Питер Джеймс

Шпионский тайник

Роман

Peter James

Dead Letter Droop

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Copyright © Peter James, 1981

Foreword copyright © Peter James, 2014

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Художественное оформление серии, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

* * *

Джорджине, моей невесте одного романа, за смелость, силу, терпение и, превыше всего, за любовь

Известно ль орлу, что таится в земле?

Иль крот вам скажет о том?

Уильям Блейк

Предисловие

Приглашаю читателей познакомиться с моим первым романом, который незримо прокрался на нижние полки в задние помещения горстки книжных магазинов, в 1981 году проявивших любезность и взявших его на реализацию. Я помню, как В.-Х. Смит по доброте душевной купил целых тридцать экземпляров, что было жалкой каплей из имевшихся там 30 тысяч книг, предназначавшихся для списка бестселлеров. Но я до сих пор крайне благодарен им за то, что они позволили безвестному автору сказать: «Да, да, это из запасов мистера В.-Х. Смита!»

Книгу отвергло первое же издательство, прочитавшее ее, – «Нью инглиш лайбрери», возглавляемое Ником Уэббом. Семь лет спустя, в 1988 году, ему было суждено удивить меня, перебив цену всех других британских издательств за мой мистический триллер «Зона теней». Второй издатель, к великой моей радости и удовольствию, купил его. В.-Х. Смит заплатил по-царски – две тысячи фунтов, не слишком великие деньги даже в те годы.

Это был не первый мой роман. Между 1967 и 1971 годами я написал несколько книг, которые, к счастью, так и не были опубликованы – к моему тогдашнему разочарованию. Первый назывался Roller Coaster и был вдохновлен моим тогдашним кумиром, молодым автором по имени Адам Даймент. Даймент написал три чрезвычайно успешных шпионских триллера – The Dolly Dolly Spy, The Great Spy Race и The Bang Bang Birds, которые позволили ему в возрасте двадцати с небольшим лет вести роскошный образ жизни с хорошим шампанским и личным «астон-мартином», автомобилем, казавшимся мне пределом мечтаний. Роман Roller Coaster был не шпионским триллером, а описанием жизни шалопая в эпоху свингующего Лондона – в ту пору, когда я был подростком.

В отличие от первого романа Адама Даймента моя книга была поочередно отвергнута британскими литературными агентами и издательствами. Один мой друг, прочитав ее, заявил, что она придется по вкусу скорее американским читателям, нежели английским. Я купил пару «Альманахов писателей и художников» и выбрал маститого нью-йоркского агента Курта Хеллмера. Лелея надежду на успех, исправно отксерокопировал свою рукопись и отправил ему авиапочтой.

Представьте себе мое удивление, когда через шесть недель я получил пришедшее авиапочтой письмо (это было в те дни, когда никто не знал о том, что появится чудо техники – аппарат факсимильной связи), содержавшее восемь страниц неумеренных похвал и сообщавшее мне о том, что я превосходный писатель, но книга моя нуждается в редакторской правке, после которой она наверняка будет опубликована. Там же приводились и обильные замечания по тексту. Но к тому времени, учась в киношколе, я заканчивал мой второй роман «Ангел атомной бомбы» (это название было суждено использовать спустя десятилетие для моего второго опубликованного романа).

Я отправил ему новую рукопись, однако Хеллмер ответил, что она не понравилась ему так, как роман Roller Coaster, и попросил обратить внимание на его замечания. Однако я уже взялся за мой третий роман, озаглавленный Bethlehem Where Are You?

Курт в отместку за мое пренебрежение его советами возненавидел этот роман и настаивал на том, чтобы я вернулся к Roller Coaster. Но к этому времени я уже окончил киношколу и перебрался на жительство в Канаду, где – по чистой случайности – получил работу на телестудии в Торонто. Там я ежедневно писал сценарии к телепрограмме для дошкольников под названием «Дверь в горошек». Я в письме с гордостью сообщил Хеллмеру об этом. Через считаные дни я получил от него сварливый ответ, в котором он советовал мне бросить эту работу, если всерьез хочу взяться за писательское ремесло, потому что я никогда не напишу толковый роман, если буду по-прежнему заниматься телевизионной поденщиной. Он также посоветовал найти работу в библиотеке или на какой-нибудь фабрике. Я снова проигнорировал его рекомендации, и роман Roller Coaster так и остался незаконченным. Вместо этого я обратил свою энергию на сферу кино и телевидения – взялся за сочинение киносценариев и продюсирование целой серии малобюджетных ужастиков, а затем комедии Spanish Fly, в которой главные роли исполняли Терри Томас и Лесли Филлипс. Фильм вышел на экраны в 1976 году и удостоился разгромных рецензий. Барри Норман, в ту пору дуайен кинокритиков, назвал его «худшим из всех британских кинофильмов, снятых после Второй мировой войны, и самым несмешным из всех британских фильмов». Я поместил этот отзыв в рамку под стеклом и с гордостью повесил ее на стене в своем офисе.

Spanish Fly, в которую я вложил изрядную часть моих собственных денег, фактически лишила меня почти всех накоплений, и я был не уверен, что смогу оправиться от подобного потрясения.

В это время мои родители руководили вполне успешным семейным бизнесом, «Корнелия Джеймс, поставщик перчаток для королевского двора», фабрикой, расположенной в Брайтоне. Мой отец был серьезно болен – у него возникли проблемы с сердцем, – и они с матерью уже подумывали о том, что следует продать это предприятие.

Я понял, что если не стал писателем и оказался в шатком финансовом положении, то будет разумнее продолжить прибыльное семейное дело, что позволит мне хотя бы более или менее прилично зарабатывать на жизнь. Поэтому я пошел работать на фабрику, смутно помня совет моего агента, славного терпеливого Курта Хеллмера.

Моя тогдашняя жена и несколько друзей, знавшие о моих писательских амбициях, постоянно спрашивали меня, пытаюсь ли я по-прежнему осуществить мою мечту и издать книгу. Мне было в ту пору двадцать восемь лет, и их слова стали призывом к действию. Но что же написать?

В те дни мне попалась на глаза статья в «Таймс», в которой говорилось, что Адам Даймент перестал писать книги, а Ян Флеминг давно умер, и в данный момент возникла нехватка ярких шпионских триллеров. В тот момент для меня это стало своего рода озарением.

Я был знаком с одним человеком, работавшим в спецслужбе, – Ванессой Гебби, ныне успешной писательницей, которая когда-то работала секретарем в МИ-5. Хотя она могла мне сказать лишь немногое о своей прошлой работе, я выудил из нее достаточно и, прочитав массу книг – как художественных, так и документальных – о МИ-5 и МИ-6, получил некоторое представление о мире рыцарей плаща и кинжала. У меня в воображении также созрел эффектный эпизод, который мог стать завязкой шпионского романа.

Но как будет развиваться дальнейший сюжет, я просто не знал.

Поэтому я написал вот такое начало – мужчина и его девушка просыпаются в своей нью-йоркской квартире, в которую неожиданно врывается незнакомец. Вскоре он прямо у них на глазах убивает себя – неожиданно и по какой-то непонятной причине. В отличие от моих романов, где действует Рой Грейс, сюжеты которых я разрабатываю крайне дотошно и всегда знаю, чем такой роман закончится, в данном случае я действительно понятия не имел, что будет дальше.

Поэтому я продолжал писать, писать и писать. И наконец, в 1979 году, закончил эту книгу. Сняв копию, я отправил ее авиапочтой Курту Хеллмеру, с которым не общался с 1971 года. Прошло два месяца, но от него не было ни слова. Наконец я позвонил ему по телефону, но никто не брал трубку. После того как я сделал еще несколько звонков по этому номеру, мне удалось выяснить, что Курт умер шесть лет назад. Так что от мертвых литературных агентов пользы нет.

Блестящий адвокат, связанный с индустрией развлечений, Боб Сторер из конторы «Харботтл и Льюис», порекомендовал мне двух агентов. Одна из них, Дебби Оуэн, была очаровательна, но явно не голодна, поскольку представляла интересы популярного писателя Джеффри Арчера. Второй, Джон Терли, только-только начинал карьеру, и мне сказали, что уж он-то ради меня будет рыть землю. Через четыре дня после того, как я отправил ему рукопись, он позвонил и сказал, что готов быть моим представителем, но мне следует придумать роману новое название. Через два месяца я заключил договор на издание книги, о чем давно мечтал, но на что особенно не надеялся.

Одна из самых странных и приятных особенностей моей писательской карьеры состоит в том, что я часто пишу на такие темы, которые впоследствии абсолютно случайно становятся главными мировыми проблемами. Так было, в частности, с моим пятым романом о Рое Грейсе «Умри завтра», в котором рассказывается о нелегальной торговле человеческими органами. В романе «Шпионский тайник» повествуется о поиске «крота» в недрах МИ-5. Через несколько дней после подписания издательского договора грянул скандал с Энтони Блантом. Высокопоставленный представитель руководства МИ-5 был разоблачен как русской шпион.

Надеюсь, вы получите удовольствие от чтения «Шпионского тайника» – такое же, какое я получил от его написания. Отнеситесь к этому роману снисходительно и, пожалуйста, не судите меня слишком строго!

Питер Джеймс Суссекс

Глава 1

Бывает такое странное ощущение: ты знаешь, что в комнату кто-то вошел, но пока еще не видишь его и не слышишь. Ты просто чувствуешь: он здесь. Такое вот ощущение и возникло у меня тогда – ночью, в моей спальне. Было очень поздно и очень темно.

Я чувствовал это, такой же холодок, и раньше – тысячу раз в тысяче разных ситуаций: когда машину заносит на мокрой дороге, когда самолет проваливается на пять тысяч футов в воздушную яму, когда тень возникает из темного переулка.

В комнате определенно кто-то был. Не друг. Друзья не заскакивают ко мне в спальню в половине третьего ночи – в квартиру на тридцать втором этаже здания, где отключен лифт; в квартиру, ключ от которой лежит в кармане пиджака, висящего на спинке стула; в квартиру с тремя врезными замками «ингерсолл», двумя замками «чабб», йельским замком № 1 и двойной цепочкой, не говоря уже о круглосуточной вооруженной охране у двери, ввиду чего войти в здание труднее, чем выйти из большинства тюрем.

Гость не был другом. Я не шевелился. Он не двигался. У меня было перед ним одно преимущество: он думал, что я сплю. У него было передо мной еще большее преимущество: он не лежал, совершенно голый, вымазанный детским маслом, с прикованной к кровати ногой, и рядом с ним не спала голая пташка, занимавшая пространство в пять футов и одиннадцать дюймов, которое отделяло мою масляную руку от стоявшей на предохранителе «беретты».

Несколько десятых секунды я размышлял, что делать. Гость определенно не собирался задерживаться до утра – пойти на такое мог бы разве что завзятый вуайерист. Он явно не был и мелким воришкой – здесь не водилось драгоценностей, здесь не держали сокровищ, как в Форт-Ноксе или Национальной галерее. Здесь вообще не было ничего такого, что страдающий дальтонизмом карлик с коэффициентом Q 24 не мог бы купить за пару тысяч долларов на распродаже в «Блумингдейле», – вполне возможно, именно так он и сделал. Все, что здесь имелось, лучше всего характеризовалось термином «зачаточное еврейское Возрождение» и состояло из предметов личного обихода, которые можно встретить едва ли не в каждом номере недостроенного отеля «Холидей Инн».

Гость не был настроен и поболтать, потому что в противном случае уже подал бы вступительную реплику. Скорее всего, как я решил за две десятые секунды, пока взвешивал возможные варианты, он пришел сюда кого-то убить.

По причине скудости выбора наиболее подходящими кандидатами в жертвы выглядели мы, Сампи[1] или я. Прозвище Сампи я дал ей из-за пристрастия к маслу «Джонсон беби», которое, как она полагала, предназначалось для секса, а вовсе не для того, для чего изначально создавалось.

Если ночной гость пожаловал за ней, то это мог быть только какой-то брошенный любовник, а поскольку Гудини умер еще до ее появления на свет, то и этот вариант пришлось исключить.

Мне стало вдруг одиноко. К этому моменту ночной пришелец, должно быть, уже вычислил, кто есть кто; меня ждала пуля 9-го калибра из «парабеллума» с глушителем, ее – бритва, чтобы не разбудила соседей воплями.

Добраться до своего оружия я не мог. Развернуть и вскинуть правую ногу так, чтобы обрушить кровать на его голову раньше, чем придется собирать собственные мозги и осколки черепа в соседнем номере, не представлялось возможным.

Грянул выстрел. Не глуховатый хлопок вроде того, с каким пробка выскакивает из бутылки, но короткий, оглушающий взрыв боеприпаса «магнума» 44-го калибра с пулей весом в двести гран. И смерть пришла ко мне.

В жаркой темноте что-то большое и тяжелое обрушилось на меня, круша кости и вышибая дух. Мокрое, кровянистое, болезненное. Это был он, ночной гость.

Он лежал, раскинувшись, на мне – с торчащим изо рта револьвером и дырой в затылке, большая часть которого улетела на Парк-авеню.

Я сел и даже ухитрился включить свет. Отовсюду неслись крики, топот, вой сирен и треск звонков, стук. Сампи проснулась, не открывая даже глаз, спросила, не спятил ли я, и снова уснула.

Я высвободил ногу и побрел в кухню – поставить чайник. Все указывало на то, что поспать в эту ночь уже не получится. В полной растерянности я ударился головой о дверцу шкафчика. Да и как тут не растеряешься? Кто-то взял на себя немалый труд и изрядно постарался, чтобы всего лишь совершить самоубийство.

Глава 2

Ну и ночка выдалась. Утром мне больше всего хотелось забыть о ней хотя бы на несколько часов. А утро вышло славное – холодное, ноябрьское, воскресное, – Манхэттен выглядел грандиозно. Лишь несколько заводских труб пачкали ясную голубизну своими экскрементами. Всемирный торговый центр, Крайслер-билдинг, Эмпайр-стейт и прочие фантастические манхэттенские громадины четко, словно выгравированные, проступали на фоне неба – в полном соответствии с представлениями их творцов.

Мы с Сампи зябко кутались в пальто на открытой палубе статен-айлендского парома. Внизу нес свои бурливые воды Гудзон. Я откусил приличный кусок завернутого в бумагу и еще теплого кныша с картошкой в надежде, что он хотя бы частично протрет мои прополосканные пинтами кофе внутренности и унесет изо рта, горла и легких вкус «Мальборо», «винстонов» и «салемов», «тарейтон лайт» и «кэмел лайт», «кулзов», «морзов» и «честерфилдов», а также всех прочих сигарет, слямзить, стянуть и выкурить которые мне довелось за прошлую ночь.

Кныш был хорош и происходил из пекарни Ионы Шиммеля, одного из лучших заведений своего рода в мире. Если бы ресторанный путеводитель «Мишлен» распространился и на Соединенные Штаты, он, несомненно, отметил бы ее как «заслуживающую того, чтобы сделать крюк». Тот, кто там не бывал, обязан исправить это упущение. Примечательно, что неприметная с виду пекарня расположилась в одном из самых грязных, унылых и запущенных районов, в самой глубинке Манхэттена, на богом забытой границе между Ист-Виллидж и Нижним Ист-Сайдом, на расстоянии полета бутылочной пробки от Бауэри-стрит, в пятиэтажке из бурого песчаника с желтым карнизом, стоящей по соседству с двориком компании «Блевицки бразерс моньюментс», где за просевшим проволочным забором отдыхают на ослабших подвесках два старинных вагончика. Мрачная, с двусторонним движением улица отмечена редкими чахлыми кустиками, люди здесь угрюмые и неопрятные, и ветер гоняет туда-сюда неубранный мусор. Отыскать такую нетрудно в любом пригороде любого из сотни американских городов.

Вид внутри немногим лучше. Табличка за высокой стойкой приглашает клиента отведать «НАШ НОВЫЙ ВИШНЕВЫЙ ЧИЗКЕЙК-КНЫШ!» и выглядит лет на десять. За стойкой – пожилой коротышка в белом фартуке держит на плечах бремя всего света. В заведении пусто, если не считать занятых разговором двух мужчин в потертых кожаных куртках, но выполнить заказ коротышка не торопится. Он чинно идет к «немому официанту», настоящему, с канатным механизмом, рявкает в шахту и замирает на страже с несчастным видом часового, оставленного на посту в долгую зимнюю ночь.

Но то, что приносит грузовой лифт, – это уже слитки чистого золота. Большие, увесистые, душевно бесформенные, снаряженные всеми мыслимыми начинками, неимоверно жирные и погрязшие в холестерине.

В то воскресное утро райский дар, теплый картофельный кныш Ионы Шиммеля, был употреблен с солеными брызгами Гудзона и уютным парфюмом Сампи.

Правду от нее я пока что утаил. В ее понимании ночью к нам вторгся непрошеный гость, которого я и застрелил. На мой взгляд, менять эту версию пока что – а может быть, и вообще – не стоило. Сампи свято верила, что я совершил нечто героическое и спас нас обоих от верной смерти. Принимать незаслуженные почести я не собирался, но в то же время девочка Сампи сообразительная, и мне не хотелось, чтобы она забивала голову лишними мыслями, если в какой-то момент поймет, что за моей работой в компании, производящей пластмассовые ящики, кроется нечто большее, чем видится обычному невооруженному глазу. Это было бы совсем нехорошо.

Итак, мистер Большой Герой отхватил еще один кусок картофельного кныша и нацелился долгим взглядом на прелести и мерзости сонного Статен-Айленда, где в это ясное солнечное воскресное утро 328 тысяч американцев начинали день с кроссворда в «Нью-Йорк санди Таймс», вафель, сиропа и бекона, мягкого секса, зубной пасты и кофе и без громыхания мусоровозов.

– Холодно, – сказала Сампи и ничуть не погрешила против истины.

Да, холодно, чертовски холодно, но было это только к лучшему, потому что в тепле захотелось бы расслабиться и, поддавшись неге, уплыть в страну сновидений, а ничего такого не светило еще долго, поскольку по возвращении в Манхэттен мне предстояло отправиться в полицейский участок на Западной Пятьдесят четвертой и провести большую часть этого прекрасного дня за унылыми серыми стенами, отвечая на вопросы, заполняя всевозможные бланки и наблюдая за перемещаемыми туда-сюда отбросами, браком и жертвами человечества, доставленными за превышение скорости, убийство, карманную кражу, хулиганство или изнасилование.

Бланкам не было конца, как и машинописным копиям под ними и подлежащим заполнению колонкам в этих бланках. Я бы сделал все сам ровно за десять минут с помощью пары компьютеров Ай-би-эм и трех дюжин секретарей, но, к сожалению, город Нью-Йорк мог предложить только старую, видавшую виды механическую печатную машинку «Оливетти» со сбитой «т» в нижнем регистре и два указательных пальца, прикрепленные к восемнадцати стоунам жирной плоти в форме столь замызганной, что один вид ее мог вызвать анорексию даже у платяной моли. Ловкость полицейского в извлечении остатков завтрака из зубов одним пальцем, ковырянии в носу другим и в ухе третьим и при этом еще и печатании четвертым производила сильное впечатление; жаль только, что более всего страдало именно печатание.

Кофе приносили в емкостях, на фоне которых британские пластиковые стаканчики выглядели бы королевским фарфором. Ни кнышей, ни пончиков там по воскресеньям не водилось, а все прочее не стоило и пробовать, проинформировал меня местный эксперт по пончикам, но зато имелась пуэрториканская танцовщица гоу-гоу, делавшая минет в мужском туалете наркопритона в Гарлеме, и если меня интересует… Прозвучало это не слишком заманчиво.

Клавиши стучали с запинками, сопровождавшимися негромким проклятием, когда полицейскому приходилось вручную вставлять нижнюю «т», и меня стало понемножку клонить в сон. Очнувшись, я обнаружил, что к своим козявкам и завтраку Суперпечатник «Оливетти» добавил еще одну проблему: какой-то идиот принес ему коробку со свиными ребрышками в медовом соусе.

Несколько часов спустя последнее ребрышко улетело в мусорную корзину, а машинка выдавила из себя последний лист. Я прочитал и поставил в нужном месте подпись, он прочитал, поставил свой «X» и тут же его смазал. Мне пожали руку, меня похлопали по спине и назвали хорошим парнем. Я бесстрашно вступил в схватку со злоумышленником, завладел его оружием, застрелил, а потом благоразумно позвонил в полицию и заполнил бланки. Мое присутствие на дознании необязательно, и, если я потружусь освободить помещение, нью-йоркская полиция с удовольствием и за просто так доставит меня домой в патрульной машине.

Я устал как собака и хотел только одного: убраться из участка и завалиться в постель. Я вышел на улицу, вдохнул холодный воздух, посмотрел на пар, вырывающийся из-под крышки люка, и прислушался к далекому шуму машин и завыванию сирен. Мир и покой. Темнело. Кое-где уже зажглись лампы, остальные мигали, силясь сделать то же самое. Сампи, наверное, уже у себя, вернулась после ланча с братом, невесткой и тремя их детьми – у них был дом в Мамаронеке. Нормальная рутина нормальной жизни.

У тротуара остановилась машина с четырьмя здоровенными копами. Вид у них был настороженный. Странно, но иногда что-то такое можно определить всего лишь по теням или силуэтам. Один из тех, что сидели сзади, вышел и открыл мне дверцу, потом сел сам. В результате я оказался аккуратно зажатым между двумя парнями в форме. Такими большими и уютными. Я откинулся на спинку засаленного винилового сиденья, вдохнул запах пластика и несвежих сигарет, свойственный большинству американских машин, и прислушался к тяжелому шороху шин, производимому всеми американскими машинами. Я расслабился и уже собрался потрепаться со своими спутниками, когда что-то твердое и тонкое проскользнуло между моими бедрами и решительно уперлось в мое правое яйцо.

– Даж ни птайсь.

Что, по их мнению, я мог попытаться? Не знаю. Даже если бы они вдруг потеряли сознание, выбраться из машины я смог бы, только просверлив дыру в крыше. Расслабленность улетучилась, я мгновенно взбодрился, но ощущал давящую, опасную усталость, и это не сулило ничего хорошего.

Глава 3

Одна моя половина испытывала мучительный соблазн не беспокоиться, не пытаться выяснить, кто они такие, куда меня везут и какие у них планы, а просто вырубиться, дать им сделать что они хотят, и, как говорится, пусть будет что будет.

Другая же половина, та, что три десятка лет не позволяла мне сыграть в ящик, ни о чем таком и слышать не желала. И в глубине души я был этому рад.

«Познай врага своего», – говорит Библия. В течение восемнадцати месяцев интенсивной подготовки в Хайленде шесть лет назад мне часто говорили то же самое. Я изучал их, слушал их треп: ничего особенного – у спецов в разговорном отделе яичница вместо мозгов; главная тема – какой поворот, первый, второй или третий, ведет к Генри-Хадсон-Парквей. Считать до трех там умели.

Эти были головорезами. Четыре здоровенных наемных головореза. И что-то подсказывало, что они не ошиблись, взяв меня. Я уже почти слышал шум бетономешалки в багажнике, готовившей быстросохнущий бетон для пары тесных ботинок девятого с половиной размера.

Сквозь волоски в ноздрях головореза справа я видел далекие огни Бронкса. Мы ехали по западному берегу Гудзона, вдоль живописного Пэлисейдс-Парквей, мимо аккуратно подстриженных лужаек, аккуратно подрезанных кустиков и аккуратно выкрашенных указателей к аккуратно расположенным красивостям – все для того, чтобы показать, как богат и успешен штат Нью-Джерси по сравнению с задрипанным соседом на другом берегу глубокой-глубокой реки. И сегодня она казалась еще глубже, чем всегда.

Кольнуло в задницу. То, что в начале поездки ощущалось как небольшой комочек, теперь причиняло боль, становившуюся все острее с каждой новой неровностью. Я сидел на чем-то колючем. Эта боль вместе с тычками в интимные части тела начинала меня раздражать.

Впереди затрещала рация.

– Браво-Дельта, на свадьбу успеваешь?

– Браво-Дельта забрал жениха, – ответил сидевший впереди громила.

Некоторое время рация только потрескивала и попискивала, как делают все рации, потом голос сообщил:

– Понял, Браво-Дельта. Выезжаем за невестой. До встречи у церкви.

– Все так, – сказал громила.

Чтобы понять, кого они называют невестой, сильно напрягаться не приходилось, но сидящий впереди тип – зубы у него выглядели так, словно подверглись атаке термитов, а изо рта воняло, словно он всю ночь пил из водосточной трубы, забитой дохлыми летучими мышами, – повернулся, явив помещавшуюся ниже шляпы и выше шеи жутковатую коллекцию шрамов, вмятин, пятен и фурункулов, и пояснил:

– Это про твою шлюшку, милый.

Сей перл английской лексики окончательно рассеял опасения насчет того, что меня взяли по ошибке. Вот только боль в заднице ничуть не ослабла, и общее самочувствие нисколько не улучшилось. Я по-прежнему не знал, кто они такие и чего хотят, – получить труп, или источник информации, или же все вместе. Большого желания идти им навстречу я не испытывал, однако в свете сложившейся ситуации – если в ближайшее время не сделать умный ход – мое мнение не слишком много значило.

Мы свернули с Парквей на Западную Девятую и выскочили на пролегавшее через лесистую местность двухполосное шоссе. Пошел дождь, пока еще легкий, он уже стучал по крыше резко и сильно. Этот хлесткий звук мне доводилось слышать раньше при такой же примерно, как сегодня, температуре – колючий, леденящий дождь, едва ли не самый опасный из всех. Водителю он видится обычным дождиком – так оно и есть, да только при встрече с землей вода обращается в лед, и уже через несколько секунд дорога становится катком. В зимнее время это явление – обычное дело для северо-восточных прибрежных штатов. Вести машину по обледеневшей дороге трудно и страшновато. Судя по сдавленным проклятиям и снижению скорости, водитель осознал опасность. Пока идет дождь – пусть даже идти он будет и не долго, – о шофере можно не беспокоиться.

Я постарался сосредоточиться на стволе, клином застрявшем у меня между ног. «Смит-и-вессон» 44-го калибра или дешевая подделка, состряпанная каким-нибудь подпольным умельцем? В любом случае эта штука была сродни ручной гаубице и могла запросто вынести мои коронные регалии через сиденье и днище машины. Имея дело с подделкой, нужно прежде всего беспокоиться из-за спускового механизма, весьма ненадежного и чересчур чувствительного к малейшему движению, что вполне устраивало сидевшего впереди громилу. Для таких типов не важно, где и когда пульнуть, – лишь бы пулять почаще, сохраняя свое место в платежной ведомости хозяина.

Верзила справа от меня беззаботно таращился в окно. Его коллега впереди вытирал запотевшее ветровое стекло. За стеклом, далеко впереди, горел зеленый глаз светофора. Между нами и светофором мигали задние огни большого грузовика, скорее всего, тягача с прицепом. Мы катились вниз, причем слишком быстро, учитывая состояние дорожной поверхности.

Громила на переднем сиденье включил радиоприемник, который тут же разразился коммерческим джинглом. Потом музыка оборвалась, и бойкий, веселый голос взялся рассказывать, какими мерзкими, паршивыми, гнусными мужьями мы все будем, если не бросим прямо сейчас все и не займемся установкой в доме дренажной системы «Уэмтрэш», которая намного облегчит жизнь наших жен. Поскольку ни один из моих спутников не проронил ни звука, я решил, что они, должно быть, обдумывают преимущества означенной системы.

– Один из ваших друзей забрел прошлой ночью в мои апартаменты и застрелил не того парня, – сообщил я.

Громила с халитозом обернулся, изрек короткое «Заткнись» и снова уставился вперед.

Зеленый на светофоре сменился красным. Радио рассказало об изумительных сделках, ждущих нас в офисе местного дилера «Понтиака». Надо только прийти и спросить Элмера Хайамса. А уж Элмер Хайамс сделает все в лучшем виде. Осчастливить наши семьи, купив новенький «понтиак» дешевле, чем где-либо еще в Соединенных Штатах Америки, просто – только загляни к Элмеру Хайамсу.

Я со всей силы надавил левым большим пальцем на спусковой крючок револьвера, а ребром правой ладони врезал по державшей оружие руке, ствол прыгнул вверх, и я выдернул палец. Курок щелкнул по патрону, пуля вылетела и вынесла изрядный кусок крыши, другая вошла между лопатками сидевшего впереди громилы, вышла из его груди вместе с половиной сердца и, пробив ветровое стекло, исчезла в сельских просторах Нью-Джерси.

Теперь у меня было оружие. Водитель, ухватившись обеими руками за руль, пытался посмотреть, что происходит сзади. На мгновение он забыл про красный свет и остановившийся грузовик, потом вспомнил, врезал по тормозам и принялся крутить баранку туда-сюда. Сосед слева, получив удар по яйцам, взвился от боли. Я рванул ручку вниз, толкнул его прежде, чем он успел опуститься на сиденье, и выкатился вслед за ним. Еще одна пуля прошила ему кадык. Я грохнулся на самый край поросшей травой обочины и увидел, как большой черный автомобиль сделал полный разворот и заскользил носом вперед прямо под длинный кузов огромного грузовика, который бритвой прошел через переднее стекло, руль, шею водителя и сидевшего впереди верзилы, швырнул их головы на колени громиле на заднем сиденье и, наконец, срезал голову ему самому и вынес ее на заднее крыло, с которого она скатилась на дорогу.

Колющая боль в заднице никуда не делась. Я осторожно ощупал проблемное место, обнаружил что-то большое и твердое, оторвал от брюк и поднес к глазам: это была вставная челюсть.

Я сел и сделал несколько глотков воздуха и окиси углерода. На шоссе стало тихо, и только где-то впереди долго рвало водителя грузовика.

Глава 4

Я работал в Нью-Йорке на «Интерконтинентал пластикс корпорейшн». Компания занимала семь из тридцати двух этажей современного высотного офисного здания на Парк-авеню, 335. Шесть этажей шли вместе, с четырнадцатого по девятнадцатый, седьмым был пентхаус, состоявший из двух приватных апартаментов для приезжих клиентов или высших управленцев. В один из этих апартаментов меня и определили – явно с расчетом сэкономить на съеме жилья, поскольку мое пребывание затянулось.

Компания производила приятное впечатление – энергичная, современная, успешная. Шикарные офисы, симпатичные секретарши и регистратор, фасад из коричневой стали и дымчатого стекла испускал ауру богатства.

Свою жизнь «Интерконтинентал пластикс корпорейшн» начинала под куда менее звучным названием – «Айдахо вуден бокс компани». Основал ее в разгар Великой депрессии оставшийся без работы специалист по определению пола кур. Звали его Лео Шлимвайер. Отец Лео в начале двадцатого века эмигрировал из России в Соединенные Штаты вместе с семьей.

Дальше пошла семейная история. Лео был одним из девяти детей, оторванных вдруг от дома, загнанных под палубу переполненного парохода и брошенных на несколько недель в океан, в пот, блевотину и сотню других неудобств. В конце пути пароход исторг Лео вместе с семьей на берег славных Соединенных Штатов Америки, где они оказались в самом средоточии западной цивилизации: на Центральном вокзале Нью-Йорка.

Там им предложили на выбор пять разных железнодорожных билетов. Отец Лео Шлимвайера выбрал тот, который, о чем никто тогда не догадывался, обеспечил ему и семье самое унылое из возможных будущее. Через два с половиной дня они вышли в чреве земли обетованной: Бойсе, штат Айдахо. Вышли и опешили. Первым откровением для Шлимвайера-старшего, когда он ступил на землю, стал тот факт, что вокруг никого и ничего не было.

Шлимвайер работал не покладая рук и даже ухитрялся кормить и одевать семью. Один за другим подрастали и взрослели дети; он давал им денег, сколько мог себе позволить, и отпускал в свет – добывать хлеб насущный собственными руками.

Черед Лео пришелся на начало Депрессии. Кроме нескольких долларов в кармане он имел за спиной лишь знание отцовской профессии: определение пола цыплят. Бедняк, но отнюдь не глупец, Лео быстро пришел к заключению, что весной 1930-го в Бойсе, штат Айдахо, на определении пола цыплят больших денег не заработаешь.

Вскоре он выяснил, что город испытывает острую нехватку в ящиках для фруктов, а большая часть населения, ввиду общего недостатка рабочих мест, продает яблоки и прочие фрукты прямо на улицах. К тому же дерево в краю бескрайних лесов, которые, похоже, никого не интересовали, стоило дешево.

Лео Шлимвайер взялся за дело, трудолюбием и простейшими инструментами превращая деревья в ящики для фруктов. Покупателей было хоть отбавляй, и он быстро сообразил, что с деньгами в кармане ничего не стоит найти людей, готовых сколачивать для него ящики. Через двенадцать месяцев Лео построил большой сарай, в котором трудилось семьдесят пять человек. Еще не вполне это сознавая, он шел в одной шеренге с такими людьми, как Чарльз Дэрроу, изобретатель «Монополии», Лео Бернет, основатель крупного рекламного агентства, и многими другими, сделавшими огромные состояния именно в годы Депрессии.

Прибыли росли, и Шлимвайер начал вкладывать средства в оборудование, клепавшее ящики для фруктов намного быстрее, чем трудившиеся в мастерской безработные инженеры, биржевые маклеры, таксисты, страховые агенты и им подобные. Предприятие расширилось, увеличившись в три раза, число работников сократилось до тридцати, а объем продукции вырос в сто раз. В разгар Депрессии Шлимвайер купил свой первый «кадиллак».

В должное время Лео женился и произвел на свет сына, Дуайта, но ни жена, ни ребенок по-настоящему его не интересовали. Ящики стали его манией. Чуть ли не ежедневно он получал письма, в которых люди спрашивали, есть ли возможность производить другие типы ящиков. Его клиентами были уже не фермеры, а компании – они давали более высокую цену и, получая заказ, не пытались отсрочить платежи.

С открытием второй фабрики компания сменила название на «Нэшнл бизнес бокс компани». Вскоре Шлимвайер производил все: от медицинских шкафов до картотечных ящиков и сейфов. После начала Второй мировой войны он снова изменил название компании, теперь на «Нэшнл мьюнишнс бокс корпорейшн».

Каждый из трех контейнеров и каждый из трех ящиков для боеприпасов, использовавшихся вооруженными силами Соединенных Штатов во время войны, был произведен на принадлежавших Лео Шлимайверу фабриках.

После войны Лео начал экспериментировать с пластмассами и уже в скором времени приступил к выпуску пластмассовых автоматов по продаже напитков, пластмассовых картотечных ящиков и пластмассовых сумок для гольфа. Из пластмассы производилось все, во что можно было что-то положить. И последовало очередное переименование – на «Нэшнл пластик бокс корпорейшн».

В бизнесе стали пользоваться компьютерами, которые представляли в то время неприглядные сооружения с перепутанными проводами, жгучими электронными лампами, сварными металлическими полосами и шуршащими лентами. И эти сооружения заняли огромные площади в некогда чистеньких и аккуратных офисах. «Нэшнл пластик бокс корпорейшн» удалось создать для них удобные корпуса, так что все компьютерное безобразие спряталось в серых или синих ящиках с переключателями и эффектно мигающими огоньками.

Следующим шагом Лео Шлимвайера стал выход на международный рынок и открытие первой фабрики за границей, в промышленной зоне между Слау и лондонским аэропортом Хитроу. Соответственно изменилось и название компании – «Интерконтинентал пластикс корпорейшн». А через шесть месяцев Шлимвайер свалился с обширным инфарктом и умер. Все унаследовала вдова, понятия не имевшая о том, что бизнес покойного мужа – это уже не только старый сарай, в котором по-прежнему сколачивали ящики для фруктов. Председателем и исполнительным директором она сделала своего девятнадцатилетнего сына, совершив тем самым свою вторую большую ошибку; первой был брак с Лео Шлимвайером.

Во всем, что касалось «пластикс корпорейшн», Дуайт Шлимвайер был полной противоположностью своего отца. Ни пластик, ни бизнес его не интересовали. Единственной всепоглощающей страстью Дуайта было коллекционирование бабочек. С величайшей неохотой он отрывался от убиения, помещения в рамку и каталогизации этих созданий, дабы подписать чек или одобрить важное решение. В течение четырех лет после смерти Лео прибыль «Интерконтинентал» неуклонно снижалась. Пяти фабрикам грозило закрытие из-за отсутствия заказов. Компания стала легкой добычей для желавших поглотить ее конкурентов.

В результате чрезвычайно сложных и тщательно спланированных сделок «Интерконтинентал пластикс корпорейшн» была приобретена неким британским консорциумом, которому требовалось надежное прикрытие для операций в Соединенных Штатах. Лишь небольшая группа англичан знала, что консорциум есть не что иное, как МИ-5.

Глава 5

Машин по шоссе проходило немного, да и те, что проползали мимо меня, тут же быстро набирали ход – желающих любоваться жуткой картиной не находилось.

Мне нужно было как можно скорее добраться до Сампи, и времени оставалось крайне мало. Если оно вообще оставалось. На попутку я не рассчитывал. Никто не станет подбирать незнакомца на темной дороге, разве что какой-нибудь насильник одинокую особу женского пола. У меня шансов не было совсем – грязный, с полуторадневной щетиной и диковатым взглядом, – так что если я собирался куда-то ехать, то от обычных любезностей надо было отказаться.

