? — хмуро спросил Додд у товарищей, когда англичане уже поднялись в квартиру.

Хендерсон щелкнул зажигалкой, закурил у открытого окна.

— Да. Удачно мы сели рядом с этими финансистами…

— Скорее, финансисты удачно развязали языки, — хмыкнул Ран.

— Значит, задача осложняется… — Торнтон задумчиво прошелся по комнате. — Для спецгрупп, остающихся в городе, немцы вводят какие-то специальные пропуска. Попытайся мы проникнуть на объекты по нашим документам, нас тут же арестуют.

— Выход один, — пожал плечами Оукли. — Каждый из нас должен отследить одного офицера спецгруппы, снять его, переодеться в его форму и завладеть документами. Иначе никак…

— Сэр, вы не пробовали баллотироваться в Королевскую Академию наук? — язвительно фыркнул Додд. — Ваши мозги работают просто гениально! А то, что на этих спецпропусках, конечно, есть фотокарточка, вам ни о чем не говорит? Кто тебе изготовит в Минске подделку такого же уровня?

Разведчики замолчали. С улицы доносилась пьяная песня немцев, мимо проехал тяжело груженный трехосный грузовик с противотанковым орудием на прицепе.

— Ладно, — тяжело проговорил Торнтон, провожая глазами машину, — будем прорываться в открытую. В конце концов, коммандос мы или нет?..

* * *

Вечером Латушка отправился к католическому костёлу. Шел медленно. Когда проходил мимо немецкого патруля, то невольно чувствовал, как начинает чаще стучать сердце. Хотя все бумаги у него были в порядке, и числился он в структуре организации, подконтрольной немцам, занимал в ней достаточно видную должность, но на какой-то миг он почувствовал себя беззащитным перед злой волей этих людей, провожавших его невнимательными, небрежными взглядами. И снова, в который уже раз, его наполнила холодная, леденящая злоба на весь мир. Почему, почему белорусам не дают жить спокойно на их же, белорусской, земле?.. Почему исконно белорусский Вильно сначала забрала себе Литва, потом Польша, а потом снова Литва?.. Почему здесь, в Беларуси, всегда заправляли поляки, русские, шведы, французы, теперь вот немцы — кто угодно, только не исконные жители этих мест?.. Все эти народы честолюбиво считали себя великими нациями. И именно поэтому они не понимают главного: как это больно и обидно, когда в твой дом неожиданно входит чужой дядя и безапелляционно рычит: «А теперь мы будем говорить вот на этом языке!» А за сопротивление — польский, русский или немецкий лагерь. Какой из них лучше, спорить нет смысла.

Вот и сейчас он идет на поклон к поляку. Их Латушка ненавидел не меньше немцев. Он хорошо помнил, как в 1930-х годах в Польше относились к белорусам, населявшим восточные окраины страны. «Через десять лет там белорусами и не запахнет», — говорил в сейме польский министр Скульский… Закрывали белорусские школы, газеты, самых непокорных бросали в лагерь, делали все, чтобы убить в народе память о своем происхождении. Братья-славяне?.. К лешему таких братьев, как поляки!

А вот, однако, идет, и будет разговаривать с поляком. И просить, и кланяться, и умолять, если нужно будет. Потому что он, Латушка, — политик, представляющий еще не существующее государство. А вести переговоры с позиции силы или хотя бы на равных в таком положении нереально…

Миновав губернаторский дом, Латушка свернул к костелу. Недалеко от входа в закрытый храм его встретил высокий, прямой немолодой человек в очках, с сухими узкими губами, одетый в обыкновенный штатский костюм. Это был католический ксёндз, отстраненный немцами от служения.

— Проше пана, — без эмоций произнес он, делая приглашающий жест рукой. Ну да, конечно, разговор пойдет по-польски, а не по-белорусски, для поляков это «холопский» язык. «Ничего, для пользы дела проглотим и это», — думал Латушка.

Они медленно, наслаждаясь теплым летним вечером, пересекли сквер посреди площади и начали медленный спуск вниз, к реке.

— У меня есть для вас новости, пан Латушка, — проговорил священник голосом, похожим на шелест опавших листьев. — Относительно вашего предложения, сделанного еще в марте…

— Слушаю вас, святой отец, — подался вперед Латушка, стараясь не выдать волнения.

— Апостольский администратор в Минске и Могилеве монсеньор Рейнис просил передать, что Святой Престол в лице государственного секретаря монсеньора Мальони ответил согласием. При единственном, но очень важном условии.

— Каком?.. — Латушка затаил дыхание.

— При том условии, что независимая Белоруссия становится моноконфессиональной страной.

У Латушки отлегло от сердца. Сам он не верил ни в каких богов и чертей, и поэтому какой именно быть Белоруссии — православной или католической, — ему было глубоко наплевать.

— Это означает следующее, — продолжал монотонно говорить ксёндз, — все православные, протестантские, мусульманские и еврейские храмы подлежат немедленному закрытию, а принадлежащее этим конфессиям имущество — передаче католической церкви. Она получает контроль над духовным окормлением армии, над средними и высшими школами, над…

— Я понял вас, святой отец, — перебил Латушка. — И, со своей стороны, могу смело заявить, что подобное условие меня всецело устраивает.

На сухих губах священника вспыхнула довольная улыбка. Он проводил долгим взглядом легковой «Адлер» с номером СС, медленно взбиравшийся в гору.

— Прекрасно. Вы, пан Латушка, можете рассчитывать на всемерную поддержку Святого Престола. Независимая Белоруссия будет немедленно признана Ватиканом.

— Торжественно обещаю вам, что первым дипломатическим документом, который подпишет наш министр иностранных дел, станет конкордат, — вежливо проговорил Латушка, — а папский нунций будет дуайеном дипломатического корпуса.

— Возникает еще один вопрос, — сказал священник. — К какой вы лично принадлежите конфессии? Надеюсь, католик?

— Я не буду вас обманывать, святой отец, — улыбнулся Латушка, — я всегда был равнодушен к религии в любой ее форме. Крестили меня в католическом храме, я прошел конфирмацию… Но не более того.

Ксёндз покачал головой.

— Это очень плохо. Согласитесь, что когда во главе католического государства стоит человек, равнодушный к религии — это выглядит странновато…

— Согласен, святой отец, — поморщился Латушка, — странновато, но… не более того. И я ведь все-таки католик, не забывайте об этом!

— Плохой католик, — сухо обронил ксёндз.

— Не беспокойтесь, во время официальных церемоний я буду хорошим. Как говорят французы, Париж стоит мессы…

Священник, поколебавшись, согласно кивнул и сказал:

— Ну что же, давайте в таком случае перейдем к обсуждению деталей.

— Ранним утром 2 или 3 июля, точную дату вам сообщат позднее, я направлюсь в центр, к костёлу, — заговорил Латушка, — где приму торжественную присягу президента Белоруссии. Это придаст моему вступлению в должность необходимую легитимность. Вы должны будете благословить меня…

— Я никому ничего не должен, пан Латушка, — холодно перебил ксёндз. — Это вам что-то нужно от меня…

— Прошу простить, святой отец, но ведь соглашение между нами достигнуто? — раздраженно спросил Латушка. — К чему тогда экивоки? Я предлагаю вам сделку. Или вас уже не прельщает перспектива иметь единственную полностью католическую страну в Европе? Даже оплоты католицизма — Италия, Испания, Португалия и Польша — допускают на своей территории существование храмов иных вер. Здесь же вы получите все, вплоть до последней деревянной церквушки в отдаленной деревне!.. К тому же, — вкрадчиво продолжил Латушка, — Святой Престол наверняка оценит ваши личные заслуги в деле приобщения Белоруссии к истинной вере…

Священник поджал тонкие губы и замолчал.

— Отлично, — продолжил Латушка, — будем считать, что я убедил вас.

— Кто обеспечит мою безопасность? — неожиданно поинтересовался ксёндз. — Второго июля нацисты все еще будут в городе. Или вы думаете, что они спокойно будут стоять и смотреть на богослужение в костёле?.. Вы же прекрасно знаете, что эти враги веры Христовой разрешают служить в Минске только русским и белорусским священникам!.. Или вы не в курсе, что минские католики вынуждены странствовать за девяносто километров, в Пинскую епархию, чтобы иметь возможность исповедаться у ксёндза там?..

— Вашу безопасность обеспечат парни из моей охраны, — решительно сказал Латушка. На самом деле он и сам толком не знал, как провести католическую мессу при немцах, но надеялся, что эта ситуация как-нибудь разрешится. — В конце концов, скажете нацистам, что молитесь за их победу над безбожными русскими.

Ксёндз кивнул без всякого энтузиазма. Похоже, довод его не убедил.

— После церемонии присяги я появлюсь перед храмом, где уже будет находиться восторженная толпа горожан, — продолжал Латушка. — Ваша обязанность — обеспечить эту толпу.

— То есть? — изумился ксёндз.

— То есть созвать на площадь перед храмом всех прихожан костёла. А еще лучше — всех католиков Минска. Сколько в городе католиков? — деловито спросил Латушка.

Ксёндз задумался.

— Не все из них прихожане нашего храма. Но в целом, думаю, около семнадцати тысяч человек.

— Прекрасно, — повеселел Латушка, — семнадцать тысяч — это уже впечатляет. Это не тысяча «делегатов» на конгрессе! Это народ!.. Как часто бывало в истории, что умело направляемая толпа вершит исторические события!.. Мои люди сделают убедительные фотоснимки… Собрать эту толпу легко — вам нужно всего-навсего оповестить минских католиков о первом свободном богослужении в храме.

— Простите, — вежливо перебил ксёндз, — а что вы планируете делать дальше? После того как инсценировка закончится?

Латушку покоробило слово «инсценировка», но он взял себя в руки и пожал плечами:

— После этого мне, видимо, придется на какое-то время уйти в подполье… Покидать Минск было бы актом слабости с моей стороны. В случае неудачи вы согласитесь предоставить мне убежище, ведь правда?..

Ксёндз скривил тонкие губы.

— Пану следовало бы прежде всего надеяться на собственные силы. Политик, который рассчитывает на других, проигрывает.

— Но умный политик всегда заручается поддержкой сильных союзников, — возразил Латушка.

— Православная церковь в данный момент куда более сильна и влиятельна здесь, чем католическая, — прищурился ксёндз. — У нее никто не отбирал храмы, напротив, нацисты открывали их!

— Православная церковь запятнала себя как сотрудничеством с нацистами, так и поддержкой большевиков, — улыбнулся Латушка. — А о вкладе Его Святейшества папы Римского Пия XII в борьбу с безбожием в лице Гитлера и Сталина знает весь мир.

«Само собой, я обратился бы к православным попам, — подумал он про себя, — если бы они не лебезили так перед наступающими красными. Никто из них рисковать за день до взятия Минска русскими не захочет, это яснее ясного. А вам, господа католики, терять нечего».

Ксёндз удовлетворенно хмыкнул.

— Мои возможности невелики, пан Латушка, — негромко произнес он. — Но что смогу, я для вас сделаю. Скажите, а какова вероятность того, что ваш дерзкий план осуществится?

— Мне оказывает поддержку одно из могущественнейших государств Европы, — усмехнулся Латушка, — которое горит желанием остановить продвижение большевиков.

— Какое же это государство?.. — Холодные глаза ксёндза, казалось, смотрели в самую душу Латушки. Он осекся и закусил губу. Нельзя же, в самом деле, признаться, что речь идет о протестантской Англии! Черт его знает, как отнесется Ватикан к такой поддержке?..

— Пока это военная тайна, — уклончиво ответил он. — С помощью этого государства и с помощью Господа Бога, — Латушка картинно взглянул в небо, — мы должны победить!

— Все в руках Божьих, — вздохнул ксёндз и перекрестился. — Аминь.

Глава 28

Во дворе, вызывавшем у Хойзера теперь исключительно неприятные ассоциации с идиотами-танкистами и коварным британцем, стоял поднятый по тревоге взвод заспанных солдат войск СС во главе с таким же заспанным унтерштурмфюрером. Он вяло козырнул Хойзеру. Двое проводников придерживали скулящих на поводках молодых овчарок.

— Доложите обстановку, — сказал Хойзер, когда они уже направлялись в район поисков, и сам поразился тому, как звучит его голос — уныло и подавленно, словно после пьянки.

— Да какая там обстановка! — махнул рукой унтерштурмфюрер. — Дернули ни свет ни заря — в квадрате Н6 работает передатчик… Полиции уже приказали оцепить район, но вы же видите, что творится в городе! И вообще, кому это все нужно?.. И так же ясно, что через пару дней здесь будут русские…

Откровенность молодого офицера СС неприятно удивила Хойзера. «А разве я сам думаю иначе?» — тут же мелькнуло в голове…

Быстрым шагом немцы спустились на улицу, до войны называвшуюся Ульяновской, и направились в глубь Ляховки — старой, застроенной кособокими деревянными домишками рабочей окраины Минска. Многие из домов были разрушены бомбежкой или сожжены. Поперек улицы стояла жидкая цепь полицейских в штатском с русскими винтовками.

— Никого нет, — вяло доложил старший. — Обстановка спокойная…

Хойзер со злобой оттолкнул его, но, сделав несколько шагов, в нерешительности остановился посреди молчаливой пустынной улицы. Какое-то нехорошее предчувствие мешало идти дальше. Солдаты топтались сзади.

— Разрешите пустить собак, оберштурмфюрер? — подсказал молодой эсэсовец.

— Валяйте, — буркнул Хойзер.

Минувшая бессонная ночь, крах так успешно и тонко задуманной операции с англичанином, угроза Клюгенау навалились на него свинцовой тяжестью. Он машинально вынул из кармана пачку греческих сигарет, присланных матерью из Лигница. Как все хорошо было спланировано!.. А что светит ему теперь?.. Перевод в вермахт и передовая?.. Хорошо еще, если на Западе, где-нибудь в Италии или Франции. А если в России?.. «Хотя, кажется, России мне уже не видать, — зло подумал Хойзер. — Это будет какая-нибудь Польша…»

— Следы, оберштурмфюрер! — ликующе заорал кто-то в отдалении.

Вздрогнув, Хойзер сунул обратно в пачку только что прикуренную сигарету.

— Что вы орете? Доложите толком!

— Марта взяла следы, оберштурмфюрер! — торопливо поправился проводник. — Здесь было не меньше восьми человек…

— Восьми? — нахмурился Хойзер. — Не многовато ли для одного радиста?

— Не могу знать. Они двинулись туда. — Проводник махнул рукой в сторону видневшегося в отдалении ипподрома.

— Так чего мы стоим? — раздраженно кинул оберштурмфюрер. — За ними!

Над Минском постепенно разгорался новый июньский день. Вовсю щебетали птицы в густых зарослях кустарника. Им не было дела до войны. И они не боялись людей в мундирах, которые, взяв наизготовку оружие, настороженно, то и дело оглядываясь, цепью шли по территории городского ипподрома. Две овчарки, туго натягивая поводки, молча тянули проводников вперед. Они были приучены не лаять, чтобы не спугнуть преследуемых.

* * *

Утомленные бессонной ночью бойцы Особого отряда НКВД крепко спали. На стреме стоял — вернее, сидел, подпирая стенку старого, полуразрушенного барака на краю ипподрома — бородач в мундире немецкого лейтенанта. Бородач тоже клевал носом, но заставлял себя бодрствовать. Хоть они и ушли из района, откуда выходили в эфир, и в нынешнем бардаке немцы вряд ли занимались радиопеленгованием, осторожность все же не помешала бы.

Легкий утренний ветер налетел откуда-то с реки и заставил бородача поежиться. А еще он принес с собой тонкий, едва уловимый запах дорогих сигарет…

Обожженный страшной догадкой, «лейтенант» осторожно выглянул в разбитое окно барака. Ипподром был оцеплен взводом солдат войск СС. Двое, видимо, командиры отделений, держали наперевес автоматы МР-40, остальные сжимали в руках карабины. Поодаль шли два офицера-эсэсовца и двое проводников с овчарками.

— Слышь, командир… — еле слышно произнес бородач, трогая за плечо стриженного ежиком «фельдфебеля». Тот проснулся мгновенно, словно и не спал вовсе, и в считанные секунды оценил обстановку.

— К бою!..

Неожиданность — великое преимущество, и бойцы воспользовались ей сполна. Одновременно ударили два автомата из разных концов барака, слитным эхом ахнули карабины. Ни одна пуля не пропала даром. Забились в предсмертном визге собаки, рухнули, скошенные огнем, восемь солдат. Остальные, мигом распластавшись на земле, открыли ответный огонь. Видимо, это были боевые парни, и внезапное нападение их не испугало, а только обозлило.

Перестрелка с обеих сторон сделалась жарче. К немцам на подмогу подоспело, топоча сапогами, человек двадцать полицейских, из местных предателей. На ходу срывая трехлинейки с плеч, они присоединились к бою. Руководил им эсэсовский офицер в чине, насколько было видно «фельдфебелю», оберштурмфюрера. Другой офицер был убит в числе первых.

Командиру отряда было ясно, что долго они здесь не продержатся. Нужно прорываться. И он крикнул, не отрываясь от автомата:

— Куликов, Плехоткин, — остаетесь тут! Остальные — делай как я!

Размахнувшись, он запустил в гитлеровцев гранату и, строча из автомата и крича что-то нечленораздельное, кинулся напролом из барака. Следом, наперебой паля, бросились остальные бойцы отряда…

Они обязательно ушли бы, если бы не паршивые немецкие гранаты, взрыватели которых рассчитаны на семь секунд. Кто-то из немцев, не растерявшись, сумел отшвырнуть гранату назад, и рванула она на пороге барака, сразу убив четверых бойцов Особого отряда НКВД и жестоко изранив тех, кто должен был прикрывать отход товарищей. Тут же рванули еще две гранаты, с которых бойцы уже сняли предохранители, готовясь к броску…

Четверо уцелевших, отстреливаясь на бегу, уходили к близкой реке. В этом месте мутная Свислочь была совсем узкой. «Фельдфебель», тяжело дыша, бросился в реку, набрал воздуху побольше и нырнул глубоко, как только мог. Двое бойцов последовали за ним, а третий залег на берегу и прикрывал товарищей до последнего патрона, а потом взорвал себя и эсэсовцев гранатой…

Через десять минут бой закончился. Оберштурмфюрер Хойзер, тяжело дыша, выщелкнул из «Вальтера» пустую обойму и, сильно прихрамывая — неудачно упал во время неожиданного обстрела, — вошел в дымящиеся развалины барака. У входа в беспорядке валялись останки разорванных гранатами тел. Еще двое убитых лежали внутри, сжимая оружие. Оба были в немецких мундирах, один бережно обнимал руками холщовый мешок.

Хойзер брезгливо отбросил в сторону труп дюжего «лейтенанта вермахта», развязал в мешок и, как завороженный, уставился на портативную английскую радиостанцию.

«Значит, это и были те самые англичане… А на чей же след вышел тогда Дауманн в Заславле?» — озадаченно подумал он, но толком сообразить ничего не успел, потому что нечто очень горячее и одновременно холодное сильно ужалило его в шею сзади. Оберштурмфюрер Хойзер захрипел и, пытаясь выдернуть из шеи длинное узкое лезвие, повалился навзничь, заливая английскую рацию кровью.

А двое солдат войск СС уже, ругаясь и тяжело дыша, добивали штыками бойца Особого отряда НКВД, только что убившего последнего врага в своей жизни…

* * *

…Еще через полчаса старший по званию — штурмшарфюрер СС — доложил начальству о гибели двух офицеров, пятнадцати солдат и исчезновению трех большевистских террористов. Начальство отреагировало на удивление равнодушно. У него на столе уже лежал приказ об эвакуации, и все местные проблемы мгновенно стали для него мелкими и далекими…

Глава 29

Сколько Джим Кэббот пролежал в вонючей трубе подземного коллектора, он не мог потом вспомнить. День прошел, сутки или двое?.. Он просто очнулся от резкого, колотящего чувства холода. Раненая рука распухла и противно ныла от сырости. Под ухом равнодушно шумела грязная вода. И еще какой-то звук, противный и мерзкий, заставил Джима содрогнуться от отвращения. Рядом с ним, обнюхивая его лицо и шевеля усами, сидела огромная серая крыса.

— А ну пошла!.. — От неожиданности Джим заехал крысе кулаком прямо в морду. Крыса, не ожидавшая такой наглости, плюхнулась прямо в коллектор и обиженно поплыла против течения.

Стараясь не беспокоить раненую руку, Джим осторожно подполз к выходу на поверхность. Река по-прежнему спокойно плескалась у самого носа. На улице было раннее утро. «Значит, прошли сутки», — сообразил лейтенант. И тут же едва не застонал от режущей боли в пустом желудке.

Нужно было срочно выбираться наружу, пока он не окочурился тут от голода. Убедившись, что с противоположного берега за ним никто не следит, Кэббот выполз из бетонного желоба и осторожно опустился в холодную воду Свислочи. У берега река была мелкой, и умение плыть при помощи одних ног не пригодилось. Вот только раненая рука на воду отреагировала очень плохо, боль была такой острой, что Кэббот чуть не потерял сознания.

Через несколько метров Джим с трудом выбрался на берег. Место для этого было абсолютно неподходящим — ни дома, ни деревца вокруг, только какой-то высокий холм, похожий на остатки древнего городища, и протоптанная вдоль реки тропинка. Ближайшие строения виднелись на берегу напротив, но на мост Джим выйти не рискнул — там наверняка патруль. Пришлось топать к домишкам, виднеющимся в отдалении, там, где река делала широкий изгиб.