Я решил вернуться к тому месту, где мы свернули с парковой автострады и потом проехали под ней. Позиция полностью соответствовала намеченной цели: перед тем как повернуть на автостраду, машины максимально сбрасывали скорость.

Повторяя заученный прием – сжаться и расслабиться, сжаться и расслабиться, – я начал закачивать в кровь адреналин, гипервентилировать легкие. Мышцы, кровеносные сосуды, нервные окончания – все заработало в режиме полной готовности. Тело как будто зазвенело, заряжаясь энергией, и двадцатипятифутовый нырок к шоссе уже казался легким. Опасно легким.

Пригнувшись к земле, сжавшись как пружина, изготовившись к броску, я ждал. Ждал, вытащив из банков памяти все, что вбили туда за время подготовки.

Проехал, скрипя коробкой передач, грузовик. За ним другой. Громадный тягач с прицепом сухо протрещал дизелем в вечернее небо, выхлопы вылетали из-под внушительного капота перед ветровым стеклом. Прокатил универсал. Сидевшие сзади дети все еще крутили головой, оглядываясь на оставшиеся позади обломки. Сирена первой из спешащих к месту происшествия патрульных машин прорезала воздух, как нож режет сыр. «Феррари» взвыл от напряжения и, увлекаемый силой инерции, покачнулся на подвеске, словно гибкая и сильная кошка из джунглей. Потрепанный «форд», битком набитый «гризерами» и трясущийся от исторгаемых радио ритмов. И наконец то что надо, моя добыча – большой, с мягким верхом «шевроле» медленно выкатился, показывая правый поворот.

Я вперил взгляд в ветровое стекло – кроме водителя, в машине определенно никого не было. Убедился, что правая, толчковая нога твердо стоит на земле, проверил опору левой, согнул колени, так что они почти касались земли. Больше одной попытки в таких ситуациях не бывает. Неудачное падение грозило серьезными повреждениями, а если, промахнувшись, не успеешь убраться с дороги вовремя, то можешь запросто оказаться под колесами следующей машины. И потом твои останки просто размажут по дороге остальные.

Мой мозг разделил движение «шевроле» на фракции, соответствовавшие фракциям времени. Я уже ясно видел лицо водителя: тонкое, нервическое, сосредоточенное на исполнении маневра – удержать машину на прямой линии прямого отрезка дороги. Опоздал. Нет, не опоздал.

Да, опоздал – и теперь лучше подождать следующую машину. Но другой такой же, с откидным верхом, можно и не дождаться – движение слабое, а эта так близко к обочине и идет так медленно. Давай!

Я прыгнул – ногами вперед. Воздух ударил в лицо. Машина шла гораздо быстрее, чем казалось сверху. Я целился металлическими подбойками на каблуках в среднюю панель крыши, опасаясь попасть на ПВХ – он бывает чертовски твердым, – но все прошло не так уж плохо. Панель не выдержала, верх порвался с жутким треском, моя спина ударилась о металлическую стойку, и что-то хрустнуло. Вторая стойка резанула кожу, и руку пронзила острая боль. Я грохнулся на заднее сиденье, почувствовав, как смялись и лопнули подо мной пружины, подскочил, словно неуклюжий слон на батуте, и снова приземлился – грузно, выбросив ноги к стенке и с силой вдавив их в обшивку боковой панели. Хлопнувшись задницей на сиденье, я уже сунул руку в нагрудный карман – за «береттой».

Мое внезапное вторжение ударило по нервам водителя. Машину резко бросило в сторону, через две полосы парковой автострады, потом в обратную сторону, на обочину, и вынесло к разделительному барьеру, который мы зацепили задним бампером. Мы мчались зигзагом, чудом избегая жесткого столкновения с центральным разделителем и боковым ограждением. Немного освоившись в ситуации, водитель вернулся на исходную полосу и ударил по тормозам.

– Не тормози – газуй! – крикнул я. – Бога ради, дави на газ!

Но было уже поздно – покрышки взвизгнули, и я, повернувшись, увидел фары седана, почти вертикально уткнувшиеся в асфальт. Готовясь к столкновению, я попытался расслабиться. От удара нас подбросило и наполовину развернуло. Водителя швырнуло вперед, но его спас ремень безопасности, моя же голова испытала на прочность крышу. Второй удар, уже полегче, пришелся в корпус за водительской дверцей. Визг покрышек, грохот металла, скрежет стекла еще сопровождали нас некоторое время – несколько автомобилей, двигавшихся по парковой автостраде в южном направлении, не избежали столкновения.

– Пошел! – сказал я. – Пошел!

– Я… но… я…

– Шевелись, черт возьми! Не стой на месте!

– Авария. Надо остановиться. Полиция… страховка… Надо остановиться.

– Трогай, идиот! Говорю тебе, трогай. Вперед!

– Но… моя машина…

– Жми на газ! Жми, черт возьми, а то отстрелю тебе яйца и продырявлю башку.

– Не заводится. – Водитель отчаянно крутил ключ в замке зажигания, но каждый раз ответом был жуткий металлический скрежет. – Не заводится!

– Уже завелась, – сказал я.

Он повернулся ко мне с жалким, почти умоляющим выражением и замер, наткнувшись на малоприятное и не склонное к сочувствию дуло «беретты».

Что-то до него, должно быть, все-таки дошло: он наступил на педаль газа, и колеса, царапнув покрышками о прогнувшиеся надколесные арки, протестующе провернулись. Машина дернулась вперед под оглушительный грохот, с которым нас покинула выхлопная труба. Гудя, словно помесь буксира со сталелитейным цехом, мы снялись с места и стали набирать скорость.

– Вот так и держи, легко и спокойно, а главное, друг мой, двигайся побыстрее.

Водитель чуть заметно кивнул. Приклеившись к рулю, он сидел с прямой спиной, будто кролик, у которого преждевременно наступило трупное окоченение.

– Да… э-э… сэр.

К сожалению, он принадлежал к тем людям, которые категорически не способны удерживать машину на прямой, и постоянно елозил руками по рулю. До пятидесяти миль в час это было еще терпимо, но по мере приближения стрелки спидометра к шестидесятипятимильной отметке нас стало неприятно покачивать – машина теряла управление и выходила из-под контроля.

– Сбрось до пятидесяти и держись на них. На мосту Джорджа Вашингтона, когда доедем, прими влево.

– Да, сэр.

Маленький, опрятный, аккуратный латиноамериканец. Вальс Шопена на магнитофоне. Волосы короткие, смазаны гелем и зализаны назад. Коричневый, в клетку, довольно пестрый пиджак с ярко-красной рубашкой и голубым полиэстеровым галстуком. Судя по исходившей от него вони, он пользовался одновременно и лосьоном после бритья, и одеколоном, и тальком, и антиперспирантом, и спреем для ног. На вид – явный клиент Элмера Хайамса.

– Тебя как зовут?

– Генри… э-э… Тимбак… э-э… сэр. Генри Си Тимбак, сэр.

– Рад с тобой познакомиться, Генри Си Тимбак.

– Спасибо, сэр.

Он немного пришепетывал, но это только добавляло его голосу изящества. Типичный для нью-йоркских геев слегка гнусавый, пронзительный говорок. Он чуточку расслабился, что было ошибкой, поскольку мы едва не въехали сзади в автобус.

Вид у Генри Си Тимбака был такой, будто он собрался немного оторваться в этот воскресный вечерок где-нибудь на Манхэттене. Может быть, пойти в какой-то бар, посидеть там в одиночку, попытаться кого-то снять, или пообедать с бойфрендом, или – занятие для самых одиноких – покружить по улицам.

Через разодранную крышу врывался ветер, и я перебрался на переднее сиденье, под защиту ветрового стекла. Вонь от парфюмов ощущалась здесь еще сильнее.

– Чем занимаешься? – спросил я, сам не зная зачем. Мне было совершенно наплевать, чем он там занимается, да и ответ его затерялся в шуме ветра. Мне предстояло разобраться – причем побыстрее – в куче дел, имевших куда более высокий приоритет, чем карьера Генри Си Тимбака. Заново перебирая последние события, я старался понять, сочетаются ли они между собой, и если да, то в чем именно.

Холодок заполз за шиворот.

– У тебя здесь печка есть? – поинтересовался я.

Тимбак пошарил по панели, нащупывая какие-то кнопки, и машина снова вильнула в сторону. К счастью, рядом никого не оказалось. Поток обжигающего воздуха устремился на мои ноги, другой же, студеный, ударил в живот. Из-за панели послышались звуки, издавать которые мог разве что страдающий астмой бульдог.

Я постучал по кнопке того, что посторонний мог принять за самые обычные цифровые часы «Сейко», но на самом деле являлось воплощением технической изобретательности МИ-5. Уровень их точности был таков, что за два года они не теряли и не набирали ни одной лишней секунды, будь то на Земле, на Луне или в океане, на глубине пяти миль. На мой взгляд, особенного смысла в такой точности нет, если только ты не собираешься в большое межгалактическое путешествие. Я не собирался. На циферблате светилась сегодняшняя дата. Вообще-то дата мне была ни к чему – я хотел узнать время. Вторая попытка дала тот же результат – на кремовом фоне появилась темно-фиолетовая дата.

Я щелкнул по кнопке даты. Она выдала то же самое. Третья попытка узнать время закончилась тем, что часы указали мое точное положение над уровнем моря. Я сделал мысленную закладку: по возвращении в Англию придушить двух почтенных джентльменов, мистера Траута и мистера Трамбулла. Теряя терпение, снова ткнул пальцем и узнал температуру – сначала в градусах Цельсия, потом Фаренгейта – и барометрические показания. Далее часы любезно предоставили информацию о том, который сейчас час в Японии, Исландии, Ливии, Румынии и Аргентине, и торопливо выдали серию кодов для связи с лондонским Центром практически из любой точки мира. Затем устройство окончательно спятило, стало нести какую-то чушь, и, наконец, циферблат превратился в темную окружность с мигающими огнями, из-за чего стал похож на вход в модный стрип-клуб.

Часы на панели показывали 08:25.

– Они правильно идут? – спросил я.

– Э… вообще-то нет, сэр. Обычно спешат на полчаса, но сейчас они вообще стоят… наверное, месяца два уже.

– А у тебя часы есть?

– Нет. Я их не ношу. Хулиганы… сами знаете… Я никогда не беру с собой никаких ценностей, когда выезжаю.

– И что ты делаешь со своими камешками? Прячешь в стакане с водой?

Если Генри Си Тимбак и обладал чувством юмора, то скрывал это очень тщательно. Сделав вид, что ничего не услышал, он лишь скрипнул зубами и сжал плотнее губы. Одна половина его физиономии говорила о том, что он ни за что не опустится до того, чтобы смеяться вместе с бандитом, другая – о том, что ему выпало самое волнующее за всю жизнь приключение.

Я посмотрел по сторонам – радио нигде не было.

Только магнитофон, продолжавший играть Шопена. Музыка действовала на нервы, и я вытащил кассету.

– Где радио?

– О… Я его убрал. Только настроение портит – слишком много плохих новостей. Включишь, начинаешь слушать какую-нибудь приятную программу, музыку или спектакль, и тут новости – убийства, изнасилования, авиакатастрофы, бомбы. Не понимаю. Зачем передавать что-то хорошее, а потом портить все этими новостями?

Объяснять Генри Си Тимбаку, что так устроен мир, не было времени. Я негромко выругался – вот же незадача. Угнал единственную в Штатах машину, в которой нет радио.

Со времени побега от липовых полицейских прошло минут пятнадцать. Еще минут пять я провел в компании Тимбака. Если посланная за Сампи группа и не добралась пока до ее квартиры, то определенно находится где-то близко. И мне нужно попасть туда раньше.

– Сэр, я не вполне понимаю, кто вы, – сказал Тимбак, – и готов выполнить все ваши пожелания. Можете забрать мои деньги – у меня при себе немного, но я с радостью выпишу чек, если…

Сзади что-то грохнуло, и он умолк и сбросил газ.

– Гони!

– Но этот шум…

– Ерунда.

– Похоже, что-то отвалилось.

– Прибавь еще.

Пусть и с неохотой, он все же подчинился.

– Мне… Я… Мне очень дорога эта машина. Она у меня первая.

Я начинал понемногу беситься от одного лишь звука его голоса.

– Вы ведь из Англии, верно? Понимаете, у меня был друг из Англии. Приезжал, останавливался – чаще всего под Рождество. У него бизнес в Кардиффе – химчистка. Кардифф – это, наверное, не совсем Англия…

Чем больше он говорил, тем хуже вел машину. В конце концов я не выдержал:

– Прижмись к обочине и остановись. Посмотрим, что там у тебя сзади.

– Спасибо, сэр.

Машина вильнула в сторону и, резко дернувшись, остановилась.

– Я быстро, сэр. На одну секундочку. Только взгляну.

Генри Си Тимбак выскочил из машины и метнулся к заднему бамперу, а я – на освободившееся место. Но еще раньше, чем моя задница опустилась на его сиденье, я переключил передачу и вдавил в пол педаль газа. Получив порцию гравия и выхлопных газов, бедняга Тимбак остался на обочине. Как только я проскользнул за руль, на панели тут же замигала предупреждающая лампочка, и захрипела пищалка. Пришлось набросить на себя ремень безопасности, что обошлось в несколько потерянных секунд. Мне нужно было срочно найти телефонную будку. Она обнаружилась через пару миль – на заправочной станции.

Я набрал номер. Один гудок… второй… третий… пятый… Черт.

– Алло? – Голос Сампи. Обеспокоенный. – Макс? Ты где?

– Ты в порядке?

– Да. Все хорошо. Прекрасно провела время.

– Говорить можешь?

– В каком смысле? Конечно, могу. Ты как? У тебя какой-то странный голос…

Уже немного легче. Она говорила не так, как если бы какой-то громила держал пистолет у ее виска. Тем не менее что-то было не так. Голос звучал не совсем обычно для Сампи, девушки милой и мягкой, но с восхитительно грязным воображением. Что-то было не так, но что? Придорожная телефонная будка не самое лучшее место для проведения голосового анализа.

Я серьезно забеспокоился. В любую секунду кто-то мог ворваться в ее квартиру. Мне требовалось еще немного времени, чтобы успеть туда раньше.

– Милая, выслушай меня внимательно и сделай то, что я скажу. Запри входную дверь. На замок и задвижку. Разденься, возьми свою сумочку и перейди в ванную. Закройся в ванной и никому не открывай, пока не услышишь меня.

– Ревнуешь, Макс?

– Не угадала. Но все равно сделай как я сказал. Прямо сейчас. Хорошо?

– Хорошо, – неуверенно сказала она.

– Тебе это не нравится?

– Нет, просто… полиция хочет прислать кого-то… опросить меня… ну, насчет того, что случилось прошлой ночью.

Меня словно ударило молнией. Весьма возможно, что полиция действительно хотела опросить ее, но там, в участке, когда мы закончили, Суперпечатник сказал, что с их стороны вопросов больше нет и дело закрыто. Кто бы ни пришел к Сампи, он будет не из полиции, даже если и имеет хорошие связи в участке.

– Ты просто зайди в ванную. Еще лучше – в душевую кабинку. Я буду через пять минут и сам с ними разберусь.

– Хорошо.

– Пока.

Я вылетел из будки и вернулся к машине. Заднее колесо спустило, и общее состояние бампера вряд ли могло порадовать Тимбака.

Несмотря на спущенное колесо и характерное для воскресного вечера плотное движение, я прошел маршрут – от моста Джорджа Вашингтона и через весь Манхэттен по ширине – за двенадцать минут и оставил машину в квартале от квартиры Сампи, в районе Саттон-Плейс. Обежав здание, я оказался перед главным входом. Справа от него стоял большой «крайслер» с двумя мордоворотами на переднем сиденье. Даже издалека оба выглядели как двоюродные братья тех громил, что так не понравились мне при недавнем знакомстве.

Я проскользнул в здание через оказавшуюся открытой боковую дверь и подбежал к лифтам. Все четыре шли вверх с нижних этажей. Лифты здесь скоростью не отличались, и я решил подняться по лестнице, чтобы опередить гостей, если они попытаются спустить Сампи в одном из них. Мне предстояло одолеть сорок два марша. Черт, уж лучше бы ньюйоркцы брали пример с лондонцев и жили в подвалах. Я был в хорошей форме, но усталость все равно давала о себе знать: сердце колотилось, легкие горели, и мне уже казалось, что перилам не будет конца и я никогда не доберусь до верха.

Жуткий визг, глухой удар, и я растянулся на ступеньках вместе с пожилой парой, отброшенной, как кегли, на площадку: он – в меховом пальто поверх смокинга, она – в пышном сногсшибательном наряде да еще с двумя пекинесами, один из которых отчаянно затявкал, а другой залаял. Я кое-как выпутался из этой неразберихи и, пробормотав невнятные извинения, устремился на новый штурм лестницы.

Наконец-то – номер 42 на стене. Я остановился и попытался отдышаться, потом осторожно выглянул в коридор. На полу – роскошный, под персидский, широкотканый ковер, прочные и красивые двери темного дерева. Между лифтами и закрытой дверью квартиры Сампи – здоровенный верзила, изо всех сил и крайне неудачно старающийся сделать вид, будто ждет лифта, при том, что ни одна из лампочек вызова не горела.

Воспользовавшись моментом, когда он посмотрел в противоположную сторону, я быстро прошел по толстому ковру и оказался у него за спиной.

– Извините, это сорок первый этаж?

Верзила повернулся, удачно подставив скулу под мой кулак. На всякий случай – а вдруг действительно коп? – я ударил не слишком сильно, но вполне достаточно, чтобы не ждать от него неприятностей в ближайшие несколько минут. Он свалился, и я забрал у него оружие. Одного взгляда на эту подделку хватило, чтобы понять: полицией здесь не пахнет. Заметив справа дверь с надписью «Мусор», я затащил верзилу в закуток.

Из квартиры Сампи не доносилось ни звука. Я приложил ухо к двери – шум душа и больше ничего. Мой расчет строился на том, чтобы застать друзей мусорщика врасплох, но достичь желаемого эффекта, просто войдя через дверь, удалось бы вряд ли. Я открыл замок соседней квартиры и, держа наготове пистолет, переступил порог. Вот только целиться было не в кого. В этой квартире, похоже, вообще редко кто-то появлялся. Скорее всего, какой-то небедный бизнесмен использовал ее для веселого времяпрепровождения.

Квартиры в многоэтажках могут легко превращаться в весьма неприятные ловушки. В них часто есть открытые балконы, но редко бывают пожарные лестницы, так что выход только один: через дверь. Когда мы с Сампи стали встречаться регулярно – она предпочитала делать это на своей территории, а не на моей, – я решил создать запасной выход, еще не зная, пригодится ли он когда-нибудь.

Так в одной из стен, отделявшей душевую кабину Сампи от душевой соседа, появилась панель, о существовании которой моя подруга даже не догадывалась. Я достал нож и вставил лезвие между двумя керамическими плитками с живописными сценами плотских утех древних этрусков. Снять плитки не составило труда, после чего я убрал и секцию панели высотой около трех ярдов. Не успела Сампи сообразить, что происходит, как я оказался рядом в душе и зажал ей ладонью рот, успев заодно до нитки промокнуть под струей, слишком горячей на мой вкус.

Глава 6

Я втащил Сампи в соседнюю квартиру, потом вернулся за ее сумкой. Еще не оправившись от шока, она молча хлопала ресницами. Я усадил ее на софу и кое-как задрапировал пушистыми полотенцами, изъятыми из шкафа любвеобильного соседа.

– Сколько их там?

– Сколько их там? Ты о чем говоришь?

– О полицейских, которые, как ты сказала, собирались к тебе прийти.

– Я никого не впускала. Сделала все, как ты велел. Сразу пошла в душ – теперь такая чистая, какой в жизни не была. Слышала, что в дверь звонили, но не отвечала. Что происходит, Макс?

– Объясню позже, не сейчас. Ты просто делай все в точности, как я скажу. Тот, кто звонил в дверь, не полицейский. – Я поставил на место панель, потом плитки и порылся в шкафу. Нашел вполне симпатичное платье от Кельвина Кляйна и стопку шелковых шарфов от Корнелии Джеймс. То ли он держал их здесь для своей любовницы, то ли наряжался сам. В любом случае со вкусом у него все было в порядке.

Всунув Сампи в платье и повязав шарфом ее еще мокрые волосы, я подошел к двери и выглянул в коридор. Пусто. Мы тихонько выскользнули из комнаты. Не спуская глаз с двери квартиры Сампи, я нажал кнопку лифта и опустил руку в карман, где лежал пистолет – со снятым предохранителем и установленным в третье положение переключателем режима огня. В данном режиме при каждом нажатии на спусковой крючок «беретта» выстреливала в выбранном направлении три круглоносых кусочка свинца, улетавшие со скоростью 375 метров в секунду. В том, что, пока Сампи принимала душ, в квартиру кто-то вошел, у меня сомнений не было. Теперь гость ждал, когда она выйдет, но долго так продолжаться не могло. Очень скоро он обнаружит, что девушка пропала, а потом найдет и потайной ход.

Прибыл лифт. Створки кабины разъехались, и мы вошли. В этот же самый момент из квартиры Сампи вывалились в коридор два громилы. Первый, с пистолетом, увидел нас и вскинул руку:

– Эй, вы, стойте!

Створки сомкнулись, так что диалога не получилось. Я ткнул пальцем в кнопку «Подвал», и кабина пошла вниз.

– Думаю, Макс, нам бы следовало остановиться.

– Конечно, следовало бы – тогда бы нам точно продырявили головы. Доверься мне. Эти парни – не полицейские. Я все тебе объясню, но только не сейчас. Сейчас наша главная задача – постараться убраться отсюда целыми и невредимыми.

Интересно, ждут ли они другого лифта или уже спускаются по лестнице? Лифт, конечно, не скоростной, но у нас все же было небольшое преимущество, и, как бы быстро они ни бежали, мы должны были, по моим расчетам, прибыть вниз чуточку раньше.

Двери открылись. Нас встретила шумная толпа желающих подняться. Верзил видно не было. Я сразу же повел Сампи на подземную парковку. Ее приметный красный «дженсен» стоял на четвертом уровне, но воспользоваться им было бы слишком опасно – нас обязательно опознали бы оставшиеся на улице наблюдатели.

Подземные парковки в жилых многоэтажках всегда места жутковатые, и это не было исключением: тусклое освещение, запах теплого машинного масла, пощелкивания в теплых батареях, тяжелое дыхание экстракторов. Держа в руке пистолет, я внимательно посматривал на дверь за спиной. Сампи все еще не отошла от шока, но объяснять ей что-то было сейчас бесполезно. Она была жива и имела неплохие шансы на то, чтобы и далее оставаться в таковом состоянии – при условии выполнения моих инструкций, – пусть довольствуется пока этим.

Справа от нас стоял зеленый «бьюик». Я снял ключ со своего кольца, сунул в замок двери – и первая же попытка оказалась удачной. Я сел за руль и вставил ключ в замок зажигания. На этот раз пришлось немного повозиться, потрясти и покрутить руль. Наконец зажигание включилось, и стрелка сдвинулась с мертвой точки. Я прижал педаль и подтолкнул ключ. Двигатель заработал с первого раза. Я выскочил и затолкнул в машину Сампи.

– Поехали. Быстрее. Главное – не останавливайся. Кого бы или что бы ни увидела. Отъедешь десятка на полтора кварталов – выходи. Машину оставь, садись в такси и поезжай прямиком в «Травелодж» в аэропорту имени Кеннеди. Возьми номер на двоих на имя мистера и миссис Джон Уэбб. Я приеду как только смогу.

Она посмотрела на меня и открыла рот, но сказать ничего не успела.

– Поезжай! – рявкнул я.

Она поехала.

Я стоял, провожая ее взглядом, пока поржавевшая металлическая дверь не поднялась, гулко лязгнув, пропуская «бьюик». Я достал из кармана еще один шелковый шарф и повязал им голову. Может быть, сидя в ее машине, мне и удастся кого-то обмануть.

Я подбежал к «дженсену», сунул ключ в замок и уже собирался открыть дверцу, когда короткий сухой треск разлетелся по парковке гулким эхом, а по металлической балке над головой ударила и с визгом срикошетила в соседнюю машину пуля.

Я бросился на пол. За первой пулей тут же последовала вторая. Я прополз вперед и высунул голову из-за массивного крыла «линкольна». У входа стоял, пригнувшись, один из двух верзил, наведывавшихся недавно в квартиру Сампи. Пистолет он держал в вытянутой руке, чем и объяснялся не самый лучший результат. Теперь он пытался отыскать меня взглядом и, крутя головой, соответственно водил пистолетом из стороны в сторону. Я решил немного помочь ему, обозначив свое местонахождение. Приподнялся на локтях, сжал рукоятку «беретты» обеими руками, переключился на одиночную стрельбу, прицелился и дважды быстро нажал на спусковой крючок. Впрочем, хватило бы и одного. К тому времени, когда вторая пуля пролетела разделявшее нас расстояние – пятнадцать с чем-то футов, – цели на месте уже не было, поскольку первая ударила громилу в грудь и вынесла через дверь в коридор, к лифтам.

В другом конце парковки что-то загрохотало. Оказалось, что это закрылись электрические ворота. Я встал на колени и внимательно огляделся. Никого не видно. Я снова перевел «беретту» в режим автоматического огня. Потом, пригнувшись, метнулся к «дженсену» и всадил в гнездо ключ зажигания – ради бога, включись! Могучий восьмицилиндровый двигатель отозвался ленивым урчанием – ну же, давай, давай! – повернулся раз… другой… потом, на пятом повороте, все восемь цилиндров наконец ожили, стрелка тахометра прыгнула к 1500, выхлопная труба дрогнула от напряжения. Я передвинул рукоятку коробки передач, и автомобиль сдвинулся на несколько дюймов. Я отпустил ручной тормоз и медленно выехал в проход.

Сидя в «дженсене», ощущаешь мощь этой машины – впереди поднимается внушительный капот, руки лежат на чутком, надежном, обтянутом кожей руле, сиденья и панели испускают благородный запах кожи. Ощущение такое, что этот механический зверь только и ждет приказа, чтобы продемонстрировать всю свою затаенную мощь.

Всматриваясь в каждую тень, каждый уголок, я катил по проходу к воротам. Внезапно от пешеходного входа ударил луч света, и в нем мелькнули две фигуры. Увидев меня, они остановились и словно по команде вскинули пистолеты. Я нырнул за панель, и в тот же самый миг из обоих стволов вырвались огненные стрелы. Одна пуля царапнула крышу, вторая проделала аккуратное отверстие на пассажирской стороне ветрового стекла и, изменив направление движения, ужалила меня в ухо.

Я приоткрыл дверцу и одну за другой выпустил в их направлении три пули. На попадание рассчитывать не приходилось, мне всего лишь нужно было выиграть несколько секунд. Позади меня в корпус «дженсена» ввинтилась еще одна пуля. Третий стрелок. Должно быть, появился из той же двери, что и его подстреленный товарищ. У меня оставался только один вариант – убираться отсюда к чертовой матери. И поскорее.

Не поднимаясь из-за панели, я переключился на нижнюю передачу и придавил педаль газа. Потом высунулся на секунду – определить направление. Двигатель рыкнул, покрышки взвизгнули, царапнув по бетону. Машина завиляла, пытаясь удержаться на прямой, и я крутанул руль. Потом резина нашла сцепление, и машина как будто присела на задних пружинах, подняла нос и, словно брошенный катапультой снаряд, рванулась вперед. Меня прижало к спинке сиденья. Я еще успел притормозить перед правым поворотом к съезду. Пули щелкали и звякали, вырывая куски стекла. Я добавил газу и подобрался, готовясь к толчку. Передние колеса миновали резиновую полосу перед автоматическими воротами, но сами ворота успели подняться лишь на несколько дюймов, когда мы врезались в них и прорвались под скрежет рвущегося металла – на скорости семьдесят миль в час нос «дженсена» отшвырнул их в сторону, словно картонку.

Я сбросил скорость, не желая привлекать к себе ненужного внимания какого-нибудь полицейского патруля, поскольку дырки от пуль потребовали бы детального объяснения. Сампи, конечно, не обрадуется, увидев своего любимца в столь неприглядном состоянии, но думать об этом сейчас я не мог. Выехав на Вторую авеню, я влился в текущий по Манхэттену лабиринт воскресных огней, проехал два или три квартала и, увидев темную улочку, свернул в нее.

Никого. Я поставил «дженсен» между двумя припаркованными автомобилями, вышел и зашагал прочь. Впереди уже сияла огнями Третья авеню. Я осторожно оглянулся – не потому что ожидал слежки, а потому что осторожность никогда не бывает лишней.

Остановил такси. Сел:

– Отель «Плаза».

Водитель покрутил счетчик, нацарапал место назначения, и мы отправились. Машина была грязная даже по нью-йоркским стандартам, и интерьер выглядел так, словно в свободное от перевозки пассажиров время такси сдавалось в аренду и служило обезьянником в Центральном зоопарке.

Мы проехали пять кварталов.

– Я выйду здесь.

– До «Плазы» отсюда не близко, приятель. – Таксист оглянулся, посмотрел на меня, и по выражению его лица стало ясно, что даже он, владелец этого сортира на колесах, рад избавиться от промокшего и вываленного в грязи обломка человечества. – Доллар и сорок центов.

Я сунул ему две промокшие долларовые бумажки:

– Сдачи не надо.

– Эй, и что мне с ними делать? Повесить сушиться?

– Нет. Купи себе новую тачку.

Он отъехал, сердитый, бормоча ругательства на том наречии, что характерно для нью-йоркского извозчичьего братства.

Пройдя до конца квартала, я остановил другое такси, двигавшееся в противоположном направлении. Еще раз огляделся. Сел:

– Отель «Травелодж», аэропорт Кеннеди.

Расслабившись на заднем сиденье, я и не заметил, как оказался на месте и уже через полчаса стоял в номере, снятом мистером и миссис Уэбб.

Сампи сердилась. По-настоящему. Такой злой я ее раньше не видел.

– Ты сумасшедший. Точно сумасшедший. Совсем, на хрен, с катушек съехал. Или беглый преступник. Не знаю. Лично я думаю, что ты спятил.

Я решил, что сообщать ей не самые приятные новости насчет машины сейчас не лучшее время.

– Успокойся.

– Успокойся? Успокойся?! Хочешь, чтобы я, на хрен, успокоилась?!

На столике, рядом с которым стояла Сампи, лежал тяжеленный телефонный справочник. В симпатичном переплете из искусственной кожи, с надписью «Травелодж» золотыми буквами. Им-то Сампи и запустила в меня. За справочником последовали два стеклянных подноса с той же фирменной надписью. Потом ее сумочка. Мне удалось увернуться от всего, кроме сумочки, которая попала в живот. На пол хлынул водопад: ключи, тампоны, записная книжка, губная помада, зеркальце, пудра, шариковый дезодорант, парковочные талоны и мышеловка.

– Это еще что?

– Мышеловка, что ж еще?

– Зачем она тебе?

– Зачем? Мышей ловить. Таких маленьких, сереньких, с длинными хвостиками – пи-и-и, пи-и-и… Вылезают из дырок в стене, бегают, едят сыр.

Я поднял сумку и, порывшись, отыскал пачку «Мальборо» и зажигалку «Зиппо» в платиновом футляре с гравировкой. Вытряхнул сигарету, щелкнул зажигалкой и с удовольствием затянулся, наполнив легкие сладковатым дымком и бензиновыми парами. Опустился на кровать. Вид у меня был, наверное, страшноватый.

– Извини, – сказала Сампи и, подойдя, обняла меня и села рядом. – Ты весь мокрый. Еще простудишься, чего доброго. Ты ведь не хочешь простудиться.

Она была права. Простудиться я не хотел. Сампи помогла мне стянуть мокрую одежду, после чего я забрался в кровать, лег между двумя свежими, восхитительно чистыми простынями и закрыл глаза. В планах у меня был долгий, долгий сон.

– Карманники.

– Что?

– Воры-карманники. Мышеловка для них. Для карманников.

– Зачем карманникам мышеловка?

– Обманка. Я открываю мышеловку, кладу ее в сумку, вор сует руку – щелк! – и попался! Пальчики прищемил.

– И кто же поделился с тобой такой замечательной идеей?

– Одна подруга. Она пользовалась мышеловкой несколько лет.

– А если забудешь и сунешь собственный палец?

За вопросом последовало долгое молчание. Меня потянуло в сон. Ответа я так и не услышал.

Глава 7

Все началось однажды утром в Париже, чуть более шести лет назад. Тот день стал первым по-настоящему теплым днем в году. Весна уже несколько недель поворачивала к лету и в тот день повернула окончательно. Париж был хорош, что-то особенное ощущалось в самом воздухе. Автомобили катились чуточку медленнее, окна, месяцами остававшиеся закрытыми, распахнулись, и гуляющие смогли наконец продемонстрировать новые, летние наряды. Кафе снова выступили на тротуары вместе с подносами, заставленными бутылочками «Перно», и официантами в белых рубашках с короткими руками и черных жилетках.

Всем этим благолепием я наслаждался, сидя за столиком на Елисейских Полях. Хороший кофе, хорошая сигарета и чертовски хорошенькие девушки – по крайней мере девять из десяти, проходившие мимо меня по улице. Чуть дальше, на парковочной линии между тротуаром и дорогой стояла моя машина. Старенький, но вполне еще в форме «Ягуар-ХК120». Немного припорошенный пылью, но тем не менее он прижался к бордюру, откинув крышу, и его четырнадцатифутовый корпус цвета полуночи привлекал куда больше взглядов, чем соседние «Феррари-GТВ308» и «порше-турбо».

Красавец. К нему, конечно, надо было приложить руки, чтобы вернуть полный блеск далекой юности. Заново покрасить, перехромировать бамперы и радиаторную решетку. С откинутой крышей он смотрелся элегантнее, поскольку сама крыша могла похвастать лишь дырками. Почистить двигатель, заменить покрышки, подновить интерьер. Я надеялся, что когда-нибудь, когда смогу себе это позволить, приведу его в порядок, а пока ему ничего не оставалось, как стоять таким, как есть. На тот момент с деньгами было туго, но я не сомневался: что-то обязательно подвернется. Так обычно и случалось – пусть и в разной форме и не в самых подходящих местах.

Семью месяцами ранее британская армия пришла к выводу, что может обойтись без меня. К этому решению она склонялась без малого три года. Потерпи они еще несколько месяцев, я бы, по крайней мере, положил в карман изрядный куш. Мои родители развелись рано, а затем, один за другим, стали жертвами несчастного случая в разных частях света, оставив меня на попечение не слишком заботливого отставного бригадира, проживавшего тогда в Париже. У него было одно неизменное правило: каждый из тех, кто, как он считал, достался ему в наследство, – племянник, крестник или иного рода подопечный (как я), – в случае успешного окончания британского военного училища Сандхерст (бригадир сам учился там когда-то) получит в день выпуска чек на сто тысяч фунтов. Он также согласился, пока я нахожусь в Сандхерсте, поддерживать меня финансово и решительно отозвал означенную поддержку, узнав о моем отчислении.

Армия научила меня заботиться о себе и убивать людей. Навыки полезные с практической точки зрения, но не самые подходящие для бизнес-карьеры, хотя, возможно, знающие люди придерживаются противоположного мнения. В конце концов я решил отдаться на волю судьбы и посмотреть, куда она меня направит. А для начала стал рекламировать себя в персональной колонке «Таймс»: «Молодой человек. Бывший военный. Готов взяться за любую работу, имеющую отношение к расследованиям или обеспечению безопасности, а также в качестве охранника. Есть машина. Имею лицензию пилота. Искать по будним дням от 11:00 до 13:00 в кафе „Лидо“, Елисейские Поля, Париж».

Объявление висело уже второй месяц, и результат давал надежду на лучшее. Сопровождение семейной пары на лыжный курорт. Доставка картин в Даллас. Слежка за женщиной, подозревавшейся в романе на стороне, – как оказалось, она всего лишь втайне посещала психотерапевта. Транспортировка двух доберман-пинчеров на виллу на юге. Был еще один нервный британский бизнесмен, живший в Париже, которого я раз в неделю доставлял к двери дешевой проститутки на рю Сен-Дени, а потом дожидался снаружи, пока они закончат, – бизнесмен боялся, что его ограбит сутенер этой шлюхи.

Я сидел, держа на виду «Таймс» и потягивая сигарету. Последние два дня получились не слишком удачными с точки зрения бизнеса, но оснований для беспокойства не было. Кто знает, может быть, какая-нибудь изящная, загорелая, роскошная разведенка с кучей денег и неукротимым желанием провести две недели на своей вилле на Сардинии в компании ни на что не претендующего друга вот-вот клюнет на мою приманку.

Тип, пододвинувший к моему столику другой стул и сам его занявший, едва ли соответствовал моим ожиданиям: старый потрепанный макинтош желтовато-коричневого цвета, плотная шерстяная рубашка «вайелла» и незнакомый мне клубный галстук неприятного оттенка зеленого.