К счастью, прохожих в этот ранний час навстречу не попалось. Кэббот даже улыбнулся, представив, как он выглядит — небритый, в грязном, изорванном мундире немецкого офицера, насквозь пропахшем тем, чем обычно пахнет в сточных канавах. И озабоченно взглянул на простреленную руку. Боль стала острой, пульсирующей, рвущей. Из раны сочилась сукровица, и он впервые с тревогой подумал о том, что ранение может оказаться более опасным, чем он думал.

Кривая пыльная улочка, которой брел Джим, неожиданно сделала поворот, и он очутился напротив… мечети. Кэббот не поверил своим глазам, но это была самая натуральная мечеть с минаретом и большим куполом. Дело было в том, что окраина Минска, куда он попал, издавна звалась Татарским предместьем. Здесь когда-то поселились татары, взятые в плен войском Великого княжества Литовского. Их потомки продолжали жить тут, исповедуя веру предков, а в остальном ничем не отличаясь от других подданных Российской империи. Для них в 1902 году и построили эту мечеть.

Калитка, ведущая в храм, скрипнула. Из мечети вышел высокого роста человек в затейливом восточном одеянии с белыми рукавами и в белом тюрбане. Приятное лицо было окаймлено небольшой бородкой с проседью. Умные вишневые глаза смотрели на Кэббота без удивления и неприязни. А потом переместились с его лица на простреленную руку…

— Я ранен, — неожиданно сказал Джим по-немецки. Голос прозвучал хрипло и еле слышно, к тому же в том, что имам понимает немецкий, никакой уверенности не было. Но священник неожиданно кивнул.

— Пойдемте…

Во дворике мечети царила тишина. Можно было подумать, что война не коснулась этого уголка Минска. Повинуясь жесту имама, Джим снял пыльные сапоги и ступил в молитвенный зал босиком. На стенах виднелись надписи на арабском, как догадался Джим — цитаты из Корана.

В небольшом подсобном помещении священник осмотрел рану Кэббота и неожиданно умело, споро перевязал ее. Затем внимательно взглянул в лицо Джиму:

— Ты ведь не немец?.. — Немецкий язык в устах имама звучал вполне прилично.

Кэббот криво усмехнулся, морщась от боли:

— Почему?

— Что немцу делать ранним утром в Татарском предместье?.. Зачем ходить по улицам раненому, в грязной одежде?.. Зачем обращаться к имаму?.. — задал три не требующих ответа вопроса священник.

Джим промолчал. Он не знал политических симпатий мусульманина, и открываться ему не имел никакого права.

— Мне нужна одежда, — хрипло произнес он, умоляюще глядя на священника. — Штатская европейская одежда. Я заплачу. — Он машинально сунул руку в карман и понял, что бумажник, в котором были оккупационные рейхсмарки, остался в гестапо.

Священник улыбнулся.

— Побудь здесь. Можешь не беспокоиться, тебя никто не найдет. И не теряй времени — поешь. — Имам поставил перед Джимом тарелку с холодной вареной картошкой, соль, положил луковицу и два маленьких огурца.

Минуты тянулись бесконечно. «А вдруг мусульманин пошел за полицией?» — тревожно думал Джим, утолив голод. Оставалось надеяться лишь на то, что перед самым освобождением Минска имам не станет выслуживаться перед гитлеровцами. Какой в этом смысл?.. Да и его забота казалась неподдельной.

Наконец священник вернулся с узлом в руках. Видимо, он ходил домой.

— Примерь вот это. — Имам вынул мятый, но вполне приличный костюм. — Тебе должно быть впору.

Вопреки его ожиданиям костюм оказался великоват, но, как подумал Джим, так будет даже лучше — он не будет производить впечатление модника и привлекать к себе лишнее внимание. Брюки он надел навыпуск на немецкие сапоги. Раненая рука висела на аккуратной перевязи.

— Теперь дойдешь? — спросил имам, полюбовавшись на дело своих рук.

— Куда? — недоуменно отозвался Джим.

— Куда шел.

Кэббот помолчал. Что он мог сказать этому незнакомому человеку другой веры, только что, по сути, спасшему ему жизнь?

— Надеюсь, дойду. Спасибо.

— Да хранит тебя Аллах, — промолвил настоятель мечети, провожая Кэббота на улицу.

«Суть всех религий — творить добро», — подумал лейтенант, сердечно прощаясь с мусульманским священником.

После еды и перевязки он почувствовал себя гораздо лучше. И, двигаясь по улицам в сторону центра, с огромным облегчением убедился в том, что прохожие, в том числе и немецкие солдаты, не обращают на него никакого внимания. Так, идет себе раненый парень с рукой на перевязи…

* * *

— Слушайте, может, вы все-таки уберете со стены этого усатого парня? — раздраженно поинтересовался лейтенант Алекс Торнтон, кивая на портрет Гитлера, висевший на стене комнаты.

— Ах, да, простите. — Латушка поспешно снял со стены портрет и сунул его в шкаф. — Я уже говорил, что это конспирация…

— Но теперь-то уж чего скрываться? — зевнул Ник Честер. — А кто на других фотографиях?

— Это Кастусь Калиновский, лидер национально-освободительного белорусского движения, — объяснил Латушка, указывая на изображение низкорослого человека в долгополом старинном сюртуке. — А это — члены правительства Белорусской Народной Республики, которая была провозглашена в марте 1918 года. К сожалению, большевики тогда победили…

— Слушай, Ник, тебе интересна вся эта муть? Мне — нет, — заявил Крис Хендерсон. — Я прибыл сюда не затем, чтобы сочувствовать местным наци, а чтобы выполнять свою задачу…

— Вы забываете, мистер Латушка, — подхватил Кен Оукли, — что мы сражаемся с нацизмом, а вы на данный момент, говоря прямо, — его пособник…

Голубые глаза Латушки недобро блеснули, но он сдержался.

— Мы не наци, мистер Хендерсон, — вежливо проговорил он, — и не пособники нацистов, мистер Оукли, а люди, стремящиеся к установлению в Беларуси демократического режима, максимально приближенного к британскому образцу. Кроме того, мы вместе с премьер-министром Черчиллем стремимся остановить продвижение большевизма в Европу. Именно поэтому вы и здесь.

Услышав это «мы с Черчиллем…», Хендерсон хмыкнул. Не обращая на него внимания, Латушка расстелил на столе большую карту Минска и пригласил англичан подойти поближе.

— Итак, по нашим предположениям, красные будут на окраинах города второго июля, — заговорил он. — К этому времени германская администрация окончательно покинет город. В Минске останутся только отдельные разрозненные части немцев, которые будут оборонять вокзал, — Латушка ткнул карандашом в карту, — Дом правительства, возможно, комиссариат. Таким образом, город фактически останется неподконтрольным.

— Это мы поняли, — нетерпеливо бросил Оукли. — Какова наша задача?

— Вам нужно будет по нашему сигналу захватить ключевые точки Минска. Это вокзал, бывшее здание НКВД, бывший Дом Красной Армии, комиссариат, почта, телеграф, телефон… И, самое главное, радиоузел, откуда будет сделано заявление о независимости страны.

Латушка обвел глазами присутствующих. Лица англичан были непроницаемы.

— Я напоминаю, господа, что согласно нашему соглашению с правительством Его Величества вы поступаете в оперативное распоряжение правительства Белорусской Народной Республики… Второй республики, — поспешно напомнил Латушка, — с президентом которой вы имеете честь сейчас общаться.

Называя себя президентом, Латушка действовал вполне обдуманно. Конечно, с формальной точки зрения «легитимным правительством» Белоруссии могла считаться Белорусская Центральная Рада, а главой правительства — Радослав Островский, переизбранный на этот пост делегатами Всебелорусского конгресса 27 июня. Но… где эти делегаты и сам спадар Островский?.. Прошло всего-навсего три дня, и в Минске не осталось никого. Небось уже в Вильно, а то и в Кёнигсберге. Все побежали, когда поняли, что немцы не будут защищать Минск и тем более идею независимости Белоруссии до последнего человека. Своя шкура оказалась дороже.

«Чем решительнее я заявлю о своем праве на власть, тем большее уважение вызову в международном сообществе, — думал Латушка. — Конечно, Островский тут же поднимет шум и вой, назовет меня диктатором, узурпатором, Наполеоном… Но что такое Островский?.. Выкормыш Готтберга, палача белорусов. Кто будет прислушиваться к его словам?.. А ко мне, действующему рука об руку с англичанами и Ватиканом, прислушается весь мир».

Тем не менее английские коммандос, услышав слово «президент», переглянулись с нескрываемым презрением, и это не укрылось от взгляда Латушки.

— Есть, сэр! — издевательски произнес Торнтон и щелкнул каблуками, вытянувшись во фрунт.

Глава 30

В кабинет 2-го спецотдела НКВД вошел комиссар госбезопасности 3-го ранга Судоплатов. Полковник госбезопасности Воробьев торопливо вскочил, приветствуя начальство, но Судоплатов махнул рукой: садись, мол.

— Ну что?

— Никаких новостей, товарищ комиссар, — торопливо сказал Воробьев. — В последнем сеансе связи «Неуязвимые» сообщили, что ликвидировали двух клиентов… И все. На этом связь оборвалась.

— Ч-черт… — процедил Судоплатов. — Ну ладно, остается одно…

— Что, товарищ комиссар? — непонимающе переспросил Воробьев.

— Надеяться на лучшее, — вздохнул Судоплатов и похлопал полковника по погону.

* * *

Протянув под водой, сколько хватило дыхания, старший Особого отряда НКВД вынырнул, тяжело дыша и отплевываясь. Если бы немцы преследовали его по берегу, гибель была бы неминуема, но один из бойцов прикрыл командира, не дал карателям проследить, куда именно поплыл старший группы. И теперь он жадно, неистово втягивал в легкие воздух, прижавшись лбом к скользким корням, свешивающимся с берега в воду…

Рядом, шумно дыша, вынырнули двое уцелевших бойцов отряда. На одном была форма лейтенанта вермахта, на втором — солдата СС. На самом же деле оба были старшими лейтенантами госбезопасности.

— На берег, — сплюнув воду, процедил «фельдфебель», выбираясь на сушу.

Дорого обошелся отряду единственный выход в эфир. Но какой ценой будет выполнено задание командования, неважно. Важно, что оно будет выполнено.

Они протянули под водой достаточно долго. Плавный изгиб реки скрывал бойцов от преследователей. Невдалеке виднелись какие-то жилые строения, и остатки отряда, не мешкая, бегом бросились к ним.

В первом же доме им попалась молодая женщина. Она, отбрасывая со лба мокрые волосы, развешивала во дворе только что выстиранную немецкую форму. В деревянном корыте еще кипела и лопалась мыльная пена.

— Есть кто в доме? — хрипло спросил старший вместо приветствия.

Вместо ответа женщина испуганно расширила глаза и замотала головой.

— Пошли, — мотнул головой старший. — Дашь нам штатское…

Женщина медленно кивнула, не сводя глаз с мокрых, тяжело дышащих людей, и вдруг бросилась через огород к соседнему дому, истерично крича:

— Ой, люди добрые, ратуйте, ратуйте!.. Бандиты пришли, бандиты!..

— Молчи, тварь! — прошипел старший, выхватывая нож, но было уже поздно — на крыльце соседней избы показались «добрые люди». Это был растерянно хлопающий глазами немецкий военный чиновник в наброшенном на плечи кителе и полуодетая деваха в тесном халатике.

Раздался жуткий свист, и три лезвия специальных пружинных ножей со страшной силой метнулись вперед. Прачка рухнула на бегу, лицом вперед, немец и его подружка были отброшены ударами ножей к двери дома. Все трое были убиты мгновенно.

Тяжело дыша, старший группы подошел к прачке, выдернул из раны лезвие и, перевернув женщину на спину, плюнул ей в лицо:

— У-у, подстилка фрицевская!.. Петрович, — он кивнул бородатому «лейтенанту», — сходи проверь, может, там еще какая сволочь окопалась. И пистолет у фрица забери.

Через двадцать минут из дверей опустевшего дома на улице Белорусской вышли трое одетых в штатское молодых мужчин. На углу улицы они разделились и к центру направились уже порознь.

* * *

Подходя к нужному дому, Джим Кэббот волновался. Вот, значит, как выглядит явка белорусских националистов!.. Обычный серый дом с цифрой «1913» на фронтоне. Смотрится вполне по-европейски. Да и снегов с медведями Джим пока что в Минске не видел, как ни пытался… Наоборот, жара стояла такая, какая в Англии редко случается.

Лестница на третий этаж была замусорена бумагой, обрывками веревки, битым стеклом. На площадке второго этажа дверь была распахнута настежь, и двое мужичков в майках, кряхтя, выносили на нее пианино. Из двери квартиры их напутствовал плачущий голос:

— Осторожнее, прошу вас! Это же семейная ценность! Не дай бог еще достанется большевикам…

Звонок в нужной двери оказался пронзительным. Неизвестный мужчина в сером костюме, пароль, отзыв… Коридор… И лица ребят, которых он уже не ожидал увидеть.

Разведчики встретили Джима по-разному — кто радостными воплями, кто молчаливыми объятиями. Все наперебой расспрашивали, где он был ранен, как уцелел. И, усаживаясь в мягкое кресло, Кэббот вдруг почувствовал, как отпускает его дикое напряжение всех последних безумных дней. К собственному стыду, он заплакал…

* * *

По окраинной улице Минска с рассеянным видом вышагивали два рослых, подтянутых обер-лейтенанта вермахта. У полуразрушенного бомбой каменного дома они на мгновение замешкались, потом решительно толкнули дверь и вошли в то, что осталось от подъезда.

Через десять минут в тот же подъезд вошел еще один немецкий офицер, еще через двенадцать минут — еще двое. Все они спустились в подвал. Теперь вся группа разведчиков была в сборе.

— Докладывайте, — приказал Соколов.

— Согласно приказу проводил наблюдение за подъездом дома-явки, — начал Николай Четкин. — Из подъезда дважды появлялся человек, по внешности совпадавший с Латушкой. Один раз выходил на десять минут, второй — на полчаса. Однажды зашел парень в штатском, с рукой на перевязи, видимо, раненый, и больше не появлялся. Искомые «немцы» вышли около полудня. Разделялись на группы и ходили по городу. Я следил за теми, которые бродили по центру. В составе их группы был и мой «друг», спасший меня в ресторанчике… Они осматривали здание генерального комиссариата, вокзала, центрального почтамта. Особое внимание уделяли, как я понял, входам и выходам. У комиссариата их остановила охрана, проверила документы. Откозыряла и отпустила.

— Я отслеживал маршруты Латушки, — сказал Плескачевский. — Один раз он ходил в частную лавочку, торгующую всякой мелочевкой, другой — спускался на Немигу, в район гетто.

— Я наблюдал за второй группой англичан, — спокойно произнес Рихтер. — Они явно изучали Дом правительства. Делали это скрытно, зайдя в магазин в доме напротив. Потом сидели в привокзальной пивной. У вокзала были остановлены и проверены патрулем, который никаких претензий к ним не высказал.

— А моя группа, — подхватил Крутиков, — шлялась вокруг здания НКВД на Советской, затем направилась к Дому Красной Армии. А потом зачем-то не меньше двадцати минут бродила вокруг ничем не примечательного двухэтажного дома на Революционной. Дом как дом, по виду жилой. Немцы никакого внимания на это не обращали. У них головы сейчас не о том болят, по-моему…

— Жилой дом на Революционной? — недоуменно переспросил Соколов. — Может, там штаб, арсенал или местное военное казначейство?

— Не думаю, — помотал головой Крутиков, — такие объекты фрицы хорошо охраняют, да и вывеска висела бы. А там особой охраны я что-то не приметил. Ну, стояла пара солдат, и всё… Так что — загадка.

— Разрешите, товарищ капитан? — нерешительно спросил Плескачевский.

— Давай, Костя, — поощрительно кивнул Соколов.

— Не знаю, о каком доме идет речь, — так же нерешительно заговорил лейтенант, — Революционная улица довольно длинная, но на ней с 1938 года размещался Дом Радио. Республиканская радиостанция имени Совнаркома БССР…

— А ты откуда знаешь? — подозрительно поинтересовался Крутиков.

— Так я же минчанин! — улыбнулся Плескачевский. — Мы до войны на Садовой улице жили.

— А сейчас в твоем доме что? — спросил Рихтер.

— Ничего, — вздохнул лейтенант, — там вся улица еще в июне 1941-го под бомбами сгорела… Просто пустырь. Я сходил посмотрел — немцы там место под огороды расчистили…

— Погоди, — нетерпеливо прервал воспоминания Соколов, — ты хочешь сказать, что англичане бродили вокруг радиоузла?

— Не знаю, — виновато пожал плечами лейтенант, — я ж не знаю, как тот дом, которым они интересовались, выглядит.

— Да обыкновенно выглядит, — махнул рукой Крутиков, — двухэтажный, каменный, желтый. Расположен в одном квартале от Немиги…

— Ну точно! — обрадовался лейтенант. — Дом Радио и есть!

— Ага, ага… — задумчиво протянул капитан. — Дом Радио… Это уже горячо. Даже, я бы сказал, обжигает!..

— Чего там обжигает? — недовольно спросил Крутиков. — Немцы небось раскурочили и вывезли в Германию все оборудование этой радиостанции и сделали это еще года три назад…

— Верно, — поддакнул Рихтер, — я даже слышал, что белорусское радио теперь вещает с территории РСФСР.

— И что? — неожиданно вступил в разговор Чёткин. — Вывезли-то, может, и вывезли, но один передатчик у них в Минске точно остался! Пропаганду-то им надо вести среди людей?..

— Какую пропаганду? — усмехнулся Крутиков. — Приемники-то еще в начале войны отобрали!

— Ну, Минск, положим, немцы уже 28 июня захватили, — не уступил Чёткин, — тут у многих приемники и остаться могли. А кроме того, есть же приемники у самих немцев! У генералов их, у старших офицеров… Не в тишине же они живут?.. Вот на них радио и вещает. Новости там всякие геббельсовские передает и прочий бред…

— Осталось выяснить, с чего бы радиоузел заинтересовал англичан, — подвел итоги Соколов. — Давайте поставим себя на место националистов. Они планируют достаточно серьезный акт — провозглашение независимости страны. Как лучше всего в сложившейся ситуации заявить о себе?

— Конечно, посредством радио! — с энтузиазмом воскликнул Плескачевский. — Одновременно тебя услышат все, вся страна!..

— Сомневаюсь, — снова скривил губы Крутиков. — Местный передатчик, если он и сохранился, наверняка «берет» только Минск, ну, максимум область. И все. А сообщить о независимости только Минску и области — это, простите, выглядит глуповато.

— Во-первых, это не так-то и глуповато, — твердо возразил Соколов, — в нашей стране, как мы хорошо знаем, власть принадлежит тому, кто взял ее в столице и громко об этом заявил. А во-вторых, вам, старший лейтенант Крутиков, я поручаю выяснить мощность местного радиопередатчика. Вот такое боевое задание…

— Это как же я ее выясню? — удивился Алексей.

— Подумайте, — усмехнулся Соколов, — и доложите завтра.

— Есть, — отозвался Крутиков без всякого энтузиазма.

— Слушайте, ребята, — снова воскликнул Плескачевский, — а может, нам не играть в эти сложные игры, а просто скрутить этих англичан и припереть их к стенке?.. Дескать, кто вы, мы знаем, с какой целью прибыли в Минск — тоже. И всего делов!

— А где гарантии, что они расколются? — скептически подал голос Рихтер.

— И к тому же брать их нужно на деле, так сказать, с поличным, — кивнул Соколов. — Вот тогда им можно будет предъявлять обвинения. А так, даже если они и расколются, чего мы добьемся? Того, что возьмем в плен семерых наших союзников?.. Тут уже Англия на нас войной пойдет.

— Все это, конечно, прекрасно, — хмуро произнес Чёткин, — но как мы узнаем, так сказать, точку отсчета?.. Час, когда они решат выступить?.. День «Б», если называть его по аналогии с Днем «Д» — высадкой в Нормандии?..

— А вот это уже наша проблема, — серьезно проговорил Соколов. — И ничья больше.

Глава 31

Генерал-майор Стюарт Мензис, щелкнув каблуками, молча положил на стол перед Черчиллем небольшой лист бумаги.

— Что это? — непонимающе вскинул брови премьер-министр.

— Список предполагаемого правительства новой Германии, — ответил шеф МИ-6.

Прежде чем ознакомиться с документом, Черчилль поднял глаза на Мензиса:

— Штауффенберг?..

— Да, сэр. — Глава британской разведки не скрывал радости. — Сегодня он получил назначение. С сегодняшнего дня он вхож к Гитлеру.

Черчилль на миг устало прикрыл глаза… Ну, слава богу. Наконец-то у человека, ненавидящего Гитлера, появился реальный шанс устранить его.

— Ну что ж, почитаем, — пробормотал он и взглянул на поданный лист бумаги:

«Рейхспрезидент — генерал-полковник Людвиг Бек.

Рейхсканцлер — Карл-Фридрих Гёрделер.

Верховный Главнокомандующий — генерал-фельдмаршал Эрвин фон Витцлебен…»

— Гёрделер?.. — Черчилль вопросительно поднял брови и взглянул на Мензиса.