Первым делом незнакомец вытащил из кармана брюк несвежий носовой платок и вытер выступившие на лбу бусинки пота. Дышал он тяжело, но не потому, что совершил неожиданный рывок за автобусом или что-то в этом роде, а как человек, для которого собственное тело не столько полезная машина, сколько довесок, изнурительное обременение; как человек, настолько недееспособный и страдающий от избытка веса, что даже простой акт транспортировки его через тротуар на своих двоих требовал особого усилия; как человек, призывающий на помощь все свои силы, дабы поднести ко рту вилку или стакан воды. Болезненного вида землистая плоть висела на лице дряблыми складками, вялый подбородок заметно подрагивал. Глаза темнели в заплывших жиром глазницах, волосы, жидкие и сальные, прилипли к голове неровными прядями. Жара явно не доставляла ему удовольствия.

На вид ему было лет пятьдесят с небольшим. На роль доброго волшебника, щедрого благотворителя незнакомец не тянул. Приближение к столу и посадка временно лишили бедолагу возможности изъясняться. Увидев его в таком состоянии, ни один уважающий себя врач не посоветовал бы ему выйти и купить долгоиграющую пластинку.

– Прочитал ваше объявление, – сообщил он после долгой паузы. – Уэзерби. – Он протянул руку – пальцы оказались на удивление сильными. Другой рукой Уэзерби подозвал официанта и заказал кофе и коньяк.

Голос у него был приятный: ясный и четкий, голос образованного англичанина старой школы.

– Хотите получать пятьсот долларов за утреннюю работу? Наличными. Никаких вопросов.

– Что придется делать? – Если откровенно, мне было все равно, что делать. Заставить меня отказаться от таких денег могло бы только что-то чрезвычайное.

А после того, что он сказал дальше, даже крайне чрезвычайное.

– В багажнике вашей машины. Там все. Включая деньги.

Официант принес кофе и коньяк, и мой новый знакомый отпил по глотку того и другого, а потом, судя по звукам, прополоскал смесью рот. Проглотил. Чмокнул губами. Огляделся.

– Приятная погода. – Прозвучало это так, словно было обращено к миру в целом и ни к кому в частности. – Весьма приятная. Париж хорош в это время года.

Удивительно, как он это заметил.

– Да, – продолжал Уэзерби. – Париж очень хорош в это время года. – Он повторил ритуал с кофе и коньяком. Я наблюдал за ним с любопытством, пытаясь определить, кто он такой и что он такое, а вот что ответить, так и не придумал. Я чувствовал себя беспомощным школьником в кабинете директора. – Нравится Париж?

– Да. – Мне показалось, он собирается сказать что-то чрезвычайно важное, явить некое грандиозное откровение, изречь нечто такое, от чего я задохнусь в полнейшем восторге и что расставит все по своим местам. Я ждал.

– Хорошо. Рад слышать. Париж – симпатичное место. Веселое. Что ж, надо идти. – Он допил свою смесь и поднялся. Удостоил меня еще одним крепким рукопожатием. – Хорошая машина. Открытая крыша. Хорошая погода для открытой крыши.

Я попытался прочесть что-то в его лице, глазах. Ничего. То, что, возможно, было там еще несколько секунд назад, ушло – книгу захлопнули и плотно обернули невзрачной упаковочной бумагой. Он растворился среди красивых девушек, блуждающих туристов, щеголеватых молодых людей, прихрамывающих ветеранов войны, элегантных женщин средних лет, шума «ситроенов» и зычных гудков.

Ушел. И даже мелочи – заплатить за кофе с коньяком – не оставил. Ловкач.

Я расплатился и влился в поток движения, текущий в общем направлении на Версаль, чтобы найти там тихое местечко и заглянуть в носок от Санты.

Примерно через четверть мили меня остановил полицейский на мотоцикле – редкий случай в городе, где скорость, как и в целом пренебрежение правилами дорожного движения, – закон моторизованных джунглей.

Элегантные белые ремни сочетались у него с дурным запахом изо рта, сила которого могла бы остановить скунса на расстоянии в пятьдесят футов.

Меня едва не парализовало от страха. Я понятия не имел, что положил в багажник маньяк Уэзерби, но меня не оставляло подозрение, что там может оказаться нечто, способное серьезно заинтересовать месье Щеголя.

– Licence. Carte verte. Passeport.

– Je n'ai pas le passeport avec moi.

– Vous restez à Paris?

– Oui, monsieur.

– Où?

– Seize. Rue de la Reine, Passy.

– Depuis combien des jours?

– Cinq jours, monsieur[2], – соврал я. Мне совсем не хотелось, чтобы они знали, что я живу здесь. Разоблачение обернулось бы обязательной волокитой с получением и установкой на машину французских номеров.

Он поправил ремень, на котором висел револьвер в кобуре и дубинка, тоже в кобуре.

– Licence et carte[3].

Порывшись в бумажнике и бардачке, я предъявил ему мои английские права, международные права и квитанцию об оплате международной страховки. Он просмотрел их, потом обошел машину, внимательно ее рассматривая. Тот факт, что я сидел бледный как полотно и дрожал как осиновый лист, его, похоже, не интересовал. Может, просто привык и считал, что так и должно быть.

Полицейский вернул мне документы:

– C'est une belle voiture. Ça va. Merci, monsieur. Allez[4]. – Он махнул рукой и вернулся к мотоциклу.

Я покатил дальше, осторожно добавляя газу. Порылся в карманах. Нашел сигареты. Меня трясло. Я кое-как прикурил, налетевший ветерок сорвал и унес клочок воспламенившейся бумаги и струйку дыма. Обычная проверка? Ищут украденную машину? Совпадение? Однако же… Полицейский явно был не из тех, кто что-то упустит, и тем не менее он не сказал ни слова насчет моих бумаг. Я затянулся. Срок действия моей страховки и международных прав истек пять недель назад. Нужно выяснить, что там в багажнике. И поскорее.

Я прибавил газу и понесся вперед, по-змеиному проскальзывая в потоке машин, подгоняемый ощущением, что за мной следят. Проскочил, в последний миг разминувшись с грузовиком, на красный свет. Оглянулся. Моему безумному примеру никто не последовал. Немного отпустило.

Через полчаса мой «ягуар» громыхал по узкой извилистой дороге под протестующий визг покрышек на теплой щебенке. Я пролетел через пару сонных деревенек с ресторанами, удостоившимися похвалы «Мишлена», свернул в лес, отъехал на приличное расстояние от дороги, остановился и выключил двигатель.

Нервы немного успокоились. Тенистый лес дышал теплом, воздух растекался приятным ароматом. Я прислушался. Тихо. Прошел к багажнику и поднял крышку. Интересно, что там? Порубленный на куски труп? Русский карлик-агент? Ничего подобного. Всего лишь упаковочный пакет – восемнадцать дюймов в длину, один фут в ширину и несколько дюймов в высоту. Никаких ярлыков, никаких надписей. Тяжелый.

Я вскрыл пакет с одного конца, наклонил и вытряхнул содержимое: серебристый сверток с наклейкой, надпись на которой гласила: «Элен – с днем рождения. С искренней любовью». Без подписи. Далее последовал револьвер 38-го калибра, «уэбли», заряженный, на предохранителе. И, наконец, конверт. В конверте оказались пятьсот фунтов подержанными десятифунтовыми банкнотами и записка следующего содержания: «Доставьте подарок мадемуазель Элен де Вуврэ – Париж-2, рю Нотр-Дам-де-Бон-Нувель, д. 91, кв. 5. Время доставки – пятница, 29 мая, 11:00. Пугач и мелочь оставьте себе».

Сначала я подумал, что женщина – любовница Уэзерби, который побаивается ее мужа. Но пятьсот фунтов за столь несложное поручение… Не слишком ли много?

Со стороны дороги донесся звук мотора. Я убрал конверт в карман и захлопнул дверцу. Но это был всего лишь трактор, тащивший на буксире старый трейлер. За рулем сидел высохший старик фермер в синем берете и с обязательным желтым «Галуазом» в зубах. Он объехал меня, примяв несколько кустов, кивнул любезно, но интереса не выказал и покатил дальше своей дорогой.

Я вскрыл серебристый сверток. В нем оказался мягкий белый порошок. Не требовалось быть химиком, чтобы понять – это не пудра от Ив Сен-Лорана.

Сверток весил около пяти фунтов. Даже если продать порошок оптом и наспех, он стоил бы около двухсот тысяч фунтов, и намного больше – если продавать порциями по одному грамму на улице. Я мало что знал о французской мафии, но и этого было достаточно, чтобы отбить соблазнительное желание смыться вместе с добычей.

Чутье с самого начала подсказывало: сделка воняет похуже, чем мусорный бак на рыбном рынке в летнюю жару. Чутье подсказывало мне теперь найти Уэзерби и вернуть пакет. А если не найду, пойти в британское консульство и все там рассказать. Иногда, когда мне холодно и одиноко, я жалею, что не слушаю этот внутренний голос. К счастью, не всегда.

На рю Нотр-Дам-де-Бон-Нувель к дому номер 91 я прибыл пораньше, решив, что если меня поджидает там что-то неприятное, то я попытаюсь застать их врасплох. Приехав на такси, я потерял несколько драгоценных минут, споря с водителем, который не соглашался подождать, потому что здесь не было для этого соответствующей зоны ожидания. Я же со своей стороны пытался вбить в его тупую галльскую башку, что если он не подождет меня, то может и не получить ожидаемой платы.

Усилия не пропали даром, что-то до него дошло. Я вышел, оставив открытой дверцу, а он не стал выключать мотор. И то, и другое добавило смелости – не знаю почему, меня не оставляло чувство, что и первое, и второе может пригодиться.

Стоял третий день жары. Облитый солнечными лучами, я остановился у двери и прошелся глазами по табличкам с номерами квартир и фамилиями жильцов. Мне было сильно не по себе, и даже лежавший в кармане пиджака заряженный и снятый с предохранителя револьвер уверенности не добавлял.

Высокое старое здание. Четыре этажа. Без лифта. Я не стал звонить – вошел и направился к каменной лестнице. Дом был немного странный, тихий, запущенный. С улицы он выглядел довольно чистым и аккуратным, изнутри – неухоженным. Необычно для Франции, где, как правило, бывает наоборот. Квартира номер 5 находилась в конце площадки третьего этажа. Я нажал кнопку звонка и, сам не знаю почему, отступил в сторону.

И, как оказалось, поступил очень даже мудро: в следующую секунду дверь разлетелась в щепки от урагана автоматных пуль, за которыми, паля во все стороны, – но, к счастью, не в меня, – последовала и милейшая мадам де Вуврэ. Я дважды выстрелил из «уэбли». Мадам де Вуврэ, если это действительно была она, предстала в образе высоченного малого со злобной физиономией, прилизанными черными волосами и смуглой маслянистой кожей. Вид у него был такой, словно он уже пожалел, что не остался в постели. Кровь хлынула сразу из двух дырок, во лбу и в верхней части груди. Автомат «стен» выпал у него из рук и покатился по ступенькам, изрыгая пули уже сам по себе.

Второй головорез возник в дверном проеме, размахивая какой-то огнестрельной штуковиной. Я выстрелил в него, и он завалился на спину. Внезапно мою левую руку словно огрели раскаленным молотом, она взлетела и ударилась о стену, а рядом с моим правым ухом просвистела и врезалась в камень пуля. Меня осыпало кирпичной крошкой. Я повернулся и увидел еще одного, третьего, – чахлого малыша с козлиной бородкой, уже вознамерившегося повторить попытку. Мне не оставалось ничего иного, как воспользоваться единственным оставшимся вариантом. Я прыгнул на него, из последних сил давя на спусковой крючок «уэбли». Три хлопка… щелчок… и я, исполнив кувырок через голову, приземлился на свежий труп.

Несколько секунд я просто лежал, ожидая следующей пули. Барабан моего «уэбли» был пуст. Я пошарил вокруг правой рукой. В меня никто больше не стрелял, а через секунду пальцы сомкнулись на рукоятке пистолета бородатого малыша.

Тишину ничто не нарушало, но я все же подождал еще пару минут, прежде чем подняться. Левая рука разрывалась от боли, но не выпускала серебристый сверток. Я встал, пошатываясь, и тут в здание ворвался целый взвод парней в синем – французский ответ инспектору Нэкеру. В первую секунду меня охватил неописуемый восторг – никогда в жизни я не был так рад встрече с полицейскими. Но уже в следующий момент осознал, что стою рядом с тремя трупами, держа в одной руке дымящийся пистолет, а в другой – пять фунтов героина. Стою и довольно ухмыляюсь.

Глава 8

В течение всей следующей недели французская полиция оказала мне одну-единственную любезность: позволила выбрать, на какой, нижней или верхней, койке спать. Я выбрал верхнюю и, как оказалось, не ошибся – каждый вечер в камеру приводили какого-нибудь пьянчужку, который валился на нижнюю койку и всю ночь храпел, бубнил и метался. Утром его уводили, так что я даже не успевал разглядеть лица своего сокамерника. Вполне возможно, это был один и тот же бедолага.

Неделя выдалась хуже не придумаешь, и к концу ее я и сам дошел до предела. Чертовски болела рука. Пулю вытащили, но провести хотя бы ночь на больничной койке не разрешили, посчитав, наверное, что это было бы недопустимой роскошью. Рану зашили, повязку наложили и отправили меня прямиком в камеру.

В камере было жарко, душно и сумрачно. Время от времени в крохотное зарешеченное окошко под потолком заглядывали редкие солнечные лучи, но и они только усиливали ощущение густеющего внизу мрака. Позвонить мне не позволили и, более того, ясно дали понять, что и в будущем к телефону не допустят. Я не мог связаться ни с консульством, ни с адвокатом – ни с кем.

Месье не получит никакой помощи, пока не назовет имена всех членов наркосиндиката.

Объявление в «Таймс», визит Уэзерби – все это их совершенно не интересовало. Снова и снова от меня требовали правды.

Каждый день на протяжении целой недели меня вытаскивали из камеры и вели в другую комнату, тоже без окон, но с яркими лампами – на допрос. Через какое-то время я уже начал кричать на них, этих злобных недоумков, от которых постоянно несло вчерашним чесноком. Ничего другого не оставалось. Я ничего не знал, а сочинять небылицы счел нецелесообразным – ложь в конечном счете сыграла бы против меня.

Каждую ночь на протяжении этой долгой-долгой недели я проклинал себя за глупость, за то, что поддался на уловку, паршивые пятьсот фунтов, которых, скорее всего, и не увижу больше. А еще я точно знал, что сделаю, если когда-нибудь выберусь из тюрьмы. Найду Уэзерби и выбью из него все дерьмо.

Искать не пришлось – он сам меня нашел.

В тот день надзиратель, как обычно, повел меня на допрос в хорошо знакомую комнату. Я сел на деревянную табуретку и приготовился ждать следователей. Вместо них вошел Уэзерби.

На этот раз он не стал протягивать мне руку, но с заметным усилием опустился на соседний стул. На нем был тот же макинтош, тот же костюм и тот же зеленый галстук. Только рубашку мой клиент сменил на более легкую. А вот бисеринки пота были на месте, и промокнул он их вроде бы тем же несвежим платком. Отдышавшись, Уэзерби похлопал себя по колену. Вид у него был бодрый.

– Ну, старина, вляпались вы в неприятности.

– Неужели?

– Да уж вляпались. Ох, господи…

Он никак не походил на человека, находящегося под арестом.

– А что вы тут делаете? – поинтересовался я.

– Я? Да вот прослышал, что у вас не все ладно, и заглянул посмотреть, как вы тут.

– Вы кто, черт возьми, такой?

– Жарко здесь. С кондиционерами у них плохо, у французов. Понять не могу – лето каждый год жаркое, а кондиционеров как не было, так и нет. Хотя в Англии их тоже не много. Да. А вот у американцев они есть. Там у них везде кондиционеры.

Уэзерби определенно производил впечатление человека, чрезвычайно собой довольного. И само его появление в комнате для допросов представило всю ситуацию в каком-то странном свете. Чрезвычайно странном. Он определенно что-то знал, и мне очень бы хотелось выяснить, что именно.

– Скажете, кто вы, черт побери, такой?

– За наркотики во Франции дают большой срок. Очень большой. Тяжелые работы. Мерзкие тюрьмы. Досрочного освобождения не бывает. За героин – минимум пять лет. Да, как минимум пять. Но столько обычно не дают. Четырнадцать, пятнадцать, может быть, меньше. Двенадцать. Нехорошо это, героин. – Он снова похлопал себя по колену. – Убийство – очень плохо. Очень. Гильотина у них до сих пор работает. Правда, редко. Дают обычно пожизненный. Пожизненный во Франции – это долго. Двадцать лет. Может, тридцать. Плохо.

Он замолчал. Надолго. Странно, но я немного успокоился. Мне уже не было так страшно, как во все предыдущие дни проклятой недели. Присутствие этого чудака действовало успокаивающе.

Но потом все началось снова. Поднялось, выворачивая наизнанку желудок. Я влип по-настоящему. И это настоящая тюрьма, а я – настоящий преступник. Школа кончилась, меня уже не поставят в угол и не высекут розгами за плохое поведение. Я не в Сандхерсте, где мне устроили головомойку за снос макета танка перед инспекционным визитом фельдмаршала. Я – наркокурьер и убийца. Суд определит мое будущее, и меня отправят за решетку едва ли не до старости. Внутри у меня все дрожало от страха, и чувства к Уэзерби накатывали волнами любви и ненависти. Ненависти за то, что это из-за него я оказался здесь, а любви – потому что он представлял собой надежду. Должен был представлять.

– Помогите мне.

Уэзерби сунул руки в карманы плаща. Втянул щеки. Чмокнул.

– Плохое место для молодого человека. Никуда не годное.

И снова замолчал. Надолго. Я ждал.

– Вы пришли туда рано. Очень рано. К сожалению. Может, и пропустили бы все, если бы пришли вовремя, в одиннадцать. А может, и нет. Стрельба. Пули. – Он достал из кармана белый бумажный пакетик и предложил мне. Там были орешки. Арахис. Я отказался. Он взял один орешек и стал не спеша его лущить. – Да, слишком много шума. Вы там сами управились. Очень хорошо. – Он положил орех в рот. Прожевал. – Не могут же все быть гнилыми. – Взялся за второй орех. – Боюсь, у вас большие неприятности. Не мне вам рассказывать. Интерпол давно уже за этой шайкой гоняется. Очень давно. Большой синдикат. Большие проблемы. Героин. Торговля оружием. Да и много чего еще. Защита у вас слабая. Судья, может быть, смилостивится. Даст за все лет двадцать. И это будет еще легкое наказание. Получите двадцать – считайте, повезло.

– И какой выход? Или вы только затем пришли, чтобы сообщить мне плохие новости?

– Дорого. Очень дорого.

– Больших денег у меня нет.

Уэзерби расколол орех пополам. Покачал головой:

– От денег пользы не будет. Денег не нужно. Нет. Совсем не нужно.

– Что же вам нужно?

И снова бесконечная пауза. Уэзерби откинулся на спинку стула – с целой пригоршней орехов. Лущил, жевал. А когда закончил, посмотрел мне прямо в глаза:

– Вы.

– Извините?

С ним вдруг случилась перемена. Трескающий орешки толстяк исчез; лицо ожило, сделалось умным и твердым, как сталь.

– Нам нужно, чтобы вы поступили на государственную службу.

– На государственную службу? Шутите?

– Нет, мистер Флинн. Не шучу.

– Хотите, чтобы я сидел в Уайтхолле? Передвигал бумажки по столу? – Я был потрясен.

– Не совсем, старина.

– Тогда что именно вы имеете в виду? И на какой срок?

– Понятия не имею, старина. Но все лучше, чем здесь. И оплата чертовски хорошая.

– Чем же я буду заниматься? Муниципальным планированием? Детским здравоохранением?

– Нет, старина. Работа в министерстве внутренних дел. В департаменте, имеющем отношение к безопасности. И речь идет не о замках и пенсиях. Служба безопасности, бывший пятый департамент военной разведки, более известный по аббревиатуре – МИ-5. Вы, конечно, слышали?

Я машинально кивнул.

– Мы считаем, что вы подойдете. Нам нужна молодежь, способная, инициативная, с драйвом. Конечно, это не накладывает на вас никаких обязательств. – Он потянулся за орешком. – Абсолютно никаких. Но лично я полагаю, что вы сочтете предложение приемлемым.

– Выбора у меня, похоже, нет.

– Хорошо. Мы вас посмотрим. Пройдете подготовку. Если покажете результат, хорошо.

– А если не покажу?

– Во Франции, старина, срока давности по убийству нет.

– Что вы имеете в виду?

– В некоторых странах существует такой порядок. Если полиция в определенный срок – скажем, пять, десять или пятнадцать лет – не предъявляет обвинение по совершенному преступлению, то преступник считается свободным. Во Франции этого нет. За вами могут прийти завтра, через шесть месяцев… или через сорок лет.

Я долго смотрел на Уэзерби. Лицо его снова расслабилось, и, казалось, кроме орешков, моего недавнего клиента ничто не интересует. Неужели это стандартная процедура в британской секретной службе? Если так, то у них там весьма странный способ вербовки.

Глава 9

Я проснулся от странного, похожего на тяжелое дыхание звука, шедшего от проложенных под полом труб, усердно закачивавших горячий воздух для поддержания температуры на заданном уровне. Тот, кто их проложил, должно быть, страдал от низкого давления. Трубы кипели.

Несколько секунд я лежал неподвижно, не хотел беспокоить Сампи, потом услышал шорох бумаги и понял, что она уже проснулась и читает, с утра пораньше заполняет мозг сентиментальными диалогами из очередного любовного романа. «О, Родни, дорогой, почему бы тебе сегодня не рассказать Мэри о нас?» – «Не могу, мой ангелочек. Дети только-только вернулись домой на летние каникулы».

Умная девушка, а читает всякую чушь. Может, ей это нужно – производит терапевтический эффект, помогает не ощущать давления работы. Сампи – специалист по импрессионистам, консультирует принадлежащий «Сотби» аукционный дом «Парк Бернет». Но в основном работает фрилансером, оценивает картины для предполагаемых покупателей. Там свои проблемы и стрессы. Никто не скажет консультанту спасибо, узнав, что картину с вазой для фруктов, за которую выложено двести тысяч долларов, написал четырехлетний ребенок.

– Доброе утро! – сказал я и, повернувшись, посмотрел на нее. По утрам Сампи выглядит просто потрясно – великое, на мой взгляд, достоинство.

Она оторвалась от книги и торопливо чмокнула меня в щеку:

– Как насчет кофе?

– Двумя руками за. А к нему – яичницу с беконом и помидором, колбасу, поджаренный хлеб, фасоль, грибы, тост, мармелад и кукурузные хлопья. – Я соскользнул с кровати и прошлепал к окну по теплому ворсистому ковролину. Развел шторы, посмотрел через тройное стекло на утренний зимний Нью-Йорк. Красное небо, морось и густой белый туман на траве и окнах припаркованных машин. Дальше, на автостраде Ван-Вик, медленно ползущая – наверное, из-за какого-то препятствия – в сторону Манхэттена вереница автомобилей, в которой выделялись мигающие красные огоньки на крыше полицейского патруля.

Я вернулся в постель, удобнее устроился на подушках и попробовал собрать разбежавшиеся мысли. Задача оказалась непростая, и чем усерднее я старался, тем больше жалел о том, что проснулся. Говорят, утро вечера мудренее. Не знаю, как насчет мудренее, но ситуация определенно прояснилась. Вот только лучше она от этого выглядеть не стала.

Сампи поднялась и отправилась в ванную. Как только дверь за ней закрылась, я потянулся к ее сумочке. Высыпал все, что было, на кровать, поднял подложку, которую сам же старательно приклеил позапрошлой ночью, вытащил из-под нее конверт, вернул на место подложку и все остальное и поставил сумку на пол.

Конверт был адресован не мне, а моему боссу, сэру Чарльзу Каннингему-Хоупу, более известному под кодовым именем Файфшир. Я знал, что он возражать бы не стал, поскольку от активной работы некоторое время назад отошел.

Беглый осмотр показал, что с конвертом, слава богу, ничего не случилось. Он был нежно-розового цвета и перетянут посередине ярко-синей ленточкой с аккуратным бантиком.

Файфшир исполнял обязанности генерального директора МИ-5 и подчинялся непосредственно министру внутренних дел, в настоящее время Энтони Лайнсу. Я познакомился с ним шесть лет назад, вскоре после того, как меня завербовал Уэзерби. Файфшир требовал, чтобы ему лично представляли всех новобранцев, которым он излагал свое видение роли МИ-5 и себя самого, и объяснял, каким образом роль новичка должна вписаться в общий строй вещей.

По причинам, определить которые невозможно – некоторые называют это химией, некоторые вибрациями, – мы сошлись с первого взгляда, и он взял меня под свое крыло. Повезло. Большинство агентов выполняли неблагодарную работу – дрянную, паршивую, грязную. Они скитались по земле, зарывались в нее, как черви и долгоносики, кроты и полевки; страдали от холода и боли; они прятались, притворялись и лгали; обитали в дешевых и дорогих отелях; у них никогда не было друзей, жен и детей, и они часто умирали в первые десять лет службы.

Мои задания не отличались от тех, что доставались другим, и были такими же грязными. Но Файфшир, по крайней мере, благодарил меня после каждого, щедро угощал виски, или шерри, или чем-то еще, что находилось в его мрачном, обшитом дубовыми панелями, звуконепроницаемом кабинете на Карлтон-Хаус-Террас с видом на Молл и каменное, напоминающее коробочку для пилюль и замаскированное плющом здание, прикрывавшее в годы Второй мировой войны зарывшийся глубоко под землю центр связи Адмиралтейства.

Но какой бы радушный прием ни устраивал Файфшир, он всегда держал дистанцию. Агентов называл только по номерам и упоминал их только по номерам, хотя это случалось не часто. Он верил в автономность – агенты не должны знакомиться друг с другом, должны тренироваться изолированно, работать изолированно и при необходимости умирать изолированно.

В Глостершире у Файфшира было загородное поместье, на Уимпол-стрит – квартира. Женат он, насколько известно, ни разу не был, и все его существование сводилось к работе. Он работал постоянно и непрерывно, независимо от того, где находился и что делал – сидел в офисе, мерил шагами квартиру или проводил идиллический уик-энд в роли деревенского сквайра. Работе Файфшир отдавался с рвением миссионера и все силы употреблял на то, чтобы поддержать надежность британской разведки, сохранить ее единство и целостность и сделать крепче и сильнее.

Крепкий как сталь, соображающий быстрее любого калькулятора, безжалостно твердый – таким был сэр Чарльз Каннингем-Хоуп. В начале Второй мировой войны он вступил в армию и дослужился до звания генерал-майора. Прежде чем удача отвернулась от него и немецкий снаряд снес голову, заключавшую в себе выдающийся мозг, талант заметили, и Каннингема-Хоупа доставили самолетом с фронта в Уайтхолл, где он и пребывал с тех пор.

С неба перестали падать бомбы, боевые действия закончились, стороны заключили мир, но для Файфшира война продолжалась, и конца ей не было видно. Холодная война, теплая война, кровавая война, тихая война – как ни назови, в конце концов все сводилось к одному: выживанию. Он намеревался выжить, и для того, чтобы это случилось, выжить должен был его мир, а чтобы мир выжил на приемлемых для него условиях, выжить должна была страна. И не просто выжить, а подняться и стоять так, чтобы с ней считались. Вот почему он и воевал – изо дня в день.

В послевоенный период ряд событий – самыми известными стали такие крупные провалы, как дело Филби и потрясающая близорукость Идена в дни Суэцкого кризиса, – серьезно подорвали доверие Соединенных Штатов к британской разведке. Так что задача перед Файфширом стояла незавидная.

Однако же он преуспел. Начиная с 1957 года, когда Файфшир стал во главе департамента, главные западные державы все чаще и чаще обращались к нему как к наиболее заслуживающему доверия источнику информации. Что бы они ни думали о правительствах и скомпрометировавших их политиках, Файфшире и ведомстве, которое он построил, укрепил и усовершенствовал, они слушали.

Факты – вот что было самым главным для Файфшира. В них он верил безоговорочно. Подобно диккенсовскому Грейндграйнду он внушал этот месседж своим ученикам: «Мне нужны факты… В жизни востребованы только факты». Файфшир жаждал фактов. Они были источником жизненной силы, кровью британской разведки. Агенты служили всего лишь инструментами для добывания фактов. Он хотел знать все обо всех, ничего не оставлял на волю случая и никому не доверял, даже тем, кто работал на него. Особенно тем, кто работал на него. «Какой толк от всей британской разведки, если у нас хотя бы один шпион?»

Меня определили шпионить за сотрудниками МИ-5. Последние шесть лет я следил за ними всегда и везде, куда бы они ни пошли – в магазин, кино, туалет, к проституткам, в массажный салон, к любовницам, на отдых в Богнор и на Тенерифе, в Нассау и Москву. Я видел мужей, свисавших с люстр, и жен, хлеставших их ивовыми плетками. Видел шестидесятилетнюю секретаршу, старую деву, катавшуюся по гостиной на роликах – голой. Я записал на пленку сотни встреч, истоптал сотни продуваемых ветрами перекрестков, проглотил сотни дешевых сэндвичей и не нашел ни одного чертова предателя.

Но один все же имелся. Я был в этом уверен. Файфшир был в этом уверен. И он знал, что если будет продолжать следить, если я буду продолжать следить, если остальные будут продолжать следить, то рано или поздно шпион, кто бы это ни был, допустит ошибку.

На четвертом году работы я наткнулся на Скэтлиффа. У него была секретарша, горбоносая, тощая, морщинистая мегера, напоминавшая улетевшего из клетки громадного орла. Люди ее породы, дотошные и педантичные, следят за тем, чтобы все было на своем месте, и ведут строгий учет самих этих мест. А еще я узнал, что она – невероятный тезавратор.

У секретарши была большая квартира в разваливающемся террасном доме на Уэстборн-Террас, неподалеку от Бейсуотер-Роуд. Квартира, до предела забитая самым невероятным хламом: пирамидами коробок с колготками, купленными на распродаже в «Дебенхеме»; сотнями пустых пластмассовых пудрениц; кучами мужских нейлоновых носков, добытых на другой распродаже; рядами разного размера туфель; газетами и журналами десятилетней давности; пустыми консервными банками, начисто вымытыми и аккуратно составленными. Судя по всему, она застала бум старинных вещей и была твердо намерена не пропустить следующий.

Возле каждого предмета лежал волосок. Проверяя положение волосков, секретарша могла определить, трогал ли кто-то ее вещи. Я потратил на эту квартиру несколько дней, но волосков не заметил. Однажды она из-за мигрени вернулась домой раньше обычного и увидела, как я выходил из здания. Проверила положение волосков, смекнула, что к чему, и доложила Скэтлиффу, что я за ней шпионю.

Коммандер Клайв Скэтлифф был в департаменте первым человеком после Файфшира. Раздражительный, далеко за сорок, невысокий, худощавый и гибкий, с седыми, небрежно зачесанными назад волосами, что совершенно ему не шло и делало похожим то ли на пианиста-аккомпаниатора, то ли на продавца подержанных авто. Крохотные, цепкие, холодные глазки постоянно бегали туда-сюда, ни на чем подолгу не задерживаясь. Рот маленький, тонкие губы плотно сжаты. Говорил он как будто сплевывал, а сказав, что хотел, снова поджимал губы. Кожа болезненно-бледная, словно и солнца никогда не видела, руки костлявые, пальцы почти всегда сцеплены. Иногда казалось, что сама атмосфера реагирует на него высоким давлением.

Наверх Скэтлифф пробился как-то странно и неожиданно. Три года назад о нем никто и не слышал. Но он работал как проклятый, был крайне умен, лизал любую важную задницу, а когда облизанный поворачивался, чтобы поблагодарить за услугу, обходил его сзади и наносил удар в спину. Он считался близким другом прежнего министра внутренних дел, а теперь прикормил и Энтони Лайнса. Нравился Скэтлифф немногим, и Файфшир в это число не входил. Он никогда не выказывал открытой враждебности, но я все видел и понимал. Неоспоримым оставался тот факт, что Скэтлифф метит на самое высокое место. И даже сам Файфшир объявил его своим наиболее вероятным преемником. Как профессионал, он не мог не восхищаться способностями заместителя, хотя и не делал секрета из того, что лично отдает предпочтение Виктору Хаттену, всеми любимому директору службы безопасности СИС.

Узнав, что я шпионю за его секретаршей, Скэтлифф пришел в ярость. Он вызвал меня в кабинет и орал минут десять кряду. Ему было наплевать, кто давал мне инструкции – пусть даже сам Господь Бог. Его личный штат проверке не подлежит – вот что главное. А скрытое наблюдение за секретаршей есть неуважение к его мнению. Скэтлифф поднял такую вонь, что ради поддержания мира и гармонии даже непоколебимый Файфшир был вынужден отступить и на какое-то время оставил заместителя и его сотрудников в покое.

Через несколько месяцев, когда пыль улеглась, шеф сказал, что мне, как ему представляется, стоило бы со Скэтлиффом помириться. Даже по прошествии немалого времени тот продолжал – да, несправедливо, соглашался Файфшир – обвинять в случившемся меня, а не того, кто давал распоряжение на слежку за секретаршей. Шеф также сказал, что рано или поздно уйдет, и, когда это случится, именно Скэтлифф займет его место. Если я заранее не приму нужных мер и не добьюсь смягчения в наших отношениях, меня ждут трудные времена.

Я ответил, что, мол, более трудные и представить невозможно, но Файфшир заверил, что мои нынешние трудности – это цветочки. Произнес он это так, что всякое желание спорить у меня отпало. Шеф умел убеждать.

Меня приписали к Скэтлиффу на двенадцать месяцев. Радушия и тепла в этом человеке было меньше, чем в замороженном в криогене трупе. Агентов он уподоблял насекомым и в обращении проявлял примерно такое же уважение, какое демонстрирует садовник, встречающий тлю залпом ДДТ.

Выходные Скэтлифф проводил с женой в их доме в Суррее, но большую часть недели жил в Лондоне. Как и Файфшир, он рано приходил на службу и поздно уходил. Рабочий день начинался у него довольно необычно: ровно в 6:15 сексуальная черная проститутка приходила в его квартиру в Кэмпден-Хилл и делала ему минет, а в 7:00 служебный «ровер» министерства внутренних дел забирал его у дома и отвозил в офис.

Фотографии доставили Файфширу огромное удовольствие. В тот год они были его единственным светлым пятнышком. Год и впрямь выдался скверный. Задания мне доставались препаршивые, а когда я, пытаясь выполнить их лучше, предпринимал дополнительные усилия, получалось, как правило, не лучше, а только хуже. К концу того года появились мыслишки, что, может быть, во французской тюряге было бы и не хуже.

Файфшир даже попытался перевести меня из МИ-5 в МИ-6 или какой-то другой департамент Интеллидженс сервис, но Скэтлифф ухитрился сделать так, чтобы ничего хорошего обо мне в остальных отделах не услышали.

В начале мая Файфшир вызвал меня в свой кабинет. Едва я вошел в приемную, как его секретарша, Маргарет, симпатичная разведенная женщина сорока с небольшим, вскочила из-за стола:

– Доброе утро, Макс. Секундочку, я только скажу сэру Чарльзу, что ты здесь.

– Спасибо.

Немного погодя меня впустили в блокгауз Хозяина.

– Доброе утро, юноша.

– Доброе утро, сэр.

– Хорошо выглядишь.

Я предположил, что он, должно быть, смотрел на мою фотографию. Спать я лег только в половине шестого утра, проведя большую часть ночи в подъезде в Уондсворте, пока один наш новичок по имени Родни Твид трахал оформителя витрин по имени Дерек, который снял его в пабе «Дрейтон армс» на Олд-Бромпто-Роуд. Бледный, трясущийся, с покрасневшими глазами и чахоточным кашлем от выкуренной за ночь пачки сигарет, я только и прохрипел:

– Спасибо.

Четверть восьмого утра не самое подходящее время для рабочего совещания, но глаза у Файфшира уже горели энтузиазмом. Он был плотного, крепкого сложения, не слишком высокий, но тем не менее, как говорится, видный. Толстая шея, голова конической, как пуля, формы, длинный, но не торчащий нос – нос того типа, который, если врезать по нему кулаком, скорее повредит кулак, чем пострадает сам. Темно-серые волосы перемежались у него местами черными, а серебристые пряди на висках добавляли представительности и достоинства. Густые, кустистые брови образовывали арку над проницательными карими глазами с тяжелыми, морщинистыми мешками. Эти мешки были единственным показателем возраста – ему исполнилось шестьдесят шесть. Закончив говорить, Файфшир никогда не закрывал рот полностью, губы всегда оставались чуть приоткрытыми, из-за чего возникало ощущение, что он постоянно сосредоточен и внимательно слушает собеседника.