— Обер-бургомистр Лейпцига в 1930—37 годах, — напомнил Мензис. — Настроен резко антинацистски и антикоммунистически. Ушел в отставку после того, как в Лейпциге снесли памятник Мендельсону… Штауффенберг считает, что на пост рейхсканцлера более подходит Юлиус Лебер, но думаю, что в случае победы заговора распределение постов будет зависеть не от Штауффенберга…

Черчилль покачал головой и усмехнулся. Он уже видел этих людей рядом с собой, на едином фронте антибольшевистской борьбы. Дядя Джо силен, когда ему никто не противостоит. Но драться с объединившимся против него цивилизованным миром?.. Пожалуй, даже с его кавказским самолюбием и упрямством на такой шаг будет пойти нелегко…

— Возражений не имею, — сказал Черчилль, откладывая лист со списком будущих министров Германии, и перевел взгляд на почтительно ожидавшего своей очереди Колина Габбинза. — Что по «Дню «Б»?

— Мы пристально наблюдаем за обстановкой, сэр, — сказал Габбинз. — Сегодня русскими был взят Борисов. По расчетам нашего Генерального штаба, на рассвете второго июля русские танки смогут войти на окраины Минска.

— Немцы намерены защищать город?

— Конечно. Бои могут затянуться минимум на день. Кроме того, русские вот-вот перережут железнодорожные ветки Минск — Вильно и Минск — Барановичи. В окружении останется значительное количество немцев, которые вряд ли тут же сложат оружие.

— Словом, завтра… — задумчиво проговорил Черчилль, глядя в пространство.

— Завтра или послезавтра, сэр, — почтительно уточнил Габбинз. — Мы услышим их…

* * *

В последнее время Алесь Латушка почти не спал. Он литрами пил эрзац-кофе, выкуривал по три пачки сигарет в день. Но даже если ночью и удавалось ненадолго провалиться в короткое, тусклое подобие сна, все равно подсознание выбрасывало на поверхность сюжеты, связанные с предстоящими событиями. И тогда Латушке снились советские автоматчики, врывающиеся в костёл, где он принимает присягу президента Белорусской Народной Республики. Он вскрикивал и просыпался в холодном поту.

Германская администрация покинула Минск 30 июня, передав власть военным. Английские диверсанты, подчиненные Латушке, мирно храпели в соседних комнатах конспиративной квартиры… И все-таки Латушка медлил отдать приказ, от которого зависела вся его будущая судьба. Самый главный приказ его жизни…

Снова и снова, лежа в бессонной ночи и дымя сигаретой, он прокручивал в голове последствия этого приказа. Эти тупые англичане, естественно, сделают все, но что дальше?.. Что?.. Тридцать тысяч бойцов Белорусской Краевой Обороны, которые, как он предполагал в феврале, станут опорой его режима и примут на себя первый удар красных, обернулись фикцией, пустотой. Лишь некоторые из них приняли бой с передовыми частями Красной Армии и были разбиты. Остальные попросту расходились по домам. Никто почему-то не желал сражаться за независимую от коммунистов Беларусь… Только немногие преданные лично Латушке люди готовы были защищать его до конца.

Правительство?.. К избранным делегатами 2-го Всебелорусского конгресса «министрам» Латушка относился с презрением. Немецкие холуи, оставшиеся холуями до конца!.. Но, с другой стороны, кем их заменить?.. Ладно министерство иностранных дел, его возглавит личный друг Латушки Михась Супрун. А кто встанет во главе полиции?.. Сельского хозяйства? Народного просвещения?.. Где кадры для центрального аппарата правительства и его представителей на местах?..

Но самое главное — отсутствие армии. Латушка хорошо помнил историю родной страны. В 1918 году Белорусская Народная Республика перестала существовать главным образом потому, что не могла защитить себя от соседей — Советской России и Польши. У них были армии, у БНР — нет. И судьба страны была решена по праву сильного… Без армии провозглашение суверенитета станет пустой, ничем не подкрепленной декларацией.

Ворочаясь без сна, Латушка представил себе, как будут развиваться события 2 или 3 июля. Вот он делает заявление о независимости страны, принимает присягу… А что потом?.. По идее, Черчилль должен выступить с заявлением о том, что Англия гарантирует Белоруссии безопасность ее границ. А поскольку эти границы давно нарушены Советским Союзом, автоматически начинается война между Англией и СССР. Вот только в чем эта война конкретно проявится?.. Максимум, что могут сделать англичане — это бросить на наступающие русские войска свои тяжелые бомбардировщики. Их «Галифаксы», «Ланкастеры», «Веллингтоны» могут здорово потрепать передовые красные армии, повергнуть их в панику, ошеломить… Но, с другой стороны, у русских есть сильная зенитная артиллерия, высотные истребители. Они вполне смогут обеспечить себе чистое небо на время наступления. Вражеские самолеты не остановят стремительное продвижение советских войск… Да и откуда будут летать англичане? С авианосцев?.. Ближайшие их базы — на освобожденной территории Франции и Италии. Даже если самолеты и дотянут оттуда до Белоруссии, обратно они уже не долетят.

А если попросить Черчилля высадить в западной части республики большой десант? Скажем, корпус?.. Попросить-то можно, а вот пойдут ли на это англичане — вопрос. Ибо для Красной Армии вражеский корпус — не проблема, она с чем хочешь разделается, хоть с корпусом, хоть с десятью. Да и немцы, стоящие в Польше, не преминут ударить в тыл англичанам… Попросить Черчилля ввести в бой против русских британский флот, отменить поставки техники, оружия и продовольствия в СССР?.. Тоже можно, но какое отношение это будет иметь к судьбам Беларуси?.. Да никакого…

И где гарантия, что Сталин не бросит в атаку свою дипломатию?.. Вдруг Молотов подберет такие слова, которые образумят Черчилля, успокоят его?.. Остается надеяться только на то, что грозный ультиматум объединенной Европы — «Требуем остановить русские войска на восточных границах Беларуси, иначе Советский Союз столкнется с объединенными армиями Англии и США», — повлияет на Сталина…

Но где гарантия, что Штаты согласятся поддержать авантюру Англии?.. А вдруг нет?..

И где гарантия, что Англия вообще захочет поддерживать католическое государство?.. Ведь сами англичане — протестанты. Какой же им интерес поддерживать расширение интересов Ватикана в Европе?..

Латушка похолодел. Только сейчас он понял, что заигрался в дипломатию. Искать поддержки у Англии и Ватикана одновременно — до этого нужно было додуматься. И он ведь додумался!..

И самое главное — где вообще гарантия того, что, пока будут вестись все эти переговоры, обмены нотами и происходить разрывы дипотношений, Красная Армия не пройдет через Беларусь, как нож сквозь масло?.. Что тогда делать ему, Латушке?.. Сидить в минском подвале, дрожа от каждого стука в дверь и дожидаясь британских освободителей?.. Бежать на Запад вместе с немцами в статусе президента в изгнании?.. Но кому он нужен в Германии?.. Там уже есть эмигрантское белорусское правительство во главе с Островским. Узнай оно, что Латушка появился в Европе, оно объявит его в розыск и, когда найдет, попросту линчует. Если еще раньше немцы не расстреляют его у первой же попавшейся стенки…

Латушка сам не заметил, как у него начали стучать зубы.

«Ладно… — Он решительно перевернул подушку на другую сторону и загасил в пепельнице окурок. — Как говорят французы, “для того, чтобы приготовить яичницу, нужно разбить яйца”. Главное — начать, а там уж… Я зашел слишком далеко, и отступать уже не имею права».

* * *

— Разрешите доложить, товарищ капитан? — Голос Крутикова был сухим и официальным, он явно играл в соблюдение субординации.

— Докладывайте, — улыбнулся Соколов.

— Задание выполнено. Передатчик минского радиоузла спокойно «берет» всю территорию республики. Более того, он достаточно мощен для того, чтобы его передачи принимались в приграничных районах Прибалтики и Польши.

— Нич-чего себе, — озадаченно присвистнул Рихтер. — Вот это да…

— Ты что, сам на радио работать устроился? — уважительно поинтересовался Чёткин.

Крутиков, польщенный общим вниманием, подмигнул.

— Ловкость рук и никакого мошенничества. В доме, у которого терлись англичане, действительно оказался радиоузел. Проход туда по спецпропускам, поэтому я попросту вызвал к себе их командира и от имени начальства грозно поинтересовался, правда ли, что передачи доблестного германского радио слышны уже только в радиусе ста километров. Радист побледнел и тут же начал меня заверять в том, что все в порядке, их могут слушать даже в Белостоке и Даугавпилсе! После чего получил от меня приказ ни в коем случае не прекращать вещание.

— Ну ты нахал, — улыбнулся Чёткин.

— На том стоим, — скромно согласился Крутиков.

«Молодец Лешка», — тепло подумал Соколов, а вслух сказал:

— Ну что же, это только подтверждает нашу догадку. Заявление Латушки по радио, выходит, задумано не только как общенациональное, но и как международное. Английские агенты в Прибалтике и Польше наверняка внимательно слушают минскую волну и, как только судьбоносная речь прозвучит, поставят в известность своих хозяев. Дальше подключится Лондон, ну и…

— И начнется черт знает что, — мрачно подытожил Рихтер.

— Вот для того, чтобы это «черт знает что» не началось, мы и здесь, — улыбнулся Владимир. — Старшему лейтенанту Крутикову за проявленную находчивость и смекалку объявляю благодарность!

* * *

1 июля 1944 года в Минске было одним из тех дней, когда простые граждане решительно не понимают, кому подчиняться, а кому — нет. Над крышами домов то и дело проходили краснозвездные самолеты, но их уже не встречали огнем зенитные батареи немцев. Последние составы отходили с минского вокзала на Вильно и Брест. Лица у солдат и офицеров, встречавшихся на минских улицах, были растерянными, подавленными. И все ближе, ближе грохотала артиллерийская канонада…

Но все ключевые точки города по-прежнему находились в руках немцев.

— Мне кажется, что сегодня вечером — наиболее подходящий момент, — процедил сквозь зубы Латушка, стоя у окна.

— Мистер Латушка относит себя к категории самоубийц? — хмыкнул Джим Кэббот.

— А для чего вас прислали сюда? — почти выкрикнул Латушка, отшвыривая двадцатую за день сигарету. — Затем, чтобы вы сидели на конспиративной квартире и жрали нашу еду?!! Или затем, чтобы вы выполняли приказ командования?!

Джим переглянулся с бойцами своего отряда.

— Мистер Латушка, — произнес он медленно, — вы, кажется, забываете одну простую истину. Это ВЫ нуждаетесь в нас, а не наоборот. Это ВЫ рассчитываете занять видный государственный пост в ходе переворота, а не мы. Это ВЫ просили правительство Его Величества оказать вам помощь, а не наоборот. Поэтому умерьте ваш пыл, прошу вас… Иначе… — Джим ухмыльнулся. — Всякое ведь происходит на войне, не правда ли?..

Глаза Латушки потемнели, он сжал кулаки. Но лица англичан были невозмутимы. Хендерсон и Торнтон равнодушно жевали жвачку. Додд подчеркнуто внимательно разглядывал свои ногти, Ран сделал вид, что любуется портретом Кастуся Калиновского.

— Хорошо, — наконец очень медленно проговорил Латушка, отводя взгляд. — Что предлагаете вы, как командир группы?

— Сегодня вечером мы еще раз выйдем на точки, все изучим как следует. А завтра утром начнем операцию. Вы со своими соратниками должны быть готовы к тому, чтобы в нужное время оказаться в нужном месте. Как я понял, это будет радиоузел?..

— Да, — глухо произнес Латушка.

— Какими силами вы располагаете?

— Не более чем сотней бойцов, — ответил Латушка. Это были те парни из Белорусской Краевой Обороны, которых он лично уговорил остаться в Минске и принять бой с красными. Настоящие фанатики родной страны и идеи ее независимости.

— Как — сотней? — растерянно воскликнул Фил Ран. — Речь же шла о тридцати тысячах…

— Помолчите, сэконд-лейтенант! — неожиданно резко оборвал его Кэббот и снова обратился к Латушке: — Позаботьтесь, чтобы завтра к шести утра наличные силы были распределены между ключевыми точками города. Их командиры на время штурма переходят в подчинение каждого из коммандос.

— Я все понял, — подавленно сказал Латушка. Его начала бить крупная дрожь, и чтобы скрыть ее, он потянулся за двадцать первой за день сигаретой.

* * *

Поздним вечером 1 июля эскадрилья пикирующих бомбардировщиков «Пе-2» неожиданным ударом в клочья разнесла передовые укрепленные линии противника восточнее Минска. Потом настал черед штурмовиков «Ил-2». И, наконец, вперед вырвались танки армии генерала Ротмистрова. Две «тридцатьчетверки» проутюжили гусеницами окопы немцев, а единственный уцелевший танк немцев подбила с дальней дистанции самоходка СУ-85. Остатки противника в панике отступили к недалекому лесу.

— Слышь, Ероховец, — раздался в шлемофоне чумазого командира самоходки голос комбата, — притормози чуток. Сейчас к тебе разведчики подскочат.

— Товарищ майор, нам снаряды нужны и топлива в баках на донце, — попробовал возразить командир.

— А тебе снаряды не понадобятся. Ты разведчиков до опушки подбрось и возвращайся назад. Доползешь?..

— Так точно, — вздохнул командир самоходки.

— Ну и добро.

Разведчики подоспели через пять минут. Проверенные, закаленные годами войны ребята — это командир самоходки понял сразу.

— Старший лейтенант Пугач! — козырнул старший группы. — Ну что, самоходная артиллерия, двинули?..

— Двинули, — кивнул командир, и СУ-85, зарычав, тяжело поползла вперед.

Разведчики разместились снаружи, на броне. Командир самоходки высунулся из люка:

— Слышь, разведка, а чего вас туда на ночь глядя гонят?

— Да как тебе сказать, старлей, — прищурился в сумраке Пугач. — Ты вот ягоды-грибы любишь собирать?

— Ягоды — не особенно, — признался танкист, — а грибы очень даже. У нас под Орлом лесостепь вообще, но грибные места попадаются. Я один лесок знаю, так там подосиновиков…

— Во-во, — кивнул разведчик, — и я о том же. У нас в армии грибы многие любят. Это ж какой приварок к столу, верно?.. А собирать их кто по лесам будет?.. Пушкин?.. Не-ет. Вот на это разведка и существует. Чтобы, значит, все грибы подобрать, посушить, разделать там…

— Тьфу ты, — сплюнул танкист, — я ж с тобой по-серьезному.

— А если по-серьезному, то приехали уже. Бывай, танкист. Счастливо добраться.

Разведчики молча и быстро попрыгали в темноту и скрылись в кустарнике, словно их и не было.

Лес словно хранил дыхание отступавшего врага. Всюду валялись каски и кепи, обрывки обмундирования, иногда попадались брошенные винтовки, разбитые в щепы снарядные ящики. Разведчики шли молча, бесшумно, иногда обмениваясь одним им понятными знаками.

— Здесь, — наконец шепотом сказал Пугач. — Комар и Чуня, на стреме.

— Есть, — еле слышно отозвались солдаты.

Из тьмы к разведчикам шагнул человек, лица которого в темноте было не разобрать.

— Приказ выполнили, — шепотом проговорил он. — Дорога на Заславль заминирована, два моста разрушены. Железная дорога Минск — Заславль тоже. Немцы отступают прямо на Минск…

— Ясно. Как новенькие себя ведут?

— Вчера были в бою. Оставили их прикрывать отход. Воюют грамотно. Немцы на них сильно злые… Захватили десять человек в плен и тут же расстреляли.

— Кто их привел к вам?

— Хлопец один, Кастусь Зеленкевич. Был капралом у них. А попал случайно, по набору. У нас многие так к фрицам попали. Не повезло просто, и все…

— Ладно, — хмыкнул разведчик, — разберемся еще, кому повезло, а кому не очень… Теперь слушай приказ. Завтра на рассвете мы начинаем наступать на Минск…

Глава 32

Огромное, похожее на четырехугольный сундук здание администрации генерального комиссариата «Белоруссия» высилось посреди разрушенного центра Минска, словно мрачный памятник эпохе оккупации. Горожане всегда стремились обходить этот неуютный дом стороной. А теперь, даже если кто-нибудь и рискнул бы подойти к зданию поближе, на него тут же накинулся бы хмурый немецкий солдат с автоматом наперевес. «Weg, weg!» — и весь разговор. Мол, вали отсюда, пока цел, нечего тут шляться.

Вот уже несколько дней гигантское здание стояло практически бесхозным. Последние представители германской администрации покинули его сразу же вслед за Куртом фон Готтбергом. Но было бы ошибкой думать, что бывший генеральный комиссариат опустел. По его этажам быстро и споро перемещались солдаты и офицеры инженерных частей вермахта, что-то измеряли, записывали и даже фотографировали.

Потом настала очередь минеров. Ночью к зданию подкатили несколько грузовиков, и по коридорам потянули катушки тонкой проволоки, бережно понесли тяжелые корпуса мин. В подвалы закладывали авиабомбы. И все это аккуратно, деловито, с чисто немецкой основательностью…

Точно такая же работа кипела в самом начале июля и в других ключевых точках белорусской столицы. Особенно пришлось немцам попотеть при закладке мин в Дом правительства — самое большое здание в республике. Построенное в начале 1930-х архитектором Лангбардом в стиле модного тогда конструктивизма, оно вызывало неизменное восхищение всех гостей Минска. До войны перед домом высился памятник Ленину, но немцы его, разумеется, сняли и вывезли в Германию, на переплавку.

Когда работа была закончена, немолодой немецкий полковник, ответственный за спецоперацию, устало вытер вспотевший лоб платком и промолвил:

— Ну что же, добро пожаловать, господа большевики…

Согласно приказу Гитлера, при отступлении немцы применяли тактику «выжженной земли». Войдя в Минск, русские должны были увидеть вместо города пустыню.

* * *

— …И все-таки не пойму я, товарищ майор, — устало произнес один из трех уцелевших бойцов Особого отряда НКВД. Все трое сидели на чердаке каменного трехэтажного дома, выходившего окнами на здание генерального комиссариата. — Если англичан этих, как нам сообщили в шифровке, сбросили в тыл немцев, то какого черта «смершевцы», которые их курируют, поперлись в Минск?.. А, Петрович?..

Бородач пожал плечами вместо ответа. Он жадно жевал черный хлеб с салом, которым бойцы разжились в доме убитой женщины.

Стриженный ежиком майор, одетый теперь в просторный летний парусиновый костюм и старые сандалии, мрачно молчал. Он и сам не раз задавал себе этот вопрос. Зачем нужно устранять «смершевцев» — не его дело, это приказ, а приказы не обсуждаются. Но ведь «смершевцы» эти действительно должны идти за англичанами, как нитка за иголкой. Выходит, что и англичане тоже в Минске?.. Но что они забыли в городе, который не сегодня, так завтра будет взят нашими?.. Что им может понадобиться здесь?..

«Есть два варианта, — молча думал майор, наблюдая за тем, как у центрального подъезда комиссариата прохаживается немец с автоматом. — Или англичане будут лежать на дне, ожидая прихода наших, или наоборот, будут активно действовать… Но какие, какие у них могут быть здесь интересы?.. Националисты?.. Но они эвакуировались вслед за Готтбергом. Диверсии в тылу уходящих немцев?.. Но какие тут могут быть диверсии? Стрельба в спину рядовым солдатам? Слишком мелко. Террор против отдельных офицеров?.. Подрыв немецких точек обороны?..» Майор прокручивал в голове все эти версии, и ни одна его не устраивала.

— Ладно, — наконец мрачно проговорил он. — Пожрали?.. Тогда двигаем.

— Куда? — дожевывая, с трудом спросил бородач.

— Не знаю! — неожиданно взорвался криком майор. — Не знаю я ни хрена!.. Но что, вот так вот сидеть на чердаке, когда тут такое творится?..

* * *

Утром 2 июля капитан Владимир Соколов проснулся на десять минут раньше положенного срока. Раннее солнце, проникавшее в щели двери, уже щекотало лоб и щеки ласковым светом. В разных углах подвала раздавался богатырский храп. Ребята спали, утомленные вчерашним тяжелым днем. Не было только Рихтера, который отправился на задание глубокой ночью…

«А день сегодняшний, кажется, будет еще тяжелее, — подумал Владимир. — Если не самым тяжелым в нашей операции…»

Он вспомнил Антона Денисеню, Василия Загладина. Эти парни не дошли с ними до цели, никогда не увидят победы. Нет и подпольщика Михаила Ивановича, павшего от руки неизвестных мерзавцев. Но то, ради чего жили эти люди, не убить никому. Знамя освобождения должно, обязано взвиться над Минском…

Владимир еще раз посмотрел на спящих разведчиков. Возможно, для кого-то из них этот день станет не просто тяжелым, но еще и последним. «Ребят сбереги, если сможешь», — вспомнил он напутствие майора Збраилова… И снова мысленно ответил ему: «Постараюсь, Александр Михайлович».

— Подъем!..

Ребята проснулись мгновенно, будто и не отдыхали. На завтрак открыли несколько банок немецких консервов, найденных в разбитом грузовике возле вокзала.

— Ну что, Родина зовет? — бодро произнес Соколов, стараясь не выдавать волнения. — Расходимся по постам и действуем по обстановке.

— Вечером — сюда? — с набитым ртом спросил Плескачевский.

— Ну кто тебя манерам учил, Костя? — укоризненно поинтересовался Владимир. — Ты и с девушками после победы будешь так разговаривать — жуя?