– Я посылаю тебя в Америку. На самую трудную работу. Тебе предстоит пройти по канату через минное поле. Свалишься – поставишь меня лично в крайне неприятное положение да еще изрядно подпортишь вполне дружеские в последнюю пару столетий англо-американские отношения. – Файфшир помолчал, посмотрел на меня в упор, потом продолжил: – Как тебе известно, мы шпионим как за дружественными государствами, так и за враждебными, поскольку, как показывает история, страны имеют привычку время от времени переходить из одного стана в другой. Ради нашей национальной безопасности мы должны получать точную и подробную информацию о целях и намерениях каждого государства в области как внутренней, так и внешней политики. Когда британских агентов ловят во враждебной стране, на наших с ними отношениях это почти не сказывается, поскольку шпионаж воспринимается в таких случаях как нечто само собой разумеющееся. Но когда нашего агента задерживают союзники, они очень, очень огорчаются. Не потому что не делают ничего подобного – они, разумеется, занимаются тем же самым, – а потому что задержать агента – это значит разворошить осиное гнездо. Средства массовой информации тут же поднимают шум, начинают задавать неудобные вопросы. Итак, юноша, правило номер один: не попадаться.

– Я-то думал, что Соединенными Штатами занимается МИ-6, разве нет?

– Так и есть, но только МИ-6 действует слишком независимо, что не идет на общую пользу. Когда я возглавил МИ-5, нам даже приходилось отчитываться перед МИ-6. Теперь этого нет. – Он улыбнулся. – Я всегда придерживался той точки зрения, что смогу выполнять свою работу эффективно, только если буду присматривать за МИ-6. С этой целью несколько лет назад в МИ-5 был учрежден отдел тайных операций, действующий во всех странах, где враждебное проникновение МИ-6 причиняет нам серьезный вред. Одно из таких мест – Соединенные Штаты. Базой операций МИ-6 в этой стране является британское посольство в Вашингтоне. Наша собственная база по нескольким причинам находится в Нью-Йорке.

Кроме премьер-министра и меня об этом знают лишь несколько человек. Мы действуем под легальным прикрытием – большая компания, специализирующаяся на производстве корпусов для компьютеров и калькуляторов. Компания имеет отделения по всем Соединенным Штатам, ее головной офис расположен в Нью-Йорке, предприятие и офисы – здесь, в Англии, откуда и контролируется вся ее деятельность. Называется она «Интерконтинентал пластикс корпорейшн» и занимает одно из ведущих мест в своем сегменте рынка. Преимущества компании, работающей в компьютерной сфере, очевидны: мы в курсе всех новейших достижений в данной области, и при этом нам не надо предпринимать каких-то особенных усилий.

Тебя посылает в Штаты английская материнская компания. Цель поездки – изучить и представить отчет о методах управления и способах регулирования производства. В этой роли ты имеешь полное право заходить куда угодно, разговаривать с кем угодно, осматривать все, не вызывая при этом ни малейшего подозрения.

У меня складывается впечатление – не буду утруждать тебя деталями, – что, приобретя «Интерконтинентал», мы, возможно, получили больше, чем рассчитывали. Я хочу, чтобы ты прошелся по их штату самым частым гребнем, какой только найдешь, и ничего, абсолютно ничего не упустил. А теперь, прежде чем я продолжу, есть ли у тебя вопросы?

– Есть, сэр. Я совершенно не разбираюсь в компьютерах.

– Разберешься, юноша. Прежде чем приступать к работе, разберешься.

12 августа, через три месяца после того разговора, я поднимался на лифте в офис «Интерконтинентал пластикс корпорейшн» на Парк-авеню, где мне предстояло начать первое рабочее утро в качестве подающего надежды аналитика производственного контроля из Лондона.

Три месяца я дышал, пил и ел, засыпал и просыпался с компьютерами и пластмассами – по двадцать четыре часа в день. Я посетил элитный Массачусетский технологический институт, побывал в ведущих электронных фирмах Японии, Германии и Англии, навестил самые дальние уголки света, чтобы увидеть, как работает «Интерконтинентал». Одному Богу известно, что из всего этого отложилось у меня в голове; поднимаясь в лифте, я испытывал нехорошее чувство, что недостаточно.

А еще через три дня, 15 августа, Файфшир попал в госпиталь – в тяжелом состоянии, с шестью пулями, разорвавшими все его важнейшие внутренние связи. Он ехал в машине с президентом Мвоабских островов Баттангой, направлявшимся на конференцию неприсоединившихся стран. Два мотоциклиста в шлемах расстреляли машину из автоматов, когда она остановилась на красный свет. Баттанга и водитель погибли на месте, Файфшир получил тяжелые ранения. Чуть позже ответственность за преступление взял на себя некий представитель Армии освобождения Мвоабских островов. Правительство островов категорически опровергло сам факт существования такой организации и обвинило Великобританию в заговоре. Какую выгоду могли преследовать англичане, объяснено не было, но в заявлении содержался намек на возможное в скором времени открытие на островах крупных месторождений нефти.

Глава 10

Сампи включила душ. Я развязал синюю ленточку и вскрыл конверт. В нем лежало письмо и небольшой тонкий предмет длиной примерно в дюйм и шириной в треть дюйма. Предмет был цвета белого мрамора, но на верхней стороне имелось что-то вроде металлической коробочки с кружком твердого прозрачного пластика посередине, за которым виднелся серый треугольник с блестящими проводками, расходящимися во все стороны наподобие паутины. С другой стороны предмет напоминал сколопендру и опирался на двадцать четыре согнутые металлические ножки. Здесь же имелся штамп, «Малайзия», и серийный номер. Опыт трехмесячной работы в компьютерном бизнесе помог мне идентифицировать предмет: силиконовый чип. Чип был запрограммирован делать что-то, но что именно – я узнать не мог, не имея под рукой компьютера.

Я прочел письмо. Оно было короткое и мало что проясняло.

«Дорогой сэр Чарльз!

Число, имеющее значение, 14В. При личной встрече я передам некоторую дополнительную информацию, и, думаю, тогда вы согласитесь, что мне можно верить. Как вы, возможно, уже поняли, цветовой выбор этого послания не случаен».

Внизу стояла подпись – доктор Юрий Орчнев. На обратной стороне конверта было еще одно имя – Чарли Харрисон, и адрес – Коконат-Гроув, Дюнвей-авеню, Файр-Айленд.

Файр-Айленд – песчаная отмель длиной более тридцати миль и шириной в несколько сотен ярдов, протянувшаяся вдоль южного берега Лонг-Айленда. Местные жители ревностно оберегают свой остров, демонстрируя доходящий до шовинизма патриотизм, характерный более для эпохи расцвета Британской империи. Здесь, что нетипично для североамериканского континента, строго запрещены автомобили. Впрочем, пользоваться ими в любом случае было бы проблематично, поскольку на острове нет дорог. Файр-Айленд часто называют раем для геев, хотя постоянных жителей здесь мало, а большинство населения составляют приезжие из Нью-Йорка, причем люди далеко не бедные. Любителей роскошной богемной жизни принимают многочисленные летние домики, магазины и модные рестораны, растянувшиеся вдоль всего острова.

Мне показалось маловероятным, что покойный доктор Орчнев – если, конечно, именно у него я забрал это письмо позапрошлой ночью, когда он лежал, мертвый, на полу в моей комнате, – направлялся или возвращался на Файр-Айленд. Середина декабря в этой части света не самое подходящее время для пляжного отдыха.

Я еще раз посмотрел на обратную сторону конверта. Имя Чарли Харрисона было мне знакомо – специалист, занимавшийся компьютерной системой самой компании «Интерконтинентал».

Я еще раз перечитал письмо. Ни даты, ни адреса. Почему у человека, появившегося в моей квартире в половине третьего ночи и покончившего с собой, оказалось в кармане это письмо? Я тщательно обыскал его тогда, но никаких удостоверяющих личность документов не нашел. Не нашел вообще ничего, не считая этого письма.

Что содержит чип? Что происходит в Коконат-Гроув? И какое отношение ко всему этому имеет Чарли Харрисон? Сегодня среда. Если на Файр-Айленде что-то и происходит, то, скорее всего, по выходным. Значит, в первую очередь нужно заняться Чарли Харрисоном. Или чипом. Подумав, я сделал выбор в пользу чипа. Чтобы расколоть Харрисона, потребуется больше времени – наблюдение за человеком дело тяжелое и утомительное. За четыре месяца я проверил всего лишь четверть штатных работников «Интерконтинентал» и отмел всех, за исключением крутившей роман секретарши – мне так и не удалось выяснить, с кем именно, – и программиста Хоуви Котла, который, не исключено, был геем.

Мою умственную работу прервала Сампи. Она уже вышла из ванной и теперь в третий раз повторяла заказ на завтрак туповатому и, похоже, тугому на ухо оператору обслуживания номеров.

Что делать с Сампи? Вопрос не давал покоя. Вернувшись к себе, она могла обнаружить, что непрошеные гости разнесли все вдребезги и, не исключено, задержались и поджидают ее с ножом для разделки мяса. До устранения источника опасности ей было бы лучше держаться пока подальше от самой этой опасности. Вот только спрятать понадежнее высокую загорелую блондинку с соблазнительной фигурой – дело совсем не легкое.

– Как насчет отпуска? – спросил я.

– Прежде чем я что-то сделаю, мистер Максвелл Флинн…

– Максимилиан, – вставил я. – Имя имеет латинский корень, а растворимый кофе тут ни при чем.

– Мне наплевать, даже если тебя назвали в честь нигерийской зеленой мартышки, – сообщила она с милой улыбкой. – Я хочу знать, откуда ты явился и куда планируешь направиться, потому что здесь мне все опротивело. Сыта по горло. – Она изобразила соответствующий жест. – И если ты тот, кем себя изображаешь, то должен знать, что это кое-что значит.

Я сидел и смотрел на нее, пока она сердито расхаживала по комнате. Потом сказал:

– Что ты хочешь услышать?

– Что я хочу услышать? Что я хочу услышать? Я скажу тебе, что я хочу услышать. Я хочу услышать, почему ты застрелил того мужчину в своей комнате посреди ночи; почему сказал мне не впускать в квартиру полицейских; почему ты, пока я была в душе, продырявил стену и похитил меня; почему не остановился, когда полицейский направил на тебя пистолет; почему заставил меня украсть машину и зарегистрироваться в отеле под вымышленным именем. Хватит для начала? – Она остановилась и устремила на меня испепеляющий взгляд.

На ее месте я бы, наверное, чувствовал то же самое. Но я не был на ее месте. И не мог дать ей исчерпывающих объяснений. Я только хотел, чтобы она не возвращалась в свою квартиру.

– Ты хочешь уехать сегодня в Бостон? Со мной?

– Не могу. У меня ланч с Линн. А потом мне нужно успеть на трехчасовой рейс в Рим – посмотреть несколько картин. Я даже не успеваю заехать на квартиру, и меня не будет здесь несколько дней.

Что ж, Линн, кем бы она ни была, оказала нам огромную услугу.

Через пару часов, проклиная себя за глупость и опрометчивость – надо было улететь с Сампи в Рим, – я изо всех сил пытался рассмотреть что-то через запотевшее ветровое стекло, за которым разыгралась настоящая метель, заносившая снегом Коннектикут-Тернпайк. Снег уже шел, когда я высадил Сампи у ресторана, где у нее была назначена встреча с подругой. Я бы погрешил против истины, если бы сказал, что мы расстались на дружеской ноте. И валившая с неба снежная каша подъему настроения никак не способствовала. Колеса бесконечных тягачей месили снег, гравий и соль, швыряя грязь в стекло, «дворники» с усилием размазывали эту смесь, пытаясь превратить ее во что-то полупрозрачное, но в просветах открывалась только темнеющая впереди дорога. Часы показывали три, и день быстро погружался в сумерки.

Я включил радио в надежде послушать какую-нибудь веселую музыку и услышал бубнящий голос, настойчиво предлагавший свернуть на следующей же развязке, найти ближайшую церковь и помолиться всемогущему Господу о спасении моей души и душ миллионов других, которым грозит неминуемая опасность вследствие обремененности обилием грехов, список которых слишком долог, чтобы преподобный доктор Лонсдейл Форрестер, пастор автомобилистов, успел перечислить их в то короткое эфирное время, что выделено ему между рекламами. «И пока ты едешь в поисках ближайшей церкви, возблагодари Господа – да, возблагодари Господа – за бензин в твоих баках, за покрышки на твоих колесах, за валы, трансмиссию, поршни в цилиндрах…»

Я переключился на другую станцию и услышал бодрый голос, рассказывавший о семье из пяти человек, только что погибшей в автомобильной катастрофе. Следующая станция вещала: «К Рождеству купите вашим детям „Ультрасмерть“, новую замечательную игру для всей семьи. Возьмите карточку, бросьте кубик и выберите эвтаназию для вашей любимой тетушки…» Я снова переключился. Бесплотный голос говорил, что если моя поездка не жизненно важна, то ее лучше отложить, потому что в ближайшее время ожидается снег. Ведущему явно не помешало бы сменить очки или поставить в студии новые окна. Я выключил радио и закурил. Четырехчасовая поездка в Бостон превращалась в путешествие куда более долгое, при такой скорости я мог бы считать себя счастливчиком, если б добрался туда до полуночи.

Секреты лежавшего в кармане крошечного пластикового дружка можно было бы выведать, воспользовавшись моим собственным компьютером в офисе «Интерконтинентал», но что-то подсказывало, что для здоровья полезнее держаться от него подальше. Я позвонил секретарше Марте, сказал, что чувствую себя не очень хорошо и хочу немного отдохнуть. Марта видела пару раз приходившую ко мне на работу Сампи, а потому, проявив тактичность и благоразумие, не стала спрашивать, буду ли я отдыхать дома, а лишь пожелала скорейшего выздоровления. Интересно, знает ли она, кто мои настоящие хозяева? Марта – девушка смекалистая, и я бы нисколько не удивился, узнав, что она еще и оперативник Файфшира. Если так, то следы ей удалось замести весьма успешно. Вдобавок ко всему Марта была очень и очень хороша собой. Может быть, мне стоит в ближайшее время попытаться узнать ее получше? Приятные размышления на эту тему отвлекли меня на время от дороги.

Машины впереди внезапно остановились, и я несколько раз надавил и тут же отпустил педаль тормоза, чтобы избежать столкновения.

Массачусетский технологический институт. Я попытался вспомнить расположение кампуса, в котором провел несколько недель, изучая компьютеры. Имевшееся там оборудование стоимостью в миллиарды долларов приобреталось для обучения и приобщения к современным мировым технологиям самых способных студентов и молодых ученых Америки. Я надеялся, что никто не станет сильно возражать, если малая часть этого оборудования будет использована для практических нужд.

Погода ухудшилась, а дорога удлинилась, и я остановился на ночь в мотеле «Говард Джонсон», в компании едва ли не всего населения северо-восточного побережья. Оказалось, здесь собрались коммивояжеры, люди, для которых такие темы, как управление запасами коробок передач, вакуумная упаковка настольных ламп, еженедельные списки клиентов и рационализация дорожных расходов, были важнее сна.

С утра к душевым выстроилась длинная очередь, присоединяться к которой желания не возникло. Я вышел на парковку и занялся очисткой окон от снега и льда. Метель стихла, земля укрылась сверкающим белым одеялом, и чистое синее небо нежилось в мягком сиянии блеклого зимнего солнца. Дороги уже привели в порядок, хотя они еще оставались мокрыми от растаявшего снега, и мне удалось добраться до Бостона к самому часу пик.

Проехав по Масс-авеню и Гарвардскому мосту, я свернул направо, к главным корпусам института, и, оставив машину на открытой парковке, направился к потрясающе красивой набережной, Мемориал-Драйв.

Небритый, без галстука, с грязной физиономией, в мятых брюках и куртке, бледный после бессонной ночи, я надеялся, что легко сойду за какого-нибудь аспиранта.

Идя вдоль реки Чарльз, я остановился и посмотрел на другой берег, туда, где высился золотой купол бостонского Капитолия и вырастала из снега башня Джона Хэнкока. Не успел я повернуться и продолжить путь, как меня едва не смяла толпа сорокапятилетних любителей бега трусцой.

В холодный день даже кроху солнечного тепла принимаешь с благодарностью. Мои туфли быстро раскисли в мерзкой слякоти, заставив пожалеть о том, что я не позаботился надеть ботинки.

На компьютерные кабинеты рассчитывать не приходилось, но в отделении химии имелся Ай-би-эм 370, пользовались которым крайне редко. Туда я и направился. Все здесь как будто сжалось со времени моего первого визита, как обычно и бывает, когда приходишь в какое-то место во второй раз.

Подойдя к нужному зданию, я решительно повернул к входу. У двери стоял охранник, которого раньше здесь не было.

– Мне нужен триста семидесятый.

– На семинар?

Я кивнул.

– Вверх по лестнице, второй направо.

Я поблагодарил его, проклиная про себя неведомый семинар, поднялся по лестнице и открыл дверь. Здесь ничего не изменилось – те же две комнаты с застекленным пространством между ними. За стеклом, в помещении с регулируемой температурой, сидел оператор. Там же, тесня друг друга, стояли блестящие синие ящики с мигающими лампочками и расползающимися во все стороны проводами, и в этих ящиках скрывалось кое-что намного более сообразительное, чем старые кассовые аппараты, на которых Уотсон построил свою «Интернэшнл бизнес машинс».

Комната, в которую попал я, была заполнена оборудованием: устройствами визуального отображения, графопостроителями, картосчитывателями и печатающими устройствами. А еще здесь расположилась большая группа студентов, от юнцов в кордах и джинсах, ветровках, линялых свитерах и обязательных кроссовках «Адидас» до парней постарше – в спортивных пиджаках «в елочку» и фланелевых брюках. Почти половина в очках без оправы с толстыми стеклами. Возраст – от девятнадцати до пятидесяти. В центре комнаты высокий худощавый мужчина с землистым лицом и в вельветовой куртке на молнии объяснял какие-то числа на дисплее. Когда я вошел, он остановился и почти виновато посмотрел на меня:

– А… э-э… хотите проверить программу?

– Да, хотел, но могу подождать.

– Вы по заданию Зет-Бета?

– Э-э… нет.

– Дорожный контроль?

– Нет. Я разрабатываю новую… для семестрового зачета.

Он посмотрел на меня пристально:

– Не помню вас…

Вот удивил! К счастью, в памяти с прошлого визита остались несколько имен.

– Вообще-то я из Принстона. Прохожу спецкурс у доктора Йасса. – Оставалось только надеяться, что за два месяца, прошедших с тех пор, как мы с доктором Йассом прогулялись по Принстону, его не сбил какой-нибудь автобус. Взгляды девятнадцати присутствующих устремились на меня. Двадцатый занимался тем, что вырывал из головы волосы, один волосок за другим. Лицо лектора просветлело – древнее искусство неймдроппинга[5] снова сработало.

– Хорошо, работайте, если только это не займет много времени. Я подожду. Присутствующим будет полезно понаблюдать.

Мои и без того натянутые нервы тревожно зазвенели, до паники оставался один шаг. Опыт работы с компьютером у меня был минимальный. Приобретенных знаний едва хватало на разговоры общего плана, чтобы сойти за знатока, но их было явно недостаточно для операционных действий. Будь на моей стороне время и удача, я бы смог что-то сделать, но в сложившейся ситуации, даже если бы мне удалось не вспугнуть оператора, мои усилия только обеспечили бы работой ремонтную бригаду Ай-би-эм. Более того, в том маловероятном случае, если бы мне удалось получить удовлетворительный результат, я вовсе не горел желанием открыть секреты чипа двадцати одному незнакомцу. Уверен, большинство людей за пределами этой комнаты, будь они в курсе вставшей передо мной проблемы, разделили бы мои чувства.

– Спасибо, но мне нужно больше времени. Несколько часов. Подожду, спешить некуда.

– Мы закончим к пяти. Если никто не записался, оно все ваше. – Он указал кивком на пришпиленный к стене листок.

– Спасибо. – Я отошел в сторонку, и лекция продолжилась.

– Итак, ранние аналоговые машины…

Я посмотрел на листок, нашел сегодняшнюю дату. В расписании напротив цифры 5 значилось нацарапанное небрежным почерком имя – Э. Скрутч. Я благодарно кивнул лектору и вышел из комнаты. Он не заметил – вернулся в те дни, когда компьютеры были больше динозавров и не такие проворные. Теперь они стали меньше пушек и куда опаснее. Я спустился и, не обнаружив на месте охранника, проскользнул за его стол, где обнаружил несколько ключей – все одинаковые и снабженные ярлыком «Мастер-ключ – выдавать под роспись». Я положил один в карман и вышел на улицу.

В голове засело имя – Э. Скрутч. Кто он такой? Как можно дать человеку такое имя? Более неблагозвучное и придумать трудно. В моем представлении он был невысокий, худой, с угловатым лицом и щетиной на подбородке и макушке.

Выходя из здания, я, как обычно, внимательно огляделся. Вероятность слежки была невелика, но некоторые действия, вколоченные за время подготовки шесть лет назад и закрепленные впоследствии на ежегодных курсах, стали второй натурой, неотъемлемой частью обычного поведения. Через секунду, а может, и того меньше я уже был в курсе того, что происходит вокруг, причем сторонний наблюдатель сказал бы, что я всего лишь пригладил взъерошенные волосы на затылке.

Дальше мой путь лежал к центру Бостона, где я рассчитывал разжиться сухой обувью.

Полчаса спустя я уже сидел в теплом уютном кафе под названием «Невероятные вкусности дядюшки Банни», и мои ноги наслаждались комфортом, который обеспечивали им пара толстых сухих носков и пара прочных водонепроницаемых ботинок. На столике передо мной стояла чашка с дымящимся кофе и тарелка, затерявшаяся под одним из самых маленьких сэндвичей дядюшки Банни. Впрочем, затерялась под ним не только тарелка, но и едва не половина столика, поскольку сэндвич представлял собой расползшуюся горку из индейки, авокадо, жареной картошки, цельнозернового хлеба, молодой сои и корнишонов.

Кафе было рассчитано на студентов, как и все прочее в этой части города, и обставлено соответственно – оранжевые столики, жесткие пластмассовые стулья, объявления в витрине. Работали здесь тоже студенты. Сейчас в кафе царило затишье – горячий час ланча еще не наступил, и несколько юных американских дарований, сидевших в характерной для студентов нахохленной позе, мрачно созерцали черные дыры, превращавшиеся, когда они возвращались в этот мир, в чашки с кофе.

В этой чудесной стране новых компетенций, где все делились со всеми машинами, мыслями, опытом, женами и бог знает чем еще, я искренне надеялся, что и Э. Скрутч не откажется поделиться со мной компьютером.

Глава 11

Э. Скрутч застал меня врасплох. Имя, преследовавшее меня как проклятие на протяжении всего долгого и томительного дня, принадлежало крайне агрессивной особе женского пола, тянувшей на двадцать-двадцать пять стоунов. Она была огромна во всех отношениях, как нечто из книжки-комикса, за тем лишь исключением, что в ее реальности не приходилось сомневаться – она стояла перед моими глазами в компьютерном кабинете.

В ее присутствии помещение съежилось, исказив перспективу, как в сцене из «Алисы в Стране Чудес». Короткие черные волосы подчеркивали величину головы, которая превышала нормальные для такого объекта пропорции, словно ее, прежде чем присобачить на бычью шею, достали по ошибке из коробки не того размера.

Длинное, плохо скроенное платье даже не пыталось скрыть бесформенность тела. Свисавшие со всех сторон громадные катки плоти делали невозможным идентификацию грудей, живота и даже коленей; будь она положена горизонтально и имей длину в пару сотен миль, географы почитали бы ее своим раем. При вертикальном положении и росте около шестидесяти четырех дюймов, видения рая как-то не спешили приходить в голову.

Она вытаращилась на меня глазами, которые могли бы быть стеклянными, если бы не были налиты кровью.

– Вам что-то нужно?

Это прозвучало не вопросом, а военной командой, отданной со всей мягкостью и женственностью, на которую только способен армейский старшина, обращающийся к впервые идущему парадным строем взводу новобранцев.

– Нет-нет, я вас не побеспокою.

– Уже побеспокоили. У меня здесь куча дел, а вы четвертый, кто не дает работать, за последние десять минут. Кабинет выделили мне, так почему вам не оставить меня, к чертовой матери, в покое? – Она воткнула в ухо палец, повертела его и по извлечении принялась соскребать с ногтя ушную серу. Получение доступа к компьютеру уже не выглядело такой легкой задачей, как представлялось.

Я попытался еще раз провернуть трюк с неймдроппингом:

– Доктор Йасс очень расстроится. Он просил выполнить для него кое-какую работу сегодня вечером.

– Да начхать мне на этого сморчка. Такого неорганизованного кампуса во всей стране больше не сыщешь, а степень у него только блондинки длинноногие получают. – Она обожгла меня злым взглядом и сердито добавила: – Или через постель.

Нашу задушевную беседу прервало появление оператора из соседней комнаты.

– Лентопротяжный механизм поправил – больше с ним проблем не возникнет. Мне пора домой – ребенка в больницу отправить. Пару часов меня точно не будет. Постарайтесь ничего тут не сломать. – Он торопливо вышел.

Ситуация требовала смены тактического варианта, поскольку традиционный, базирующийся на логике подход грозил привести к моему физическому удалению из кабинета. Несколько секунд я молчал, обдумывая варианты, а она пялилась на меня, как жаба на муху. Я пожал плечами и попытался примерить выражение с маркировкой «Вообще-то я хороший парень».

– Ну и видок у вас. Привели бы себя порядок, – сказала Э. Скрутч.

Говорят, что, когда девушка проявляет интерес к вашей одежде, она на самом деле закидывает удочку насчет брака. Интересно, применимо ли это правило по отношению к внутренностям? Ни ее объемы, ни физическое уродство особенной проблемы не представляли – веки у меня работали безотказно, и в крайнем случае я всегда мог их опустить. Но что делать с носом? Как его отключить? Судя по тому, что ее ароматы доставали меня даже на расстоянии, воняло от нее убийственно. Я собрал в кулак все свое мужество.

– Мне нравится ваше платье.

В первый момент показалось, что ее сразил атомный взрыв. Потом – что ее сбила машина. Потом – что ее огрели пуховой подушкой. И, наконец, лицо ее приняло такое выражение, как будто проезжавший мимо фургончик службы доставки «Тиффани» внезапно остановился, задняя дверь открылась, и на нее обрушился весь груз бриллиантов.

– Мое платье?

– Да, оно очень симпатичное. – Если когда-либо, за всю историю своего существования, британская секретная служба ожидала от своего агента акта величайшего самопожертвования, то этот момент приближался. И я уже трепетал – от страха.

– Оно вам нравится? – Э. Скрутч не могла оправиться от шока. Возможно, за всю свою двадцатичетырехлетнюю жизнь она услышала первый комплимент и теперь не знала, как быть и что делать.

– Нравится. И вы так прелестны, когда злитесь. Пожалуйста, оставайтесь такой и не пытайтесь быть милой.

Она стояла и таращилась на меня. Потом сунула руки в карманы платья, и ее глаза наполнились слезами. Я предложил сигарету. Она не отказалась. Я прикурил и вложил сигарету ей в рот. По ее лицу уже текли крокодиловы слезы. Подождав, пока они иссякнут, я продолжил наступление:

– Похоже, жизнь обошлась с вами не слишком мягко.

– Мой бойфренд сбежал.

Теперь уже я вздрогнул от шока. Неужели даже у таких уродин бывают бойфренды? Она заговорила. Ему двадцать шесть, и до нее подружек у него не было. Он считался одним из самых блистательных студентов МТИ за все время существования института и работал над проектом, которому предстояло произвести революцию в компьютерном мире. В случае успеха проекта нынешние микропроцессоры на силиконовых чипах стали бы такой же древностью, как счеты. У них были настоящие отношения, глубокие и важные для обоих, и она, пока он работал, обслуживала его как рабыня. Потом вдруг, в прошлый четверг, он сбежал в Огайо с водителем грузовика, который всего лишь помог ему заменить лопнувшее колесо.

Через десять минут я уже положил руку ей на плечо – воняло от нее ужасно. Через пятнадцать минут Эйнштейн вылетел у нее из головы, и мы перешли к страстным поцелуям. Меня тошнило от ее дыхания, и единственный выход состоял в том, чтобы покрепче прижаться губами к ее губам, образовав таким образом что-то вроде воздушной пробки между нашими ртами.

Я старательно обрабатывал ее губы с внутренней стороны, поскольку с внешней к ним подступали грубые жесткие волоски. Единственным положительным моментом во всем этом оказалось то, что кожа у несчастной была мягкая и упругая. Я пытался представить на ее месте кого-то другого, кого-то потрясающе красивого, но получалось плохо.

Платье соскользнуло с плеч, бюстгальтер был стянут через голову и заброшен куда подальше. Громадные груди тряслись, как наполненные водой шары, соски напоминали пепельницы. Она втащила меня на себя, и я как будто взгромоздился на водяную кровать; она стонала и мычала, тискала мне бока, впивалась в спину ногтями – чувство было такое, словно меня терзают зубья бульдозеров. При этом девушка то и дело отрывала губы от моих, чтобы хрюкнуть или пискнуть, и тогда казалось, что я лежу в трясине посреди какого-то фермерского двора во время землетрясения. Внезапно она задрожала, как пневмобур, темп нарастал с каждой секундой, воздух вырывался из нее выхлопами вместе с пронзительным свистом, а в какой-то момент ко всему добавился еще и мощный выстрел газов.

Пытаясь хоть как-то отстраниться от этой жуткой реальности, я представил, что привязан к кожуху дизельного двигателя сдавленного в дорожной пробке автобуса. Она испустила последний вздох, разжала сцепленные на моем копчике железные тиски, дала последний пахучий залп и опустилась на пол, совершенно обессиленная. Я наклонился – она расплылась в слезливой улыбке и уснула.

Я быстренько оделся, прикрыл ее как мог и прошел в компьютерный кабинет, который оператор оставил открытым. Некоторое время ушло на знакомство с оборудованием, но полной уверенности в том, что мое вмешательство не приведет к аварийной остановке, не возникло. Оставалось только одно. Я вынул печатную плату – компьютер не умер у меня на глазах. Вытащил из нее чип и поставил свой. Потом вернул на место плату. К великому моему облегчению, в работе компьютера ничего не изменилось. Я сел за работу.

Удача не отвернулась, и уже через несколько минут мой пластиковый дружок бодро выложил все, что знал, да так бойко, что я едва успевал усваивать.

Увы, желаемой ясности не наступило. Все, что осталось в конечном итоге, представляло собой длинный порядок чисел, совершенно ничего мне не говоривших. Первая группа включала числа от 1 до 105, вторая – от 1 до 115, третья – от 1 до 119 и четвертая – от 1 до 442. Каждое число подразделялось на четыре, шесть или восемь частей, но найти их общий знаменатель не получалось.

Я понятия не имел, к чему это все может относиться, – идет ли речь о нейтронах в частицах какого-то минерала, численности семей, посещающих Центральный парк в то или иное воскресенье, или новой секретной формуле реконструкции Ноева ковчега. Пришлось начать с методичной обработки каждого числа. 1, А, В, С, D; 2, А… Первый ключ обнаружился на первом числе 14. А смотрелось логично, С и D тоже, но вот В отсутствовала. Та же картина повторилась с другим 14В. Они просто не регистрировались.

Прошло около двух часов. Разболелись глаза. Я нервничал, понимая, что должен уйти до возвращения оператора, раньше, чем очнется Спящая красавица. Да, я собирался закончить роман самым трусливым способом – исчезнув. А если так, то надо спешить, потому что она уже подавала признаки возвращения в реальность. Но и оторваться от компьютера не хватало решимости. Я отчаянно хотел решить загадку. Силиконовый чип, доставка которого стала последним актом доктора Орчнева – кем бы он ни был – на земле, следовательно, чип что-то значил для него. Значил чертовски много. 14В. Я записал число и долго смотрел на него. Ничего. В Лондоне ходил автобус 14В. Или 44? Шел по Пикадилли, потом по Шафтсбери-авеню… как-то так. Я постучал по клавиатуре. Может, с компьютером надо было сделать что-то, о чем я забыл. Может, стоит разбудить Э. Скрутч и попросить ее о помощи. Я подумал о своей зарплате – она была не так уж и велика. К черту. Я забрал чип, выскользнул из кабинета и вышел из здания в холодный зимний вечер.

Когда на северо-восточное побережье приходят холода, температура нередко падает до пятнадцати и даже двадцати градусов ниже нуля. Упала она, должно быть, и сейчас: воздух обжег легкие, вода на земле замерзла, дороги превращались в катки, а мне еще предстоял далекий путь.

На парковочной площадке меня ожидал неприятный сюрприз: дверца примерзла. Воспользовавшись зажигалкой, я нагрел ключ, вставил с некоторым усилием в замок и, пусть и не с первой попытки, повернул. На окна налипло по полдюйма снега, счищать который не было ни малейшего желания, и я пошел на поводу у лени: включил двигатель и антизапотеватель. Сидеть в машине в куртке и рубашке и ждать, пока в салоне потеплеет, было холодно; по моим прикидкам, это могло занять минут десять, а то и больше. На другой стороне дороги стоял табачный магазин, куда я и направился – за сигаретами и перекусить.

В глаза ударил резкий белый свет, но масляный обогреватель гостеприимно гнал волны тепла, а старенький телевизор в углу над стойкой показывал бейсбол под соусом шумных, крикливых комментариев. Двое, хозяин и клиент, пытались вести разговор на этом фоне. Я ждал, пока они закончат.

– Для «Брюинс» год неудачный.

– Да уж верно. Помнишь, когда приезжали «Мейпл Лифс»?

– Конечно, помню… – Хозяин повернулся и посмотрел на меня: – Да?

– У вас есть английские сигареты?

– Извините, что вы говорите?

– У вас есть… – Я не договорил – снаружи что-то вспыхнуло, а за вспышкой последовал резкий, мощный взрыв. Судя по звуку, случился он примерно в ста ярдах от магазина, в том направлении, откуда я пришел.

– Английские, говорите? – Хозяин ничего не заметил.

– Господи! Ты видел? – Покупатель, невысокий полный мужчина в потрепанной куртке, обернулся. Даже если бы у тротуара не стояло такси, угадать его профессию было бы нетрудно.

– Видел что?

– Да вспышку, черт возьми! – Покупатель бросился к двери.

– Есть «Плейерс» – вам с фильтром?

Я отдал деньги и вышел за таксистом. Над парковочной площадкой поднимался столб пламени. На дороге останавливались машины, люди бежали к парковке, а пламя разлеталось во все стороны огненными шарами, как будто от огромного фейерверка. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять: горит именно моя машина.

Улизнуть незаметно, когда люди собираются к парковке, было бы трудно, поэтому я тоже подтянулся к месту происшествия, изображая потрясенного зрителя. Напрягаться для этой роли не пришлось.

– Остановите автобус, – сказал кто-то. – У них там огнетушители.

– Поздновато, пожалуй, – заметил другой.

– Там кто-то есть?

– Надеюсь, что нет.

– А что все-таки случилось? – Голоса доносились отовсюду.

– Должно быть, короткое замыкание.

– «Бьюик», да? У меня тоже однажды «бьюик» загорелся. Хуже машины нет.

– Не было там никакого короткого замыкания.

– Конечно нет – ты же слышал взрыв?

Машина буквально рассыпалась на кусочки. Дверцы оторвало взрывом и разбросало по сторонам, крыша держалась, качаясь вверх-вниз, на задних стойках, напоминая какой-то нелепый разводной мост. Огонь ревел, освещая всю площадку.

Подъехали пожарные, потом «скорая помощь». Санитары, похоже, расстроились, не обнаружив тел, изуродованных или каких-то еще. Потом развернулись и прочесали прилегающую территорию. Со стороны это напоминало игру «Найди наперсток».

В конце концов толпа начала расходиться. Я тоже пошел прочь, думая о том, что едва разминулся со смертью, что не потрудился проверить машину, что кто-то проследил меня до самого Бостона, а я и не заметил. От этих мыслей становилось не по себе. Я завернул в бар, заказал большой бурбон безо льда, сделал глоток и, прислонившись к стойке, закурил. Бомбу, вероятно, прикрепили к выхлопной трубе или двигателю и снабдили тепловым триггером. Подумать было о чем. Машина взята напрокат по одному из моих фальшивых удостоверений, так что привести ко мне она не могла. Как же кто-то узнал, что я нахожусь в Бостоне? О моем предполагаемом маршруте не знал никто… кроме Сампи. Но нет, она, конечно, не могла иметь к этому никакого отношения. И все же… Если никто не висел у меня на хвосте, значит, они знали заранее. Вероятность того, что меня заметили в Бостоне случайно, я оценивал как один шанс на миллион. Возможно, но крайне маловероятно. Да и как они нашли мою машину, если только не видели, как я въезжал на парковку? Нет, невозможно. И это не могла быть Сампи. Однако кто-то все-таки знал. В Белфасте ошибки случаются – подложили бомбу не под ту машину, но в Соединенных Штатах бомбы в обыденную жизнь не вошли, и в совпадение верилось с трудом. Нет.