— Виноват, товарищ капитан, — покраснел лейтенант, торопливо доедая консервы. — Вопрос хотел задать…

— А вечером, друг мой Костя, — капитан Чёткин обнял лейтенанта за плечи, — вполне возможно, что придется тебе застрять на вверенном объекте и следить, чтобы никакие гады не совали свой нос туда, куда не следует. Верно я говорю?

— Верно, — подтвердил Соколов. — Словом, действуем по обстановке. Если кому посчастливиться встретиться с нашими передовыми частями, стараемся уцелеть. Не забывайте, на нас немецкая форма, так что земляки, не разобравшись, могут и очередью полоснуть…

— Мандаты предъявлять только офицерам? — серьезно спросил Крутиков.

— Да, как оговаривали. Ну что, остается надеяться, что после выполнения задания встретимся снова?.. А прощаться заранее — дурная примета.

Позавтракав, разведчики разошлись по своим точкам. Между собой их распределили еще день назад.

* * *

Товарищи по группе пытались было отговорить Джима Кэббота от участия в операции, но он и слышать ничего не хотел. Какого черта, он командир — и будет отсиживаться на явке, в то время как парни пойдут в бой?.. Ему удалось убедить подчиненных в том, что его ранение пойдет даже не пользу. Кому придется в голову то, что раненый немецкий офицер на самом деле — опытнейший боец британского спецназа?..

К счастью, найти комплект германской формы не составило труда. Честер и Ран отлучились из квартиры, а через полчаса принесли мундир немецкого гауптманна. Самого гауптманна разведчики сняли, как они выразились, на подходе к вокзалу. Форма была помятой, потертой, пыльной, но это и хорошо — новенький мундир как раз вызвал бы подозрения у охраны. А так сразу видно — фронтовик. К тому же у гауптманна оказался спецпропуск для прохода на особо важные объекты Минска.

— Фотокарточка не соответствует, — заметил Торнтон. — Как будешь выкручиваться?

— Алекс, если бы я задавал себе такие вопросы, то не пошел бы в коммандос, — отшутился Джим. — Выкручусь как-нибудь.

Прощались без сантиментов. Коммандос всегда скупы на эмоции, зато не скупятся на шутку. Их и наслушался Джим перед отходом на задание.

— Когда будешь выходить в эфир, не забудь передать привет моей маме, — напутствовал командира Ник Честер. — Она в Саутпорте ждет не дождется…

— И дай объявление о том, что продается поношенный немецкий мундир, — добавил Кен Оукли, — размер — мой.

— И песню какую-нибудь нормальную поставь, например, «Чаттануга-Чу-чу» Гленна Миллера, — встрял Фил Ран.

— Да ну их, этих янки! Еще услышат и вообразят, что Минск теперь принадлежит им! Лучше уж вруби «Боже, храни короля», — заметил Уилл Додд.

— Черт, я забыл дома пластинку! — деланно огорчился Джим, хлопая себя по карманам.

Но вот все напутствия были высказаны, и Кэббот покинул явку. Остальные разведчики отправились на свои точки с промежутками в пять-семь минут. Латушка не ночевал дома, видимо, он инструктировал подчиненных ему бойцов.

Несмотря на раннее утро, июльское солнце уже припекало. Джим неторопливо шел по разрушенным улицам, рассеянно поглядывая по сторонам. Местных жителей не было видно, Минск словно вымер. Не видать было и немцев. Только в одном месте, нависающем над рекой, Кэббот заметил расчет хитро замаскированной противотанковой пушки, греющийся на солнышке.

Городской радиоузел размещался в двухэтажном каменном доме, сильно закопченном после пожара соседней деревянной одноэтажки. На ее развалинах копошились какие-то полуодетые парни. Одни орудовали лопатами, разгребая кучи золы и битых кирпичей, другие оттаскивали в сторону и складывали рядами обгоревшие стропила и бревна, третьи осторожно выбирали из кучи мусора осколки стекол побольше. На Кэббота они не взглянули.

Подойдя поближе, Джим закусил губу. У крыльца радиоузла стоял небольшой бронеавтомобиль. Такие машины были знакомы Кэбботу — в учебке им показывали все типы военной техники, состоящей на вооружении у союзников и противников Британии. Это был русский броневик БА-20, вооруженный двумя пулеметами. На его боках и задней стенке были нарисованы кресты, видимо, машина была трофейной. Экипаж, судя по всему, находился внутри. Кроме того, у дверей, ведущих в здание, прохаживался часовой с винтовкой.

«Немцы почему-то резко усилили охрану радиоузла… Может, их кто-нибудь спугнул? — подумал Джим, неспешно приближаясь к броневику. — И чего ради оставили в городе этих смертников? Ведь ясно, что русские возьмут Минск! На что надеются наци, непонятно…»

Он обогнул броневик и начал подниматься по ступенькам. Властный голос нагнал его сзади:

— Герр гауптманн!

Джим обернулся. Дверца броневика была открыта. Оттуда неторопливо показался высокий офицер с неприятным узким лицом. Он был в чине майора.

— Здравия желаю, герр майор! — Кэббот вскинул к полевому кепи здоровую руку.

— Что вам здесь угодно? — не ответив на приветствие, холодно продолжал офицер.

— Выполняю задание командования.

— Какого? — иронично спросил немец. — Командование покинуло город!

— Но вы же находитесь здесь, — логично ответил Джим. — Значит, тоже выполняете чей-то приказ…

— Не рассуждать! — злобно перебил майор. — Ваши документы!

«Ого, — не без тревоги подумал Кэббот. — А немец-то, оказывается, крепкий орешек. И двое солдат выбрались из броневика, третий сидит за башенным пулеметом. Плюс часовой сзади…»

Майор изучал документы Джима пристально и внимательно. Проверки Кэббот не боялся. Английская разведка фабриковала самые качественные поддельные бумаги в мире. «А если он потребует спецпропуск и обратит внимание на фотографию? — лихорадочно думал лейтенант. — Тогда придется действовать быстро…»

Но пропуск майор не потребовал.

— Значит, вы утверждаете, что являетесь гауптманном вермахта? — с непроницаемым лицом осведомился он наконец.

— Так точно, — ответил Джим, которому ситуация начала надоедать.

— А вам известно, что офицерам вермахта запрещено иметь татуировки на видимых частях тела? — Майор поднял на Кэббота холодные светлые глаза и кивнул на птицу Лайвер, украшавшую его кисть.

В следующий момент Джим вырвал из кобуры «Вальтер» и, разрядив его в офицера, бросился к броневику, чтобы оказаться в мертвой зоне пулеметного обстрела.

* * *

Товарищи по группе пытались было отговорить Джима Кэббота от участия в операции, но он и слышать ничего не хотел. Какого черта, он командир — и будет отсиживаться на явке, в то время как парни пойдут в бой?.. Ему удалось убедить подчиненных в том, что его ранение пойдет даже не пользу. Кому придется в голову то, что раненый немецкий офицер на самом деле — опытнейший боец британского спецназа?..

К счастью, найти комплект германской формы не составило труда. Честер и Ран отлучились из квартиры, а через полчаса принесли мундир немецкого гауптманна. Самого гауптманна разведчики сняли, как они выразились, на подходе к вокзалу. Форма была помятой, потертой, пыльной, но это и хорошо — новенький мундир как раз вызвал бы подозрения у охраны. А так сразу видно — фронтовик. К тому же у гауптманна оказался спецпропуск для прохода на особо важные объекты Минска.

— Фотокарточка не соответствует, — заметил Торнтон. — Как будешь выкручиваться?

— Алекс, если бы я задавал себе такие вопросы, то не пошел бы в коммандос, — отшутился Джим. — Выкручусь как-нибудь.

Прощались без сантиментов. Коммандос всегда скупы на эмоции, зато не скупятся на шутку. Их и наслушался Джим перед отходом на задание.

— Когда будешь выходить в эфир, не забудь передать привет моей маме, — напутствовал командира Ник Честер. — Она в Саутпорте ждет не дождется…

— И дай объявление о том, что продается поношенный немецкий мундир, — добавил Кен Оукли, — размер — мой.

— И песню какую-нибудь нормальную поставь, например, «Чаттануга-Чу-чу» Гленна Миллера, — встрял Фил Ран.

— Да ну их, этих янки! Еще услышат и вообразят, что Минск теперь принадлежит им! Лучше уж вруби «Боже, храни короля», — заметил Уилл Додд.

— Черт, я забыл дома пластинку! — деланно огорчился Джим, хлопая себя по карманам.

Но вот все напутствия были высказаны, и Кэббот покинул явку. Остальные разведчики отправились на свои точки с промежутками в пять-семь минут. Латушка не ночевал дома, видимо, он инструктировал подчиненных ему бойцов.

Несмотря на раннее утро, июльское солнце уже припекало. Джим неторопливо шел по разрушенным улицам, рассеянно поглядывая по сторонам. Местных жителей не было видно, Минск словно вымер. Не видать было и немцев. Только в одном месте, нависающем над рекой, Кэббот заметил расчет хитро замаскированной противотанковой пушки, греющийся на солнышке.

Городской радиоузел размещался в двухэтажном каменном доме, сильно закопченном после пожара соседней деревянной одноэтажки. На ее развалинах копошились какие-то полуодетые парни. Одни орудовали лопатами, разгребая кучи золы и битых кирпичей, другие оттаскивали в сторону и складывали рядами обгоревшие стропила и бревна, третьи осторожно выбирали из кучи мусора осколки стекол побольше. На Кэббота они не взглянули.

Подойдя поближе, Джим закусил губу. У крыльца радиоузла стоял небольшой бронеавтомобиль. Такие машины были знакомы Кэбботу — в учебке им показывали все типы военной техники, состоящей на вооружении у союзников и противников Британии. Это был русский броневик БА-20, вооруженный двумя пулеметами. На его боках и задней стенке были нарисованы кресты, видимо, машина была трофейной. Экипаж, судя по всему, находился внутри. Кроме того, у дверей, ведущих в здание, прохаживался часовой с винтовкой.

«Немцы почему-то резко усилили охрану радиоузла… Может, их кто-нибудь спугнул? — подумал Джим, неспешно приближаясь к броневику. — И чего ради оставили в городе этих смертников? Ведь ясно, что русские возьмут Минск! На что надеются наци, непонятно…»

Он обогнул броневик и начал подниматься по ступенькам. Властный голос нагнал его сзади:

— Герр гауптманн!

Джим обернулся. Дверца броневика была открыта. Оттуда неторопливо показался высокий офицер с неприятным узким лицом. Он был в чине майора.

— Здравия желаю, герр майор! — Кэббот вскинул к полевому кепи здоровую руку.

— Что вам здесь угодно? — не ответив на приветствие, холодно продолжал офицер.

— Выполняю задание командования.

— Какого? — иронично спросил немец. — Командование покинуло город!

— Но вы же находитесь здесь, — логично ответил Джим. — Значит, тоже выполняете чей-то приказ…

— Не рассуждать! — злобно перебил майор. — Ваши документы!

«Ого, — не без тревоги подумал Кэббот. — А немец-то, оказывается, крепкий орешек. И двое солдат выбрались из броневика, третий сидит за башенным пулеметом. Плюс часовой сзади…»

Майор изучал документы Джима пристально и внимательно. Проверки Кэббот не боялся. Английская разведка фабриковала самые качественные поддельные бумаги в мире. «А если он потребует спецпропуск и обратит внимание на фотографию? — лихорадочно думал лейтенант. — Тогда придется действовать быстро…»

Но пропуск майор не потребовал.

— Значит, вы утверждаете, что являетесь гауптманном вермахта? — с непроницаемым лицом осведомился он наконец.

— Так точно, — ответил Джим, которому ситуация начала надоедать.

— А вам известно, что офицерам вермахта запрещено иметь татуировки на видимых частях тела? — Майор поднял на Кэббота холодные светлые глаза и кивнул на птицу Лайвер, украшавшую его кисть.

В следующий момент Джим вырвал из кобуры «Вальтер» и, разрядив его в офицера, бросился к броневику, чтобы оказаться в мертвой зоне пулеметного обстрела.

* * *

Рядом с Домом Красной Армии двое немцев-саперов торопливо седлали мотоцикл с коляской. Кен Оукли волевым жестом остановил машину и строго спросил, указывая подбородком на здание:

— Все закончили?

— Здравия желаю, герр обер-лейтенант! — вытянулись солдаты. — Пионир Ликке, оберпионир Бахмайер!

— Меня не интересуют ваши фамилии, — рявкнул Оукли, — меня интересует, все вы закончили или нет?!

— Так точно, герр обер-лейтенант, — торопливо ответил старший сапер. — Там внутри еще остались трое человек. Через десять минут с аэродрома привезут еще пять бомб. Стены очень крепкие, могут выдержать…

— Хорошо, — кивнул Кен, — я сам с ними разберусь. Свободны.

Через десять минут на площади перед зданием появилась русская полуторка, выпущенная по лицензии «Форда». Из кабины выпрыгнул тощий лейтенант люфтваффе и бросился к кузову.

— Лейтенант! — укротил его порыв Оукли. — Срочно разворачивайте машину и везите бомбы назад! Аэродром должен быть уничтожен!

— Но, герр обер-лейтенант… — нерешительно начал возражать летчик.

— Здание и так уже нашпиговано взрывчаткой до крыши! А вам лишние бомбы не помешают!

— Но полковник Вурлицер…

— Полковник Вурлицер покончил с собой двадцать минут назад! — гаркнул Оукли, выходя из себя. — Вы что, хотите пойти под суд за невыполнение приказа?! — Он рванул из кобуры пистолет.

— Я все понял, герр обер-лейтенант! — Офицер люфтваффе послушно забрался в кабину, и полуторка, скорбно взвыв усталым мотором, развернулась посреди площади.

Оукли, облегченно вздохнув, прищурился на здание генерального комиссариата, расположенное наискось от Дома Красной Армии. Мимо центрального подъезда неторопливо прошел Фил Ран, часовой отдал ему честь…

* * *

Занять наблюдательные посты неподалеку от каждого объекта было задачей крайне непростой. Во-первых, подходы к каждому зданию очень хорошо просматривались, а во-вторых, все объекты охранялись. Самая плотная охрана стояла у бывшего генерального комиссариата. Англичане, подходящие к зданиям, были видны как на ладони.

«Сильные парни, — усмехнулся Николай Чёткин, занявший позицию в Александровском сквере — так, чтобы видеть одновременно комиссариат и Дом Красной Армии. — Идут в открытую, не таятся… Наверное, у них хорошие документы, такие, что не придерешься. Но ведь и немцы наверняка ввели для тех частей, что остались в городе, спецпропуска или какие-нибудь пароли. Так что можно ожидать чего угодно».

Но пока все было тихо. Здоровяк в форме обер-лейтенанта, взявший на себя Дом Красной Армии, видимо, решил действовать по нахалке — переговорил с мотоциклистами, по-хозяйски развернул какой-то грузовик и уверенно прошествовал к входу в здание. А вот фрукт, выбравший комиссариат, к центральному подъезду не стал соваться. Чёткин, недоумевая, следил за ним, пока он не скрылся за углом одноэтажного каменного здания, стоявшего на углу улицы, метрах в сорока перед комиссариатом.

— Костя, — тихо окликнул он Плескачевского, — давай в комиссариат. Я — в ДКА.

— Есть, — отозвался лейтенант.

* * *

Над восточной окраиной Минска, деревней Уручье, разгорался рассвет. Несколько тщательно замаскированных дзотов щурились бойницами в сторону Московского шоссе. Через всю дорогу протянулся окоп полного профиля. Однорукий лейтенант вермахта прохаживался по нему, проверяя, все ли готово к отражению вражеской атаки.

Впрочем, пока никакой атаки, похоже, не намечалось. Согласно последним сведениям, Красная Армия была только на подходах к Минску. Ждать ее в самом городе было еще рано.

— Внимание! — раздался напряженный голос наблюдателя. — Вижу колонну солдат!

Лейтенант поднес к глазам цейссовский бинокль.

— Отставить, — через минуту весело произнес он. — Это же «Шума».

— Точно, «Шума» и есть, — подтвердило сразу несколько глазастых солдат.

— Союзнички, мать их, — в сердцах сплюнул пулеметчик. — Небось драпают без приказа!

Колонна «шумовцев» пылила уже совсем близко. Солдаты шли строем, угрюмо и молча.

— Эй, «Шума»! — свистнул офицер. — Какого черта отходите? Был приказ?..

— Так точно, герр лейтенант, — отозвался шагающий в первом ряду молодой капрал.

— А где роттенфюрер? — прищурился офицер. — Почему я его не вижу?..

Вместо ответа капрал сорвал с плеча винтовку и, крикнув «За Беларусь, хлопцы!», бросился вперед…

Атаки немцы не ожидали, и потому почти сразу сложили оружие. А из ближайшего леса уже выползали, грозно рыча, ждавшие своего часа краснозвездные танки. За ними выехали несколько броневиков БА-64, из которых выпрыгивали десантники передового отряда.

— Нормально придумал! Молодец! — С брони головной самоходки спрыгнул старший лейтенант Пугач, потряс ладонь раскрасневшемуся в атаке капралу. — Как фамилия?

— Зеленкевич, товарищ… товарищ старший лейтенант, — с заминкой ответил тот.

— А запнулся чего? Мы ж товарищи, или как?.. Раз ты воюешь на стороне Красной Армии?..

— Так точно. — Лицо Кастуся осветила улыбка.

— Ну и добро. А теперь пускай «броня крепка» поработает. — Пугач хлопнул ладонью по пыльному горячему боку СУ-85. — А, старлей?

Старший лейтенант Ероховец весело подмигнул товарищу по оружию:

— Поработаем, не боись, разведка!..

Глава 34

Владимир Соколов с замиранием сердца следил за тем, как раненый английский разведчик разговаривает с немецким майором, отвечавшим за охрану радиоузла. Он сразу понял, что немец в чем-то заподозрил англичанина, но, будучи отделен от места событий примерно пятьюдесятью метрами — ближе было не подойти, все просматривалось, — не слышал, в чем суть конфликта. А потом англичанин выхватил «Вальтер», мастерски всадил фашисту пулю в голову и бросился к броневику, чтобы его не задела губительная пулеметная очередь.

«Молодец!» — невольно подумал капитан. В эту секунду он позабыл о том, что его задача состоит как раз в том, чтобы не пропустить англичанина в один из ключевых пунктов города. Он увидел, как часовой позади разведчика вскидывает винтовку, вырвал из кобуры свой пистолет и выстрелил по немцу. Тот рухнул.

Явно не ожидавший помощи англичанин тем временем в упор разрядил свой «Вальтер» в двух солдат, вышедших из броневика. Третий успел захлопнуть броневую дверцу и теперь был неуязвим для пуль. Владимир понял, что пришла пора действовать, и выскочил из своего убежища.

Англичанин стоял, прижавшись к борту броневика, чтобы не оказаться в зоне огня пулемета. Соколов обогнул машину и взглянул на противника-союзника. Парень был симпатичный, с мужественным, загорелым, давно небритым лицом. В здоровой руке он сжимал «Вальтер».

— Ты кто? — хрипло спросил он по-немецки. — Почему стрелял в часового?

— Чтобы спасти тебя, — тоже по-немецки ответил Владимир.

Англичанин, видимо, пару секунд думал, как поступить, потом кивнул и сказал:

— Пойдем, поможешь…

«Принял меня за немца-антифашиста», — подумал Владимир.

— А с этим что? — Соколов стукнул кулаком по борту броневика.

— Ах, черт!.. Есть гранаты?

— Гранаты есть у меня, — раздался неподалеку высокий, чуть насмешливый голос.

Парни, работавшие на разборке сгоревшего дома, в мгновение ока превратились в вооруженный отряд. Все они облачились в гимнастерки, все держал в руках винтовки и автоматы. И смотрели на англичанина и Соколова холодно, равнодушно, будто и не было только что на их глазах краткосрочного боя.

Впереди стоял одетый в хороший штатский костюм Латушка. Соколов сразу узнал его по фотографии, которую рассматривал в доме Михаила Ивановича.

— Вы прекрасно справились с первой частью задания, мистер, — с улыбкой проговорил он, медленно приближаясь к англичанину. — Сняли охрану у радиоузла… А теперь мы, пожалуй, обойдемся и без вашей помощи. Если в доме есть еще немцы, с ними вполне справятся они, — он кивнул на вооруженных людей.

— Почему твои парни не помогли мне? — хрипло проговорил англичанин. — Почему вмешался вот он, немец?.. — Он мотнул головой на Соколова.

— Потому что мои парни будут защищать этот дом от красных, — повысил голос Латушка. — И обеспечивать мою охрану, если мне придется отступить! Вы думаете, я согласился бы положить белорусских хлопцев ради какого-то английского наемника? Да никогда в жизни… Вы выполнили свою миссию, сэр, — холодно заключил Латушка, — и лично мне больше не нужны… Равно как и этот фриц, разумеется, — он кивнул на застывшего рядом с англичанином Соколова.

Бойцы БКО вскинули автоматы. Латушка улыбался, глядя на обреченных офицеров.

И тут над головами Джима и Владимира загрохотал пулемет. Это засевший в броневике немец решил напомнить о своем присутствии. Длинные очереди сразу развалили группу вооруженных людей, взбили черную пыль на пепелище. Раздались панические вопли и стоны раненых. Уцелевшие бросились врассыпную, бросая оружие. Соколов и Кэббот, конечно, неминуемо погибли бы тоже, но их спасло то, что они стояли в «мертвой зоне», вплотную к борту бронемашины.