Кто-то очень напрягся и пошел на большой риск, чтобы избавиться от меня, и я хотел знать кто, потому что, узнав кто, я мог бы узнать почему, а узнав почему, возможно, нашел бы средство излечить их от неприятного влечения.

Часы показывали десять. У меня не было смены одежды, и я находился в чужом городе, где ощущал себя крайне некомфортно. Я вышел из бара, остановил такси, попросил отвезти в аэропорт и долго смотрел в заднее окно, чтобы убедиться, что за нами никого нет.

Бурбон начал действовать, неся приятную расслабленность. В аэропорту я узнал, что последний рейс в Ла-Гуардиа задержан из-за проблем с двигателем и на него еще осталось одно свободное место.

Глава 12

Самолет разбегался по взлетной полосе, а я перебирал сохранившиеся в памяти детали нашего с Сампи знакомства. Было ли оно случайным или предопределенным? Было ли оно подставой? Мы встретились на коктейль-пати в галерее Фрика, куда меня пригласил старый школьный друг, работавший в то время в «Сотби Парк Бернет» в Нью-Йорке.

Предстоящая выставка была посвящена эротическому сюрреализму. На мой взгляд, искусствоведческий термин всего лишь прикрывал желание показать жесткую порнографию и придать этому желанию респектабельную форму и звучание. Сампи придерживалась схожего мнения, которое и высказала, когда мы столкнулись у комплекта огромных органов.

– Зависть до добра не доведет, – заметила она.

Хотела ли Сампи избавиться от меня? Были ли у нее для этого какие-то причины? Нет. Разве что мой силиконовый дружок хранил в себе несметные сокровища в виде, например, компьютерной программы для создания идеальных копий Сезанна. Пока что, развлекая себя страшилками – оторвется ли наш самолет от земли и устремится в небеса или рухнет на взлете и врежется в двухэтажное здание за полосой – и прокручивая в голове другие проблемы, я оставался в твердом убеждении, что Сампи – настоящая.

Предупреждающие надписи погасли, и в воздухе потянуло сигаретным дымом. Среди большинства пассажиров были усталые бизнесмены, некоторые из них знали друг друга и уже вели негромкие разговоры, остальные же читали или подремывали.

Я еще раз, тщательно и шаг за шагом, воспроизвел все свои вчерашние действия – оформление «бьюика», поездка в «Травелодж» за Сампи, доставка ее к месту встречи с Линн… и вдруг понял: губная помада! Как можно было про нее забыть? По пути к Линн Сампи подкрашивала губы, в какой-то момент я резко крутанул руль, избегая столкновения с парнем, решившим, наверное, что он на улице с односторонним движением, тюбик упал и куда-то закатился. Я попытался найти его и стал шарить по полу, но Сампи сказала, что это ерунда и что ей в любом случае не очень нравится оттенок.

Тот, кто охотился за мной, рассчитывал, что, подбросив «жучок» Сампи, будет в курсе и моего местонахождения, поскольку я всегда либо рядом с ней, либо неподалеку. Если принять как версию, что из Нью-Йорка до Бостона за мной никто не следил – а у меня на этот счет не было ни малейших сомнений, – то получалось, что маячок очень мощный. Тюбик с губной помадой – идеальное место для такой штуковины. Поставить его не составляло особого труда, и Сампи ничего бы не заметила. Впрочем, с такой же долей вероятности можно предположить, что она обо всем знала и уронила тюбик умышленно. Чему верить? Я не мог и не хотел думать, что Сампи имеет ко всему происходящему какое-то отношение, но опыт говорил, что в моей профессии возможно все и зачастую невероятное все же случается.

– Не хотите ли выпить, сэр?

Она была великолепна. Могла бы взять меня за руку и запросто увести за собой. Куда угодно. Но по ее неодобрительному взгляду было видно, что в отношении меня она ничего подобного не испытывает. Я плохо представлял, как выгляжу, но вряд ли мог пробудить в ком-то жаркую страсть. Когда я заказал еще один бурбон, она даже задержалась, чтобы заранее получить с меня деньги.

Я опустил столик, нажал кнопку на подлокотнике кресла и откинулся на спинку. Судя по белой пластиковой табличке, мне досталось место 8В. Незанятое рядом, у окна, значилось как 8А. По другую от прохода сторону находились кресла 8С и 8D. Мы летели на «Боинге-737», одном из самых небольших пассажирских самолетов общего пользования. Несколько минут я прикидывал, сколько пассажирских мест могло здесь быть. По моим подсчетам, получалось сто четырнадцать. Плюс какое-то количество откидных сидений для членов экипажа. И тут до меня дошло.

Эффект озарения был таков, что, если бы рядом всплыл громадный айсберг и эта ледяная гора опрокинула бы мой стакан с выпивкой и ушла под воду, я бы этого даже не заметил. 14В. Номера кресел в самолете! Ряды по четыре кресла; ряды по шесть кресел; ряды по восемь кресел. В небольших самолетах – как этот или, к примеру, «Дуглас-DС9» – по четыре кресла в ряду. В тех, что побольше, – DC-8 и «Боинг-707», – по шесть кресел. В больших – «Боинг-747», «трайстар», DC-10, «эйрбас» – в ряду десять кресел, по три у каждого окна и четыре посередине. Все сходилось, но ясности не было. Какой в этом смысл? Требовалось проверить кое-что еще, а для этого нужно было вызвать айсберг.

– Сколько мест в этом самолете?

– Сто пятнадцать, сэр. – Она удалилась по проходу, прежде чем я успел спросить что-то еще. Меня уже забыли. Неплохо.

Ее напарница, пусть и не такая роскошная, по крайней мере, оказалась человеком. Она взяла мой листок с вопросами, отнесла в пилотскую кабину и через какое-то время вернулась с ответами. Число мест на каждом используемом в данное время коммерческом лайнере в точности совпадало с информацией с моего силиконового дружка.

Я прогулялся по проходу. Нашел кресло 14В. Занимавший его пассажир вполне мог быть выпускником Гарварда, начинающим юристом, спешащим в Нью-Йорк, чтобы стать партнером в какой-нибудь манхэттенской фирме. На вид года тридцать два, квадратные очки в черепаховой оправе, короткая, аккуратная стрижка, приятное лицо с явно выраженными еврейскими чертами. Рядом с ним, слева, сидел стеснительный мужчина, то ли коллега, то ли клиент. Они разговаривали о чем-то, серьезно, перебирая толстую кипу фотокопий, касавшихся, насколько мне удалось понять, сделки по недвижимости. Человек в кресле 14В мог бы, пожалуй, бросить вызов другому юристу, но вряд ли стал бы убивать кого-то из-за места в самолете.

Я вернулся на место. Сел. В чем же значение номеров самолетных кресел? Что такого примечательного в номере 14В? Почему этот номер отсутствует во всех группах чисел? Из письма Орчнева следовало, что Файфшир, очевидно, знал ответ.

По спине прошел холодок. Может быть, те самые люди, которые в последние дни приложили столько сил, чтобы убить меня, также пытались устранить Файфшира? Может быть, их целью был не погибший в Лондоне президент Баттанга? Может быть, правительство Мвоабских островов было право, утверждая, что никакой Армии освобождения не существует, и мишенью был не Баттанга, а Файфшир?

Оставалось только позавидовать Шерлоку Холмсу. Как же ему повезло с Ватсоном. Поговорил, обсудил, облегчил душу и отправляйся спать, а уж утром, со свежей головой, берись за дело. К тому же у Холмса всегда было с чего начать – я же не имел на руках ничего.

И вообще, не зашел ли я слишком далеко? Может быть, после самоубийства Орчнева мне следовало доложить о случившемся Скэтлиффу и просто ждать указаний? Впрочем, если уж по справедливости, такой возможности у меня и не было. Самым разумным на данный момент представлялся такой вариант: выйти в Нью-Йорке и первым же рейсом улететь в Лондон. Но меня не оставляло чувство, что я зацепился за что-то важное, что-то такое, о чем, может быть, никто, кроме меня, не знал, и мой долг – выяснить все самому, в одиночку. И главная проблема – остаться в живых.

Наш самолет совершил посадку в Ла-Гуардиа в половине двенадцатого, и я сразу отправился на такси в Манхэттен. Вышел, не доезжая пары кварталов до здания «Интерконтинентал», и направился прямо к въезду на парковку. Идти через главный вход, расписываться в журнале не хотелось, так что я укрылся в тени, рассчитывая, что рано или поздно кто-нибудь да выйдет. Работа в офисах шла круглые сутки, хотя численность ночной смены сильно уступала дневной.

Ждать пришлось дольше, чем предполагалось, и только через два часа электрическая дверь поднялась, выпустив усталого техника. Я нырнул под дверь, когда она уже начала опускаться, и прошел через почти пустынную стоянку к служебной лестнице. Поднялся на четырнадцать маршей и, ни на кого не наткнувшись, свернул в темный коридор административного этажа. Встретить здесь живую душу в третьем часу ночи представлялось маловероятным, но на всякий случай свет я включать не стал.

Я вошел в картотечную, закрыл дверь и включил встроенную в часы лампу. Нужная папка отыскалась быстро – на пластиковой полоске сверху стояло четко отпечатанное имя – Чарльз Харрисон. Я открыл ее и начал читать историю его жизни, изложенную сотрудником управления кадров, рассказчиком отнюдь не самым занимательным.

Чарли Харрисон родился в пригороде Бирмингема, штат Алабама, там же окончил среднюю школу, поступил в Принстон и стал первым студентом по части компьютерных технологий. Чарли получил работу в Ай-би-эм, провел там пять лет, потом перешел в «Ханиуэлл», где оставался два года, а шесть лет назад принял приглашение возглавить компьютерный департамент «Интерконтинентал». Для человека с таким опытом последний шаг – переход в «Интерконтинентал» – представлялся мне по меньшей мере странным. Интересы Харрисона определенно лежали в компьютерной сфере, тогда как в «Интерконтинентал» было всего лишь два больших компьютера, и использовались они исключительно для практических повседневных нужд. Компания не производила и не совершенствовала компьютеры, а лишь делала для них корпуса. Я включил фотокопировальный аппарат и стал ждать. Было тихо. Я снял копии со всех документов по Харрисону, выключил аппарат, поставил на место папку и покинул здание снова через парковку, воспользовавшись открывавшейся изнутри пожарной дверью.

Отойдя на безопасное расстояние, я взял такси и доехал до «Статлер-Хилтона», рассчитывая, что в столь большом отеле да еще в три часа ночи никто не обратит внимания на человека без багажа – там это обычное дело. Карточка «Америкэн экспресс» отлично заменяет дорожный чемодан.

Глава 13

Я проспал до половины девятого, когда меня разбудил коридорный, доставивший прекрасно вычищенное, длинное вечернее платье с люрексом. Мне больше пригодилась бы электробритва, и я попросил его попробовать произвести замену. Но все же идею он мне подал.

Я не спеша принял ванну. Не спеша побрился. Не спеша позавтракал. И уже начал чувствовать себя человеком.

Первым делом я нанес визит в отдел регистрации гражданских актов Департамента здравоохранения на Уорт-стрит. Отыскать интересующую информацию оказалось просто, и для этого не потребовалось много времени.

Вторым пунктом маршрута стал склад-магазин армейских излишков, где нашелся нужный мне полевой бинокль. Потом, уже в магазине медицинского оборудования, я купил несколько пар хирургических перчаток. Четвертой точкой было бюро проката автомобилей «Баджет» – в «Эйвисе» меня вряд ли встретили бы улыбками. Машину, неприметный «форд», я оставил на парковке Сорок второй улицы и уже пешком направился в сторону Таймс-сквер, где и нашел подходящую парикмахерскую.

Спустя полтора часа из салона выпорхнул пергидрольный блондин с прической буффон. В следующем квартале нашелся и соответствующий прикид: шоколадного цвета кожаные штаны, бежевый свитер-блузон и длинное пальто на волчьем меху – все за счет британских налогоплательщиков. Первая попытка съема случилась уже в пятнадцати шагах от магазина.

Забравшись с некоторым трудом в машину, я испытал новую улыбку на охраннике парковки – он ответил взглядом, в котором любопытство смешивалось с жалостью. Тем не менее я посчитал, что если уж отправляешься в рай для геев, то лучший способ остаться незамеченным – бросаться в глаза. Что еще важнее, мне нужна была какая-то маскировка. Я не смог бы обмануть тех, кто знал меня достаточно хорошо, но мог вызвать сомнение у остальных, выиграв таким образом несколько драгоценных секунд – немалое преимущество в затруднительной ситуации. Чутье подсказывало, что на Файр-Айленде уже готовятся к теплой встрече, и мне хотелось уравнять шансы.

Я выехал из Манхэттена через мост на Пятьдесят девятой улице. Движение по верхней секции было таким, что, казалось, там грохочет длиннющий скорый поезд. За мостом, слева, открылся бетонный виадук, потом потянулись бесконечные заправочные станции, шиномонтажные мастерские, закусочные с рекламными щитами, провозглашавшими, что вдыхать сигаретный дым с низким содержанием смолы – это мужское дело, причем каждый бренд соревновался за право убить тебя медленнее, чем это сделают конкуренты. Я проехал мимо громадного серо-голубого центра «Квинс», батареи высоток из бурого песчаника, а потом пейзаж начал постепенно меняться, появились обширные зеленые участки, а многоэтажек стало заметно меньше.

За аэропортом Кеннеди строения исчезли совсем, и мы оказались вдруг на открытой местности Лонг-Айленда – с деревянными разделительными барьерами и элегантными каменными мостиками, пышной зеленью и изысканными белыми домиками, прячущимися за деревьями. Все здесь дышало крепким, бодрящим ароматом свежего воздуха, влажных деревьев и больших денег.

Недавний снегопад обошел этот район стороной, хотя кое-где и виднелись белые островки. Как бывает всегда, когда выезжаешь из большого города, я испытал чувство облегчения, а созерцание тихих пейзажей после лезущих вверх и во все стороны когтей Нью-Йорка лишь усилило ощущение.

Парень в билетной кассе на пароме на Файр-Айленд взглянул на меня раз, другой, третий, потом пожал плечами. На нем была флисовая парка, и он постоянно прихлопывал руками в толстых шерстяных рукавицах, проклиная неработающую плиту и поглядывая с сомнением и опаской на темнеющее небо. Да, паром ходит. Как часто, он понятия не имеет. Сейчас не сезон, и сообщение нерегулярное, не то что летом. Последний ушел около часа назад и вроде бы не затонул. Когда вернется? А кто его знает? Если погода не ухудшится, то я могу рассчитывать перебраться на Файр-Айленд в ближайшие два-три часа. Обнадежив меня таким вот образом, он указал на выкрашенную белой краской лачугу с двумя окнами, дверью и вывеской со словами «Клэм-бар Порки» над покатой шиферной крышей, где я мог бы скоротать время.

Внутри было тепло, горел огонь. Тесно составленные деревянные столы и стулья; потолок с открытыми деревянными балками; клетчатые, голубые с белым, ситцевые занавески и длинный, во всю стену, бар, заставленный подносами с черничными маффинами и, как свидетельствовала карточка на стене, домашнего приготовления пончиками. Хватало здесь и артефактов, поддерживающих тему моря и морепродуктов: настольные лампы с изображениями лобстеров и раковин; растения, свисающие с потолка на веревочных кашпо; карта старого Лонг-Айленда и прибитый к деревянной доске двадцативосьмифунтовый лобстер. Написанные от руки таблички на стенах сообщали, что «здесь готовят моллюсков, которые прославили Лонг-Айленд», а «рутбир подается в замороженных кружках». Присутствовало и то, без чего уже не обходился ни один претендующий на роскошь американский ресторан, – вода «Перрье».

Я заказал пиво и ракушки. Мальчонка в бейсболке, сидевший на барном стуле и тыкавший ножом в подставку для пивной кружки, принял заказ и тут же умчался в кухню, крича во весь голос, что «там леди хочет, чтоб ее обслужили».

Некоторое, довольно продолжительное, время спустя девочка в матросской форме положила на стол что-то завернутое в фольгу, развернула, и я увидел огромную гору беловато-бежевых ракушек самого разного размера, от средних до больших, и из каждой высовывалось нечто серое и сморщенное, отдаленно напоминающее слоновий хобот. По разделу привлекательности блюд лонг-айлендские пропаренные ракушки должны возглавлять список десяти самых отвратительных созданий, подлежащих съедению человеком. Что же касается вкуса, то тут у них конкурентов мало.

Я поднял голову – мальчишка в бейсболке и девочка смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Не говоря ни слова, я взялся за вторую ракушку, когда услышал смешок. Другая девочка в матроске спряталась за дверью, но потом осторожно выглянула.

Для того, кто хотел оставаться незамеченным, мое путешествие на Файр-Айленд началось не самым удачным образом.

Погода улучшилась, и вскоре, как и предсказывал билетер, я уже сидел в нижнем, закрытом, отсеке парома, с внушающей беспокойство натугой пробивавшегося к цели через волнующийся океан. Время от времени, когда судно ныряло носом, вдалеке проступал мутный силуэт острова. Я смотрел на потолок, почти полностью скрытый оранжевыми спасательными жилетами, и не знал, радует меня факт их наличия или скорее тревожит.

Компанию мне, не считая штурмана, плотного бородача с толстой сигарой в зубах, напоминавшего моряка с рекламы Джона Плейера, и стоявшего с ним на мостике юнца, составлял один-единственный пассажир – пожилая женщина в фиолетовом макинтоше и с тремя миниатюрными пуделями, которых она держала на поводках. С ними она обсуждала детали поездки, им указывала на какие-то интересности и с ними говорила о запланированном на обед стейке. Звали пуделей Тутси, Попси и Беби.

Прибытие парома в порт Оушн-Бич не вызвало среди островитян большого волнения. Парень в спецовке, вышедший из-под навеса, растянувшегося во всю длину причала, с видимой неохотой поймал брошенный юнгой канат и быстренько закрепил его на швартовой тумбе.

Сильно похолодало, и я, едва ступив на берег, ощутил силу пронизывающего ветра и вгрызающейся в каждый дюйм тела сырости. Энтузиазма в отношении всего предприятия заметно поубавилось. Все летнее очарование Оушн-Бич, если таковое и присутствовало, исчезло с наступлением зимы, угрюмый пейзаж напоминал заброшенную киноплощадку с оставленными за ненадобностью декорациями. Уныло хлопал укрывавший лодки брезент, постанывали фалы, удерживая на месте пришвартованные и беспокойно подрагивающие катера и крохотные яхты, на другой стороне автопарка ржавели четырехколесные тележки, ждущие следующей весны, когда вернувшиеся хозяева снова загрузят их багажом и провизией.

Я обошел городок в поисках открытого магазина. Вывеска в одной витрине гласила: «Веселой зимы – увидимся весной. Ларри и Дон». Под надписью один молодец в спортивных доспехах тащил другого, устроившегося в детской тележке. Где-то хлопнул ставней ветер, и стайка встревоженных чаек тут же отозвалась пронзительными, хриплыми криками. В агентстве по недвижимости несколько человек пили кофе. Я прошел мимо и направился к универсальному магазину.

Женщина за прилавком, бодрая старушка, судя по ее энтузиазму, уже несколько дней не контактировала с представителями человеческого рода. Разразившись десятиминутным монологом, она успела затронуть такие темы, как погода, общее состояние и ход ремонта набережной, а также опасное разрушение дорог вследствие увеличивающегося количества велосипедов. Остановить ее было невозможно, и к тому моменту, когда она наконец умолкла, я знал об острове все, за исключением того единственного объекта, который представлял для меня интерес: дома под названием Коконат-Гроув на Дюнвей-авеню. Вот тут файр-айлендский фонтан знаний споткнулся. Она лишь сообщила, что дом принадлежит кому-то, кто, как ей представляется, живет в Нью-Йорке и снимает его через какое-то агентство. Прошлым летом дом по большей части пустовал, хотя иногда в нем и появлялся высокий блондин, то ли Харрис, то ли Харриман. Иногда он приезжал один, а иногда с другим мужчиной. По магазинам ни тот ни другой не ходили и никакого интереса к общественной жизни острова не проявляли. Она спросила, не подумываю ли я арендовать Коконат-Гроув. Я ответил, что, по слухам, объект собираются выставить на продажу, и мне хотелось бы на него взглянуть.

Женщина подробно – пожалуй, даже слишком – расписала, как туда попасть. Я поблагодарил ее и тронулся дальше. Объявление на окне деревянного полицейского участка предупреждало о необходимости покупки лицензии на велосипед. Другое, большое и установленное на самом виду, извещало, что на пляже запрещается есть, пить и переодеваться, что использование радиосредств регулируется и что мне надлежит самому убирать за своей собакой. Похоже, население Файр-Айленда плохо представляло жизнь без объявлений.

Миновав водоочистительную станцию, я вдруг обнаружил, что оказался за городом. Передо мной лежала длинная бетонированная дорожка, обсаженная с обеих сторон вечнозеленой растительностью – соснами, пихтами, падубами. Если кто-то задумал устроить засаду, лучшего места было не найти. Я порадовался, что потрудился замаскироваться, но понимал – как понимал это и тот, кто мог сидеть в засаде, – что любителей оздоровительных прогулок по острову в такое время найдется не много.

Я поглубже сунул руку в карман пальто и крепко сжал рукоятку пистолета, положив палец на предохранитель. Некоторые агенты не любят носить оружие, но я не из их числа. Другие предпочитают держать при себе что-то незаметное и скромное – на мой же взгляд, пушку лучше иметь на размер больше, чем на размер меньше.

Нам позволено выбирать оружие по своему вкусу, и в данный момент моей спутницей была «Беретта-93R» – один из самых современных пистолетов из представленных на рынке. В магазине пятнадцать или двадцать девятимиллиметровых патронов «парабеллум». В полуавтоматическом режиме пистолет выстреливает по одной пуле, в автоматическом стреляет короткими очередями по три пули. При наличии достаточного боезапаса в минуту можно выпустить сто десять пуль – вполне достаточно, чтобы выпутаться из сложной ситуации. В качестве дополнительного гаджета предлагается вторая рукоятка перед спусковым крючком – для более точного ведения огня из положения с двух рук. Оружие это почти такое же точное и мощное, как автомат, и к тому же легко укладывается в плечевую кобуру под левой подмышкой. При необходимости кобура легко разбирается и собирается заново таким образом, что со стороны все напоминает кинокамеру с приставной пистолетной рукояткой – незатейливо и обманчиво, до такой степени, что на удочку попадаются даже инспектора безопасности воздушных линий.

Я миновал череду современных деревянных домиков и бунгало, большей частью с закрытыми на зиму ставнями, – все они выглядели унылыми и негостеприимными в чахнущем свете уходящего дня. Зная логический маршрут к дому, я выработал альтернативный, свой собственный, который должен был, по моим расчетам, вывести меня к дальней стороне дома. Полное незнание острова, конечно, не помогало, но, поскольку все дорожки шли либо вдоль, либо поперек, проложить путь оказалось не так уж трудно. Я просто пересек островок по ширине, держась как можно ближе к кустам. На одном перекрестке меня едва не сбил старичок на велосипеде и с удочкой за спиной. Этот знак существования разумной жизни меня даже приободрил.

Я вышел на Дюнвей-авеню в самой дальней – если указания продавщицы соответствовали действительности – точке от Коконат-Гроув. Бетонированная, как и все прочие, дорожка, ровно расставленные вдоль нее домики. Прикинул – до объекта примерно триста ярдов. Небо оставалось еще слишком светлым, и я укрылся в тени у крылечка необитаемого домика – ждать, пока стемнеет.

Ночь спускалась быстро, и уже через полчаса я покинул убежище, пересек Дюнвей-авеню и прошел до следующего перекрестка. Еще триста ярдов – и мне открылся высокий дом почти футуристического дизайна с мансардой. Пожарная лестница, представлявшая собой статуи стоящих друг у друга на плечах обнаженных мужчин, как раз достигала мансарды. Я поднялся и, ступив на подоконник, вскарабкался на крышу. Было уже темно, и я осторожно переполз на дальнюю сторону. Примерно в пятидесяти футах находилось бунгало, за задернутыми шторами которого маячил свет. Я достал из кармана бинокль ночного видения, купленный утром в Нью-Йорке, и попытался рассмотреть бунгало лучше. Судя по тому, что во всей округе свет горел только в нем, это и был Коконат-Гроув. Шторы на ближайшей ко мне стороне были полностью задернуты. Я оглядел прилегающую местность, представшую передо мной с какой-то жутковатой ясностью. Детали проступали столь четко, что от меня не спрятался бы даже проскочивший кролик. Искать цель долго не пришлось – кто-то здоровенный, в макинтоше, разлегся на крыше второго от бунгало дома, ближе к причалу. Справа от незнакомца лежала винтовка с оптическим прицелом. Бедняга, должно быть, уже околел до полусмерти. Не спуская глаз с дорожки, по которой я должен был бы подойти к бунгало, он приложился к термофляжке.

Я решил, что разберусь сначала с Харрисоном, и пусть парень в засаде еще немного померзнет. Спустившись на землю, я прямиком прошел к бунгало и шагнул к занавешенному окну, за которым горел свет. При ближайшем изучении щелка все же нашлась. Я заглянул – открывшийся вид удовольствия не доставил: высокий светловолосый мужчина, определенно Чарли Харрисон, лежал, совершенно голый, на чем-то вроде медицинской кушетки. Второй, пониже ростом, темноволосый и тоже голый, аккуратно выдавливал на поясницу лежащему желеобразное содержимое тюбика и медленными, любовными движениями втирал мазь в спину. Потом он перешел к ягодицам, просунул руку между ног и прошелся по внутренней стороне бедер. При каждом движении Харрисон изгибался и корчился в экстазе.

В паре шагов от меня находилась дверь, и я, протянув руку, осторожно ее толкнул. Дверь была самая обычная – деревянная рама с натянутой металлической сеткой, оберегающей североамериканские дома от насекомых. Дверь качнулась и приоткрылась, явив вторую, с автоматическим йельским замком. Я всегда ношу с собой небольшое плоское устройство со скошенными кромками, особенно хорошо подходящее именно для йельских замков. Данный не стал исключением. Дверь открылась, и я, держа перед собой пистолет, вошел в кухню. Закрытая дверь справа вела, по всей вероятности, в ту самую комнату, где и проходила вечеринка. Если ничего не изменилось, оба ее участника находились в положении спиной к двери. Я осторожно потянул дверь на себя и услышал голоса.

– О, Хоуи, о-о-о-о… у-у-у-у… вау! О… вау! Ну же, давай, вставь мне!

Теперь я видел их во всей красе, вот только положительных впечатлений это не добавило.

– Надо нанести еще геля.

– Да, да!

Хоуи повернулся и направился в кухню. Я притаился за дверью и, когда он прошел мимо, тихонько притворил ее за ним, зажал ему рот левой ладонью и врезал правой в основание шеи. Он тут же обмяк, и я бережно опустил его на пол. Присмотрелся – лицо незнакомое. Я снова открыл дверь. Харрисон лежал в той же позе, нетерпеливо сжимая и разжимая кулаки. Я подошел и с ходу всадил дуло в анус.

Боль и экстаз вырвались из Харрисона глухим, глубинным рыком:

– У-у-у-у-у! Bay! Хоуи!

– Я не Хоуи, и это не мой малыш.

Он замер на мгновение, потом повернул голову в мою сторону. Я надавил посильнее, и Харрисон со стоном уткнулся лицом в подушку, моментально покрывшись гусиной кожей.

– Больно! У-у-у-у-у! Ты делаешь мне больно.

– Минуту назад было не больно, а у Хоуи прут дюйма на три подлиннее.

– У-у-у… Ради бога, убери… у-у-у-у-у… Ты кто… а-а-а-а-а… Что тебе надо?

– Я буду спрашивать, ты – отвечать. – Я продвинул дуло чуть глубже. Харрисон застонал по-настоящему. – Первое. Кто твой друг, тот скрипач на крыше?

– Что?

– Ты слышал. Твой приятель в макинтоше и с пукалкой. Шотландские куропатки его вряд ли интересуют, а если интересуют, то он не в тех местах их ищет – слишком далеко на запад забрался.

– Убери… пожалуйста, убери эту штуку… у-у-у-у… – Теперь Харрисон уже хныкал да еще и дрожал.

– Говори.

– Я ничего не знаю. Не знаю, кто там. Правда не знаю.

– На крыше, с той стороны дороги, лежит парень с винтовкой. Полез он туда явно не здоровья искать. Кто он?

– Понятия не имею. Честно. У-у-у-у-у… пожалуйста… убери эту штуку. Я его не знаю и в жизни не видел.

– Ладно, приятель, сменим тему. Что тебе говорит номер 14В?

– 14В?

– Не придуривайся. Ты слышал. Говори. – Я продвинул дуло на пару дюймов – жестко, по-мужски, – и Харрисон закричал от боли. – Тебе вот что надо понять. Я приехал сюда издалека только для того, чтобы потрепаться с тобой, и не вернусь домой, пока не получу ответы или ты не отдашь концы. В твоих интересах давать правильные ответы, потому что за каждый неправильный ты будешь получать вот так. – Еще толчок – и пронзительный вопль. Мое ухо уловило не только боль. – Понял?

– Да.

– Хорошо. Начнем сначала. Твое имя – Чарльз Мортон Харрисон?

Он утвердительно хрюкнул.

– Родился в Шарлотсвилле, штат Виргиния, 14 октября 1937 года?

Похожий звук.

– Твои родители, оба брата и сестра погибли в авиационной катастрофе в Акапулько 20 декабря 1958 года?

– Да.

Я ткнул с силой, так, что он поперхнулся и закашлялся.

– За что?

– За вранье.

– Это правда.

– Чарльз Мортон Харрисон, родившийся в Шарлотсвилле, штат Виргиния, 14 октября 1937 года, чья семья погибла в Акапулько 20 декабря 1958 года, был призван в армию США 12 января 1966 года. 10 мая того же года его отправили во Вьетнам. 2 июня патруль из шести человек, в состав которого он входил, попал во вьетконговскую засаду. Все вместе эти шестеро получили двести девяносто пуль. Их останки нашли в тот же день. Так кто ты, черт возьми, такой?

Глава 14

Его звали Борис Каравенов, и он работал на КГБ. Внедрили четырнадцать лет назад, воспользовавшись гибелью Харрисона. Русские искали кого-то, кто работал в компьютерной области и не имел близких родственников, которые могли бы его опознать. После гибели Харрисона во Вьетнаме Каравенова, выбранного по причине внешнего сходства, аккуратно внедрили в США, удалив из послужного списка все записи о военной службе. В этом месте я позволил себе улыбку: говоря языком американцев, вышел на первую базу.

Свою историю Каравенов излагал странным тоном – с облегчением, словно сбрасывал годы обмана и тревог, с восторгом человека, избавляющегося от кандалов, но и с сожалением, словно, отказываясь от личины Чарли Харрисона, расставался со старым другом. Закончив, он уткнулся лицом в подушку, обмяк. Какое-то время лежал неподвижно, потом приподнял голову и посмотрел на меня:

– Пожалуйста, убери пистолет, и я расскажу все, что знаю.

Я поверил ему. Убрал «беретту». И он заговорил.

Каравенов изучал компьютерное программирование в ленинградском институте, когда люди из КГБ предложили ему отправиться в Америку. За год пребывания в академии в Ижевске из него сделали американца. Его научили быть хорошим американцем, симпатичным американцем, противным американцем. Его научили тому, что он должен знать об американской истории и чего знать не должен, как говорить о футболе и бейсболе, о Йоги Берра и других великих времен его юности, как ходить и разговаривать, когда покупать побитый «шевроле» и когда менять побитый на менее побитый, почему «шевроле» ни в коем случае нельзя менять на «линкольн-континенталь», что смотреть по телику, как жевать резинку и как есть гамбургер. Его даже научили пердеть по-американски.

В цепочке русской разведки в Соединенных Штатах Борис Каравенов занимал последнее место. На него возлагалась задача физической переправки в Москву той информации, которую шпионская сеть КГБ собирала в этой стране. Он также получал из Москвы инструкции для сети и отвечал за передачу их по назначению. Неудивительно, что инструментом для выполнения задания Каравенов выбрал компьютеры.

Большинство обладателей компьютеров сталкиваются с той же проблемой, что и большинство автовладельцев: они понятия не имеют, что происходит под капотом. В результате им приходится полностью полагаться на экспертов, услугами которых они пользуются. Возможности, открывающиеся перед мошенниками-операторами, огромны. Один предприимчивый программист некоего нью-йоркского банковского концерна добавил несколько нулей к своему банковскому счету, снял деньги, вложил их с умом, заработал несколько миллионов долларов, вернул деньги банку – с процентами – и восстановил свой баланс до первоначального уровня, переведя прибыль на номерной счет в Швейцарском банке. Этот миллионер целый год убеждал своих работодателей, что провернул такой трюк.

Есть немало примеров того, как ловкие компьютерные операторы, выяснив, что машины способны на куда большее, чем требуется их хозяевам, устанавливали прибыльные побочные связи, предоставляя пространство и время другим компаниям без ведома своих работодателей. Один такой оператор, консультировавший совет директоров торговой компании по вопросу покупки компьютера, позаботился о том, чтобы был приобретен компьютер, значительно превосходящий имевшиеся потребности. Под другим именем и из офисов, находящихся за тысячи миль, он арендовал этот самый компьютер от имени крупного агентства по прокату автомобилей, фабрики игрушек, бюро путешествий, больницы. Пять лет все шло чисто и гладко, и афера вскрылась только после его гибели в автомобильной аварии.

В мире вряд ли найдется авиалиния, которая не подключена к компьютерной системе. Видеоэкраны – такой же неотъемлемый атрибут билетной кассы или стойки регистрации, как и улыбки стоящих за ними девушек.

У каждой авиалинии в каждом крупном городе есть подключенный компьютер. Все компьютеры соединены телефонными линиями. У «Пан-Америкэн» такой центр есть возле Нью-Йорка. Если какой-нибудь Гарри Смит, находящийся с деловым визитом в Токио, хочет заказать билет на рейс из Лондона в Лос-Анджелес, девушка за стойкой «Пан-Ам» в Токио вводит запрос на своем терминале. Запрос проходит по телефонным линиям в Нью-Йорк, и уже через долю секунды компьютер в Нью-Йорке проверяет заказы на данный рейс и дает ответ: все зарезервировано или же свободные места есть. При наличии свободных мест компьютер сообщает, сколько их и какие это места: первый класс, эконом или бизнес. Компьютер должен работать быстро, потому что, может быть, сотни людей по всему миру стоят у касс «Пан-Ам» и ждут информации по этому же рейсу. Как только Гарри Смит получает билет, компьютер делает отметку и сообщает всем, что одним местом стало меньше.

Одновременно с заказом билетов главный компьютер ведет бухгалтерию «Пан-Ам», рассылает счета, рассчитывает зарплату, следит за тем, сколько галлонов топлива использует каждый самолет на каждом рейсе, отмечает ВИП-клиентов, контролирует число заявок на кошерное и на вегетарианское меню, летящих без сопровождения детей, престарелых пассажиров, требующих особой помощи, местонахождение самолетов в данное время, определяет, кто на чем летит, какой будет численность пассажиров в следующем месяце, кто и что заказывает по почтовому каталогу в каждом рейсе, и рассылает соответствующие товары. Вдобавок ко всему через телефонные линии каждый компьютер связан со всеми компьютерами всех других авиалиний, так что, если Гарри Смит не может улететь в Нью-Йорк с «Пан-Ам», «Пан-Ам» имеет возможность заказать ему билет на TWA, «Бритиш эруэйз», «Эр-Индия», «Джапан эрлайнз», «Сингапур эрлайнз», КГМ, «Люфтганзу», «Эр-Франс» или любую из великого множества других компаний, чьи серебристые птицы день и ночь бороздят небеса всего света.

Работы у него хватает.

Бизнес международных авиаперевозок уникален именно по причине мировой сети офисов. Некоторые бюро путешествий и агентства по прокату автомобилей прилагают отчаянные усилия, чтобы пополнить эти ряды, но до авиалиний им всем еще далеко. Во всех крупных городах и во всех аэропортах есть компьютерные терминалы, обеспечивающие мгновенный доступ к полетной информации как своей линии, так и остальных.

Информация, передающаяся двадцать четыре часа в день семь дней в неделю, свободно и быстро между странами и городами всего света на первый взгляд вполне безобидна: номер рейса, пункт вылета, пункты промежуточной посадки, место назначения, день недели, время дня, тип самолета, число мест. По большинству пассажиров никаких особых данных нет, и они путешествуют просто как имена в списке. Но по некоторым информация есть и ее много. В объем, отводимый в компьютере на каждого пассажира, можно поместить две-три страницы романа.

Для связи с Москвой Борис Каравенов использовал объем, предназначенный для места 14В. Подключившись к проводам, идущим из отделения билетной кассы, он без труда связывал компьютеры «Интерконтинентал» с сетью международных авиалиний. Используя чип, идентичный тому, что был у меня в кармане, он мог в любое удобное время зарезервировать место 14В на любом рейсе любой авиалинии. Короткий кодовый сигнал уведомлял билетную кассу «Аэрофлота» в Москве о соответствующем рейсе, информация – разумеется, в зашифрованном виде – записывалась, потом предварительный заказ отменялся, и информация навсегда стиралась из компьютерных баз данных. Если Москва желала передать сообщение Каравенову, все происходило в обратном порядке.