Англичанин кинул на Соколова отчаянный взгляд. И Владимир понял — рано или поздно немец сядет за руль, отъедет, и тогда смерть неизбежно настигнет их.

— Сейчас, — хрипло пробормотал он, сжимая в руке пистолет, и двинулся вокруг броневика.

Лючок в двери со стороны водителя был незакрыт. Это Владимир заметил, еще когда спешил на помощь англичанину. Он поспешно сунул туда ствол «Вальтера» и нажал на спуск. Пулеметный огонь тут же оборвался, было слышно, как убитый немец упал на пол бронемашины.

Только сейчас, немного придя в себя, Джим и Владимир обратили внимание на то, что Латушки среди убитых и раненых бойцов БКО нет. Только слегка приоткрытая дверь, ведущая в здание радиоузла, говорила о том, что лидер белорусских националистов решил воспользоваться суматохой боя для того, чтобы без помех сделать главное заявление своей жизни…

* * *

О том, что в центральный подъезд бывшего комиссариата соваться не стоит, Фил Ран понял сразу. Часовой, охранявший вход, хоть и козырнул ему, но проводил весьма пристальным взглядом. Двое других тоже держали карабины наизготовку. Видимо, выдрессировали этих парней серьезно. Сразу потребуют спецпропуск, а не увидев его, откроют огонь.

Неспешно свернув на улицу, до войны носившую имя Энгельса, а немцами переименованную в Театральную, Ран поравнялся с трехэтажным каменным зданием, примыкавшим к комиссариату с запада. Когда-то, до сентября 1943-го, этот дом был личной резиденцией генерального комиссара, но после того, как в нем был убит Вильгельм Кубе, охотников жить в нем больше не нашлось. Теперь, после эвакуации, дом пустовал. Теплый ветер кружил на его крыльце мешанину из рваных бумаг, испещренных немецкой машинописью, и фотографий. Фил машинально взглянул на одну из карточек — группа улыбающихся молодых офицеров вермахта на фоне Эйфелевой башни и надпись: «Просто не верится! Мы в Париже!.. Июль 1940 г.».

Оглянувшись, Фил выхватил из кобуры пистолет и легко, бесшумно взбежал на крыльцо. Никого. Двери легко подавались нажиму пальцев. Видимо, минировать это здание никто не собирался. Мусор, обрывки бумаги и пустота во всех комнатах. В гостиной на стене висел покосившийся портрет Гитлера. Посреди хаоса и разрухи выглядел он довольно комично.

Взбежав на третий этаж, Ран смерил глазами расстояние между окном и стеной комиссариата. Рискованно, но война в рядах коммандос приучает относиться к риску философски, как к одному из непременных слагаемых службы… Сунув за пояс пистолет и нож, Ран плюнул на руки и, подтянув к окну длинную ветку высокого дерева, кошкой прыгнул на нее.

Он рассчитывал, что останется незамеченным, но ошибся. Услышал только, как снизу раздалось суматошное «Halt!», не глядя, кинул нож на крик, по хрипу понял, что попал, и в следующее мгновение длинная автоматная очередь оборвала его жизнь…

…— Обер-лейтенант Тило фон Брюнн, — растерянно проговорил старший патруля, рассматривая документы убитого. — И что на него нашло?..

— Может, был завербован русскими? — вяло предположил часовой, убивший Рана.

— Черт его знает, — пожал плечами третий. — В любом случае это уже неважно.

* * *

— Командир, — озабоченно проговорил бородатый, — знаешь, чего я думаю?

— Чего? — вяло откликнулся старший группы. После безрезультатных рысканий по летнему городу трое НКВДшников снова встретились на заранее оговоренном месте — в православном соборе на Немиге.

— В форму бы нам не мешало переодеться в немецкую. А то штатских к этим объектам вообще не пускают. Меня фриц у Дома правительства так шуганул — думал, сейчас пристрелит просто, и все.

— Точно, — поддакнул третий. — Сейчас нам эта маскировка, — он похлопал рукой по борту своего штатского пиджака, — уже без надобности. СС из города ушли, в лицо нас не знают, свидетелей боя на ипподроме нет… Чего таиться?

Старший по группе сосредоточенно перекрестился, глядя на образ. В соборе было довольно много людей. Шла служба. Пожилой священник возносил молитвы за сохранение города… «А при немцах небось молился за христолюбивое германское воинство», — со злобой подумал майор. Ему захотелось выхватить пистолет и разрядить всю обойму в долгогривого.

— Ладно, — нехотя сказал он. — Сейчас расходимся. Всем достать форму, желательно рядовых. Нечего привлекать к себе внимание. Офицеры сейчас в Минске наперечет.

— Есть, — шепотом отозвались оба участника группы.

Глава 35

Настроение у Алекса Торнтона было превосходным. Бескрайние, причудливо изгибавшиеся коридоры Дома правительства начали ему даже нравиться. За каждым поворотом можно было ожидать опасность, а опасности лейтенант любил. Собственно, именно за этим он и пошел на службу в коммандос…

Иногда в кабинетах и залах гигантского здания ему попадались немцы. Видимо, встретить здесь незнакомца они не предполагали, потому что сразу вскакивали, начинали хмуриться, требовать документы и задавать глупые вопросы. В живых их Алекс не оставлял. Оружие для этого не требовалось, он мастерски владел техникой лишения жизни без всякого оружия. Умеючи человека можно убить даже пальцем. Нужно только знать место, в котором сосредоточена жизненная энергия.

Через четыре часа он мог бы поручиться, что в огромном доме нет ни одной живой души, кроме него самого. Конечно, немцы продолжали нести охрану здания по его периметру, но знали ли они, что охраняют пустоту?.. Чувствуя себя хозяином дворца, Алекс танцующей походкой вошел в какой-то кабинет, на дверях которого еще красовалась немецкая табличка. И остановился, увидев за столом, под покосившимся портретом Гитлера, худощавого мужчину средних лет в штатском. Он робко сидел на краешке роскошного кожаного кресла и, по-видимому, чувствовал себя крайне неуютно.

— Герр гауптманн? — удивленно полусказал-полуспросил мужчина, приподнимаясь в кресле. — Все уже готово?

На Алекса внезапно нашло веселое настроение. Он вальяжно уселся в кресло напротив мужчины и улыбнулся ему.

— Все, — не стал спорить он. — Вы кто?

Такого вопроса мужчина явно не ожидал. Он часто заморгал, дернул шеей, словно ему жал воротничок рубашки.

— М-михась Супрун, — неуверенно проговорил он. — А с-саперы скоро покинут здание?

— Скоро, — пообещал Торнтон, оглядываясь по сторонам. — Не мешало бы выпить.

— Выпить?.. — Супруну показалось, что он ослышался.

— Именно так. О, я вижу, что эвакуировали далеко не все… — Алекс весело подошел к высокому буфету, стоявшему в углу, и раскрыл дверцу. Одновременно он сделал погромче радиоприемник, стоящий на буфете. Немецкая радиосеть пока продолжала работать, а это значит, что об успешном завершении операции он узнает своевременно.

* * *

Минеры в Доме Красной Армии действительно были. Двоих Кен Оукли уложил на месте мастерскими ударами ног, третий попытался схватить оружие, и был убит прямым ударом в лицо. Носовая кость немца вошла прямо в мозг, и он мешком повалился на пол рядом со своими товарищами.

— Вечная память, — печально промолвил Кен, осматривая помещение.

Изнутри Дом Красной Армии ему понравился. «Если бы у нас были такие офицерские клубы, было бы отлично, — думал он, идя по светлому просторному коридору. — Правда, тут нет сигарной комнаты, да и с бильярдом, по-моему, плохо. Ну что ж, не все сразу!»

На всех этажах большого здания царила тишина. Только радиоприемник в одной из комнат гремел воинственным маршем.

«А вот и первый сюрприз… — Кен аккуратно опустился на колени перед противопехотной бомбой-миной, прикрепленной немцами к радиатору парового отопления. — SD-2, “Шметтерлинг”… Ну, это для нас семечки. И не такие разряжали в учебке». Он хорошо помнил все типы германских противопехотных мин, и обезвредить «Бабочку» не составило труда.

А потом мины стали попадаться все чаще. Через полчаса Оукли весь взмок, весь превратился в слух и зрение. Не дай бог не заметишь такую игрушку — от тебя останется только пыль… Сначала он считал мины, которые удалось обезвредить, потом бросил это занятие. Когда Оукли спустился в подвал, его уже пошатывало от усталости.

— Вот только этого мне и не хватало, — с досадой сказал он вслух по-английски, увидев огромную авиабомбу, уютно устроившуюся посреди подвала. Новенькая, поблескивавшая смазкой, она казалась совсем не страшной и напоминала свинью, наконец-то отыскавшую уютную лужу.

Очень осторожно Кен подошел к бомбе. «Что это? SC-500? Планирующая Hs-293?.. Нет, непохожа. Или… — Он пытался вспомнить типы германских авиабомб. — Если это стандарт 500, тогда у нее только донный взрыватель… А если нет? — Его прошиб ледяной пот. — А если это NH-2 “Грабо”?.. Тогда у нее еще и боковой…»

Через минуту он бессильно опустился на пол рядом с бомбой. Это была именно NH-2 «Грабо», и лежала она прямо на боковом взрывателе.

А еще через минуту на лестнице, ведущей в подвал, раздались осторожные шаги. Кен вскочил, выхватывая из кобуры пистолет.

— Что, проблема возникла? — негромко спросил немецкий офицер, стоящий в проеме двери. Его лицо почему-то показалось Кену знакомым.

* * *

Внутри здание радиоузла оказалось пустым. Соколов и Кэббот одну за другой распахивали двери, обитые пробкой для звукоизоляции, и везде видели одну и ту же картину — вырванное с корнем оборудование, грязь на полу, разбросанные, опрокинутые стулья…

— Есть! — торжествующе воскликнул Кэббот, сунувшись в очередную дверь.

По-видимому, это и была единственная действующая студия. В ней сидел насмерть перепуганный немецкий радист в чине оберферншпрехера. А рядом с пультом, вжимая в висок немца «Парабеллум», стоял стиснувший губы Латушка. Руки его дрожали, в глазах плескался безумный блеск.

— Стоять! — выкрикнул Латушка, мгновенно переводя оружие на Владимира. — Лейтенант, возьмите этого фрица на прицел! Немедленно, я приказываю!..

Кэббот, тяжело дыша, сплюнул.

— После всего, что ты сделал, ты еще и приказываешь?..

— Да! — выкрикнул Латушка. — Да, потому что ты мне подчиняешься! И я сообщу о твоем поведении премьер-министру Черчиллю, если ты не выполнишь мой приказ!.. Обеспечивай мою безопасность, сволочь! — заорал он в полный голос. — В конце концов, ты делаешь это в интересах Британии!

Лицо Джима дрогнуло. Он перевел пистолет на Владимира.

— Извини, парень, — глухо проговорил он. — Спасибо за то, что выручил, но сейчас я…

— Послушай… — начал было Владимир.

— Заткнулись оба! — истерично выкрикнул Латушка, стреляя в потолок студии. — Оба!!! Я буду делать историческое заявление!!! Молчать!!!

Не выпуская из дрожащих рук пистолета, лидер белорусских националистов шагнул к микрофону. Обезумевший от страха немец-радист послушно тронул рукоятки на пульте. Вспыхнула красная лампочка.

— Белорусские братья и сестры! — торжественно, хотя и слегка дрожащим от волнения голосом заговорил в микрофон Латушка. — Слушайте все! Говорит национальное радио Белорусской Народной Республики!..

Сегодня, 2 июля 1944 года, столицу нашей родины, город Менск, покинули последние германские оккупанты. Вслед за своими хозяевами убрались за границу и верные немецкие холуи — члены так называемого правительства, избранного так называемыми делегатами 2-го Всебелорусского конгресса. Нет никакого сомнения в том, что все люди доброй воли не станут принимать всерьез мандаты этих липовых государственных деятелей. Интересы независимой Беларуси можем представлять только мы — ее верные сыны, борцы с нацистской и большевистской угрозой!

Латушка перевел дыхание. Присутствующие молчали, не мешая ему. Джим держал на прицеле Владимира, немец-радист не сводил испуганных глаз с пистолета в руках Латушки, который был нацелен ему в голову.

— Долгие годы белорусский народ испытывал на себе гнет иноземных пришельцев. Царские сатрапы-чиновники, польские паны, советские палачи и германские кровопийцы терзали нашу страну. Настал час сбросить оковы!.. Перед лицом всех белорусов я, Алесь Латушка, от имени всех борцов за свободу и независимость нашей родины провозглашаю возрождение Белорусской Народной Республики и принимаю на себя полномочия ее временного президента. Одновременно я заявляю, что Белорусской Советской Социалистической Республики, входящей в состав СССР, более не существует. От имени белорусского народа я прошу все цивилизованные страны признать независимость и суверенитет БНР. От имени белорусского народа я, временный президент БНР, объявляю о том, что БНР находится в состоянии войны с нацистской Германией и сталинским Советским Союзом.

Землю независимой Беларуси уже топчут кровавые сапоги большевистской Красной Армии. Она несет нашему народу пытки и смерть, угнетение и лишения. Не дадим красной чуме сменить коричневую!.. Грудью поднимемся на защиту вольной и независимой Родины!

Я еще раз обращаюсь к правительствам всего мира — не дайте красному зверю растоптать демократическую Беларусь и ворваться в мирную Европу!

Смерть нацизму! Смерть большевизму! Жыве Беларусь!

Красная лампочка на пульте погасла. Латушка вытер пот со лба и бессильно опустился на стул, уронив руку с оружием вдоль тела.

Передовой отряд десантников Красной Армии с упорными боями продвигался в глубь белорусской столицы. На главной магистрали города бойцы столкнулись с серьезным сопротивлением. Немцы подготовили здесь глубоко эшелонированную оборону, и сразу несколько капитально построенных дотов вели огонь по наступающим войскам, кося их и прижимая к земле. В стороне дымно горели несколько подбитых «тридцатьчетверок». Рядом на земле темнели бугорки тел убитых танкистов.

— Застряли, как пробка в бутылке!.. — Начальник штаба танкового полка с досадой стукнул кулаком по карте города. — Прорвемся через этот перешеек — выйдем на оперативный простор. Река неширокая, танки форсируют ее без посторонней помощи. А там — подъем, и центр города, все ключевые объекты!.. Торчим тут, как… — Он поднял к глазам бинокль и приподнялся, осматривая с наспех оборудованного КПП местность.

— А если в обход самоходки пустить?.. — Командир полка задумчиво рубанул карту ладонью, словно разрезая немецкие позиции пополам. — Вот сюда, на юго-запад, а?.. Огневых точек там никаких быть не может… Проутюжим гусеницами, и через парк рванем к центру…

— Есть там огневая точка, товарищ полковник, — хмуро встрял начальник разведки, старший лейтенант Пугач. — Там католический костёл стоит, этого… Святого Роха, что ли. И кладбище при нем старинное.

— И что? — недовольно спросил полковник.

— А на кладбище противотанковая батарея замаскирована, восьмидесяти восьми миллиметровая. Разделают они наши «сушки» с дальней дистанции, как Бог черепаху. Пехоту туда тоже не пустишь — подходы прикрывает дот…

— Откуда сведения? — Полковник окончательно нахмурился.

Старший лейтенант вздохнул.

— Мы сегодня ночью в центре города были, товарищ полковник. Контачили с нашими…

— Какими еще нашими? — взорвался полковник. — Бабьи сплетни слушали на базаре? Или у вас в Минске резидентура с сорок первого года осталась?..

— Никак нет, товарищ полковник. Но верить этому человеку можно. Это наш зафронтовой разведчик, волчара матерый… Он сам на контакт вышел.

— Ладно, — нехотя отказался от своего плана полковник, — только если выяснится, старлей, что твой волчара матерый наши танки по ложному пути пустит, я тебе лично ствол СУ-85 в задницу засуну! Понял?..

— Так точно, — подтвердил разведчик.

В КПП повисла тяжелая пауза. Было слышно, как невдалеке тарахтят немецкие пулеметы. Потом несколько раз рявкнули танковые орудия. «Тридцатьчетверки» уже в который раз пытались рассадить амбразуры вражеских дотов, но толстенный бетон не поддавался ударам 76-миллиметровых снарядов.

— Товарищ полковник, — окликнул командира связист, — вас штаб дивизии.

— Слушаю! — взял трубку полковник. — Здравия желаю, товарищ генерал-майор… Никак нет. Противник организовал сильную оборону на полпути к центру… Нуждаюсь в пополнении матчастью! Даже эвакуацию подбитых танков с поля боя не могу наладить, такой сильный огонь…

Выслушав генерала, комполка хмуро сказал «Есть», брякнул трубку на рычаг и оглядел присутствующих.

— Ну чего застыли? Думайте! Думайте, как нам миновать эту чертовую батарею на кладбище!

— Товарищ полковник, разрешите? — снова подал голос Пугач. — Есть одна идея…

* * *

Старший Особого отряда НКВД, одетый в форму немецкого солдата, неторопливо шел по улице, на которой был расположен радиоузел. Его внимание привлекли звуки пулеметной стрельбы. Когда майора отделяло от искомой точки не больше пятидесяти шагов, он невольно сбавил шаг, увидев картину жуткого побоища у соседнего дома. Не меньше пятидесяти парней в военном лежали в разнообразных позах на руинах сгоревшего деревянного дома. Судя по всему, их скосил пулеметным огнем в упор броневик, стоявший у крыльца радиоузла. Рядом с машиной лежали немецкий майор и двое солдат, еще один, с винтовкой, валялся на самом крыльце. На улице было очень тихо, и потому особенно жутко.

«Что-то неясное», — подумал старший группы, осторожно вынимая из кобуры пистолет. Неясного он не боялся, а просто немедленно выяснял, в чем именно заключается эта неясность…

Дверь в здание радиоузла была приоткрыта. НКВДшник быстро и бесшумно вошел в дом, внимательно осматриваясь по сторонам. Откуда-то со второго этажа доносились громкие голоса.

…А между тем там происходили довольно-таки неожиданные события. Перепуганный насмерть немец-радист внезапно снял с головы наушники и, легко перемахнув через пульт, выбил из рук Латушки пистолет. Поймав одобрительный взгляд Владимира, Валентин Рихтер улыбнулся.

— Ах, сколько было пафоса, сколько стараний, господин Латушка! И все напрасно!.. — иронично произнес он, не давая лидеру националистов вырваться.

— Лейтенант! — крикнул тот, бешено сопротивляясь. — Стреляйте в немца, немедленно! Я приказываю!

— Не стоит труда, лейтенант, — внезапно произнес Владимир, обращаясь к Джиму по-английски. — Я не немец, а ваш союзник…

Джим застыл на месте, как скованный.

— Послушайте, лейтенант, — торопливо произнес Владимир, пользуясь замешательством англичанина, — я и мой коллега представляем секретную разведывательную службу Красной Армии. Вы находитесь на территории, подконтрольной нашим вооруженным силам, а потому во избежание кровопролития вам лучше прекратить сопротивление… Мы ведь союзники! Неужели вы допустите, чтобы конфликт между представителями двух великих армий перешел в войну между Британией и СССР?!

— Мне приказано всецело содействовать мистеру Латушке, — машинально ответил Кэббот.

— Вот и прекрасно! — кивнул Владимир. — Считайте, что содействие Латушке вы оказали — он же попал в эфир и сказал там все, что считает нужным. А дальше — не ваша забота.

— Как «не ваша забота»? — крикнул Латушка, тщетно пытаясь разжать стальную хватку Рихтера. — Вы предоставлены правительством Его Величества в мое полное распоряжение!..

— Только до эфира, мистер Латушка. — Джим словно очнулся. — Только до эфира. Сейчас, когда ваше заявление услышали все цивилизованные страны, таким мелким пешкам, как мы, больше не место в одном помещении с господином самопровозглашенным президентом новой республики… Слишком много чести для нас!

— И вы оставите меня на съедение этим большевистским зверям? — воскликнул Латушка.

— Ну, по идее сейчас сюда должна ворваться президентская гвардия, — пожал плечами Кэббот, — бойцы национальной армии, министры и парламентарии вашей страны… В конце концов, разъяренный народ, готовый защитить своего любимого президента!

— Увы, — улыбнулся Рихтер, — это относится к области сказок. Потому что никто, кроме нас троих, заявления Латушки не слышал.

— Как? — хором воскликнули Латушка и Кэббот, один по-белорусски, другой по-английски.

— Очень просто. Никакого прямого эфира во время его выступления не было. Зато шла запись на магнитофонную пленку, которая станет вещественным доказательством во время суда.

И в этот момент в дверях студии появился рослый немецкий солдат, стриженный ежиком. В руке он сжимал пистолет. Загремели выстрелы.

Глава 36

Услышав голос немца, Кен Оукли хотел было выстрелить, но осекся. Он не сразу осознал, что вопрос был задан на английском языке.

— Что, не ожидал услышать родную речь? — усмехнулся капитан Николай Чёткин, спускаясь в подземелье. — Отвык уже, бегая по немецким тылам?

Кен продолжал держать незнакомца на прицеле.

— Ты кто? — хрипло спросил он.

Чёткин усмехнулся.

— Ресторан помнишь?.. Ты меня тогда от пули спас…

Оукли недоуменно поднял брови, вспомнив ситуацию в ресторанчике.

— И что? — спросил он. — Решил отблагодарить меня?.. Ты кто?..

— Союзник, — коротко отозвался Чёткин, присаживаясь на корточки перед бомбой и не обращая внимания на оружие в руках британца. — Что, «Грабо»?..

— Она, — сам не зная почему, кивнул Кен.

— И лежит на боковом взрывателе, стерва, — задумчиво продолжил Чёткин. — Эх, давненько я не брал в руки шашек… Давай помогай.

…Через сорок минут оба, пошатываясь от усталости, выбрались из подвала в коридор. В руках Чёткин держал вывернутые донный и боковой взрыватели.

— Теперь уже не рванет, — устало бросил он. — Ну что, союзник, потопали?

— Куда? — насторожился Кен.

— К своим, конечно. Не к немцам же…

Они свернули за угол. Оукли шел первым и вдруг, споткнувшись обо что-то тонкое и металлическое, полетел носом на пол.

«Мина, — мгновенно подумал Николай, заметив порванный блестящий шнур на полу. — Прыгающая “Шпренгмине S-35”… У меня есть четыре с половиной секунды».

— Лежи-и-и-и!.. — заорал он что есть мочи, бросаясь к мине и исчезая вместе с ней за дверью какого-то зала.

От взрыва, казалось, рухнет все здание Дома Красной Армии. Металлические шарики, которыми был начинен корпус мины, звонко хлестнули по стенам, воздух заволокло пороховой гарью, рухнули остатки стекол, до сих пор каким-то чудом державшиеся в рамах, душно запахло штукатуркой… Оглушенный взрывом Кен медленно приподнялся с пола, шатаясь, неверной походкой прошел ко входу в зал, в котором скрылся русский. И, взглянув на то, что осталось от Николая Чёткина, понял, что советский разведчик только что спас ему жизнь…

* * *

Владимир очнулся от нестерпимой боли. Он лежал на полу в радиостудии, поперек его тела лежал бесчувственный Джим Кэббот. Соколов чувствовал, что мундир на груди и животе насквозь мокрый от крови, но не мог понять — кровь ли это англичанина или его собственная.

Сознание мутилось, но капитан все-таки смог приоткрыть глаза и скосить их налево. Там, у распахнутого окна на улицу, присевший на корточки немецкий солдат аккуратно распарывал ножом мундир на груди мертвого Вали Рихтера. Латушки в комнате не было. Но где этот авантюрист, Владимира в данную минуту почему-то не волновало.

«Сообщник, — мутно подумал Соколов, чувствуя, как внутри закипает ненависть к убившему Валю подонку. — Выбрал момент у двери, сволочь…» Но в следующий момент пришла другая мысль: «А откуда сообщник Латушки может догадываться о том, что на груди у Вали — мандат с его полномочиями?»

Сомнений не было — перед ним был преступник, убивший Антона Денисеню и подпольщика — хозяина явки. Не просто немец, не просто помощник предателя, но матерый враг, знавший о том, что в Минске работает советская разведгруппа.

Очень осторожно, стараясь не привлечь к себе внимание изучающего документы Рихтера убийцы, Владимир попытался дотянуться до пистолета, выроненного им на пол. Но тяжелое тело англичанина мешало это сделать.

Между тем стриженный ежиком солдат развернул шелковый лоскут, извлеченный из подкладки мундира Вали, и удовлетворенно буркнул под нос по-русски:

— Ну вот, третий уже…

«Ах, ты еще и русский?! — Владимира словно ожгло изнутри. — Ах ты, падаль власовская…» Но тут же на смену возмущению пришла другая мысль: почему он назвал Рихтера «третьим»?.. Уж не потому ли, что вторым был Денисеня, а первым — Загладин?..

Эта мысль наполнила Владимира холодной яростью.

Наконец оказавшийся русским враг свернул шелковый лоскут, сунул его в карман и, держа нож в руке, подошел к Соколову. Капитан еле успел закрыть глаза, притворяясь убитым.

Тяжелое дыхание врага раздалось совсем рядом. Соколов почувствовал, как сильные руки подхватили тело британца и грубо отвалили его в сторону. Потом чьи-то пальцы коснулись груди, и Владимир едва не выдал себя мучительным стоном — видимо, пуля пронзила его именно здесь. На нем расстегнули мокрый от крови мундир, и холодное лезвие ножа коснулось кожи, распарывая подкладку…

Наконец враг вынул шелковый лоскут и начал разворачивать его. Владимир почувствовал это по движению воздуха у своего лица. Развернув документ, враг на минуту выпустил из руки нож, и этим моментом воспользовался Соколов.

Удар из положения лежа всегда наносить очень сложно, но у него он получился. Не ожидавший нападения от «трупа» немец откачнулся назад и рефлекторно прошипел:

— Ну, сука…

— Тля власовская… — прохрипел в ответ Соколов.

Как ни странно, этот эпитет очень обидел стриженного ежиком «немца». Пробормотав: «Я тебе щас покажу власовца», он кинулся на Владимира и сомкнул на его горле стальные пальцы.

Соколов задыхался. Сердце колотилось как безумное, перед глазами плыли разноцветные круги, но самое главное — в любую секунду он мог потерять сознание от боли в ране… И тогда все. Конец. Почему-то эта мысль придала ему сил, и он, отчаянно хрипя, впился в рукоятку ножа, оброненного противником. Но как ни тянулся, достать тонким лезвием до лица врага не мог — «немец», злорадно улыбаясь, давил на болевую точку…

Владимир застонал. Его ослабевшие пальцы соскользнули с рукоятки вниз, задев какую-то кнопку. И тотчас раздался жуткий свист, а руку Соколова с ножом словно отшвырнула назад неведомая сила.

Его противник молча ткнулся лицом в грудь капитана. Он был мертв.

Брезгливо столкнув с себя труп, Владимир с ужасом увидел выкидное лезвие ножа, глубоко ушедшее в шею убитого. Из страшной раны, пузырясь, толчками шла темно-вишневая венозная кровь…

Несколько секунд капитан лежал на полу с закрытыми глазами, приводя в порядок дыхание. Потом, мучительно застонав от боли в простреленном боку, приподнялся и принялся обыскивать убитого «немца», оказавшегося русским. Но никаких документов, кроме солдатской книжки на имя Отто Зиберта, не обнаружил.

Рядом чуть слышно простонал англичанин. Владимир наклонился над ним. Рана оказалась тяжелой.

«Жив… А Вали больше нет», — Соколов с горечью взглянул на погибшего товарища. Какую операцию провернул Валя сегодня ночью! Как мастерски проник в здание радиоузла и в одиночку устранил его работников!.. А попутно еще и встретился с передовой разведгруппой наступающих войск, сообщил им о замаскированной батарее у Золотой Горки…

«Как там остальные ребята?»

* * *

Захват остальных ключевых точек Минска между тем проходил по плану. Плескачевский, после гибели его «клиента» Рана, прибыл на подмогу Крутикову, который взял на себя почту, телеграф и телефон. Позволив Крису Хендерсону в ходе короткого боя с занимавшим станцию небольшим отрядом немцев овладеть объектом, разведчики обезвредили англичанина и сами закрепились на почте, не давая тем самым сторонникам Латушки, если они появились бы, оповестить «весь мир» о создании нового, независимого от СССР государства.

Шло время. Крутиков озабоченно взглянул на часы и бросил Плескачевскому:

— Я в Дом правительства. Надеюсь, увидимся.

— Удачи, — отозвался лейтенант, осматривая поле боя.

Хендерсон, лежавший на полу со связанными руками и заткнутым ртом, что-то негодующе промычал. Плескачевский похлопал его по плечу.

— Я все понимаю, парень. Но теперь — отдыхай…

* * *

В Минске это место недалеко от Комаровских развилок издавно называлось Золотой Горкой. По преданию, это красивое название возникло во время холерной эпидемии, когда местный врач, расстелив на земле плащ, бросил туда несколько золотых монет и призвал всех жертвовать на постройку нового храма. Посыпались деньги, и вскоре на плаще образовалась небольшая золотая горка. А на том самом месте выстроили каменный костел, который носил имя Святого Роха, защитника от эпидемий.

Теперь здание костела представляло из себя небольшую крепость. На колокольне был установлен пулемет, а на кладбище, прямо посреди старинных могил, стояли замаскированные тяжелые орудия. Чуть ниже располагался мощный дот.

— Нет, ничего у вас не выйдет, милые друзья, — усмехнулся командир батареи — молодой майор артиллерии, следя за тем, как над кладбищем проносятся советские штурмовики. — Не зря мы маскировочные сети натягивали… Да и сам костел вам нужен как ориентир.

К офицеру торопливо подскочил взмыленный лейтенант, отдал честь:

— Герр майор, на улице снова разгорелся бой!.. Подразделение не меньше роты… Русские теснят их в нашу сторону…

— А нам-то что? — пожал плечами комбат.

— Но там танки, герр майор. Они могут выйти на дистанцию нашего выстрела.

Майор поднес к глазам полевой бинокль. Перспектива разрушенной улицы просматривалась отлично вплоть до института физкультуры. То там, то сям сверкали короткие строчки автоматных очередей, хлопали винтовочные выстрелы. В раскаленном от жары воздухе клубилась пыль. Несколько русских танков и самоходок медленно, словно они были слепыми, двигались по проезжей части, то и дело ведя огонь из курсовых и башенных пулеметов. Доносился звон от пуль и осколков, рикошетивших о башни танков.

— Внимание! — лениво проговорил майор, поднимая руку. — Иваны идут к нам в гости!

Однако раньше, чем он успел подать команду, головная самоходка резко дернулась и встала на месте, словно наткнувшись на невидимое препятствие. Громыхнул взрыв. Было видно, как экипаж поспешно покидает машину.

— Похоже, напоролись на мину, — доложил лейтенант.

— Отбой, — так же лениво сказал майор. — Теперь они полтора часа будут ремонтировать трак под огнем. На это стоит полюбоваться.

— Может быть, врезать ей по бакам зажигательным, герр майор?.. Моя красотка возьмет такую дистанцию…

— Еще успеете настреляться, Пауль, — хмыкнул майор. — Наша задача — не выдать себя до того момента, когда русские танки попрут волной…

Между нем немецкая пехота, оттесненная советскими танками, приближалась к батарее. Видны были серые от пыли, измученные лица солдат. Кое-кто отстреливался на бегу, но большинство просто бежало, пригибаясь и прячась в развалинах.

— Герр майор! — хрипло окликнул рослый солдат с карабином в руках. — Будьте осторожны, русские уже прорвались к центру с левого фланга!

— Информацию принял, — кивнул майор. — А теперь живо чешите отсюда!

— Но, герр майор, нам приказано закрепиться у костела!

— Кем приказано?.. — Артиллерист в ярости отшвырнул бинокль. — Это засекреченная позиция!.. Какого черта вы лезете сюда?!

— У меня приказ, герр майор! — продолжал твердить солдат, направляясь к батарее во главе роты.

— Назад! — Комбат рванул из кобуры пистолет.

Но было уже поздно. С криком «ура» бывшие бойцы белорусской «Шума» бросились в штыки на противотанковую батарею. Впереди бежал Кастусь Зеленкевич.

Глава 37

Нику Честеру не повезло с самого начала. На предназначенный ему объект — бывшее здание НКВД БССР, расположенное в самом центре, — удалось проникнуть беспрепятственно, но затем немцы спохватились и блокировали его на чердаке здания. Через двадцать минут боя он был уже дважды ранен, но продолжал упорно отстреливаться, стараясь экономить патроны и бить наверняка.

«Вот, значит, как я уйду, — думал Ник, облизывая пересохшие губы и глядя из чердачного окна на узкую главную улицу белорусской столицы. Там были вырыты окопы, суетились немцы. — Дважды раненым, далеко от Англии, не простившись с друзьями… Неприятно, конечно. Но ведь я сражаюсь с этим чертовым нацизмом, разве не так? И какая разница, где и как ты ляжешь в землю, если сделаешь это ради того, что действительно нужно?»

— Эй, идиот! — раздался крик из-за массивной двери, преграждавшей немцам вход на чердак. — Мы знаем, что ты ранен и долго не протянешь! Бросаешь оружие, кретин!

«Удивить их напоследок, что ли?» — криво усмехнулся Ник. Он поднялся во весь рост и хрипло ответил в ответ по-английски:

— Эй, нацистские ублюдки! Шпрехен зи энглиш?.. — И он громко запел с ланкаширским акцентом озорную «Мэгги Мэй», песню о ливерпульской портовой шлюхе, которую знает каждый англичанин с Севера…

Молчание за дверью было красноречивым. Судя по всему, удивить немцев Честеру удалось.

Еще больше они удивились, когда чердачная дверь распахнулась, и британский коммандос появился на пороге без оружия.

А потом грянул мощный взрыв. Ник помнил, как ушли из жизни партизаны, до последнего бившиеся с врагом, и последовал их примеру…

Несколько раз Владимир Соколов терял сознание от невыносимой боли. Но задание нужно было выполнить во что бы то ни стало. Он положил в карман мундира катушку с магнитофонной лентой, на которую Рихтер записал речь Латушки, забрал у убитого «немца» шелковый мандат Валентина, взвалил на плечи по-прежнему бывшего без сознания англичанина и, шатаясь, начал спускаться по лестнице вниз…

Улица встретила раскаленной жарой. На ней по-прежнему не было ни души. Только тела убитых парней из отряда Латушки да немцы, лежавшие рядом с броневиком.

«Взят Минск нашими или еще нет? Где они?..» Эти мысли не давали капитану покоя. Прислушавшись, он различил в восточном районе города отчетливо слышимую канонаду. Грохотали танковые орудия, били пулеметы и автоматы. Соколов устало улыбнулся. Значит, наши уже в черте города. Спасение было совсем рядом…

Над его головой, завывая моторами, прошло звено бомбардировщиков «Пе-2». Через полминуты далеко впереди, в районе вокзала, рванули взрывы. «Значит, наши ворвались в Минск только с одной стороны, — подумал капитан, — и бои могут затянуться до вечера, а то и до завтра…»

Но рассуждать было некогда. Задание выполнено, если не считать того, что Латушка скрылся в неизвестном направлении. Но перед группой Соколова и не стояла задача задержать его. Этим займутся уже совсем другие органы.

Шатаясь от усталости, боли и потери крови, Соколов сунул руку в лючок в дверце бронемашины, отомкнул изнутри замок. Вытолкнув из броневика труп немца, осторожно положил на сиденье Кэббота. Сам сел на место водителя и завел двигатель. БА-20 взревел и покатил вниз по улице. Через пару минут он пересек центральную площадь города и, минуя полуразрушенные кварталы, устремился под горку, к реке.

Но Владимир недооценил степень тяжести своего ранения. Буквально через минуту у него закружилась голова от невероятной духоты, царившей внутри бронемашины. Вслед за этим он почувствовал, что теряет сознание. «Надо остановить машину», — подумал капитан в самый последний миг и попытался нажать на тормоз, но вместо этого бессильно повалился головой на руль…

Проехав по инерции еще несколько десятков метров, БА-20 выскочил на берег реки и с сильным всплеском плюхнулся в воду. Передние колеса броневика погрузились в реку по ступицу.

* * *

Старший лейтенант Крутиков, осторожно ступая, медленно шел по длинному коридору Дома правительства. Время от времени от заглядывал в двери кабинетов и залов, но везде видел только одно — валявшиеся в разнообразных позах трупы немецких солдат и офицеров. Судя по всему, погибли они совсем недавно. При этом ни огнестрельных, ни ножевых ран на их телах не было.

«Англичанин поработал, — понял Крутиков, усмехаясь. — Ну что ж, посмотрим, чья закалка крепче — английского спецназа или советского».

Громкие звуки работающего радио привлекли внимание офицера. Он осторожно заглянул в огромный кабинет, до войны, вероятно, служивший какому-нибудь важному чиновнику. Немецкий приемник «Тефага», стоявший на буфете, оглашал помещение радостным военным маршем.

А за столом, уронив головы на столешницы, крепко храпели двое — плечистый парень в мундире германского гауптманна и мужчина в штатском. Конечно, это могли быть и немцы, но Крутиков почему-то сразу понял, что перед ним искомый англичанин. Просто как-то не вязалась с обликом немецкого офицера пустая бутылка из-под французского коньяка, которую крепко сжимала во сне рука парня… Еще несколько таких бутылок валялись под столом. Штатский тихонько, жалобно постанывал во сне.

«Умаялись, бедняги», — подумал Крутиков и, встряхивая гауптманна за плечо, сказал фразу из своего любимого романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок»:

— Вставайте, граф, вас зовут из подземелья.

* * *

— Н-да, представляю, что бы случилось, если бы они из засады шарахнули по нам из этих дур, — задумчиво произнес полковник, хлопая ладонью по пыльной станине 88-миллиметровой немецкой пушки. Вокруг бойцы обыскивали пленных немцев-артиллеристов. — Ну да ладно… Плохо то, что оторвались мы сильно от наших тылов. — Он, приложив ладонь к козырьку фуражки, взглянул вперед, туда, где находился центр Минска. — Рвануть-то туда можем, а вот стоит ли — большой вопрос. Думаю, основные рубежи обороны у фрицев именно в центре.

— Товарищ полковник, — умоляюще проговорил старший лейтенант Пугач, — мы когда с ребятами были там, жители нам руки целовали! Женщины плачут, говорят — ждем вас, родненькие, поскорее побейте их, гадов…

— Да это понятно… — Полковник крепко помял ладонью затылок. — Ну сам вот представь, кину я машины в прорыв, доложим в штаб армии, что центр города наш, а дальше что?.. Пожгут вас там за час-полтора, и всего делов. Откуда подкреплений ждать?.. Кто вам топливо подвезет, снаряды, патроны?.. Саперными лопатками будете фрицев бить, как в сорок первом?..

— Товарищ полковник, разрешите? — подошел к командиру полка начальник штаба. — Пехота взяла переправу через Свислочь. Впереди — сильно укрепленная электростанция, дальше — окружная гостиница и Дом Красной Армии… Здания капитальные, каменные. Летчики с воздуха засекли еще три противотанковые батареи…

— Вот видишь, разведка? — раздраженно спросил полковник. — Куда я тебе танки поведу? К черту в зубы?..

В глазах старшего лейтенанта блеснул упрямый огонек.

— А все ж таки разрешите, товарищ полковник? Под личную ответственность, а?.. Пока у ребят глаза горят?..

Полковник развел руками и неожиданно улыбнулся.

— Ну что мне с тобой делать, Пугач, а?.. Ты ж и мертвого уговоришь, если чего захочешь…

* * *

Очнулся Владимир от прикосновения чего-то холодного к щеке. Он вскинул голову и тут же чуть не завыл от мучительной боли в простреленном боку.

— Тише, тише, — раздался женский шепот по-немецки над самым ухом, — лежите спокойно, герр гауптманн…

«Откуда немцы? — подумал Соколов. — Я же уже слышал звуки стрельбы.

Наши прорвали оборону, были уже почти в центре города!» Выходит, он попал в руки фрицев?..

— Где я? — едва шевеля запекшимися губами, спросил он по-немецки.

Вокруг было темно и очень душно.

— Вам не нужно волноваться, — прошептала немка. — Вы серьезно ранены.

— Я знаю… Где я? Как меня обнаружили?..

— Вы и герр обер-лейтенант сидели в броневике, который на наших глазах въехал в реку, — пояснила медсестра. — Вы оба были без памяти. Кто в вас стрелял?

— Видимо, русский агент, — простонал капитан.

Немка успокоительно закивала:

— Мы перевязали вас, вкололи обезболивающее… Оно должно скоро подействовать. Не волнуйтесь.

— Мне нужно знать, куда мы направляемся, — упрямо прохрипел Владимир.

Медсестра вздохнула.

— На выезд из города. Русские еще не окружили Минск. Мы еще успеем прорваться в сторону Бреста…

«Черт возьми!.. Еще не хватало вместо того, чтобы выйти к своим, оказаться в немецком тылу!» Эта мысль буквально обожгла Владимира, и он застонал не сколько от боли, которая уже начала утихать под воздействием укола, сколько от досады.

Машину, в которой он находился, сильно трясло. С трудом приподнявшись, Соколов различил несколько рядов носилок, над которыми наклонялась медсестра с фляжкой в руках.

Рядом раздался еле слышный стон англичанина. Не раскрывая глаз, он негромко спросил по-английски:

— Где я?

— Заткнись, — по-немецки прошептал ему на ухо Владимир. — Не смей говорить по-английски!

Кэббот обессиленно замолчал. К счастью, медсестра не расслышала его фразы — она была в другом углу кузова.

Тянулись минуты. Нужно было спешно придумывать какой-то способ спасения, но, как назло в гудящую от духоты и потери крови голову не приходило ровным счетом ничего.

Джим снова застонал, попробовал шевельнуть рукой.

— О, ч-черт.!.. — проговорил он сквозь сжатые зубы и снова, к ужасу Соколова, по-английски. — Как все болит…

Владимир попытался зажать англичанину рот, но нечаянно задел его раненую руку. Джим отреагировал диким криком боли, к которой присоединилась отборная англосаксонская ругань.

— Что? — растерянно обернулась немка. Да и кое-кто из раненых приподнялся на своих носилках.

— Мой друг в тридцать восьмом учился в Кембридже, — поспешил прийти на помощь Джиму Владимир, — и приобрел там скверную привычку ругаться по-английски.

— Oh, s-shit! — продолжал стонать британец. — What the fucking pain, o-oh, asshole!

— Даже ругательства у этих свиней какие-то свинские, — пробурчал с соседних носилок немолодой военный чиновник с перебинтованными ногами.

В этот момент грузовик сильно тряхнуло.