Решение первой части головоломки доктора Юрия Орчнева было найдено.

Психологи говорят, что почти все преступники, мелкие или крупные, испытывают тайное желание сознаться в своих преступлениях, пусть даже для них это почти акт бравады. При умелом допросе преступник может раскрыться, как восторженный школьник, с радостью излить все, что знает, и при этом не упустить ни единой детали. Примерно в таком психологическом состоянии был и Каравенов. Сумей я выбраться с острова живым, информации для доклада в Лондон было бы более чем достаточно.

О чем он не знал абсолютно ничего, так это о человеке на крыше. Каравенов воспринял сообщение о снайпере с искренним удивлением и справедливо указал, что целью стрелка мог быть не я, а он. Я согласно кивнул, хотя и знал, что это не так – в противном случае и русский шпион, и его дружок были бы ликвидированы задолго до моего прибытия. Я спросил насчет Спящей красавицы в кухне – он был компьютерным программистом в министерстве обороны США. Каравенов показал пальцем вверх, на утопленное гнездо, и я увидел линзу камеры.

– Включается автоматически. – Он кивнул в сторону светильника, слишком яркого для небольшой комнаты. Сцена была подготовлена для компрометирующей съемки.

Я перевел разговор на загадочного доктора Юрия Орчнева. Каравенов знал о нем не много – высокопоставленный сотрудник КГБ, специалист по компьютерным технологиям.

Зато он знал то, на выяснение чего я, по заданию Файфшира, потратил шесть лет: русский агент действительно занимал очень важный пост в британской разведке. В прошлом году Орчнев несколько раз контактировал с ним через британское посольство в Вашингтоне. Кто он такой, Каравенову не сообщили – только кодовое имя.

Розовый Конверт.

Глава 15

Я не забывал, что дружок Каравенова может очнуться с минуты на минуту – ему досталось не так уж сильно. Беспокоил меня и скрипач на крыше – устав от ожидания, он мог просто уйти. Но в лице Каравенова я наткнулся на настоящую золотую жилу информации и должен быть выработать ее до конца. Было ли все рассказанное им правдой, я не знал, но чутье подсказывало: русский не врет. Каравенов не знал, что знаю я, и, лежа на кушетке голым, совершенно беззащитным, вряд ли стал бы рисковать жизнью.

Мне вспомнилась записка Орчнева, адресованная Файфширу. «Как вы, возможно, уже поняли, цветовой выбор этого послания не случаен». К кому это могло относиться? Может быть, к самому Файфширу? Нет, в это мне не верилось. Я нажал на Каравенова, пытаясь вытянуть из него дополнительную информацию по Розовому Конверту, но русский сообщил мало: занимает высокий пост в руководстве и его работа больше касается Америки, чем Британии. Ничего больше Каравенов не знал и знать не мог.

Я снова вернулся к Орчневу. Пошевелив мозгами, русский выдал информацию, позволившую заполнить еще одно пустое место в моем пазле: некоторое время назад Орчнев привлек внимание КГБ, и за ним установили скрытое наблюдение. Совсем недавно он пытался связаться с руководством ЦРУ в Вашингтоне, но некий русский агент, работающий в британском посольстве в Вашингтоне, перехватил письмо, которое было затем по какой-то причине передано в Англию – Розовому Конверту. О чем шла речь в письме, Каравенов не знал. А вот у меня одна мыслишка завелась.

Некоторое время мы оба молчали. Я угостил его сигаретой. Покурили. Русский лежал на кушетке – долговязый, худой, с гусиной кожей и сморщившимся членом – и выглядел жалким и потерянным.

– Что ты теперь сделаешь? – спросил он вдруг. – Убьешь меня?

Хороший вопрос. Чертовски хороший. Вообще-то убивать его я не планировал, но и сообщать ему этого пока не хотел. Прежде чем озвучивать свою идею, лучше подождать – а вдруг у него найдется для меня что-то еще? Я не ответил и только молча курил.

– После всего, что я тебе здесь рассказал, Чарли Харрисону в любом случае конец. – Он нервно посмотрел на меня чистыми от страха глазами.

То, что он сказал, было верно, но лишь при условии, что мне удалось бы выбраться с острова живым. Впрочем, делиться с ним своими опасениями я не стал – мало ли что взбредет человеку в голову?

– Получу лет пятнадцать, а то и двадцать, – продолжал Каравенов. – А за что? В том-то и дело, что ни за что. Грабишь банк – берешь несколько сотен тысяч. Получаешь десятку. Через пять лет, если ведешь себя хорошо, выходишь. В тайничке у тебя припрятано с полмиллиона баксов – хорошая компенсация. А что получу я? Ни хрена. Выпустят лет через двадцать. Депортируют в Россию. Там за провал тоже по головке не погладят – отправят в какую-нибудь глушь, может быть, обычным мастером по ремонту телефонов. – Он криво усмехнулся.

Я посмотрел на него:

– Если ты им понадобишься, они вернут тебя раньше. Обменяют на какого-нибудь американца.

Мои слова произвели желаемый эффект – Каравенов занервничал еще сильнее:

– А зачем им меня возвращать?

– Ну уж точно не затем, чтобы провозглашать тебя героем.

– Я приехал сюда работать, никто не предупредил, что это затянется на четырнадцать лет. Немалый кусок жизни, а? – Энтузиазма в его голосе не прозвучало. – Сказать по правде, мне здесь нравится. Всегда хотел махнуть в Америку. Когда предложили эту работу, я сразу согласился, ухватился обеими руками. Прикинул так, что, если буду делать дело хорошо, останусь навсегда. И все шло замечательно, пока ты не свалился как снег на голову. – Голос его дрогнул, и мне показалось, что он вот-вот расплачется.

– Есть другой вариант.

– Знаю. – Впервые за время разговора мы посмотрели друг другу в глаза. – А они меня примут?

– Не знаю. Я на ЦРУ не работаю. Я вообще на американцев не работаю.

– У тебя британский акцент. Мне это сразу странным показалось. Работаешь на англичан?

– Да.

Ему достало учтивости, чтобы улыбнуться.

– Как говорят американцы, сегодня просто не мой день, да?

Я опустил глаза. Потушил сигарету.

– Не обязательно. В данный момент мы от любви к Штатам не задыхаемся.

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Если согласишься поиграть на моей стороне, я могу и не сдавать тебя прямо сейчас. А может, и вообще не стану.

Впервые за время нашего короткого общения лицо его просветлело, а в глазах мелькнула надежда.

Я вышел из бунгало ближе к полуночи. Последний паром должен был вот-вот уйти, и тогда мне пришлось бы ждать следующего до утра. Перед уходом я связал Каравенова и Спящую красавицу, заткнул им рот кляпом и перевернул комнату, чтобы все выглядело как ограбление и послужило объяснением той неприятной головной боли, с которой Спящая красавица встретит утро.

Я выключил свет и подождал немного, пока глаза привыкнут к темноте. Осмотрел прилегающую к дому территорию. И никого не заметил. Ветер окреп, что вместе с шумом моря служило хорошим прикрытием для запланированной акции. Осторожно, то и дело поднося к глазам бинокль, я прошел к боковой стороне бунгало. Каких-либо неприятностей со стороны Каравенова ожидать не приходилось; не полагаясь на искренность русского, я связал его вполне надежно – если ему и удастся освободиться, то не раньше, чем через несколько часов.

Добравшись до задней стены бунгало, я поднял бинокль и посмотрел на крышу дома напротив – стрелок все еще был там, и ветер трепал полу его макинтоша. Вот уж кому не позавидуешь. Я знал, каково ему приходится, но особого сочувствия не испытывал. Однажды мне пришлось делать что-то подобное, тогда было еще холоднее, и я провел в засаде почти три дня.

Подобравшись ближе, я укрылся за зеленой изгородью. Нас разделяло футов двадцать. Переложив «беретту» в левую руку, я поднял с земли камешек, тщательно прицелился, понимая, что второго шанса не будет, и с силой бросил. Камешек ударил ему в спину, и незнакомец глухо крякнул от боли и неожиданности. Винтовка скользнула вниз, за ней последовал и сам стрелок. Оружие упало на землю раньше, приземление же незнакомца сопровождалось вскриком и ударом более громким и тяжелым. Я перекинул пистолет в правую руку и некоторое время оставался за кустом. Незнакомец лежал не шевелясь. Я подождал еще немного, но так и не заметил признаков жизни. И подошел к нему.

Он был без сознания, но еще жив и даже в темноте двора показался знакомым. Я присмотрелся и замер, потрясенный до глубины души. Ошибки быть не могло, хотя с нашей последней встречи в тюремной камере в Париже прошло шесть лет. На земле лежал мой вербовщик из МИ-5, любитель арахисовых орешков, Уэзерби.

Я сунул руку в нагрудный карман и достал бумажник с несколькими кредитными картами и водительские права на имя Арнольда Эдварда Роллза, оценщика страхового убытка из Лидса, Англия. Однако в кармане макинтоша нашлось неоспоримое подтверждение моей правоты: старый смятый бумажный пакетик с очищенными от шелухи орешками. Кто он, этот странный человек, проявивший в свое время необычайную настойчивость и изобретательность, чтобы привлечь меня на службу, а теперь пошедший на немалую жертву, чтобы меня же и устранить? Если, разумеется, он не дожидался кого-то другого.

Меня чуть не затрясло от злости, но я приказал себе успокоиться. Столько странного происходило вокруг, что еще один эпизод совершенно не менял общей картины. Может быть, визит Уэзерби и не связан со мной никаким образом. Может быть, его прислали, чтобы защитить меня. Я не собирался, как говорится, оправдывать его за недостаточностью улик, но решил дать ему небольшой шанс.

Судя по тонкой струйке крови, Уэзерби ударился о землю затылком. Сломал ли он что-то, определить было невозможно, но дыхание его оставалось ровным и глубоким, так что, похоже, все закончилось сотрясением мозга и ушибами. Я посмотрел на часы – тридцать пять минут до последнего парома. Мы находились на атлантическом побережье острова, и ветер дул в сторону океана. Неподалеку, на отмели, лежал маленький катамаран – я заметил его еще вечером, когда осматривал местность в бинокль. Я взвалил любителя орешков на спину, пронес, пошатываясь, по берегу и бросил на песок. Потом подтащил лодку к краю воды, загрузил Уэзерби в кокпит и накрыл брезентом.

Теперь у него будет время поразмыслить о случившемся. В худшем случае катамаран попадет под какой-нибудь танкер, который разрежет его пополам; в лучшем – я избавлюсь от Уэзерби на пару дней, а что с ним будет дальше, на то мне наплевать. Упираясь в мокрый, холодный песок, я потащил лодку в воду, но в какой-то момент ее вдруг подхватила и унесла от берега стихия. Секунду-другую катамаран ворочался и кренился, потом выпрямился и устремился прочь, в общем направлении на Нантакет. За Нантакетом его ждал весь Атлантический океан. Я подумал, что, если Уэзерби промахнется, ему будет грозить кое-что посерьезнее, чем отсутствие орешков.

Я добрался до машины без четверти час и всю ночь гнал в сторону канадской границы. Долго ли продержатся мои узлы? Можно ли полагаться на Каравенова? Что наплела полиции Спящая красавица? Ответов не было. Если полиция уже приступила к поискам грабителя, то с первым кандидатом в подозреваемые они уже определились. Я хотел вернуться в Англию. Вернуться как можно скорее, пока никто не пронюхал про мое возвращение. Меня не оставляло неприятное чувство, что кто-то, связанный с конторой в Лондоне, на которую работал Уэзерби, уже прохаживается по залу ожидания аэропорта Кеннеди.

Я пересек канадскую границу в половине девятого утра, дотянул до первой станции техобслуживания и проспал полчаса в машине. Легче не стало, но все-таки. В придорожном кафе я позавтракал яичницей с беконом, выпил несколько чашек черного кофе и продолжил путь в Торонто.

Я добрался до аэропорта к половине одиннадцатого и взял билет на ближайший рейс до Лондона – «Эр-Канада», 19:00. Попросил место 14В, но девушка в кассе ответила, что оно, к сожалению, уже забронировано, и предложила А или С. Я улыбнулся и взял А.

Свободных мест в зале было предостаточно, так что мне удалось приземлиться на несколько часов и, пусть с перерывами, поспать. В перерывах я складывал и раскладывал события последних дней. Файфшир не причастен. Сампи тоже. Каравенов говорил правду. Какое отношение ко всему этому имеет Уэзерби и почему он вдруг оказался в роли снайпера? В чем причина всех этих покушений на мою жизнь? В том, что я знаю, как умер Орчнев? В содержимом письма или силиконового чипа? О том, как именно погиб Орчнев, было известно только мне одному, так что дело могло быть и в письме, и в чипе. Но письмо было адресовано Файфширу. Зачем кому-то – тем более, похоже, своим – убивать меня из-за письма? Может, они решили, что я наткнулся на что-то большое и важное, и не хотели, чтобы я все испортил? Не похоже. Может, Файфшир и есть Розовый Конверт? Может, Орчнев пытался предупредить его, сообщить, что секрет раскрыт? Может, меня пытались остановить свои, решив, что я сам во все это замешан? Детали сходились идеально. Но я в это не верил.

Глава 16

Полицейский в форме, стоявший у двери в палату Файфшира в лондонской клинике, проинформировал, что посетители не допускаются. Я написал короткую записку и попросил передать Файфширу. Полицейский согласился и, выйдя через пару секунд, предложил пройти.

Сэра Чарльза Каннингема-Хоупа я всегда видел только за письменным столом, а потому немало удивился, обнаружив его сидящим в небольшом кресле у окна – в клетчатом шелковом халате, бледного и болезненного. На шее, под левым ухом, виднелась ужасная отметина, и головой он поворачивал с явным затруднением. Тут и там лежали книги по военной истории и листки с какими-то записями, но ничего похожего на официальные бумаги.

Сэр Чарльз поднялся, мы тепло поздоровались, и он указал мне на стул напротив:

– Какой сюрприз! Молодец, что зашел навестить. – Похоже, он искренне обрадовался моему визиту. – Как держишься?

– Пока здоров. Вопреки стараниям ваших коллег.

Сэр Чарльз рассмеялся:

– Моих бывших коллег.

– Бывших? – Он, должно быть, услышал потрясение в моем голосе. – Что вы имеете в виду, сэр? Вы же не подали в отставку?

Вопрос вызвал долгую и неловкую паузу. Сэр Чарльз повернулся и посмотрел в окно на шумную Мэрилебон-стрит и ворота Риджентс-парка.

– Не совсем так. Не совсем так. – Он помолчал еще, потом сменил тему: – Как дела в департаменте?

– Не знаю, все это время, с нашей последней встречи, я провел в Нью-Йорке.

– С тем же заданием?

– Да. Его ведь никто не отменял.

– Хорошо. Там по-прежнему всем заправляет Хаггет?

– Да. Что вы имели в виду, когда сказали «Не совсем так»? – спросил я, разворачивая разговор к прежней теме.

Очередная заминка.

– Есть люди… двое или трое… э-э… которые считают возможным использовать это… э-э… несчастье как хороший повод для моей отставки. Возможно, они правы. Сейчас в моем кресле… временно… этот парень, Скэтлифф. Компетентный, как ты и сам, конечно, знаешь, и, судя по всем отзывам, с работой справляется. Знаю, у тебя с ним в прошлом были разногласия, но, как говорится, время лечит. Не сомневаюсь, ты еще сумеешь доказать ему, что чего-то стоишь. Скэтлифф моложе меня… намного моложе… и, может быть, лучше понимает мир. Это очень важно… держать руку на пульсе. Думаю, мне это уже не по силам… я слишком стар.

– Лучше понимает мир? Может, сегодняшние агенты и ходят на дискотеки, но это не значит, что туда же должны ходить и боссы!

Файфшир улыбнулся:

– Я даже с палочкой смогу ходить не раньше чем через шесть месяцев. Калека начальником быть не может – какой пример он будет подавать своим людям? На что вдохновлять? Меня переведут в тихий, симпатичный офис, дадут приятное для уха звание, добавят зарплату, но знать о том, что реально происходит, я буду не больше уборщицы. Пришло время откланяться, и сейчас момент самый подходящий – хочу писать. Пора спуститься, освободить место и дать молодым шанс шагнуть выше. Знаю, ты тоже не хочешь всю жизнь заниматься оперативной работой, и если мы, старики, не будем время от времени уходить, то скоро для вас, молодых, места в здании не останется.

– Вы передумаете, когда познакомитесь с моей информацией.

Файфшир улыбнулся:

– У тебя хорошее будущее. Ты, может быть, не был особенно рад, когда только пришел к нам, но Уэзерби – а он, знаешь ли, не дурак – не ошибся, выбрав тебя. Слышал, его недавно перевели в МИ-6 и назначили в Вашингтон – инспектором оперативных агентов в США. Хороший трамплин для теплого местечка.

Еще одна деталь пазла встала на место, хотя вся картина так и не открылась. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержать язык за зубами и не рассказать Файфширу о морском круизе, в который отправился столь высоко ценимый им Уэзерби.

– Для себя я все решил, – продолжал сэр Чарльз, – и уже начал письмо министру, когда ты пришел.

– При всем уважении, сэр, вы не сможете закончить ваше письмо, когда я уйду.

Лицо его затвердело, на мгновение в чертах проступила сталь. Он посмотрел на меня тем взглядом, которым за свою жизнь уничтожил, должно быть, миллион хилых идей задолго до того, как они были представлены его вниманию. Я постарался не дрогнуть и, собрав всю свою силу, уставился в черные зрачки:

– У меня для вас письмо от доктора Юрия Орчнева.

Он не моргнул. Не повел бровью. Не подал виду, что это имя что-то для него значит. Я протянул ему письмо. Он взял, быстро пробежал глазами. Потом перечитал, медленно и внимательно.

– Что в нем было?

Я отдал чип. Сэр Чарльз посмотрел на него:

– Похож на чип микропроцессора, так?

Я кивнул.

– И что здесь?

– Самолетные кресла.

Судя по выражению лица, его мозг уже включился и искал какое-то значение. Через пару секунд оно изменилось – значение обнаружено не было.

– Производство?

– Нет, он их бронирует.

Сэр Чарльз взял чип двумя пальцами.

– Это намного больше того, что умел я, когда был таким маленьким.

Я улыбнулся.

– Как именно это делается?

Я рассказал. Подробно. Слушая, он подался вперед и предложил коробку сигар. Я вежливо отказался. Он взял одну и внимательно ее осмотрел.

– Как ты раздобыл этот чип? – спросил сэр Чарльз, когда я закончил.

– Мне его принесли в квартиру. Служба доставки.

Он поднес сигару к правому уху и покатал между большим и указательным пальцем.

– Они сказали, откуда оно?

– Нет, доставщик был не из разговорчивых.

Словно услышав в своей сигаре что-то интересное, сэр Чарльз поднес ее еще ближе к уху.

– Кресла… Орчнев… – Он положил сигару на стол и, взяв письмо, стал его разглядывать. – Это письмо, его тон… как будто он уже переписывался со мной или, по крайней мере, поддерживал связь. Но я никогда о нем не слышал. Орчнев… Орчнев… – Он несколько раз повторил имя, но, по-видимому, так ничего и не вспомнил. Достал из кармана халата старинный серебряный каттер со скользящим лезвием. Проверил остроту лезвия пальцем. – Что тебе известно об Орчневе?

– Немногое. Но и того, что известно, оказалось достаточно, чтобы понять, что мне нужно безотлагательно поговорить с вами.

Медленно и аккуратно Файфшир принялся обрезать сигару, потом кивнул мне, предлагая продолжать.

– Орчнев занимал высокий пост в отделе компьютерных технологий КГБ…

– Занимал? – перебил меня Файфшир.

– Он мертв. Мертв уже почти неделю. Последние шесть месяцев Орчнев поддерживал связь с высокопоставленным сотрудником британской разведки в Лондоне.

Файфшир приостановил операцию.

– С кем?

– Его настоящее имя я не знаю, только кодовое, которое дали ему русские. Имя довольно любопытное – Розовый Конверт.

– Розовый Конверт? – нахмурился сэр Чарльз.

– Понимаю, звучит странно, но так оно и есть.

– Может быть, это имя имеет какое-то особенное значение в русском.

– Или является всего лишь неудачным переводом Алого Первоцвета.

Сэр Чарльз вернулся к прерванному занятию. Я передал ему содержание разговора с Каравеновым. Он слушал внимательно, постепенно теряя интерес к сигаре, а потом и вовсе положил ее на стол.

– Что из этого ты рассказал коммандеру Скэтлиффу?

– Ничего.

– Ты понимаешь, что, придя ко мне, нарушаешь приказ? Тебе положено отчитываться перед непосредственным начальником.

– Понимаю, сэр.

– Ты также понимаешь, что этим… э-э… Розовым Конвертом… могу быть я?

– Эта мысль приходила мне в голову.

Ему даже удалось изобразить улыбку.

– И что ты думаешь? Кто он? – Старик сунул каттер в карман и достал зажигалку.

– Тот, кто застрелил Баттангу.

Резкий, словно выстрел, звук разлетелся по палате и растворился в шуме лондонского трафика. Файфшир уронил на стол зажигалку.

– Что ты имеешь в виду?

– Никто не ставил целью убивать Баттангу.

– У него было много врагов.

– Нисколько не сомневаюсь. Как не сомневаюсь и в том, что никто из них не шлялся по Маунт-стрит в пятницу, 15 августа этого года, без четверти час.

– Почему ты так уверен?

– Сейчас у меня нет доказательств. Дайте несколько дней – и они у меня будут. Вы же понимаете, что в этой истории возможно наличие еще одной стороны. Баттанга был непопулярным правителем и, согласно сообщениям, не особенно приятным человеком. Вы, наверное, лучше знаете. Если кто-то хотел убить вас, момент был выбран идеальный. Они делали вид, что охотятся на Баттангу, но их реальной целью были вы. В глазах всего мира вам чудовищно не повезло оказаться в одной с ним машине. Далее убийца звонит в газету, называет себя членом Армии освобождения Мвоабских островов, террористической группы, – всем это представляется абсолютно логичным, – и узнает, что результат даже лучше запланированного, что он не убил вас! Вы надолго устранены, а поскольку Баттанга мертв, никому и в голову не придет, что целили именно в вас.

– По-моему, у тебя чересчур разыгралось воображение, – улыбнулся сэр Чарльз.

– Уверен, что нет, сэр.

– Итак, по-твоему, тот, кто в меня стрелял, это Розовый Конверт, но никак не Черный Левша?

Я сделал вид, что не заметил ехидства.

– Полагаю, это был Розовый Конверт, или, вероятнее, кто-то, кого он нанял, или даже кто-то, кто работает с ним.

– Должен признать, такое возможно. Допускаю, что ты прав, хотя, если начистоту, очень сильно в этом сомневаюсь.

– Разрешите продолжить, сэр. После того как в моем распоряжении оказались письмо и чип, на меня устроили несколько покушений. Мою машину взорвали три дня назад заложенной бомбой. Кто-то очень старается закрыть мне рот.

– Может, сами русские, – вставил Файфшир.

– Вполне возможно, – согласился я, – но это не объясняет последний случай. Мне удалось добраться до киллера раньше, чем он успел что-то сделать, и установить его личность.

– Кто это был?

– Человек, высокое мнение о котором вы сами только что высказали. Уэзерби.

Сэр Чарльз неторопливо раскурил сигару, попыхтел, глубоко затянулся и подался вперед. Он как будто и не был уже в больничной палате, а сидел за рабочим столом в своем кабинете.

– Вернись к началу. К 15 августа. Я хочу услышать всю историю еще раз. И со всеми подробностями.

Шел третий час, когда я снова оказался на Уимпол-стрит. Заканчивался ноябрь, но температура подходила к пятнадцати градусам, и я изнемогал во всем том, что носил последние два дня. Ровно столько же я не мылся и не брился, а спал по большей части в машине или в креслах самолетов и аэропортов. Да еще смена часовых поясов…

В общем, я чувствовал себя отвратительно, мои нервы истрепались в клочья, и четырехчасовой диалог с Файфширом улучшению моего самочувствия никак не способствовал.

Я рассказал ему почти все, что знал, только в моей версии это я застрелил Орчнева. Новости, которыми поделился со мной Файфшир, тоже не радовали. Виктор Хаттен, человек, выбранный им самим на роль преемника, утонул, катаясь на лодке, через три недели после расстрела машины Баттанги; еще три оперативника погибли, выполняя вполне рутинные задания; его личная секретарша покончила с собой во время отпуска в Испании, выбросившись с балкона девятого этажа. Мало того, его даже не уведомили о случившемся, и он узнал о трагедии лишь через несколько недель, когда попытался позвонить Маргарет.

Хорошая новость была одна: после нашего разговора сэр Чарльз Каннингем-Хоуп отбросил все мысли об отставке. От полученных инструкций пухла голова, но я не жаловался – именно указаний мне так недоставало в последнее время.

Последним ударом преследующих меня злых духов стала эвакуация моей взятой напрокат машины. К счастью, ее местонахождение не вынуждало слишком отклоняться от маршрута. Я снял пальто на волчьем меху и отправился пешком. Я шел среди людей: пожилых леди и матерей с пакетами и детьми на руках; торопливых мужчин в деловых костюмах; торговцев фруктами и индийскими украшениями, гороскопами и кожаными поясами; я шел мимо ярких машин и ярких витрин. Но по большей части я шел между милых, симпатичных и бесконечно соблазнительных девушек.

Глава 17

Нервный центр британской разведки – это три квадратных мили информации, защищенной даже от атомной бомбы. Укрылся он на глубине несколько сотен футов, под просторным зеленым участком в центре Лондона, именуемым Гайд-парком. Выше его расположена знаменитая подземная автостоянка и проходят линии метро. Сам центр заключен в громадный бункер из стали и свинца.

Там, под зеленым покоем парка и угрюмой штрафной автостоянкой, где, несомненно, томилась и моя взятая напрокат развалюха, под слоями бетона работают около пяти тысяч мужчин и женщин, бледных от постоянной нехватки солнечного света и неизменных служебных сэндвичей с ветчиной и кофе. Не добавляет румянца и холодное мерцание неоновых ламп.

В этой жутковатой пещере с белыми стенами и белым светом, глухими коридорами и комнатами без окон стучат и мигают компьютеры, и перемещаются из одного отдела в другой люди на электрических трехколесниках. Они всегда отчаянно спешат и прижимают к груди стопки папок. У стороннего наблюдателя очень скоро сложилось бы впечатление, что все здесь точно знают, что именно делают, – примерно то же думает человек, наткнувшийся в лесу на колонию муравьев, – вот только никаких сторонних наблюдателей здесь не бывает. По крайней мере, британской разведке о таковых ничего не известно.

Когда Ян Флеминг сочинял свои романы о Джеймсе Бонде, описания футуристических штабов безумных мегаломанов, украшающие финал многих книг, не были стопроцентным продуктом воображения, но отражали непосредственные впечатления автора от этого места, сохранившиеся со времен его службы в разведке.

Здесь, под землей, работает все. Здесь вы можете в считаные секунды узнать, какой была погода в половине четвертого пополудни 8 мая 1953 года в Ботсване и какова политическая ориентация любого профессионального футболиста в мире; имена всех английских владельцев машин, собранных за «железным занавесом», их политические предпочтения и даже, если сильно постараться, любимые цвета и размеры туфель их бабушек. Нажав другую кнопку, вы получите имя девятьсот двадцать седьмого осужденного взломщика в Дареме, где он покупал сигареты, какую программу предпочитал смотреть по телевизору и что ел во время просмотра. Следующая кнопка раскроет вам всех известных в симпатиях к коммунистам школьных учителей, проживающих в Уоттон-андер-Эдж, Онгаре или Богнор-Реджисе, и дополнит эту информацию такими деталями, как особенности менструального цикла у женщин и название крема после бритья, получаемого мужчинами от супружниц на Рождество.

В сравнении с этими тремя квадратными милями Большой Брат выглядит деревенским дурачком. Единственное, чего я не мог узнать, – это когда отворачиваться от очередного кулака. Однако, может быть, машина предоставила бы слишком много вариантов.

Артур Джефкот – веселый парень, немного неопрятный и малость неловкий, с растрепанной бородкой и клоком спутанных волос на затылке, искрящимися глазами и парой рук, с которыми постоянно возникала одна и та же проблема: куда их деть. Куда уместнее он смотрелся бы с крепкой палкой на сельской дороге или за горкой пыльных томов и пожелтевших манускриптов в заставленном антикварными вещицами кабинете какого-нибудь издательства в Блумсбери – за спиной у него окно с видом на темные, мрачные улицы, а воздух пропитан запахом старой кожи, сырости и пыли.

Ан нет – за дверью офиса Артура Джефкота гость попадает в вакуум стерильности. Письменный стол, стул по одну сторону и стул по другую, вытяжной вентилятор, встроенный в столешницу компьютерный терминал с двусторонним дисплеем, лампа дневного света вверху и больше нет ничего, даже картины на стене, – абсолютное клиническое ничего.

Когда я вошел, Артур как-то странно на меня взглянул. Прочитать этот взгляд сразу не удалось, а потом было уже поздно – мгновение ушло. Он поднялся, и по его лицу расползлась широкая улыбка.

– Рад видеть, дорогой! Отлично выглядишь! Чуточку осунулся, но все равно отлично. – Приветствие радушное и, что еще важнее, искреннее.

– Ты тоже, – ответил я.

Мне нравился Артур. Всегда. Он частенько – в нарушение инструкций – делился со мной новостями или секретной информацией, касавшимися сотрудников и операций департамента. Артур был одним из самых информированных людей в британской разведке, и я знал, что те клочки, которые он подбрасывает мне, не более чем капли в океане, но тем не менее подбирал и употреблял их с жадностью. Они помогали понять – пусть даже в самом общем плане, – чем заняты или планируют заняться некоторые другие агенты и что вообще происходит. Я бы многое отдал, чтобы выйти с ним куда-нибудь, напоить в стельку и выкачать из его головы все, что там есть. Своими обширными знаниями Артур был обязан работе. В британской разведке он занимал должность старшего библиотекаря и контролировал все связанное с компьютерами. Документы, происшествия, сообщения, касавшиеся Англии, Британских островов и прочих стран мира, а фактически все, что так или иначе касалось национальной безопасности, подлежало регистрации и архивированию под личным наблюдением Артура. Только он знал, где именно хранится требуемая информация, и обычно извлекал ее в считаные секунды. Поиски какого-то старого или незначительного материала могли занять целую минуту. Здесь хранилось все, что когда-либо появлялось в печатной форме в Советском Союзе; все материалы о диссидентах, опубликованные когда-либо на всех языках; копии всех уголовных дел Скотленд-Ярда; архивы Интерпола; личные дела сотрудников ЦРУ и персональное досье на каждого, кто в той или иной степени принимает участие в общественной жизни своей страны. Были здесь и дела на всех, кто состоял на криминалистическом учете, а также на тех, кто не состоял, но вполне этого заслуживал – от боссов организованной преступности до мелких правонарушителей. Если бы не компьютеры, мы с Артуром стояли бы по колено в папках.

Он указал на свободный стул. Я сел.

– Ну, рассказывай, что поделывал? – Артур с улыбкой откинулся на спинку стула.

Я улыбнулся в ответ:

– Всем понемногу.

– Неужели? – ухмыльнулся он.

– Думал, ты сам мне расскажешь.

Он изобразил удивление:

– Ты о чем?

Я сделал широкий жест рукой:

– Ты же за всеми присматриваешь и знаешь, кто и что не только сделал, но и всего лишь собирается.

Артур добродушно рассмеялся:

– Господи, что за мысли у тебя такие. Чтобы информация дошла до нас, требуется определенное время. Иногда мне кажется, что было бы удобнее и быстрее пойти и купить учебник по истории.

Я посмотрел на него так, чтобы он понял: мы оба знаем, что это все полная чушь. Артур поймал мой взгляд но тему развивать не стал.

– Чем я… чем Вотан может тебе помочь?

Вотаном прозвали компьютер, бывший мозгом всего этого учреждения.

– Как дела у Вотана?

– Неплохо, очень даже неплохо. Как вино, с годами только крепчает. Объем того, чего Вотан не знает, уменьшается, и скоро в мире совсем не останется того, чего нет в его памяти. Хотя есть проблема. В наше время так много всякого происходит – едва поспеваем шагать в ногу. Вот почему нам чертовски важны такие, как ты. Имей в виду и не забывай.

Я задал несколько технических вопросов насчет недавнего увеличения возможностей Вотана, и Артур разразился десятиминутным панегириком современной науке, завершившимся драматической кульминацией, воспевавшей слияние воедино всех величайших достижений человека, грандиозную оргию знаний, продуктом коей стал Вотан. Мальчишка, получивший в подарок игрушечный поезд с железной дорогой, вряд ли явил бы восторг столь же бурный. Артур сиял и вибрировал – Вотан определенно действовал на него возбуждающе.

Закончив, он снова подался вперед:

– Теперь, когда ты в курсе наших последних новостей, чем мы можем помочь тебе?

Я достал из кармана чип:

– Прежде всего хочу оставить тебе это. Мне он понадобится завтра. С удовольствием послушаю, что ты скажешь о его содержимом.

Артур покрутил чип перед глазами:

– Знакомое личико. Что ты уже знаешь?

– Не очень много. Есть парочка идей, но мне хотелось бы посмотреть, насколько они совпадут с твоими. Нам жизненно важно выяснить, что он умеет.

Артур кивнул.

– Дальше вот это. – Я протянул ему письмо от Файфшира.

Он развернул листок и стал читать, а закончив, спросил:

– И что мне с ним делать?

– Выполнить инструкции.

Артур насмешливо посмотрел на меня:

– С чего начинать?

– Там разве не сказано?

– А ты его не прочел?

– Нет.

– Тогда прочитай. – Он вернул мне письмо.

Я прочитал. В палате я попросил Файфшира дать Артуру разрешение на предоставление мне определенной секретной информации. Файфшир пошел дальше и уполномочил старшего библиотекаря предоставить в мое распоряжение абсолютно любую затребованную информацию в отношении любого лица, независимо от его должности и положения не только в МИ-5, МИ-6 и прочих секретных службах, но также и правительстве, вооруженных силах и вообще где бы то ни было. Я мог заглянуть в любой файл, начиная от премьер-министра и ниже. Вот так сюрприз.

– Я бы хотел начать со списка и личных дел всех, кто работает в британской разведке.

Артур вздохнул:

– Может, для начала что-нибудь попроще? Например, результат прошлогоднего финала кубка?

Я усмехнулся.

– Знаешь, как тебя называют в департаменте?

– Нет.

Теперь усмехнулся он:

– Землекоп.

– Землекоп? И что это значит?

– За тобой закрепилась репутация человека до крайности дотошного, идущего до конца и никогда не отступающего. Сказать по правде, мало кто в департаменте верил, что из тебя получится хороший шпион. Но ты заставил их переменить мнение.

– Кто эти «мало кто»?

Артур улыбнулся.

– Не важно, – только и сказал он. – Ну что, начнем?

– У тебя бумага есть?

Артур посмотрел на меня снисходительно:

– Ты когда был здесь в последний раз? Мы больше не пользуемся бумагой. По крайней мере, в этом офисе. Если бы вся входящая и исходящая информация переносилась на бумагу, Англия утонула бы в ней уже через месяц. – Он побарабанил по терминалу. – Так намного чище. И деревьев меньше вырубается. Все, что хочешь записать, записывай на том, что под рукой. Закон Артура. В любом случае записывать вредно для мозга. Запоминай все здесь. – Артур постучал по голове, потом наклонился и постучал по клавиатуре. На экране появилось слово «Запрос» и цепочка бессмысленных букв, потом слово «Кадры». Слова исчезли, но после паузы возникли снова, только теперь к ним добавилось третье – «Готово». Все просто и банально. Меня это немного ободрило.

– Чаю хочешь?

Я кивнул, и Артур отдал распоряжение через интерком. Работа началась.

В течение следующих десяти минут по экрану прошла вереница имен с прилагаемыми личными данными. Бесплотному, равнодушному писарю не было никакого дела до того, что предметом рассмотрения являются человеческие жизни.

«Дэллин. Джун, Сэлли. Урожденная Уик. Род. 16.03.38. Вдова. Муж (покойный): Кевин, Эрик. Причина смерти: тромбоз коронарной артерии. Место смерти: Лайон-Лейн, Лондон 31, квартира проститутки. Проститутка: Нола Кеббит. Дети: Дэниел Генри Найджел, Сьюзен Маргарет Энн, Мэри Анджела Дженнифер…»

Здесь было все: даты, школы, хобби, друзья семьи, места проведения отпуска, с кем спит, какие благотворительные общества поддерживает; все плохое и хорошее, все скелеты в шкафу, все, что не вошло в анкету, заполненную при приеме на работу, но что собрала, накопала бригада агентов, единственная работа которой, противная, но необходимая, мало чем отличалась от работы частных сыщиков – поиск фактов. Разница заключалась лишь в том, что вторые чаще всего занимались делами, связанными с супружеской неверностью, а первые – с изменой стране.

Принесли чай. Сделала это женщина – не робот, как можно было ожидать, – выглядевшая клоном исходного образца, произведенного на фабрике, поставлявшей железнодорожные и заводские буфеты. Когда она вошла, экран погас и оставался пустым, пока Артур не нажал кнопку после ее ухода.

Смущенный присутствием женщины, Артур сидел в неловкой позе, а она все никак не уходила – сначала поставила блюдца, потом чашки, потом положила ложечки, потом налила молоко, потом добавила чай, потом поставила тарелочку и на тарелочку положила печенье. Он лишь поворачивал голову, скованно, как заводная игрушка. Смотрел на нее, на поднос, на меня, на стол и снова на нее. Последний час Артур бурлил, переполненный информацией, сиял, как лампочка, пока Вотан изрыгал свои секреты, а теперь вдруг затих и съежился, словно ожидая, чтобы в его счетчик бросили еще одну монетку.

Я смотрел и думал о том, какая необычная у него жизнь – здесь, в этой ярко освещенной дыре, из которой он уезжает поздно вечером на своей «кортине», и там, в другой ярко освещенной дыре, с крошкой-женой, слух которой он – кто бы сомневался – услаждает рассказами о последних достижениях в области микропроцессорной технологии, переходе Джозефсона, пакетной коммутации и теории конечного состояния.

Артур, с его пешими походами в Сноудонию и двенадцатью тысячами фунтов в год, несомненно, проживет еще много-много лет, просыпаясь по утрам с улыбкой на лице, тогда как я буду встречать каждое утро в холодном поту, нырять за пистолетом и пытаться вспомнить, где нахожусь. Артур и через тридцать лет будет вставать, улыбаться, вскрывать почту, читать газету, а я – скорее всего – лежать в могиле, убитый без лишнего шума и погребенный в какой-нибудь далекой, пустынной земле.

Под нос мне сунули пакет с рахат-лукумом, зеленым с белой обсыпкой. Мятый бумажный пакет, какие продаются во всех кондитерских. Рахат-лукум, ароматизированный мятным сиропом, был, как уже признался Артур, его единственным пороком; он не курил, не пил, но поедал в огромных количествах эту восточную сладость. Я достал из пакета кусочек, и он оставил на сверкающей столешнице тонкий след сахарной обсыпки.

Я взял еще два кусочка. Бумажный пакетик, следы сахарной обсыпки, тарелочка с печеньем и чашечки с дымящимся чаем на столе были желанным вторжением в этот странный сумеречный мир, который, не будь здесь этих гостей из мира обыденного, внешнего, казался бы совершенно другой планетой. Вспомнив про Уэзерби с его неизменными орешками, я спросил себя, не проходят ли эти мятые пакетики с тем или иным лакомством по статье стандартного оснащения служащих британской разведки.

Мы снова сели за работу. Прошли четверть списка на «А». Артур положил в рот кусочек рахат-лукума и половинку имбирного печенья и со счастливой улыбкой прожевал.

– Любопытный вкус, смешение этих двух. Ты пижаму принес?

– Нет. У меня лицензия на шестилетнюю аренду уголка в твоем офисе.

– Надеюсь, она у тебя с правом продления, потому что нам точно понадобится весь срок. – Артур сгорал от желания спросить, что именно я ищу, и потом сразу же ткнуть меня носом в ответ – если этот ответ вообще здесь был, в чем я сомневался, – но он знал, что спрашивать не его работа, а я помогать ему не собирался.

Имя мы получили через полтора часа. Файл был открыт к началу моей командировки в Штаты. Ничего интересного обо мне или такого, что могло бы меня расстроить, в нем не было. То же относилось и к Джефсону. Впрочем, об этом он мог позаботиться сам, хотя такой вариант представлялся маловероятным.

Мы закончили к одиннадцати. Артур посмотрел на меня затуманенными глазами. Борода его возле рта побелела от сахарной обсыпки. Я не спал уже две ночи, и еще одна большой роли не играла. Мне хотелось поскорее закончить работу и убраться из Англии, прежде чем кто-то узнает, что я здесь, а в нашей компании новости распространялись быстро.

Артур уже в третий раз позвонил жене. Он пропустил вечеринку с коктейлями, на которую они собирались пойти вместе, пропустил званый обед, на который она решила пойти, чтобы встретиться с ним там, и теперь ему грозил пропуск завтрака. Артур разговаривал с женой со всей нежностью человека, диктующего письмо налоговому инспектору. Потом положил трубку и посмотрел на меня:

– Давай заканчивать.

– Орчнев.

Артур задумался:

– Что-то знакомое. Но что именно, вспомнить не могу. Да, точно знакомое. – Он погладил бороду. – Русский. Хотел загнать какие-то секреты. Что-то в этом роде.

Он постучал по клавиатуре, и на экране появилось скудное досье. Все было так, как говорил Каравенов, только подробнее. Заканчивалось досье письмом Файфширу от 15 июля – ровно за месяц до ранения Файфшира. Письмо было короткое и по существу. Орчнев представлялся старшим членом научного совета при политбюро. Он желал перейти на Запад и жить в Англии и предлагал в обмен информацию, доказательства значимости которой был готов предоставить. В письме Орчнев просил Файфшира ответить ему на адрес в Западной Германии.

Письмо пришло сложным маршрутом. В Соединенные Штаты его отвезла подкупленная стюардесса «Аэрофлота», затем оно попало в британское посольство в Вашингтоне, откуда проследовало дальше в дипломатическом багаже. В Уайтхолле его получили 12 августа, за три дня до нападения на автомобиль Баттанги. Письмо было не из тех, что легко забыть, однако же Файфшир не упомянул о нем при нашей встрече, хотя я и показал ему второе.

– У тебя должен быть ответ на это письмо.

Артур покачал головой:

– Если бы ответ был, он находился бы здесь. Может быть, сэр Чарльз просто не успел до нападения.

– Тогда ответил бы кто-то другой… – Я не договорил. Кто чьей корреспонденцией занимается, Артура не касалось. – Ответ может быть в другом файле?

– Если бы ответ был, здесь находилась бы копия. У Вотана все строится на перекрестных ссылках. Все документы, в которых упоминается фамилия Орчнев, дублируются сюда.

– Вотан может ошибаться.

Усталость уже давала о себе знать.

– Крайне маловероятно, – раздраженно огрызнулся Артур, вступаясь за Вотана. – И где ты намерен его искать?

– Я и сам не знаю. В том-то и дело. – Вообще-то я знал, но усталость сломила и меня. Внутренний голос говорил, что Вотан, скорее всего, никакой ошибки не допустил, и я ничего здесь не найду. Одно мне было ясно: судя по письму, лежавшему в моем кармане, ответ Орчневу существовал. И, возможно, еще какая-то переписка с ним. У Вотана ни того, ни другого не было, потому что кто-то так захотел.

Глава 18

Артур предложил подкинуть меня домой, и я с благодарностью согласился. Эвакуированная машина могла остаться и на полицейской стоянке – это уже не моя забота. Интересно, подумал я, в каком состоянии пребывает сейчас мой домик в Холланд-Парке, если всякий раз как я покидаю его на какое-то время, моя уборщица вдруг заболевает и там уже не показывается, а холодильник, забитый молоком и мясом, постоянно ломается уже на следующий после моего убытия день.

Артур хотел что-то рассказать – я не просто это чувствовал, но даже был в этом уверен, – однако пока мы спускались в скоростном лифте на стоянку, перекинулся со мной лишь парой слов. Я сонно забрался в его ярко-зеленую «кортину», в которой, как следовало ожидать, пахло собаками.

Я предоставил ему кучу возможностей рассказать то, что он хотел, по пути в Холланд-Парк, но он продолжал болтать ни о чем. Я попросил его высадить меня за пару кварталов от моего тайного пристанища, так как нуждался в глотке свежего воздуха и хотел убедиться, что в непосредственной близости к дому не бродят какие-нибудь воришки. С Артуром мы договорились встретиться на следующий день, после чего я поблагодарил его за труды.

Спустившись по Ноттинг-Хилл-Гейт, я повернул на Холланд-стрит. Проведенные с Артуром часы дали немало пищи для размышлений, но, хотя детали пазла вроде бы и подходили одна к другой, сам он только разрастался. Файфшир – в этом я был уверен – сказал правду, но, если он не получил первое письмо Орчнева, тогда, должно быть, его перехватил кто-то из того же департамента. Быть может, Артур знал, кто именно не позволил информации попасть в Вотан; быть может, как раз таки это он и пытался заставить себя сказать мне – слишком много допущений для одного раза. Артур, несомненно, хотел что-то сообщить – я не сомневался, что так или иначе выясню, что именно, в самое ближайшее время.

Я повернул за угол, в темноту. Из дальнего дома с припаркованными у входа несколькими машинами и пробивавшимся из-за занавесок светом доносилась громкая музыка, перемежавшаяся редкими взрывами смеха, судя по всему, там проходила веселая вечеринка. В остальных домах света не было.

Я провернул ключ в замке, дверь должна была быть заперта на два оборота, но открылась уже после первого. Я вытащил пистолет, снял с предохранителя, вошел, щелкнув выключателем, и тут же упал головой вперед, после того как моя нога провалилась в пустоту.

Ковер и половицы были убраны, я лежал, в недоумении глядя на покрытый пылью фундамент и деревянные балки перекрытий, между двумя из которых и угодила моя нога. Я встал и огляделся. Тут бы уже не помогла и уборщица. В квартире царила полная разруха: каждый дюйм ткани – занавески, ковры, обшивки дивана и стульев – был разорван на полоски. Мебель разобрана и изрублена на мелкие куски. Лампочки разбиты, водопровод разъединен, все трубы – как канализационные, так и водоотводные – выдраны из стен и валялись на полу. Со стен содраны не только обои и краска, но и штукатурка, спилены даже латунные ручки дверей.

Кто бы здесь ни побывал, должно быть, он был либо чертовски уверен в том, что тут что-то спрятано, либо имел на меня зуб. В целости остались только стены, все прочее, за исключением пары лампочек, было уничтожено. К счастью, избытком сентиментальности я не страдаю.

Я расчистил для себя несколько футов пространства, собрал в кучку изодранную материю, улегся на нее и проспал до утра. Проснулся примерно в половине шестого – дрожа от холода, разбитый и с тяжелой головой. Я даже не мог сварить чашечку кофе, так как кто-то поработал над чайником консервным ножом, а кухонная плита выглядела так, словно из нее пытались сконструировать один из линкоров «Меккано».

Я хорошенько осмотрелся, прежде чем войти в дом, и не обнаружил признаков ни хвоста за собой, ни какого-либо наблюдения за самим домом, но мне нужно было оставаться вне поля зрения, а значит, не испытывать удачу. Я выбрался в сад через небольшое окошко в ванной. Неподалеку, в гараже, стояла моя собственная машина, в мое отсутствие давным-давно прошедшая сервисное обслуживание и заново покрашенная. Гараж откроется приблизительно через час. Я протопал по дороге к кафе и заказал легкий завтрак. Лицо мое украшала трехдневная щетина, да и воняло от меня порядком. Я знал это наверняка, потому что сам чувствовал.

Я подошел к гаражу в пять минут девятого, когда механик еще только появился. Он горячо меня приветствовал, вроде как и не обратив внимания на мой внешний вид, и указал на «Ягуар-ХК120», стоявший в дальнем углу гаража, в окружении целой кучки тесно придвинутых одна к другой убогих развалюх.

– Хорошо еще, что не завалил за ней на пару дней раньше, парень, – ток вчера прогнали движок. Мы тебя до конца недели и не ждали. Не сокровище, но коли не станешь вытягивать за три с полтиной, очухается скоро.

Он быстренько расчистил место перед машиной, и я подошел ее осмотреть. Возможно, в литературном английском механик был и не силен, но в том, что касается автомобилей, его талант не подлежал сомнению. Покрашен «ягуар» был превосходно: темная синева мерцала даже в тусклом свете гаража. Дом и мебель меня не очень-то и заботили, но, если бы кто-то хоть пальцем тронул мою красавицу, я бы, наверное, разорвал его на части.

Когда я купил ее почти десять лет назад, она стояла в сенном сарае на одной старой ферме; фермер приобрел ее для своей жены в 1953 году, но после пары выездов вынужден был поставить автомобиль на прикол как не слишком приспособленный к езде по полям. К счастью, в сарае было относительно сухо, и нам не составило труда привести ее в норму. С тех самых пор нас связывают узы крепкой дружбы.

Удобно усевшись на сиденье, я положил руки на черное, с четырьмя спицами, рулевое колесо и прошелся взглядом по длинному предохранительному кожуху и верхушкам надколесных арок. Я повернул ключ, и тут же загорелась сигнальная лампочка зажигания, ожили датчики, стрелка указателя топлива рванула к концу круговой шкалы, тогда как стрелка амперметра нервно задергалась где-то по центру. Я потянул дроссель, нажал на кнопку стартера, и стартерный двигатель начал вращаться – медленно, лениво, спокойно, словом, как обычно, затем с приглушенным ударом, сопровождавшимся всасывающим звуком воздухозаборников и потрескиванием выхлопной трубы, покоившаяся на нуле длинная стрелка счетчика оборотов сорвалась с места и, немного покачавшись взад и вперед, преодолела тысячную отметку и прочно установилась на 1500, стрелка спидометра попрыгала вверх и вниз в видимом предвкушении. Я нажал на педаль газа, и стрелка тахометра плавно поднялась до 2500, после чего снова упала до 1500. Я опустил руку на небольшую шишку рычага переключения передач и перевел его в первую позицию, потянул ручной тормоз, и тот безвольно упал на покрытый половичком пол. Я снова поддавил педаль газа, и мы мягко покатили вперед – из гаража и на улицу. На несколько чудесных мгновений все мои проблемы унеслись на миллион миль прочь.

Путь был чист, я вывернул руль и добавил газу. Моя красавица казалась восхитительно отзывчивой, готовой к пробегу и пела еще приятнее, чем раньше. Располагавшийся прямо передо мной, за разделенным вертикальной перемычкой ветровым стеклом, капот прошивал дорожный поток, легко увлекая за собой все остальное.

На нашей стороне был еще и тот факт, что мы двигались против основной в этот час пик массы машин. Прокатившись по Ноттинг-Хилл-Гейт, мы крутанулись по кольцевой развязке Уайт-Сити, съехали вниз по Хаммерсмит, пересекли Патни-Бридж и через всю Патни с ветерком донеслись до магистрали A3. На окружной дороге Робин-Руд мы забрали влево, я добавил оборотов до рекомендованного механиком максимума в 3500 и спустя полминуты уже мчался со скоростью ровно девяносто миль в час. Вскоре я чуть приоткрыл боковое окно, и в салон ворвался резкий декабрьский воздух, через несколько секунд, дрожа от холода, я снова поднял стекло, чувствуя себя уже значительно лучше.

Заехав в Гилфорд, я купил электробритву, спортивного стиля пиджак, брюки, футболку, галстук и нижнее белье, после чего умылся и побрился в общественной уборной под бдительным взором гнусного вида смотрителя, похоже убедившего себя в том, что я намерен украсть кусок мыла.

Выпив в кафе еще парочку чашек кофе, я снова почувствовал себя нормальным человеком. Неплохое, кстати, ощущение.

Глава 19

Я отъехал на несколько миль от Гилфорда по объездной дороге и свернул возле указателя с надписью «Милфорд». То была сельская дорога, двухполосная, и через каждые несколько сотен ярдов на ней встречались воротные столбы – как самые обычные, так и баронские, – за которыми между рядами рододендронов тянусь к спрятавшимся где-то наверху домам гравийные подъездные аллеи. По обе стороны дороги тянулись кустарниковые насаждения, по большей части коричневатые или лишенные растительности в своем зимнем состоянии, хотя изредка между ними проглядывали и небольшие скопления вечнозеленых. Проехав по небольшому горбатому мосту, я оказался перед вереницей магазинчиков и деревенской лужайкой, на которой летом, должно быть, играли в крикет.

Осведомившись о нужном мне адресе у продавца газет, я продолжил путь. Примерно через милю я обнаружил то, что искал: дом Скэтлиффа. То был тип дома, которым должен располагать каждый уважающий себя биржевой маклер: с закосом под позднеготический стиль, построен, вероятно, в конце двадцатых годов, отстоит от дороги ярдов на пятьдесят, усыпанная гравием подъездная дорожка и засаженный вечнозелеными деревцами двор – жилище далеко не величественное, но милое. На аллее перед домом стояла заляпанная грязью «мини-метро», и я заметил, что входная дверь приоткрыта.

Я проехал мимо, потом развернулся, притормозил у обочины и заглушил мотор. Все выглядело так, будто миссис Скэтлифф собралась за покупками, что меня весьма устраивало; пусть Скэтлифф и взлетел по служебной лестнице, едва ли он уже удостоился постоянного полицейского наряда перед домом, хотя местная полиция, несомненно, и приглядывает за его домом более бдительно, нежели за остальными. Благодаря информации, полученной из Вотана, я знал, что никакая прислуга в доме не проживает, приходящая уборщица является лишь трижды в неделю, и сегодня как раз не такой случай. Имелся еще и садовник, но тот приходил во второй половине дня.

Я прикурил сигарету и включил радио – узнать, что происходит в мире. По четвертому каналу выступала женщина-декоратор, пылко раздававшая советы относительно того, как следует изготавливать своими руками рождественские украшения, в частности бумажные цепочки из упаковок корнфлексов. По третьему передавали Брамса. На втором Джимми Сэвилл беседовал с хирургом, специализирующимся в трансплантации сердец. Первый канал анализировал чарт-потенциал песни I Did Dung новой группы под названием Filthy. Все в мире шло как обычно.

Я подумал о Сампи, к этому времени она уже должна была вернуться в Нью-Йорк. Подумал о Рождестве, прикидывая, где его проведу. Посмотрел на пыль, собравшуюся в сотне мест по всей машине – над приборной панелью, на колонке рулевого управления, в самих дисках приборов, – и спросил себя, когда у меня наконец появится время для генеральной уборки.

Из подъездной аллеи выглянула передняя часть «метро», и посреди клубов пара и дыма, поднимающихся в это холодное утро от засорившегося двигателя, машина выехала на дорогу и унеслась в противоположном от меня направлении.

Запустив мотор, я последовал за ней, чтобы удостовериться в том, что миссис Скэтлифф вознамерилась посетить отнюдь не близлежащие магазины. Проехав по объездной дороге, она свернула налево, к Гилфорду. Я развернулся, прокатил мимо ее дома и, отъехав подальше, чтобы меня не было видно с дороги, остановился у обочины, черкнул записку: «Поломка», закрепил ее на ветровом стекле, поднял капот и энергично рванул к дому. Я рассчитывал, что имею добрый час в запасе, прежде чем местный бобби начнет проявлять интерес к моему автомобилю. Припарковать машину в сельской местности – всегда проблема, в городе никто не обратит на нее внимания, но для исполненного сознания долга бобби автомобиль, припаркованный посреди богом забытой глубинки, выглядит не менее подозрительным, нежели идущий по улице человек в черной маске, у которого в руках сумка с ярлычком «Краденое».

Миссис Скэтлифф едва ли планировала отсутствовать долго – она даже не заперла на замок входную дверь. Исключительно для того, чтобы убедиться, нет ли кого в доме, я нажал кнопку звонка, уже заготовив в качестве легенды нечто среднее между местным наладчиком то ли водопроводного, то ли газового оборудования, явившимся ликвидировать утечку газа в водопроводных трубах, и перебирая пальцами в кармане свое удостоверение из газовой службы. Но на звонок никто не откликнулся, и я вошел.

Дом был украшен в том же стиле, на который намекал его фасад: он был уютный, с хорошими коврами и паркетами, тогда как приятная на глаз мебель выглядела консервативной, в точности повторяя дорогой антиквариат. Картины и гравюры имели явный морской уклон, что было вовсе не удивительно, учитывая тот факт, что Скэтлифф большую часть жизни провел в военно-морском ведомстве, пусть и преимущественно в здании Адмиралтейства, нежели на кораблях.

Быстренько проверив все комнаты, я убедился, что других посетителей, о которых мне следовало бы знать, там нет. Дом был пуст.

Пройдя в кабинет Скэтлиффа, я приступил к рутинному систематическому поиску. Используемую мной систему изобрел сам Скэтлифф.

В его столе я ничего не нашел, разве что выяснил: Скэтлифф, судя по всему, поддерживал значительное число благотворительных обществ, в том числе – уж и не знаю, по какой причине, – «Великий орден водяных крыс». У него имелась месячная просрочка по карточке «Америкэн экспресс», о чем компьютер написал ему язвительное письмо; он только что обратился за предоставлением кредитного счета в «Хэрродс»; и он подсчитывал, какую выгоду ему принесет переключение центрального отопления с работающего на жидком топливе на газовое. Немало меня позабавила и обнаруженная переписка, в которой он тщетно пытался убедить Скотленд-Ярд помочь ему аннулировать с полдюжины парковочных талонов: крайне жесткое письмо от главного комиссара полиции обвиняло его и весь департамент в высокомерном отношении к желтым линиям и в огульной попытке нарушения основополагающих законов страны.

Отношения между Скотленд-Ярдом и департаментом были далеко не дружескими, в силу того, что Скотленд-Ярд рассматривал нас как кучку привилегированных головорезов, которые творят что хотят, вынуждая других подчищать за ними. В известном смысле они были правы. Они действовали в рамках писанного права, стараясь как можно четче придерживаться законов. Наша работа имела с этими предписаниями мало общего, и большую часть времени мы жили по законам джунглей. Полиция могла оценить свои результаты, исходя из числа обвинительных приговоров и ежегодного повышения или понижения уровня преступности. Для нас никогда не существовало никаких показателей, мало что бывает только черным или белым в этом мрачном мире шпионажа и контршпионажа: мы всегда пробираемся, скребясь и царапаясь, сквозь бесконечное облако серого.

Никогда еще это облако не было столь заметным, как сегодня, когда я сидел в кабинете Скэтлиффа, выискивая черт знает что – какой-нибудь клочок бумаги, который бы подтвердил мои подозрения, – прислушиваясь к шуму двигателя «мини-метро» – шуму, который, прошляпь я его, мог бы привести к моему позорному изгнанию из департамента унизительным способом – коленом под зад.

Я обнаружил сейф. Скэтлифф не очень-то и пытался его спрятать, он находился за переплетенными в кожу книгами Джона Бьюкена и открылся уже через тридцать секунд. В нем ничего не оказалось. Совсем ничего. Я заглянул внутрь, ощупал плиту основания и в конечном счете наткнулся на небольшой зазор. Немного поработал над плитой ножичком, и она отошла в сторону, явив замок с набором кодовой комбинации, хитрый, но не слишком. С диском мне пришлось повозиться чуть дольше, и прошло несколько минут, прежде чем дверца открылась и я смог извлечь содержимое: пачку документов и две тяжелые коробочки.

Документы оказалась безынтересными – в основном это были сертификаты акций, – коробочки же содержали крюггеранды[6], примерно на десять тысяч фунтов по нынешним ценам. Разочарованный, я возвратил все на место.

Я произвел короткий, но вполне основательный осмотр остальных помещений, но опять же не нашел ничего такого, что могло бы представлять для меня хотя бы мало-мальский интерес. Мне не удалось обнаружить ни еще одного сейфа, ни какого-либо тайника, и так как желания оставлять его дом в том же состоянии, в каком я застал мой собственный, я не имел, то вынужден был на этом остановиться. Я вышел на подъездную дорожку, но еще прежде, чем успел достичь ворот, услышал звук скидывающей скорость машины. Едва я скрылся в весьма подходящих для этой цели кустах рододендронов, на аллею въехала миссис Скэтлифф.

Я повеселел, и заметно, лишь когда снова очутился в своем «ягуаре», наполненном приятным запахом старой кожи и теплого машинного масла, с гортанным ревом выхлопной трубы, пронесся по задворкам Гилфорда мимо уродливого, из красного кирпича, собора, возведенного по проекту Бэзила Спенса, и выехал на магистраль МЗ, ведущую в Лондон.

Мне редко когда нравилось шарить по чужим домам, и дом Скэтлиффа не был исключением: если бы меня в нем поймали, отвечать пришлось бы не на один десяток вопросов. С каждой минутой я успокаивался все больше, сердцебиение опустилось с уровня внутримозгового кровоизлияния до более нормального уровня сердечного приступа.

Я был разочарован тем, что моя поездка сюда оказалась столь малопродуктивной, но понимал, что мне должно было очень крупно повезти, чтобы Скэтлифф вдруг взял да и оставил что-либо лежать на виду. Я думал о Чарли Харрисоне, теперь более известном мне как Борис Каравенов, и надеялся, что он выполнит свою работу. Я надеялся, что Файфшир не ошибся относительно Артура Джефкотта и тот действительно заслуживает доверия. Я надеялся, что не совершаю ужасную ошибку, я бы выглядел не просто глупцом, окажись не прав. Я постоянно посматривал в зеркальце заднего вида, выискивая хвост, но дорога позади меня была пустынной.

Пока не объявился Уэзерби, я даже не представлял, кто за мной охотится, полагал, что это, должно быть, русские. Но с появлением Уэзерби все изменилось, по крайней мере, мне так казалось, – за мной охотились мои же коллеги. Никаких доказательств я все еще не имел, но факты говорили сами за себя. Быть может, Уэзерби – двойной агент. Почему нет? Быть может, он действует в соответствии с инструкциями Розового Конверта. Быть может, он и есть Розовый Конверт, но Каравенов говорил, что Розовый Конверт занимает очень высокое положение в Уайтхолле – Уэзерби же перевели в Вашингтон. Интуиция подсказывала, что это Скэтлифф, но улик против него у меня не было. Ни единой. Но если не Скэтлифф, то кто?

Я перебрал всех, с кем познакомился после вступления в МИ-5. Их было не так и много – политика руководства, со времен Филби, заключалась в том, чтобы препятствовать общению и установлению дружеских связей в рамках департамента. Но Каравенов назвал Розовый Конверт влиятельным, я же определенно знал всех, кто стоял наверху: Файфшир; Уильям Каррерас, глава МИ-6; Скэтлифф; Юэн Уэгстафф, заместитель директора МИ-6; сэр Морис Энвин, начальник вашингтонского отдела МИ-6; его заместитель, Грэнвиль Хикс; сэр Джон Хобарт, глава Сикрет интеллидженс сервис; сэр Найал Керр, глава объединенного центра информации, и его ближайшие подчиненные, Артур Джефкот и Норман Прист; Гай Коув-Истден, начальник отдела вооружений; Лесли Пайпер, ответственный за все грязные штучки департамента, и Чарльз Бабинджер, эксперт-баллистик; Джон Терри, глава отдела по связям с общественностью, и его заместитель, Дункан Мосс; Гордон Сэвори, глава рекрутинга, и его заместители, Гарольд Таунли и Уэзерби; Энтони Лайнс, министр внутренних дел, которому, строго говоря, подчинялась МИ-5; и некоторые другие, кто вполне мог подойти под определение «влиятельный».

Со многими я познакомился на матче по крикету, в котором меня пригласили принять участие. Само понятие «пригласили» по духу и манере вполне совпадало с духом и манерой моей вербовки в ряды МИ-5. Британская секретная служба – не то место, где такие вещи, как отказ от чего-либо, считаются естественными и обычными в повседневной жизни. По моим наблюдениям, они даже не могут быть исключением из правил – они просто не существуют.

Вот в таком смысле и следует понимать приглашение сыграть в его команде, сделанное мне министром внутренних дел, полагавшим этим любопытным матчем положить начало ежегодной традиции: МИ-5 против МИ-6. Два старых соперника.

Скэтлифф воспринял мое приглашение с величайшим неудовольствием и раздражением, поскольку я был самым младшим из всех участников да еще агентом, одним из тех, кого, по определению, надлежало держать в неведении и мраке и не допускать пред светлые очи контролирующих их богов, за исключением случаев жизненной необходимости, к коим игра в испытывающей недобор исполнителей команде министра, по мнению Скэтлиффа, никак не относилась. Но поделать он ничего не мог. Случилось все в пятницу, во второй половине дня, когда мы со Скэтлиффом обсуждали мой отчет. Вот тогда-то в его кабинет и вошел Лайнс.

Мало кто сомневался, что именно Энтони Лайнс станет следующим лидером консервативной партии и проведет не один срок на посту премьер-министра. Средства массовой информации уже обращали большее внимание на его слова и поступки, чем на слова и поступки самого премьер-министра, а он очаровывал их своей магнетической харизмой. Серьезный, но доброжелательный, язвительный, жесткий, справедливый, всегда внимательный, боец, умеющий принять и отразить самый неловкий, самый неудобный вопрос, стойко принимающий любые вызовы, настоящий бэтсмен с поразительной подачей – неудивительно, что он захотел устроить этот матч.

Он протянул мне руку. Она была теплая, аккуратная, ухоженная, с изящным маникюром, белая, как будто ее только что обработали тальком, и несколько мягкая, из чего следовало, наверное, предположить, что если она на протяжении пятидесяти лет и сжимала лопату, то на ней в такие моменты обязательно присутствовала лайковая перчатка. Эта рука, несомненно, никогда не держала инструмента более грубого, чем микрофон.

Как часто бывает с людьми в общественной жизни, министр был мельче, чем мне представлялось, не больше пяти футов и восьми дюймов, лицо его было менее твердым и более нервическим, чем виделось по телевизору или на фотографиях в газетах. Оно было приятным, но в принципе слабым, что подчеркивала и задорная, молодящая его прическа, и голубые, слегка прищуренные глаза с тяжелыми мешками под ними.

– Как дела, Макс? – сказал он после того, как Скэтлифф меня представил, сразу, что более свойственно американцам, переходя на обращение по имени и одаривая меня милостивой улыбкой, тепла в которой было столько же, сколько в уличном туалете в январе.

– Хорошо, сэр, спасибо! – Я слегка польстил ему «сэром», за что удостоился еще одной снисходительной улыбки, растянувшейся на пару секунд.

– Играете в крикет, Макс?

К тому времени я не играл в крикет лет десять, да и когда играл, особыми талантами не блистал.

– Да, сэр.

– У нас в это воскресенье намечается матч, а у меня в команде недобор – может быть, вы не откажетесь поддержать?

Скэтлифф побагровел от негодования, казалось, беднягу вот-вот хватит апоплексический удар – его самого ненавистного подчиненного приглашали в компанию тех, кого называют «медными фуражками»!

– Не думаю, что получится. У Флинна есть задание на уик-энд. Так, Флинн? – Он прижал меня твердым взглядом.

– Нет, сэр, уик-энд у меня свободный.

– Вот и хорошо. – Министр протянул мне фотокопию карты с обозначением маршрута к игровому полю, находившемуся неподалеку от деревни Фулкинг, в Даунсе, за Брайтоном. – Повезло, что я вас тут встретил. В пятницу, да еще в такой час, найти кого-то трудно.

Скэтлифф сдержался, чем заслужил мое восхищение.

Вот так я оказался серым воскресным утром на крикетном поле, в компании двадцати одного мужчины, занимавшихся выслеживанием подрывных элементов среди более чем миллиона подданных ее королевского величества и наблюдением за настроениями и планами остального мира в отношении всего того, что осталось от Британской империи.

Уныло моросил дождь, и я, оглядывая это странное сборище немолодых мужчин в белых фланелевых брюках и колледжских джемперах, людей, среди которых проходила моя жизнь и определялась судьба, никак не мог подумать, что однажды, и довольно скоро, один из них, со странным кодовым именем Розовый Конверт, будет вести игру куда менее занимательную.

Успех и провал зависели от того, насколько глубоко Конверт зарыл следы. На моей стороне было то преимущество, что никто из них, за исключением Файфшира и Джефкота, не знал, что я здесь. Вот только сохранить это преимущество мне вряд ли удалось бы надолго.

Интересно, как там Уэзерби? Жив ли? Качается ли на океанских водах или утонул? А может, он уже на суше и рыщет по улицам в поисках меня с секачом в руке?

Времени на доказательство своей правоты у меня оставалось немного, потому что, если я не найду ответов, мне предстоит чертовски многое объяснять. Да, действовать надо быстро – вот только с чего начать? Моя отлучка из «Интерконтинентал» расценивалась по всем стандартам как серьезное нарушение. Мне следовало сразу же пойти к Хаггету, моему теперешнему непосредственному начальнику, изложить ему факты и ждать инструкций. Объяснение, почему я так не сделал, звучало просто: я искренне считал, что в этом случае уже был бы мертв. Я знал, что наткнулся на опасную игру в прятки, и отступать, бежать уже слишком поздно.

Все проблемы чуть было не разрешились, когда я остановился в паре дюймов от кузова грузовика, не позаботившегося показать торможение. Следующую пару миль я ехал осторожнее, сосредоточившись на дороге, но потом снова втянулся в глубокие размышления, прерывавшиеся лишь редкими взглядами в ветровое стекло.

* * *

Квартиру Уэзерби я обнаружил в грязноватом, неряшливом доме неподалеку от Помбрук-сквер, в Эрлс-Корте. Здесь не было даже домофона. Я толкнул дверь и вошел. На лестнице пахло, как и во многих перестроенных под жилые лондонских домах, вареной капустой.

Уэзерби жил на четвертом этаже. На мой стук в дверь никто не ответил. Я даже не позаботился придумать, что скажу, если откроет он сам, но этого не случилось. Неприметная квартира была, однако, защищена хитроумными замками. Хранители Банка Англии извелись бы и истерзались, увидев, каким изощренным способом он закрепил свою дверь в дверном проеме. Смене взломщиков сейфов понадобилась бы добрая неделя, чтобы проникнуть внутрь. Работу вполне можно было предлагать как дипломную для оканчивающих курсы слесарей. Не имея ящика ключей, открыть эту дверь представлялось возможным разве что с помощью гелигнита. Уэзерби определенно позаботился о том, чтобы к нему в квартиру входили только по приглашению. Поскольку запастись таковым я не удосужился, оставалось лишь найти другой вход.

Дверь его соседа выглядела куда проще и открылась через пять секунд – для этого понадобилось всего лишь вставить карточку «Америкэн экспресс» между нею и рамой и подцепить язычок. Войдя, я оказался в сумрачной комнате с запахом китайских свечей и чего-то пригоревшего и населенной волосатым существом, отдаленно напоминающим человека и сидящим на корточках на протертом ковре. Существо дергало головой под звуки ситара, доносящиеся из портативного кассетника.

– Эй, приятель, – изрекло оно, – мог бы постучать.

Я замер на месте. Вообще-то мне и в голову не пришло, что в квартире кто-то может быть.

– Дверь была открыта.

– А-а-а… – Существо уже потеряло ко мне интерес.

– У меня дверь закрылась, остался без ключа… Ты не против, если я твоим окном воспользуюсь?

– Пользуйся, приятель, пользуйся всем. – Оно погрузилось в транс. Или в раздумья.

Я поднял окно и перегнулся через подоконник. Соседнее окно, с которого начинались окна Уэзерби, было рядом, на расстоянии вытянутой руки. Я обмотал ладонь носовым платком, высунулся еще дальше и с силой ударил по стеклу. Стекло было двойное и взорвалось с жутким треском, за которым последовало шумное осыпание на бетонный цоколь больших и маленьких осколков. Я предусмотрительно отпрянул, укрывшись в комнате волосатого существа, выждал несколько секунд, потом опасливо выглянул – весь этот шум, однако, не привлек совершенно никакого внимания.

Я высунулся максимально далеко, отвинтил задвижку и распахнул окно настежь. Еще несколько кусков стекла улетели на бетон. Я выбрался на выступ и переместился в жилище Уэзерби.

Место было унылое и скудно обставленное предметами старыми, но не представляющими никакого интереса. Для штор и обивки использовалась самая дешевая, отталкивающего вида ткань, давно выгоревшая и поблекшая. Абажуры на лампах пожелтели. Старый проигрыватель, электрический чайник на полу гостиной, возле софы, у дальней стены, – старый черно-белый телевизор, выглядевший так, словно его украли из двухзвездочного отеля. И все-таки посреди всего этого старья и убожества нашлось место предметам истинной красоты: две прекрасные, писанные маслом картины предков на стене, еще одна – с изображением сцены из Крымской войны, замечательный комод эпохи Георга III с парой чудесных китайских ваз на нем. Но в целом впечатление было такое, словно я попал на склад второсортного антикварного магазина, куда убрали самые плохонькие образцы.

Все явно указывало, что здесь живет холостяк. Незастланная и, судя по всему, давно не убиравшаяся постель. Покрывшиеся пылью подушки. Грязная чашка с недопитым и уже затянувшимся пленкой плесени чаем. Носки, ботинки, жилетки, несвежие рубашки, кучкой сваленные на кресле в спальне. Я осторожно прошелся по квартире. Осмотрелся. Кабинетом служила крохотная комнатушка с единственным на всю квартиру достойным представителем мебели – старинным письменным столом с убирающейся крышкой, красота которого страдала от отсутствия должного ухода и небрежения и присутствия безобразной желтой настольной лампы.