Глава 38

Проскочив через перекресток, простреливавшийся немецкими снайперами, самоходка под командованием старшего лейтенанта Ероховца понеслась к блестевшей впереди реке. Завиднелись остатки взорванного бетонного моста. На том берегу немцы устанавливали минометы.

— Дави, дави! — возбужденно заорал старший лейтенант Пугач, стискивая плечо танкиста. — И скорость не сбрасывай!

В фонтане брызг СУ-85 обрушилась в воду и ласточкой выскочила на противоположный берег, прямо на вражеские позиции. Гитлеровцы в панике бросились врассыпную.

— Справа батарея! — возбужденно выкрикнул наводчик, приникнув к прицелу.

— Осколочным — огонь! — скомандовал Ероховец.

Отрывисто рявкнула пушка. Затарахтел курсовой пулемет. Видны были улепетывающие во все стороны фрицы.

— Молодчик! — одобрил Пугач. — В самое яблочко!

— Где спрыгнете? — перекрикивая грохот двигателя, спросил Ероховец.

— Жми, жми, старлей! За электростанцией спрыгнем!

Поравнявшись со зданием электростанции, самоходка на мгновение сбавила ход, и тотчас несколько человеческих фигур, спрыгнув с брони, бросились к обугленным развалинам деревянных домов, стоявших вдоль линии улицы. Самоходка, резко лязгая гусеницами, устремилась дальше.

* * *

Дверь в кузов медицинского фургона распахнулась.

— Ну, что там такое? — услышал Владимир раздраженные голоса.

— Мину задели!

— Какую еще мину?!

— Обыкновенную, «телле-42»…

— Идиоты, — простонал с соседних носилок военный чиновник с ранеными ногами, — уже на своих минах подрываемся!

…Медицинский фургон на шасси «Опеля-Блитца» действительно задел левым передним колесом противотанковую немецкую мину. Старший по машине, немолодой военный врач, вытащил из кабины контуженного водителя и растерянно остановился, глядя на порванную в клочья шину — менять колесо он не умел.

— Скорее, скорее, герр штабсартц! — грубо поторопил врача фельджандарм в чине обер-лейтенанта. — Чего встали на дороге? Русские и так перережут коридор с минуты на минуту!..

— Нам нужно сменить колесо, — объяснил врач.

— О, ч-черт… Эй, вы! Стоять! — Фельджандарм схватил за рукава проходящих мимо истрепанных и оборванных солдат вермахта. — А ну помогите герру штабсартцу сменить колесо!..

Но солдаты, вместо того чтобы вытянуться по стойке «смирно», только хмуро взглянули на жандарма и ускорили шаги.

— А ну стоять! — заорал жандарм, передергивая затвор автомата. — Документы!

Солдаты, переглянувшись, нехотя остановились и полезли в карманы за документами.

— Удо Гроссрок, — медленно протянул жандарм, изучая потрепанные солдатские книжки, — и Вилли Дамш… Отлично. А теперь объясните мне, какого черта вы, панцергренадиры, забыли здесь, в коридоре, предназначенном для эвакуации раненых?

Солдаты снова тревожно переглянулись. Обер-лейтенант повелительно кивнул патрулю, и задержанных быстро поволокли в сторону.

— Но герр обер-лейтенант, — наперебой забормотали оба, сообразив, что дело дрянь, — мы имеем предписание полковника Плауна прибыть…

— Считайте, что уже прибыли, — равнодушно кивнул фельджандарм. — У дезертиров один пункт прибытия — ад…

Солдат поставили перед остовом недавно сгоревшего грузовика. Жандармы вскинули автоматы.

— Да здравствует Сталин! — крикнул внезапно один из солдат — высокий, до самого кадыка заросший черной бородой.

— Смерть немецким ок… — подхватил было второй, но грянули выстрелы, и оба рухнули лицом в пыль.

— Эти сволочи были еще и русскими, — удивился один из патруля.

— Небось «хи-ви», — кивнул второй.

Оторопело наблюдавший за сценой военный врач тронул старшего патруля за рукав:

— Гауптманн, все это мило, но кто теперь поможет мне сменить колесо на фургоне?!

— Мои ребята, — сплюнул капитан. — Франц, Гарри, давайте живо…

Через десять минут фургон был готов тронуться в путь. Но сделать это ему не пришлось.

— Русские танки! — раздался чей-то истерический вопль.

Это был не танк, а самоходка, причем одна, но у паники, охватившей немцев, глаза оказались велики. Сопротивляться никто не пытался. Только патруль фельджандармерии дал несколько автоматных очередей перед тем, как быть раздавленным гусеницами. Несколько санитарных машин, двигавшихся по дороге, развили большую скорость, пытаясь уйти от преследования. СУ-85 тяжело ударила в бок «Опеля», и фургон со скрежетом и стоном повалился на бок.

— Задний ход! — ругаясь, скомандовал старший лейтенант Ероховец. — Эта сволочь всю дорогу перегородила!..

…В тот момент, когда все нутро медицинского фургона с визгом, воем, воплями и руганью полетело в тартарары, Владимир Соколов понял, что пришло время действовать. К счастью, при падении он успел вцепиться в створку распахнувшейся боковой дверцы, а рухнул фургон как раз на противоположную сторону. И теперь Соколов высунул в дверь белое полотенце, зажатое в кулаке. «Лишь бы наши заметили», — подумал он.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал один из танкистов, — глядите, сдаются!

— Да на кой они нам? — хрипло хмыкнул Ероховец. — На буксир их брать, что ли?..

— Зовут вроде… — Танкист высунулся из люка. — По-русски!

— Суки белогвардейские! — сплюнул Ероховец. — Власовцы небось!

Но все же высунул голову из самоходки.

— Не, точно зовут, товарищ старший лейтенант!.. Может, там наш какой?

— Да какой тебе наш? — заорал Ероховец. — Двигаем! Нечего тут сопли разводить!..

Между тем Соколов, превозмогая неимоверную боль, выбрался на разогретую солнцем поверхность кузова лежащего на боку фургона и, рванув подкладку грязного мундира, взмахнул уже не белым полотенцем, а зажатым в руках шелковым лоскутом. При этом он кричал, как ему казалось, по-русски. На самом же деле — звал еле слышно…

— Товарищ старший лейтенант, — танкист решительно спрыгнул на броню, — он нам чего-то передать хочет, фриц этот. Пойду посмотрю…

— А ну назад! — заорал Ероховец. — Щас он как рванет на прощанье, вот и будет тебе вся передача! Назад, говорю!..

Но молодой офицер уже склонился над зажатым в кулаке Соколова шелковым лоскутом и разбирал напечатанные на шелке слова. Они складывались в фразы: «Предъявитель сего капитан ГБ Соколов Владимир Васильевич выполняет особо важное задание командования и является участником Особого отряда ГУКР «Смерш» НКО СССР. Все военные, гражданские, партийные и административные структуры обязаны оказывать предъявителю мандата немедленное содействие. Начальник ГУКР «Смерш» НКО СССР Абакумов».

— Там англичанин еще внутри, — почти теряя сознание, прошептал Соколов. — Приказываю взять на борт…

* * *

Ранним утром на главной площади Минска начали собираться небольшие группы празднично одетых горожан. Они возбужденно и радостно переговаривались. Еще бы!.. Впервые за три года состоится богослужение в католическом храме!..

С трудом протолкавшись сквозь довольно плотную толпу, Алесь Латушка обогнул костёл с тыла и постучал в дверь служебного входа. Ему долго не открывали. Наконец в двери приоткрылось небольшое окошечко, и на него глянули пристальные глаза ксёндза.

— Я нуждаюсь в вашей помощи, святой отец, — быстро, задыхаясь, выговорил Латушка.

Некоторое время священник обдумывал эти слова, наконец звякнули засовы, и Латушка, сильно хромая, вошел в жаркое, пропитанное сладковатым запахом помещение костёла. Ксёндз был уже облачен в праздничное одеяние.

— Что случилось, пан Латушка?.. Прихожане уже начали прибывать на площадь, — сильно нервничая, проговорил он.

— Все отменяется. План не сработал, святой отец. Большевики меня перехитрили. Да и англичане были не до конца на моей стороне, как выяснилось… Они, видимо, всего лишь предполагали использовать Беларусь в своих целях. — Говоря это, Латушка торопливо переодевался. — Я вырвался благодаря чистой случайности. Какой-то немец ворвался с улицы и начал пальбу. Мои преследователи погибли, а я выпрыгнул в раскрытое окно второго этажа…

— Что вы намерены делать теперь?

— Спешить, святой отец. — Латушку разрывали ярость и отчаяние, но он сумел выжать из себя улыбку. — Спешить… Простите, что все… так получилось. Вернее, не получилось…

Сухие губы священника дрогнули. Снаружи храма нарастал шум толпы.

— А вы останетесь здесь и будете нести слово Божье в безбожной стране? — спросил Латушка, заканчивая переодеваться. Теперь на нем был наряд типичного белорусского крестьянина.

— Я верю, что рано или поздно все ее жители откроют для себя истинную веру и придут в лоно Рима, — сдержанно отозвался ксёндз и, увидев, что Латушка закончил переодеваться, кивнул: — Пойдемте.

— Куда? — настороженно поинтересовался Латушка.

— Пойдемте, пойдемте.

Они пересекли пустынный, тихий костёл и подошли к запертому изнутри главному входу. За дверью слушался сдержанный гул толпы.

— Идите, — кивнул священник, возясь с заржавевшими запорами на створках дверей. — Они ждут вас.

— Кто? — растерянно спросил Латушка.

— Ваши соотечественники. Ваши подданные. Это ведь их ликование вы хотели увидеть?..

— Но ведь… святой отец, вы же обещали предоставить мне укрытие! — У Латушки мгновенно пересохло в горле.

Священник на мгновение распрямился, его глаза недобро блеснули.

— Я ничего вам не обещал. Я сказал, что сделаю для вас все, что могу. Вы же переоделись в костёле, верно?.. Больше я не считаю себя связанным с вами никакими обязательствами. Вы обманули Святой Престол, а такое не прощается никому…

Ксёндз снова склонился к запорам, загремел железом. Латушку захлестнула злоба. Рука его стиснула в кармане рукоятку пистолета.

— Пся крев! — процедил он по-польски, вскидывая оружие. Выстрел в упор на куски разнес голову ксёндза.

Услышавшая выстрел толпа заревела. Старинные двери костёла дрогнули перед ее напором.

— Ксёндза убили! — раздались взволнованные, гневные голоса.

— А ну-ка дружно!..

Тяжелые створки сорвались с петель, и Латушка оказался один на один перед разъяренной толпой прихожан храма. Кто-то в отчаянии бросился к окровавленному телу священника, но большинство с ненавистью уставилось на Латушку. Он словно увидел себя со стороны: затравленного, жалкого, в дурацкой крестьянской одежде, забрызганной чужой кровью, с «Парабеллумом» в руках…

— Бей гада! — истерически выкрикнул молодой горбун, сжимая огромные кулачищи.

— Не в храме! Не в храме! — завизжала седая старуха по-польски. — Не оскверняйте костёл! Вытащите его на площадь!..

Латушка что-то хотел сказать всем этим людям и даже раскрыл рот, но тут же понял, что надо не говорить, а действовать. Прежде чем несколько молодых католиков кинулись на него и скрутили ему руки, он успел сунуть ствол пистолета в рот и нажать на спуск…

А на площадь уже въезжал, грозно рыча мотором, немецкий полугусеничный бронетранспортер.

— Разойтись! Разойтись! — хрипло выкрикивал стоящий на броне фельдфебель. — Разойтись, мерзавцы! Кто разрешил собраться в центре города?!.

Но впервые на его крики никто не обращал внимания. Толпа гудела грозно и возбужденно.

* * *

Ранним утром на главной площади Минска начали собираться небольшие группы празднично одетых горожан. Они возбужденно и радостно переговаривались. Еще бы!.. Впервые за три года состоится богослужение в католическом храме!..

С трудом протолкавшись сквозь довольно плотную толпу, Алесь Латушка обогнул костёл с тыла и постучал в дверь служебного входа. Ему долго не открывали. Наконец в двери приоткрылось небольшое окошечко, и на него глянули пристальные глаза ксёндза.

— Я нуждаюсь в вашей помощи, святой отец, — быстро, задыхаясь, выговорил Латушка.

Некоторое время священник обдумывал эти слова, наконец звякнули засовы, и Латушка, сильно хромая, вошел в жаркое, пропитанное сладковатым запахом помещение костёла. Ксёндз был уже облачен в праздничное одеяние.

— Что случилось, пан Латушка?.. Прихожане уже начали прибывать на площадь, — сильно нервничая, проговорил он.

— Все отменяется. План не сработал, святой отец. Большевики меня перехитрили. Да и англичане были не до конца на моей стороне, как выяснилось… Они, видимо, всего лишь предполагали использовать Беларусь в своих целях. — Говоря это, Латушка торопливо переодевался. — Я вырвался благодаря чистой случайности. Какой-то немец ворвался с улицы и начал пальбу. Мои преследователи погибли, а я выпрыгнул в раскрытое окно второго этажа…

— Что вы намерены делать теперь?

— Спешить, святой отец. — Латушку разрывали ярость и отчаяние, но он сумел выжать из себя улыбку. — Спешить… Простите, что все… так получилось. Вернее, не получилось…

Сухие губы священника дрогнули. Снаружи храма нарастал шум толпы.

— А вы останетесь здесь и будете нести слово Божье в безбожной стране? — спросил Латушка, заканчивая переодеваться. Теперь на нем был наряд типичного белорусского крестьянина.

— Я верю, что рано или поздно все ее жители откроют для себя истинную веру и придут в лоно Рима, — сдержанно отозвался ксёндз и, увидев, что Латушка закончил переодеваться, кивнул: — Пойдемте.

— Куда? — настороженно поинтересовался Латушка.

— Пойдемте, пойдемте.

Они пересекли пустынный, тихий костёл и подошли к запертому изнутри главному входу. За дверью слушался сдержанный гул толпы.

— Идите, — кивнул священник, возясь с заржавевшими запорами на створках дверей. — Они ждут вас.

— Кто? — растерянно спросил Латушка.

— Ваши соотечественники. Ваши подданные. Это ведь их ликование вы хотели увидеть?..

— Но ведь… святой отец, вы же обещали предоставить мне укрытие! — У Латушки мгновенно пересохло в горле.

Священник на мгновение распрямился, его глаза недобро блеснули.

— Я ничего вам не обещал. Я сказал, что сделаю для вас все, что могу. Вы же переоделись в костёле, верно?.. Больше я не считаю себя связанным с вами никакими обязательствами. Вы обманули Святой Престол, а такое не прощается никому…

Ксёндз снова склонился к запорам, загремел железом. Латушку захлестнула злоба. Рука его стиснула в кармане рукоятку пистолета.

— Пся крев! — процедил он по-польски, вскидывая оружие. Выстрел в упор на куски разнес голову ксёндза.

Услышавшая выстрел толпа заревела. Старинные двери костёла дрогнули перед ее напором.

— Ксёндза убили! — раздались взволнованные, гневные голоса.

— А ну-ка дружно!..

Тяжелые створки сорвались с петель, и Латушка оказался один на один перед разъяренной толпой прихожан храма. Кто-то в отчаянии бросился к окровавленному телу священника, но большинство с ненавистью уставилось на Латушку. Он словно увидел себя со стороны: затравленного, жалкого, в дурацкой крестьянской одежде, забрызганной чужой кровью, с «Парабеллумом» в руках…

— Бей гада! — истерически выкрикнул молодой горбун, сжимая огромные кулачищи.

— Не в храме! Не в храме! — завизжала седая старуха по-польски. — Не оскверняйте костёл! Вытащите его на площадь!..

Латушка что-то хотел сказать всем этим людям и даже раскрыл рот, но тут же понял, что надо не говорить, а действовать. Прежде чем несколько молодых католиков кинулись на него и скрутили ему руки, он успел сунуть ствол пистолета в рот и нажать на спуск…

А на площадь уже въезжал, грозно рыча мотором, немецкий полугусеничный бронетранспортер.

— Разойтись! Разойтись! — хрипло выкрикивал стоящий на броне фельдфебель. — Разойтись, мерзавцы! Кто разрешил собраться в центре города?!.

Но впервые на его крики никто не обращал внимания. Толпа гудела грозно и возбужденно.

* * *

Стюарт Мензис раздраженным голосом заказал себе еще один кофе. День 2 июля проходил для него в высшей степени нервно. Каждые десять минут шеф британской разведки лично звонил в отдел связи, интересуясь, не поступало ли сообщений, касающихся ситуации в Белоруссии.

— Но, сэр, вы же сами приказали немедленно сообщить вам, если такие сообщения будут, — попробовал было возразить начальник отдела после пятого такого звонка.

— И что? — взревел Мензис, чувствуя, что ему изменяет выдержка. — Поэтому я, черт побери, не могу звонить вам и спрашивать, как идут дела?

— Разумеется, сэр, — покорно отозвался полковник. — Прошу прощения, сэр…

— А информация из открытых источников?

— Если бы минская радиостанция передала что-то важное, немцы среагировали бы немедленно. Но они молчат.

— Ясно, — буркнул Мензис и, брякнув трубку на рычаг, принялся мерить нервными шагами кабинет на четвертом этаже Бродвей-билдинга. «Ожидание становится пыткой», — думал он.

В седьмом часу вечера он позвонил Черчиллю.

— Почему так поздно? — спросил премьер-министр Великобритании у шефа МИ-6. — Я жду вашего звонка целый день…

— Докладываю, сэр, — невероятным усилием воли взяв себя в руки, заговорил Мензис. — Я не беспокоил вас, так как новостей не было. Сегодня, второго июля, Латушка не выходил в радиоэфир с заявлением о независимости Белоруссии.

— Это точно? — тяжело, с усилием поинтересовался Черчилль.

— Абсолютно, сэр.

— Возможно, помехи в работе тамошней радиостанции?

— Никаких. Наши агенты в Польше, Литве и Латвии слушают ее передачи. Радиостанция по-прежнему в руках немцев.

— А русские?

— Русские танки, как мы и предполагали, вошли на окраины Минска и ведут бои с нацистами. Однако взять город с ходу им не удалось. Немцы сильно укрепили центр. Думаю, что бои будут продолжаться до конца следующего дня…

— То есть еще на протяжении завтрашнего дня Минск будет неподконтролен русским? — уточнил Черчилль.

— Рискну утверждать, что да.

Несколько мгновений премьер-министр молчал.

— Завтра я жду вашего звонка, Стюарт. С хорошими новостями.

* * *

В тот самый момент, когда механик-водитель СУ-85, подчиняясь приказу своего командира, взвалил Владимира Соколова на плечи и вместе с ним начал выбираться из горящей машины, капитан снова потерял сознание от боли. Джим Кэббот же в сознание не приходил уже давно. Так что каким именно образом оба оказались в расположении советских войск, для обоих так и осталось неизвестным.

На самом же деле жизни им спасли в равной степени как мужество танкистов, преодолевших с ранеными сто смертельных метров, разделявших немецкие и советские позиции, так и внезапный огневой налет на замаскированную батарею. Губительный огонь вызвал среди немцев самую настоящую панику. Воспользовавшись ею, танкисты без потерь смогли попасть в расположение своих, а уж преодолеть реку им помогли пехотинцы, удерживавшие небольшой плацдарм на левом берегу…

Первый же военный врач, увидевший Соколова и Кэббота, железным голосом приказал:

— Немедленно в госпиталь и на стол! Все остальное — потом!..

Ближайший полевой госпиталь был развернут на окраине Минска, где уже прочно закрепились советские войска. Там и были сделаны первые операции Владимиру и Джиму. А потом их отправили на самолете в Москву, в Центральный клинический госпиталь Красной Армии.

* * *

Поздним вечером 2 июля разведгруппа старшего лейтенанта Пугача обосновалась на ночлег в подвале разрушенного дома в центре города. Задание было выполнено — основные точки сопротивления противника выявлены, связь с немногочисленными уцелевшими подпольщиками, которые завтра помогут нашим саперам разминировать крупные здания, установлена. При этом группа ухитрилась не потерять ни одного человека. Передав по портативной рации сведения своим, разведчики начали устраиваться на ночлег. Возвращение через линию фронта не предполагалось — зачем рисковать лишний раз?..

— Как думаете, товарищ старший лейтенант, — поинтересовался громоздкий, плечистый старшина по прозвищу Чуня, — завтра все закончится?

— Смотря что ты имеешь в виду, — весело ответил Пугач. — Если войну или свою жизнь, то сильно ошибаешься. А если фрицевское сопротивление в Минске, то прав как никогда. Помощи им ждать неоткуда, а у нас знаешь какая силища накоплена?.. Так что сдадутся как миленькие… Переспим тут ночку, а завтра наши подойдут…

Диалог разведчиков прервали чьи-то осторожные шаги. Кто-то тяжело, медленно ступал по битым камням, хрустя кирпичом и щебнем. Пугач, вскинув руку вверх, мягким кошачьим движением выхватил пистолет. По его знаку разведчики молча прижались к кирпичным стенам, словно растворились в них. «Неужели немцы все еще ведут прослушивание эфира и засекли нашу рацию?» — думал каждый из них, готовясь дорого продать свою жизнь.

В подвал спустился тяжело дышащий человек в форме офицера вермахта. На плечах он тащил еще одного. Пугач, молча шагнув вперед, сделал элегантную подсечку, после которой оба немца рухнули навзничь на камни. Один из них при этом довольно заковыристо высказал свое мнение о происходящем. Причем по-русски.

— Это ж как понимать? — изумился Пугач, переворачивая пленного лицом вверх. — Власовец?..

Пленный задержался взглядом на советских погонах и хрипло проговорил:

— Свой… Подкладку кителя распори аккуратно…

— Чего? — недоуменно спросил старшина. Но Пугач, нахмурившись, вынул небольшой складной нож и аккуратно распорол подкладку мундира прямо на пленном.

Некоторое время разведчики изучали испещренный текстом шелковый лоскут. Наконец Пугач кивнул и вернул документ.

— Здравия желаю… А это кто?..

— «Язык», — коротко ответил Крутиков, вставая с кирпичей. — Особо важный…

— А чего от него так коньяком разит? — принюхался Пугач.

— Так пьян же, сволочь, — со вздохом объяснил Крутиков. — Полгорода его на себе пер…

Глава 39

Штурм советскими войсками Минска возобновился на рассвете 3 июля. Во второй половине дня войска 3-й, 31-й и 11-й гвардейской армий в основном очистили город от оккупантов, хотя в отдельных местах бои шли до позднего вечера. План по варварскому уничтожению Минска захватчики привести в исполнение не успели. Им помешали местные патриоты, заблаговременно сообщившие советским саперам о заминированных зданиях и участках улиц.

Центр Минска торжествовал. На площади Свободы, название которой сегодня звучало по-особенному празднично, ликовали жители белорусской столицы. Пыльная броня танков была усыпана цветами.

На этой самой площади, где еще неделю назад Кастусь Зеленкевич стоял в рядах роты «Шума», теперь он, боец Красной Армии, вместе со своими товарищами праздновал победу — освобождение столицы родной Беларуси…

На минском телеграфе встретил освободителей лейтенант Константин Плескачевский. После предъявления мандата он вместе с задержанным им Крисом Хендерсоном был немедленно направлен в Управление контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта, где встретился с Крутиковым и Торнтоном. Хендерсон, похоже, смирился с полным провалом своей миссии и вел себя спокойно и с достоинством. А вот Торнтон так и не смог понять, что же с ним произошло и каким образом он из кабинета Дома правительства, где обнаружилсь столько коньяка, оказался у русских…

Кен Оукли сдался советским войскам сам, не оказывая сопротивления. На допросе в «Смерше», почему он решил так поступить, Оукли долго молчал, а потом ответил:

— Ваш офицер спас мне жизнь. Он был настоящий джентльмен. Как же я мог иначе поступить после этого?..

Вечером этого же дня генерал-майоры Стюарт Мензис и Колин Габбинз приехали на Даунинг-стрит, 10. Премьер-министр Великобритании встретил их неожиданно по-домашнему, в своей любимой «сирене» — так он называл костюм, в котором занимался живописью. В комнате ощутимо пахло коньяком.

— Составите компанию? — оживленно спросил Черчилль. — В конце рабочего дня не помешает расслабиться, по-моему.

— Клянусь честью, это был самый тяжелый рабочий день в моей жизни, сэр, — подавленно произнес Мензис, глядя в пол.

— И в моей, — угрюмо добавил Габбинз.

Черчилль сам, не прибегая к помощи слуги, налил коньяку в рюмки, поставил перед шефами разведки и махнул рукой, приглашая их сесть.

— Для начала выпьем. Ваше здоровье, джентьмены!

Осторожно пригубив, генералы одновременно поставили едва початые рюмки на стол. Черчилль же с удовольствием, смакуя аромат, выпил свою порцию коньяка до дна.

— Божественно, — с удовольствием проговорил он. — Сталин присылает мне особенную марку, ее не продают больше нигде в мире. Эти армяне делают превосходные напитки!

— Осмелюсь доложить, сэр, — осторожно начал Мензис, — что операцию «День «Б» следует считать завершенной. Сегодня русские заняли Минск. А сигнала, который мы так ждали все это время, так и не прозвучало…

— Это может означать одно из двух, — подхватил Габбинз, — или наши парни погибли, так и не добравшись до Минска и не выйдя на контакт с Латушкой, или же все это они сделали, но обеспечить ему эфир не смогли…

— В любом случае немцы, попади в их руки наши ребята, раструбили бы об этом на весь мир, — добавил Мензис, — но ведомство доктора Геббельса об этом помалкивает.

— …и это свидетельствует об одном — даже если наши ребята оказались в гестапо, они не раскололись, — договорил Габбинз.

Оба точно отрепетировали свои партии и теперь ждали ответного хода Черчилля. Премьер молчал, прикрыв глаза и слегка двигая нижней челюстью, словно продолжая наслаждаться вкусом армянского коньяка.

Пауза явно затягивалась. Мензис с Габбинзом переглянулись. Кашлянув, шеф МИ-6 осторожно произнес:

— Я целиком и полностью разделяю ваши эмоции, сэр. Провал операции действительно неутешителен… Но смею заметить, что, даже в случае удачного выхода Латушки в эфир, операция по введению независимой Белоруссии в войну сильно осложнилась бы тем, что обещанные 30 тысяч бойцов тамошней армии в итоге оказались фикцией.

— То есть существовали только на бумаге? — спросил Черчилль, не открывая глаз.

— Нет. Призыв в ряды Белорусской Краевой Обороны, насколько нам известно, прошел достаточно успешно, и искомые 30 тысяч человек встали под ружье. Но, во-первых, это «ружье» оказалось достаточно условным, — Мензис тонко улыбнулся, — у немцев не хватает сил даже для того, чтобы полностью обеспечивать вермахт, так что на коллаборантах они экономят тем более. Нередки были случаи, когда в белорусской армии одна полусгнившая итальянская винтовка «Каркано», патроны к которой невозможно достать, приходилась на семерых человек… А кроме того, сами солдаты, как оказалось, не проявили никакого энтузиазма в боях с Красной Армией. Большинство частей БКО попросту сложили оружие и разбежались по домам. Насколько я знаю, сейчас в Польшу вместе с немцами отступают буквально несколько батальонов белорусов. Как показала практика последних дней, наши белорусские «друзья» сильно преуменьшили влияние на народ коммунистических идей. Сейчас почти половина территории Белоруссии контролируется большевистскими партизанами, которые выступают единым фронтом с Красной Армией. Возьмись мы воевать с ними, мы ввергнули бы Белоруссию в пучину кровавой гражданской войны, которая неизбежно и очень скоро завершилась бы победой красных…

— Мы обдумывали также возможность высадки в Белоруссии крупного британского десанта, — продолжил Габбинз, — но это, увы, нереально по целому ряду причин. Вот если бы за спиной у нас находилась дружественная Германия, которая сняла бы все силы вермахта с Запада и бросила его на Восток…

— Она будет дружественной! — Черчилль стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Это единственный приемлемый для нас выход из Второй мировой войны! Иначе эта война станет попросту трамплином для расширения коммунистического влияния на Западе!

— Полковник фон Штауффенберг, по нашим сведениям, собирается действовать в самое ближайшее время, — тихо напомнил Мензис.

Черчилль кивнул.

— А что с нашими парнями? — медленно, с усилием спросил он. — Которых мы бросили, как выяснилось, к черту в зубы?

Шефы разведки переглянулись.

— Радиосвязь для них не была предусмотрена, сэр. Но… повторюсь, если бы они попали в лапы гестапо, их показывали бы уже в кинохронике «Дойче Вохеншау». Остается надеяться, что в данный момент они движутся вместе с немцами в Польшу. В Варшаве они должны явиться в резидентуру нашей службы, — проговорил Габбинз. — Оттуда мы найдем способ перебросить их в Швецию, а оттуда — в Англию.

— А если они попали в руки русских? — тихо поинтересовался премьер-министр.

Мензис и Габбинз одновременно тяжело вздохнули. На их щеках тоже одновременно, как по команде, появились красные пятна.

— Упаси нас бог от этого, сэр, — хором сказали Мензис и Габбинз и переглянулись.

* * *

Ровно в 22 часа на Москву рухнули звуки мощнейшей артиллерийской канонады. Грохот 324 орудий сотрясал небо и землю. Но москвичи не пугались этой стрельбы. Наоборот, на вечерних площадях и улицах города было полно народа. Люди обнимались, поздравляли друг друга. Советский Союз двадцатью четырьмя орудийными залпами приветствовал доблестных освободителей Минска.

— Красиво… — тихо произнес Сталин, глядя из окна своего кремлевского кабинета на оранжевые и зеленые огни ракет, озарявших небо.

— Так точно, товарищ Сталин, — почтительно согласился шеф «Смерша», комиссар государственной безопасности 2-го ранга Абакумов, навытяжку стоявший у длинного стола. Сегодня, 3 июля, Сталин никого не принимал, но для Абакумова сделал исключение.

— Ну, что же вы замолкли? Я внимательно слушаю, — проговорил он, отворачиваясь от окна и начиная прохаживаться по кабинету.

— Товарищ Сталин, — торопливо произнес Абакумов, — как я уже сказал, операция, порученная вами 10-му отделу «Смерша», успешно завершена. Нашими сотрудниками сорвана попытка белорусских пособников фашистов совершить государственный переворот и присвоить себе власть в республике. Кроме того, задержаны трое английских диверсантов-парашютистов. Еще один сдался сам, местоположение еще троих неизвестно. Видимо, они отступили, смешавшись с немцами…

— Каковы потери? — осведомился Сталин.

— Командир нашего Особого отряда тяжело ранен, сейчас он в Москве, в госпитале. Четверо офицеров погибли. Двое целы и невредимы…

Сталин кивнул и снова остановился у окна, глядя на сполохи салюта за шторами.

— Пусть этот салют будет посвящен и им, — негромко проговорил он, словно обращаясь сам к себе. — Погибшим — вечная память, живым — слава и благодарность…

* * *

После освобождения Минск был буквально прочесан специальными поисковыми группами НКВД СССР. Но сколько поисковики ни старались, они так и не смогли отыскать следов Особого отряда «Неуязвимые», действовавшего в тылу противника с лета 1941 года.

— Остается констатировать гибель отряда, — со вздохом признался начальник 4-го управления НКВД Судоплатов Берии. — Начали они выполнять задание успешно, ликвидировали двух «смершевцев», но затем… видимо, обстоятельства сложились так, что…

— Обстоятельства сложились так, что «Смерш» снова утер нам нос! — зло перебил нарком внутренних дел. — Взяли живыми четырех английских шпионов! Не выдуманных, настоящих!.. И все из-за этого чудака… как была фамилия командира «Неуязвимых»?

— Майор госбезопасности Ледовский, товарищ нарком, — подавленно отозвался Судоплатов. — Он командовал отрядом с мая 1943-го.

— Из-за Ледовского этого!.. — Берия раздраженно пристукнул кулаком по столу. — Какой был шанс заявить о себе в глазах товарища Сталина!.. А теперь он сделает еще более далеко идущие выводы о компетентности НКВД!.. Не дай бог, вообще нашу контору распустят…

— Не распустят, товарищ нарком, — возразил Судоплатов. — Милиция, ЗАГС и архивы всегда нужны.

Берия зло взглянул на него, но промолчал.

* * *

Офицеров британского спецназа Торнтона, Хендерсона и Оукли (состояние Кэббота оставалось крайне тяжелым) допрашивали в Москве довольно долго — до конца июля 1944 года. Все трое сначала отрицали свою вину, ссылаясь на приказ командования и заслуги в борьбе с нацизмом, однако затем все же вынуждены были согласиться с тем, что действовать за спиной союзника и во вред его интересам — преступно. Все эти дни Наркомат иностранных дел и советское посольство в Лондоне ожидало хотя бы минимального интереса британской стороны к судьбам своих подданных. Но, видимо, англичане до последнего продолжали надеяться, что их парни не попали в руки Советов и в соответствии с планом двигаются вместе с отступающими немцами в Польшу.

— Ну что, может, пора предъявить союзникам вещественные доказательства? — с усмешкой поинтересовался у Сталина нарком иностранных дел Молотов. — Пожалуй, от одного подданного британской короны они еще могли бы откреститься — мол, я не я и лошадь не моя, — но от четырех сразу будет трудновато!

— Пожалуй, — согласился Сталин. — Тем более что по сведениям, которые сообщил нам «Джонсон», некоторые круги в Лондоне очень не прочь совершить в Германии государственный переворот, поставить вместо Гитлера свою марионетку и в союзе с новой, «демократической» Германией воспрепятствовать освободительному походу Советского Союза в Европу… Наш шаг лишит англичан уверенности в том, что они контролируют ситуацию полностью. Заставим их поволноваться!..

Конец июля стал для британской разведки периодом сплошных волнений. 20 июля 1944 года неудачей закончилось покушение на Гитлера, которое осуществлял полковник фон Штауффенберг. Антинацистский аговор в Германии был раскрыт, и надежды Черчилля на переворот в Берлине и создание единого антисоветского фронта в Европе рухнули. А буквально на другой день Молотов пригласил к себе британского посла в СССР и вручил ему официальную ноту, в которой сообщал о том, что советской разведкой пресечена враждебная Советскому Союзу деятельность четырех офицеров английской армии. Через два часа депеша лежала на столе у Черчилля.

— Ну что? — тяжело поинтересовался он, медленно переводя взгляд с Мензиса на Габбинза. — Что предлагаете в сложившейся ситуации?

Генералы вздохнули.

— Самое приемлемое — это опровержение по дипломатическим каналам, сэр, — наконец высказался Мензис. — Со всей определенностью отмежеваться от наших парней…

— И оставить их гнить в русских лагерях? — поинтересовался Черчилль.

— Но престиж Британии дороже, сэр, — напомнил Габбинз. — Признайся мы, что парни действительно были заброшены в Россию, мы тем самым признаемся в том, что копаем под союзника. А нужно ли нам это в нынешней ситуации?.. План День «Б» рухнул, идиот Штауффенберг тоже не оправдал себя… Союзную нам Германию мы получим теперь только после смерти Гитлера, то есть после победы. А победу можно одержать только в коалиции с русскими.

— Согласен, — кивнул Мензис. — В конце концов, мало ли откуда могли взяться эти англичане! Англичане есть даже в составе добровольческих дивизий СС!

— Действительно! — подхватил Габбинз обрадованно. — Вот оттуда они и взялись! Соответствующие статьи в газетах и передачу на Би-би-си закажем, на опровержения немцев можно не обращать внимания…

— Утверждаю! — Черчилль кивнул лобастой головой и снова потянулся за коньяком.

* * *

В ответной ноте за подписью Энтони Идена министерство иностранных дел Англии резко заявило, что знать не знает никаких офицеров Его Величества по фамилиям Кэббот, Торнтон, Хендерсон и Оукли, зато хорошо осведомлено о том, что предатели с такими фамилиями служили Гитлеру в составе добровольческой дивизии СС «Нордланд». Германское рейхсминистерство народного просвещеиия и пропаганды опровергло эту выдумку, но, поскольку ведомству доктора Геббельса уже давно никто не верил, заявление британского МИДа было принято за истину в последней инстанции.

Преданные своим правительством Алекс Торнтон, Крис Хендерсон и Кен Оукли получили по 10 лет заключения 12 октября 1944 года, в тот самый день, когда единственный участник разведгруппы, согласно плану отошедший на Запад вместе с немцами, — Уильям Додд, — был расстрелян в тайной полевой полиции недалеко от Варшавы. Однако отбывать срок Торнтон, Хендерсон и Оукли остались в Москве, во вполне комфортных условиях. Год спустя, когда в Англии к власти пришло правительство Эттли, признавшее факт спецоперации День «Б», англичане были отправлены на родину.

Что же касается лейтенанта Джима Кэббота, то он продолжал находиться в Центральном клиническом госпитале Красной Армии, где за его состоянием следили лучшие военные врачи. В соседней палате лежал капитан Владимир Соколов.

Первых посетителей к нему допустили только в начале декабря. За окнами госпиталя уже падал первый пушистый снег. А гости робко топтались на пороге, неловко поводя плечами в тесных медицинских халатах.

— Предупреждаю, товарищи, — строго сказал майор медицинской службы, — не больше десяти минут. Состояние Соколова еще неважное.

С трудом приподнявшись на койке, Владимир увидел начальника 10-го отделения майора Збраилова, старшего лейтенанта Крутикова и лейтенанта Плескачевского. Радостно улыбнулся и тут же подумал: «Выходит, это все, кто остался от нашего отряда…»

— Живой, чертяка!.. Живой! — Крутиков, не стесняясь эмоций, обнял друга.

— Как я рад вас видеть, товарищ капитан! — во весь рот улыбался Плескачевский.

— Низко берешь, Костя, — улыбнулся Збраилов, вынимая из кармана два новеньких золотых погона с синими просветами и серебряными звездами. — Майор! За особые заслуги!

— Служу Советскому Союзу, — растерянно проговорил Владимир, принимая из рук Збраилова погоны.

— А орден Красного Знамени тебе вручит в Кремле Калинин, — улыбнулся Збраилов. — Я для этой миссии слишком мелкая сошка…

— А вам, ребята?.. — Соколов взглянул на соратников по боям.

— И ребят не обидели, — кивнул Збраилов, — Крутиков теперь капитан, а Костя — старлей, оба с «Отечественными войнами» 1-й степени…

Владимир тяжело, рвуще закашлялся. Офицеры с тревогой уставились на него.

— Все в порядке, — отмахнулся Соколов. — Вы лучше расскажите…

— Четверо англичан в Москве, — заговорил Крутиков, — двое погибли, еще один пропал неизвестно куда…

— Не пропал, — поправил Збраилов, — а был расстрелян немцами в Польше два месяца назад. Они в газетах своих писали, как раскрыли английского шпиона…

— Коля Чёткин погиб, — вздохнул Крутиков. — А в лесу, недалеко от того места, где мы десантировались, наши бойцы нашли тело Васи Загладина… Его убили таким же выкидным ножом, как и Антона. Перед гибелью он отстреливался.

— Знаю, — прохрипел Соколов. — Этот же человек убил Рихтера, ранил меня и англичанина. Я с ним поквитался…

Офицеры изумленно переглянулись.

— Ладно, расскажешь позже, — мягко произнес Збраилов, — а сейчас тебе лучше не волноваться.

— Ребят… похоронили?

— Конечно, — поспешно сказал Плескачевский. — Мы еще фронтовому «Смершу» сообщили, где искать тела…

— А Латушку поймали?

— Нет, — покачал головой Збраилов, — он покончил с собой утром второго июля.

Буквально через полчаса после своего «выступления» по радио. Застрелился в главном костёле Минска на глазах у многих свидетелей… Перед этим убил католического священника.

— Зато взяли его ближайшего соратника, Супруна. Он неплохо расслабился в компании одного из англичан, — с улыбкой сказал Крутиков.

— Значит, пленка, которую записал Валя, не пригодится… — вздохнул Владимир.

— Почему не пригодится? — возразил Збраилов. — Это же отличный козырь в борьбе с белорусским эмигрантским правительством. Закинем пленку за рубеж и посмотрим, какой переполох поднимется там, как все начнут подозревать друг друга в измене и как на это среагируют немцы. Они, кстати, могут и вовсе эту контору прихлопнуть, а нам это только на руку!

— А что стало с теми англичанами, которых мы взяли? — продолжал расспрашивать Соколов.

— Их собирались вернуть на родину, все-таки союзники, — пожал плечами Збраилов. — Но Англия рогом уперлась — знать таких не знаем, и все тут!.. Так что получили голубчики по своей десятке…

— А тот, которого я спас?..

— А это твой сосед, — улыбнулся Збраилов. — Лежит за соседней стенкой. Его пока не судили — крайне тяжелое состояние…

Соколов кивнул и устало сказал:

— Если бы вы знали, братцы, как надоело тут лежать! Скорей бы на поправку да новое задание!..

— Вот неугомонный, — покачал головой Збраилов, — врачи говорят — оклемаешься не раньше февраля. Так что приходи в себя, товарищ майор!

— Есть, товарищ майор, — весело отозвался Владимир, и офицеры рассмеялись.

* * *

Джим Кэббот лежал на койке неподвижно. Ему сделали несколько сложнейших операций, первую — еще в полевом госпитале, остальные в Москве, и теперь здоровье лейтенанта медленно шло на поправку. Какое-то время Джим надеялся, что вот-вот откроется дверь, и в палату войдет посол Великобритании, чтобы произнести заветные слова: «Завтра вы вылетаете домой»…

Но посол так и не появился. Вместо него к Джиму однажды заглянул парень, чье лицо показалось англичанину очень знакомым. Широкая улыбка, слегка прищуренные глаза… «Да ведь это тот самый “немец”, который спас меня на крыльце минской радиостанции, а потом сказал, что представляет русскую спецслужбу! — вспышкой озарило сознание Джима. — А потом вбежал какой-то фриц, загремели выстрелы, и…» Дальше он ничего не помнил, дальше была вот эта палата и краткие прорывы в реальность, во время которых и возникала надежда на скорую отправку домой. А теперь на пороге стоит этот «немец» и, судя по всему, не видит в Джиме своего противника.

— Как дела? — дружелюбно осведомился русский офицер по-английски, подходя к постели Кэббота.

— О’кей, — с трудом прошептал Джим и с еще большим трудом улыбнулся. — А ты как?

— Порядок. Скоро вернусь в строй. А ты?..

— Надеюсь… — Джим закашлялся. — Наци еще не разбиты?

— Нет, — покачал головой русский. — Наши силы еще понадобятся. Мы ведь союзники, верно?..

И он протянул Джиму крепкую ладонь.

Лейтенант искренне ответил на рукопожатие.

Content

Вячеслав Бондаренко
День Б

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39