Я пересмотрел все бумаги, открыл последнюю почту – судя по штемпелям, в последний раз Уэзерби был здесь шесть недель назад. Почту я забрал с собой, но интереса она не представляла. Помимо прочего, было предложение из одной техасской булочной, задававшейся вопросом, сможет ли уважаемый джентльмен пережить Рождество без всемирно знаменитой выпечки, доставляемой всем его друзьям. В записке из Бромптонской библиотеки сообщалось, что роман Джорджетт Хейер «Эти старые тени» будет ждать его четырнадцать дней. На общем фоне выделялся также бланк-заявка на обед в честь Дня основателей в Чартерхаусе.

Все указывало на то, что и этот визит станет таким же бесплодным, как и визит к Скэтлиффу, когда меня посетила мысль, что кухня кажется меньшей по размерам, чем ей следовало бы быть, исходя из размеров квартиры. Я присмотрелся, но несколько минут не мог сообразить, что здесь не так. А потом понял: ее стена должна была равняться стене столовой, но этого не наблюдалось. Площадь примерно в двадцать квадратных футов куда-то потерялась.

Я открыл кухонный буфет, убрал стопку банок с бобами «Хайнц», просунул руку и ощупал заднюю стену. Вместо штукатурки мои пальцы коснулись дерева. Я пошарил еще и нашел задвижку, которую без труда отодвинул. Внезапно весь буфет сдвинулся в сторону, открыв дверь. Я отодвинул его и вошел. Темно. Я щелкнул зажигалкой, нашел выключатель, и комната озарилась тусклым оранжевым светом. Оглядевшись, я, может быть, впервые за несколько последних дней получил подтверждение того, что не тронулся рассудком и не повредился умом. Это была вполне себе современная фотолаборатория, безупречно чистая и оснащенная передовым оборудованием.

Я обыскал ее всю, дюйм за дюймом, а потом обыскал всю квартиру, но так и не наткнулся на что-то, что показалось бы интересным. Ни одной даже крохотной детальки, которая заняла бы свободное место в большом пазле. Конечно, секретная фотолаборатория – это странно, но вовсе не обязательно, что за ней скрывается что-то тайное. Я понимал, что Уэзерби не станет фотографировать пейзажи Уэльса, но если не их, то что? Ответа у меня не было. Может быть, ему просто нравится проводить время в темной комнате, щелкая себе орешки. И если так, то, надо признать, шелуху он подмел хорошо.

Глава 20

Траут и Трамбулл выглядели бы куда естественнее в чем-нибудь старомодном и поношенном – в чем-то таком, что было куплено в отделе школьной формы замшелого провинциального универмага. Обоим было за пятьдесят, у обоих бледные невыразительные лица. Траут – невысок и коренаст. Трамбулл – тоже невысок, но тощ. Оба в темных шерстяных костюмах, белых рубашках и серых с черным галстуках, завязанных чересчур аккуратным узлом.

У обоих были чистые руки, белые, с редкими синими прожилками. Ботинки начищены до блеска, оставшиеся волосы аккуратно зачесаны и залиты лаком. От обоих слегка пахло смесью талька и геля для волос.

Траут и Трамбулл заправляли Игровой комнатой. Так назывались подземные офисы под Гайд-парком, где хранилось оружие агентов, или «игрушки», как их чаще называли. Два джентльмена служили оружейниками агентов – выдавали, чистили, ремонтировали, а остальное время проводили за разработкой новых видов оружия – некоторые были просто гениальные, другие – не очень. Тем не менее оружие было неизменно надежным.

Его надежность даже вошла в легенду. Однажды, несколько лет назад, пуля не вылетела из дула так, как ей было положено. Траут и Трамбулл проплакали всю неделю. Только агент не плакал, он был мертв. И теперь каждую пулю в магазин они закладывали сами.

Джентльмены Траут и Трамбулл не были большими весельчаками. Обоих явно обделили чувством юмора, а если и не обделили, то они никогда его не выказывали. Тем не менее я бы снял перед ними шляпу. Я всегда готов снять шляпу перед любыми седовласыми джентльменами, которые без тени улыбки могут вручить пакетик с взрывчатым кормом для попугаев. Сейчас эти двое предлагали мне свои самые последние изобретения.

– Взрывчатый корм для попугаев?

– Верно, мистер 4404, – кивнул Трамбулл. Согласно правилам они могли называть нас только по личному номеру. Тем не менее они считали ниже своего достоинства не присовокупить к нему положенный титул. Соответственно, моему номеру неизменно предшествовало «мистер».

– Что мне с ним делать? Наполнить кормушку какого-нибудь несчастного попугая и ждать, когда бедняга взорвется?

Я уже представил лица таможенников, озадаченных ростом численности английских бизнесменов и бизнес-вумен, взявших за привычку возить в своих чемоданах пакетики с кормом для попугаев.

– Мистер Траут. – Трамбулл сделал приглашающий жест рукой.

Траут с серьезным видом поднял пакетик.

– Олдэмские семена подсолнуха для попугаев и других тропических птиц клеточного содержания. Вакуумная упаковка. Внутри никакого воздуха. Открываем. – Он надорвал пакет сверху. – Воздух вступает в реакцию с семечками и взрывает их. – С этими словами он вынул одно семечко и показал мне. – Пойдемте, мистер 4404.

Траут направился к пристрелочному тиру. Я проследовал за ним. Там он нажал кнопку, сверху на проводах спустился манекен. Это была полноразмерная копия мужчины весом около двухсот фунтов, точная во всех деталях, даже в том, что касалось внутренностей. Манекен тоже был изобретением Траута и Трамбулла. Теперь их производили в огромных количествах для самых разных тестовых испытаний.

Траут бросил попугайное семечко в манекен, и оно упало возле его ног. В следующий миг прогремел мощный взрыв, разнесший манекен в мелкие клочья.

Демонстрация получилась впечатляющая. Траут без тени эмоций на лице повернулся ко мне:

– Ни в коем случае не оставляйте открытый пакет на видном месте. Лучше всего его использовать против толпы – бросить весь пакет. Путешествовать со вскрытым пакетом я бы не советовал.

Мог бы и не предупреждать.

Трамбулл вручил мне зажигалку:

– Щелкните в эту сторону – прикурите сигарету. Щелкните в другую – зажигалка сработает как фотоаппарат. Щелкните вот так – включите магнитофон. А если вот так – как радиопередатчик. Если же вот так… – он направил ее в противоположную от меня сторону, – выстрелите огневой заряд с поражающим эффектом до десяти футов. Если же щелкнуть вот так… – на этот раз он просто указал на зажигалку, – через десять секунд взорвется.

В этом году Траут и Трамбулл явно увлеклись взрывами.

– Если не возражаете, джентльмены, то две ваши новинки я оставлю до лучших времен, а пока возьму то, к чему привык.

С этими словами я вручил им мою «беретту» и получил взамен вычищенный, отремонтированный, смазанный и проверенный дубликат. Вместе с «береттой» мне предложили пару новых кожаных, ручной работы ботинок. Сняв старые, я надел новые. Пришлись точно впору, словно на заказ шили. В каблуке одного ботинка лежали запасные патроны. В каблуке второго – глушитель.

Из глубины коридора донесся глухой хлопок – кто-то выстрелил из пистолета с глушителем, – а вслед за ним звонкое «дзынь» подтвердило попадание в металлическую мишень. С каждым новым выстрелом хлопок становился все громче. Производство эффективного глушителя – вечная проблема для баллистиков. Сейчас они опробовали новый, облегченный. Судя по звуку, до идеала Трауту и Трамбуллу было еще далеко.

С другой стороны слышалось постоянно «ба-бах-трах-бах!». Кто-то отрабатывал навыки стрельбы по мишеням. Может, где-нибудь офисы со свободной планировкой очень даже уместны, но только не здесь. Здесь это выглядело как-то скорбно. Возможно, все дело в Трауте и Трамбулле. Без них, вероятно, было бы весело, как на ярмарке. Не знаю почему, но в это мне почему-то не верилось.

В этот раз я хотел получить у них кое-что специфическое, для чего заполнил бланк запроса. Взяв его у меня, Трамбулл отправился к стеллажам и через полминуты вернулся с видом человека, который несет комплект «дворников» для ветрового стекла. Только это были не «дворники».

На первый взгляд он выглядел даже более невинно, чем «дворники»: тонкий предмет, который можно было принять за стандартный карманный калькулятор с будильником. Сунув его в карман пиджака, я оставил Траута и Трамбулла заниматься своими штучками, а сам на лифте поднялся на два этажа выше, во владения Вотана.

Переступив порог, я увидел Артура – бледного и трясущегося как осиновый лист. Было видно, что он чем-то взволнован.

– Ты влип по-крупному! – сказал он. – Тебя требуют наверх.

– Знаю. Кто требует?

– Твой босс, Скэтлифф.

– Мой босс – Файфшир.

– Я это знаю, и ты это знаешь. – Он тепло улыбнулся мне, потом пожал плечами. – А вот Скэтлифф, похоже, даже не догадывается. Собственно говоря, меня это не касается. Можешь не сомневаться, я ему ничего не сказал. Но он жаждет твоей крови.

Я не стал говорить, что и сам ожидал чего-то подобного.

– Что ты имеешь в виду?

– Он оставил послание, в котором открытым текстом сказано, что, как только ты появишься здесь, я должен передать, чтобы ты сразу летел в Уайтхолл. Так что давай, дуй прямиком туда. Его просто колотило от злости.

– Что еще сказал?

– Вообще-то ничего конкретного. Только орал на меня по телефону. Трижды повторил одно и то же, затем бросил трубку. Я сам едва не сорвался. Ты что, имел неосторожность погладить его против шерсти? – Артур кисло улыбнулся.

– Ну, с ним и стараться особенно не надо.

– Мой тебе совет… Нет, конечно, я понимаю, что это не моего ума дела, но, думаю, есть смысл прислушаться к тому, что я тебе скажу. До меня много чего доходит, хотя и не все. Но то, что в нашем ведомстве происходит, рано или поздно приплывает сюда. Я под дверьми не стою, но работа такая, что ко мне стекаются всякие слухи. Так вот, Скэтлифф идет на повышение.

И что бы ты о нем ни думал, полагаю, в долгосрочной перспективе для тебя было бы лучше не портить с ним отношения. Скэтлифф и сам большой мастер гладить людей против шерсти, но он идет вверх. А поскольку относительно молод, то, добравшись до самого верха, наверняка задержится надолго. Если ты намерен остаться в игре и сделать карьеру, твои шансы на повышение и непыльную работенку будут гораздо выше, если тебе хватит ума не настраивать его против себя.

Я кивнул:

– Спасибо за совет. Только это нелегко.

– Понимаю.

– А Файфширу взять вожжи уже не светит?

– До вчерашнего звонка я было уже списал старика со счетов. Как и все остальные. Теперь я в этом не так уверен. – Артур пожал плечами. – Скэтлифф сидит крепко и сумел многое взять под свой контроль. Если же Файфшир вернется, – а я молю Бога, чтобы так и случилось, – ему будет нелегко снова взять все под свой контроль. Этот сукин сын – прошу прощения за грубость – сделает все, чтобы ничего такого не допустить.

Я еще ни разу не слышал, чтобы Артур выражал свое личное мнение. Значит, тема для него и впрямь больная.

– Скэтлифф в курсе, что Файфшир возвращается?

– Если и в курсе, то не показывает виду. Лично я склонен думать, что нет. Скорее всего, он его тоже списал. Ох, не стоило бы мне все это тебе говорить.

– Тогда почему говоришь?

Мне хотелось выжать из него как можно больше, тем более что, похоже, он и сам был не прочь выговориться.

Вытащив пакетик с рахат-лукумом, Артур предложил угоститься.

– Без таких, как ты, Вотан, все эти лязгающие железки, я и остальные – ничто. От нас нет никакой пользы. В мозгах Вотана нет ничего, что не было бы вложено в них кровью и потом таких, как ты. Моя работа состоит лишь в том, чтобы распределить все это по папкам и полочкам – для удобства поиска. Я здесь давно и повидал немало ребят вроде тебя – мало кто из них доживал до пенсии. Слишком, черт возьми, мало.

Когда отправляешься на задание, обычно понятия не имеешь, какова на самом деле ситуация. В курсе только шеф, хотя часто даже он толком не знает. Лишь смутно, в общих чертах то есть, имеет ту информацию, которую скармливают оперативники, порой дезу, полученную от двойных агентов. Иногда же он вообще действует по наитию. Вы, агенты, увы, расходный материал. Да еще какой расходный. Государству дешевле подготовить агента, чем построить танк. Так что для британского правительства вы, парни, дешевый товар. Я говорю это отнюдь не затем, чтобы унизить тебя. Ты – один из лучших, кого я встречал, и я хочу, чтобы ты продолжал копать и дальше, но только с оглядкой. Потому что следующий, кто начнет копать, может оказаться могильщиком на твоем деревенском кладбище, и яма, которую он роет, предназначается тебе.

С этими словами Артур положил себе в рот очередной кусочек рахат-лукума и несколько секунд с удовольствием его жевал.

– В общем, ты понял, к чему я клоню: лучше не порти отношения с таким человеком, как Скэтлифф. Потому что в один прекрасный день – может, завтра, может, через неделю, через месяц или пять лет, но, повторяю, в один прекрасный день, и в этом нет никаких сомнений, – подвернется работенка, которая, как он знает, будет стоит жизни его агенту. И когда он начнет просматривать список тех, кому ее лучше не поручать, поверь мне, твое имя будет стоять в самом низу. Вот и все. – С этими словами Артур протянул мне пластиковый чип. – Я обкатал этого малыша, – сказал он, давая понять, что больше не намерен говорить на эту тему. И несколько раз постучал чипом о стол.

– В чем дело? – спросил я.

– Это билетный кассир с весьма странным отклонением.

И он рассказал мне то, что я знал уже и без него.

– Откуда он у тебя? Только не говори, что выпал из кузова грузовика!

– Нашел, когда копал.

Артур улыбнулся:

– Тебе не кажется, что в чипе просматривается определенная связь между неким доктором Юрием Орчневым и неким Мистером Иксом, которым вполне может быть некий Чарльз Харрисон из «Интерконтинентал пластикс» в Нью-Йорке?

Я едва не свалился со стула:

– Как ты это узнал, черт возьми?

– Старик Вотан тоже умеет неплохо копать, – улыбнулся Артур. – Еще хочешь? – спросил он, имея в виду рахат-лукум.

Некоторое время я сидел молча. Вотан – не какой-то там кудесник или чародей. Это компьютер, который умеет только собирать, раскладывать по полочкам и лишь изредка анализировать факты, которые в него загружают люди. Если Вотан раскопал, что Чарли Харрисон и есть «крот» – а я сам довольно легко это вычислил, – тогда каким образом тот, кто первоначально его завербовал, позволил ему проскользнуть незамеченным сквозь сети протоколов безопасности?

– Кому еще, кроме тебя, об этом известно?

– Файфширу. Он еще в июне поручил провести проверку всех сотрудников этой компании. Я отправил ему докладную со своим выводом по Харрисону. Подождите одну минутку, сейчас гляну, когда именно. – Артур быстро пробежал пальцами по клавиатуре. – Вот, 11 августа.

По спине пробежал холодок.

– Как ты его отправил?

– Курьером, в специальном запечатанном конверте. Обычная процедура.

– А как ты вышел на Орчнева?

– Логическим путем. Заместитель начальника компьютерного отдела КГБ. «Крот» в нашем собственном отделе. Этот чип вполне может быть связующим звеном. – Он на минуту умолк и залился румянцем. Борода дернулась. – Сказать по правде, я не горел желанием предстать перед супругой после того, как высадил тебя вчера. – Артур покраснел еще больше. – Вернулся сюда и взялся за работу. Подумал, что если ты принес эту штуковину, значит, в ней что-то есть. Ты только не возгордись.

Теперь я понял, почему Артур был в таком жутком состоянии. Вовсе не потому, что ему грозила ликвидация, а всего лишь по причине недосыпа. И еще я понял, как он получил тот пост, который занимал, – заработал.

– Полагаю, сейчас русские уже отказались от этого способа связи. Они наверняка в курсе, что Орчнев – предатель и передавал информацию либо американцам, либо англичанам.

– Я так не думаю. Согласно имеющимся данным, беднягу Орчнева убрали вскоре после того, как он прибыл в Штаты, и еще до того, как он успел вступить с кем-то в контакт.

– Откуда тебе это известно?

– От Чарли Харрисона, которого я подслушал полтора часа назад.

Сказав это, Артур расплылся в улыбке. Даже при том, что борода побелела от сахарной обсыпки, мухи на него не липли.

– Так кто же его убрал?

– Я подключился с опозданием, так что всех фактов у меня нет. Но смею предположить, что это сделали сами русские, если только у тебя нет других данных. – Он вопросительно посмотрел на меня.

– Хотелось бы, но – увы, – только и сказал я.

Я вышел из кабинета Артура в коридор. Два внушительных габаритов типа, примерно моего возраста, едва не столкнулись друг с другом, спешно вскочив со стульев, на которых сидели. Выглядели они так, словно их собрали из элементов конструктора. Тем не менее им удалось блокировать меня с обеих сторон.

– Мистер Флинн? – спросили они дуэтом.

– Он там, – ответил я.

– Минутку.

Один схватил меня за запястье. Второй постучал в дверь кабинета. Тот, кто сжимал руку, мне сразу не понравился. Я выразил свое несогласие с их поведением тем, что размахнулся свободной рукой и что было сил врезал кулаком в ту часть его дешевых немнущихся брюк из смеси полиэстера и шерсти, что располагалась примерно на полдюйма ниже того места, где заканчивалась ширинка. Он тотчас же согнулся в три погибели, словно мусульманин во время дневного намаза. Чем я не преминул воспользоваться и со всех ног бросился по коридору.

Я проскочил пару пожарных дверей, взбежал вверх по ступенькам, мимо охранников, которые вежливо мне кивнули, и вскоре оказался в небольшой цирюльне с тату-салоном, в подвале дома рядом с Норт-Одли-стрит.

Это невзрачное заведение маскировало один из входов в комплекс.

– Добрый день, Гарри, – сказал я.

Парикмахер приветственно приподнял ножницы над головой клиента:

– Добрый день, сэр.

Я вышел на улицу, обогнув угол, оказался на Парк-Лейн и даже сумел тотчас же сесть в такси, из которого напротив многоквартирного дома только что вышли пассажиры.

– Карлтон-Хаус-Террас, дом 56, – сказал я таксисту.

Я вышел возле дома 56, показал служебное удостоверение и, решив не ждать ползущего черепахой лифта, бегом преодолел четыре лестничных марша до административного этажа.

В предбаннике перед кабинетом Скэтлиффа за пишущей машинкой сидела тощая морщинистая гарпия с крючковатым носом. Оторвав клюв от работы, она поинтересовалась целью моего визита, затем на миг нырнула под стол, откуда извлекла стопку бумаг, сметенных ворвавшимся за мной воздушным вихрем. Я влетел в кабинет Скэтлиффа и застал его врасплох. В одной руке у него была телефонная трубка, которую он прижимал к уху, палец другой погрузился глубоко в нос. Впрочем, при моем появлении палец ловко эвакуировался.

– Он здесь! – рявкнул Скэтлифф и бросил трубку на рычаг.

– Я хочу знать, Скэтлифф, что, черт побери, происходит? С меня довольно. Вы у меня уже вот где сидите. – Я резанул ребром ладони под подбородком. – Меня похищали, в меня стреляли, мою машину взрывали, мой дом уничтожен. Да, я зол, и меня это все уже достало. Я требую объяснений!

Несколько секунд он стоял, как застывшая глыба, не говоря ни слова, холодно глядя на меня, упакованный в дорогой твидовый костюм. Мучнистое лицо подрагивало как бланманже на ветру. Он сжимал и разжимал пальцы, то вдавливая костяшки в кожаную обивку столешницы, то отрывая их от стола. Затем медленно подался вперед, округлил губы и, словно пулемет, застрекотал:

– Я уже восемь дней пытаюсь добраться до тебя. Ты ушел в самоволку, и просто так это не пройдет! Ты будешь строго наказан. Своим безрассудством ты нанес невосполнимый ущерб нашему отделу. Одному Богу известно, что было у тебя на уме, но, похоже, ты просто рехнулся, бегал кругами, словно курица безголовая. Ворвался в мой дом, в квартиру мистера Уэзерби. Нарушил протокол, вернулся в Англию и опять носишься как полоумный. Ты кем себя возомнил? Ты что, совсем свихнулся? Окончательно слетел с катушек? Что еще намерен натворить, прежде чем тебя остановят? Уничтожить половину департамента? Три четверти? Или весь? Ты не выше закона – кто дал тебе право рыться в моем доме? Кто, черт побери, дал тебе право десять минут назад избить нашего сотрудника? У меня к тебе миллион вопросов, Флинн! И я хочу получить на них ответы, на все до единого, причем ответы полные и исчерпывающие. И если начнешь юлить, попробуешь уходить от ответа, то последствия для тебя будут самые что ни на есть серьезные. Тебе все ясно?

Я посмотрел на него и, сдержавшись, ответил:

– Да. Яснее не бывает.

– С этого момента ты освобожден от выполнения задания. Будешь работать в этом здании, писать отчет, а когда закончишь, будешь временно отстранен от работы до тех пор, пока мы не решим, что с тобой делать. Тебе запрещено покидать Лондон, ты должен регулярно сообщать нам о своем местонахождении. Денно и нощно. Ты меня понял?

– Понял. Со своей стороны я хочу, чтобы в течение получаса мой дом привели в первоначальный вид.

– Ты о чем?

– Только не говорите, что вы не в курсе. Потому что я вам не поверю. Мой дом разнесли в щепки.

– Мне ничего не известно про твой дом. Я даже не знал, что он у тебя есть. Может, у тебя там грабители орудовали. В Англии они еще не перевелись, знаешь ли.

– Грабители не распиливают батареи.

– Если ты обвиняешь меня, будь добр, изложи все в письменном виде.

– Непременно. – С этими словами я вышел из кабинета. У гарпии порывом воздуха опять смело под стол бумаги.

Я спустился на третий этаж к себе в кабинет. Или в то, что называлось моим кабинетом. По сравнению с этим закутком примерочная кабинка в каком-нибудь бутике на Кингс-Роуд казалась бы банкетным залом в резиденции лорда-мэра. Один стул, один стол, одна лампа. Войти в него можно было лишь боком, и то при условии, что вы ловки и сухопары. Впихнули этот закуток на задворки бухгалтерии. Кабинеты всех без исключения агентов были рассованы по каким-то углам, причем в разных частях здания, чтобы никто не догадался, кто тут агент, а кто прочие – ниже или выше по положению. Для бухгалтерии я был скромным счетоводом. С другой стороны, кто поручится, что бухгалтерия – это бухгалтерия, а не сборище переодетых оперативников. Правда, большинство выглядели так, будто без посторонней помощи и до туалета не догребли бы.

Я заполнил бланк запроса и отнес его к регистратору. Выглядело это чудо так, словно в одном из шкафов у него скрывалась крохотная уютная кроватка. Лет пятидесяти, небольшого росточка, в безупречном костюме-тройке в мелкую полоску, с цепочкой карманных часов, цепочкой на галстуке, цепочными резинками на рукавах и, подозреваю, с цепочными подвязками для носков. Рубашка безупречно чистая, костюм идеально отутюжен, каждая волосинка на голове знала свое постоянное место, к которому, казалось, была намертво приклеена. К сожалению, от бедолаги жутко воняло, и коллеги предпочитали держаться от него подальше.

Хотя он и взял у меня заявку с бесстрастно-серьезным лицом, в какой-то момент по нему скользнула тень волнения. Не говоря ни слова, он поспешил к шкафу, что стоял сразу за ним, и наполовину выдвинул один из ящиков. Правда, чтобы заглянуть внутрь, ему пришлось подняться на цыпочки, после чего он пошарил в ящике обеими руками. Со спины он напомнил мне проказливого мальчишку, который пытается заглянуть в чужой рождественский чулок с подарками.

Порывшись немного, регистратор извлек из ящика некие бумаги. Потом вернулся, сунул их в конверт и протянул мне.

– Спасибо, – сказал я.

Он молча кивнул, и до меня вдруг дошло, что я ни разу не слышал от него ни единого слова. Может, немой? Я уже собрался вернуться к себе в кабинет, когда услышал, как он громко и членораздельно произнес у меня за спиной:

– Высоко!

Я обернулся, полагая, что он, должно быть, обнаружил некую личную проблему, но он указывал на шкаф с папками.

– Мне трудно дотянуться, – сказал регистратор. – Но ничего страшного. Я в любое время к вашим услугам.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности.

Наверное, департамент получил его задешево. Сев за стол, я открыл конверт и обнаружил пачку телефонных счетов, к которой прилагалась внушительная таблица с разбивкой по времени, часовым поясам и номерам. Весь этот мелочный анализ был выполнен по требованию Скэтлиффа: тому хотелось знать, эффективно ли используются телефоны. Даже у МИ-5 возникали проблемы с финансами.

Передо мной были счета за телефонные разговоры департамента в последние полгода. Надо сказать, пачка была толстая – департамент не экономил на телефонных разговорах. Я начал с апреля, прошелся по маю, изучил первую четверть июня, а затем вновь вернулся к 1 мая – за три с половиной месяца до покушения на Файфшира.

Глава 21

Британский телефонный счет в подаче Клайва Скэтлиффа заслуживал того, чтобы попасть в Книгу рекордов Гиннесса под рубрикой «Самая головоломная коммуникация». Лишь после одиннадцати вечера я начал потихоньку врубаться в самые доступные для понимания разделы. До меня стали доходить такие вещи, как тариф на внутренние звонки, дневной тариф, стандартный тариф, дешевый тариф, прямое соединение, соединение через оператора, с НДС и без НДС. Я разобрался – даже без вмешательства Скэтлиффа – в звонках со скидкой и без, международных звонках, в том числе по стандартным тарифам, со скидками или за счет вызываемого абонента. Невольно возникал вопрос: зачем нормальному человеку делать такую глупость, устанавливать дома телефон, не имея при этом современного компьютерного оборудования, с помощью которого можно расшифровать счета телефонной компании?

Впрочем, в конечном счете я смог продвинуться в этом деле и остался очень даже доволен, так как не слишком-то рассчитывал на удачу. Мне бросилось в глаза возросшее количество звонков, сделанных из кабинета Скэтлиффа в период сразу за отставкой Файфшира.

Какое-то время оно количественно оставалось на одном уровне, после чего вновь пошло на убыль.

Было ли это совпадением или же составной частью загадки – вот что я пытался понять. Чего я не мог узнать из телефонных счетов, так это кому адресовались звонки. Судя по взимаемым тарифам, вызываемый абонент мог находиться в любом из пяти тысяч самых разных мест в пределах радиуса от ста до семи тысяч миль от Уайтхолла. Тем не менее, работая дотошно и кропотливо, сравнивая тарифы и длительность разговоров, я смог определить, что большая часть звонков приходилась на время после часа дня.

Исходя из того, что звонили в офис, а не по месту жительства, я путем анализа часовых поясов сумел отсечь половину трудящегося населения мира, которая или уже ушла с работы, или же еще не явилась на службу к часу дня по Гринвичу.

В результате я пришел к выводу, что самая вероятная зона – это Восточное побережье Америки, отстающее от местного времени на пять часов. Два часа пополудни здесь равнялись девяти часам утра там. Именно там, на Восточном побережье, находятся Нью-Йорк и Вашингтон, где британская разведка создала свою главную базу.

В офисах наконец воцарилась тишина. Уборщицы и надзирающие за ними секьюрити ушли домой. Я вышел из кабинета и немного прогулялся. Света поблизости не было. Единственной живой душой на всем этаже, помимо меня, оставался ночной охранник, засевший в своей клетушке с кроссвордом. На других этажах тоже установилась тишина, лишь изредка нарушаемая шагами редких охранников.

Я осторожно поднялся к кабинету Скэтлиффа на пятом этаже и с помощью крошечного фонарика как мог обыскал его. В папках не нашлось ничего, что вызвало бы мой интерес. Я переключил внимание на сейф и, вскрыв его без особого труда, взялся за содержимое. На сей раз меня ждала удача: я наткнулся на подробный меморандум от МИ-6, отправленный из Вашингтона Файфширу и датированный 3 июля. В нем шла речь о предполагаемом визите Баттанги в Лондон. По мнению автора записки, риск покушения на жизнь Баттанги в британской столице был велик, о чем он и предупреждал Файфшира. На записке стоял гриф «Совершенно секретно», а сама она предназначалась лично Файфширу. К меморандуму скрепкой был прикреплен небольшой листок с грифом посольства в Вашингтоне, на котором было напечатано следующее: «Убедительная просьба немедленно передать Файфширу». Внизу стояла подпись: «Г.».

Я никак не мог понять две вещи. Во-первых, почему этот самый «Г.», кем бы он там ни был, отправил записку Скэтлиффу, а не лично Файфширу, и почему Скэтлифф запер ее у себя в сейфе. Я сдвинул циферблат часов, под ним располагалась крошечная фотокамера – еще одно ценное изобретение Траута и Трамбулла, – и прежде чем вернуть документы в сейф, сфотографировал их.

Поскольку на этаже было тихо, я решил еще немного поводить носом. Внезапно шторы за рабочим столом Скэтлиффа слегка колыхнулись. Я застыл на месте. Шторы еще раз колыхнулись. Я не двигался. Шторы оставались неподвижными еще несколько минут, а потом взметнулись вперед. От остановки сердца меня уберегло только то, что я явственно различил шумный порыв ветра.

И все же я решил окончательно убедиться, что виноват только ветер, и, шагнув к окну, резко отдернул шторы. Я бы ничуть не удивился, обнаружив за ними потрясающего томагавком Скэтлиффа. Но нет, из темного окна смотрело на меня лишь мое собственное неясное отражение, за которым маячили очертания крыш Уайтхолла. Кто-то просто не закрыл как следует форточку. Неудивительно, что ее распахнуло порывом ветра.

Я снова повернулся к столу Скэтлиффа.

Под пресс-папье лежали несколько записок, которые я не заметил в самом начале. Я сел и ознакомился с ними. Все они ничего мне не говорили – до тех пор, пока я не добрался до самой нижней. Датированная сегодняшним днем, она поступила в четверть пятого. Говорилось в ней следующее: «Звонил мистер Уэзерби. Извинялся, что пропустил встречу. Сказал, что ходил под парусом (по крайней мере, мне так показалось – плохое соединение). Пожалуйста, перезвоните ему незамедлительно. Дело срочное».

Я вернулся к себе. Был третий час. Я в очередной раз устал как собака и не знал, радоваться мне или нет тому, что Уэзерби жив, – у меня наступило какое-то эмоциональное окоченение.

Поддерживало лишь то, что за моей спиной снова стоял Файфшир. А если я в нем ошибаюсь? А если что-то с ним случится до того, как мне удастся завершить свое расследование? Я ничуть не сомневался в том, что Скэтлифф с удовольствием увидел бы кое-что, преподнесенное ему на золотом блюде. И если чутье меня подводит и я неверно интерпретировал хлипкие и пока не нашедшие подтверждения улики, с моей стороны было бы довольно несправедливо критиковать его за такие желания.

Скэтлифф велел мне не дергаться, а оставаться на месте. Однако моим начальником снова был Файфшир, и я намеревался в десять часов утра сесть на самолет до Нью-Йорка. Если Скэтлиффу снова захочется наорать на меня, ему придется это сделать с расстояния в три с половиной тысячи миль.

Поставив будильник наручных часов на половину шестого, я вытянулся во весь рост на твердом, словно камень, ковровом покрытии кабинета. Я лежал, пытаясь уснуть и постоянно ощущая в носу холодное дыхание простуды. Доведется ли когда-нибудь снова спать в нормальной кровати?

Спустя какое-то время я решил, что, наверное, могу на это рассчитывать. Миллионы людей спали сегодня ночью так же, как и всегда, – в теплых постелях, не догадываясь даже о том, какая это роскошь.

Девушка за стойкой авиакассы походила на плохо собранного робота. Судя по всему, она успешно прошла курс и в совершенстве овладела техникой унижения пассажиров, причем делала это с удивительной экономией слов. Более того, в первые несколько минут она вообще не проронила ни звука, хотя перед стойкой, кроме меня, никого не было. А когда наконец заговорила, каждая ее реплика заканчивалось одной и той же фразой.

– Мне нужен билет на десятичасовой рейс до Нью-Йорка, – сказал я.

– И что дальше? – Она даже не шелохнулась.

Выждав пару минут, я обратился к ней снова:

– Вы продаете билеты?

– А что, кроме меня, здесь кто-то есть? И что дальше?

Я не клюнул на ее удочку. У меня ныла шея, затекла рука, заложило нос, от мигрени раскалывалась голова, палец на ноге жутко болел от вросшего в мясо ногтя, а волосы вызывали такое ощущение, словно на них стошнило стервятника. Я валился с ног от усталости, между зубами будто застряли остатки съеденной на прошлое Рождество индейки, в животе урчало, как если бы внутри работала электродрель. В эти минуты мне хотелось одного: получить свой билет и опустить измученную задницу в кресло под номером 14В, которое я попросил. Как ни странно, мне его дали.

На «Боинге-707» это не самое лучшее кресло, но я решил, что в нем мне самое место. Посадка на самолет затянулась на лишние полчаса, и салон был почти полон. Надеясь в душе, что место 14А никому не достанется, я опустился в синее кресло и во избежание едкого замечания в свой адрес со стороны очередного плохо собранного робота застегнул ремень безопасности.

Ненавижу, когда спинки кресел находятся в вертикальном положении. Мне так неудобно. Проспав ночь на полу, я и без того уже скрючился в три погибели и постоянно падал вперед, как какая-то разболтанная марионетка. Правда, на мое счастье, меня удерживал на месте ремень безопасности.

Пока я висел в этом весьма странном и отнюдь не способствующем комфорту положении, мимо меня, крепко вцепившись в ручную кладь и тонкие, слово вафля, дипломаты «самсонайт», прошаркали привыкшие передвигаться по воздуху представители рода человеческого. Толстухи в очках-бабочках и кремовых полиэстеровых брючных парах, грозно поглядывавшие на номера кресел, бизнесмены в костюмах в тонкую полоску, на лицах которых читалось: «Обычно я летаю первым классом, но сегодня там все занято», студенты, бабушки и прочая публика. Затем еще несколько минут снимались и складывались пиджаки и пальто, хлопали крышки багажных полок, а пестрая стайка стюардесс и стюардов загоняла последних пассажиров на их места.

Мои мысли обратились к Сампи. Единственный плюс в возвращении в Нью-Йорк – это то, что она тоже там. Ее раздражение наверняка улеглось за неделю. Я провел большую часть полета, придумывая подходящее объяснение всему, что произошло.

Мы приземлились в половине первого по нью-йоркскому времени. Я взял такси и покатил прямиком в штаб-квартиру «Интерконтинентал», где поднялся к себе на этаж. Марта сидела за пишущей машинкой. Как только я вошел, она подняла глаза и улыбнулась.

– Как ваша простуда? Уже лучше? – спросила она.

– Не совсем, – ответил я. – Скажи лучше, Земля по-прежнему вертится?

– Если бы кто-то передвинул ваш стол к окну, я бы вам сказала. Все телефонные сообщения и вся корреспонденция на вашем столе.

– Хаггет у себя?

– Нет, он в отъезде уже несколько дней.

Мне сразу полегчало. Хаггет – президент компании и единственный, кто помимо меня выполняет приказы Файфшира. Я вошел в кабинет – куда более просторный, нежели закуток в Уайтхолле.

Я сел за стол, сдвинул в сторону утреннюю почту и попросил Марту сварить кофе. И лишь после этого взялся за стопку розовых бумажек с телефонными сообщениями.

От Сампи ничего не было, что сильно меня удивило. Я думал, что посланий от нее будет как минимум с полдюжины. Но нет, с полдюжины посланий было от Скэтлиффа, что как раз ничуть меня не удивило. Впрочем, ни одно из них не было помечено сегодняшним днем. Похоже, он пока еще не был в курсе моего местопребывания. В мое отсутствие трижды звонил страховой агент. Этот явно был не в курсе моей профессии. Представляю его лицо, если бы в анкете я указал род деятельности: «шпион». Вряд ли ему захотелось бы заключить меня в объятия.

Была еще масса настоящих дел, решением которых следовало заняться. В конце концов, я должен был исправно играть свою роль и хотя бы изредка делать что-то для компании. Увы, я был не в том настроении. Да и времени у меня тоже не было.

Я снял телефонную трубку и набрал номер Сампи. Гудки пошли, но никто не ответил. Мне стало не по себе, очень не по себе, хотя в это время дня дома ее обычно не бывает. Я позвонил Вернеру, ее боссу в «Парк Вернет», но он сказал, что не видел ее уже больше недели. Я снова набрал ее номер и несколько раз стукнул по столу кулаком. Увы, не помогло. Сампи и теперь не сняла трубку, а бумаг на моем столе от стука не убавилось.

За окном пошел мокрый снег с дождем. До Рождества оставалась неделя. Но доживу ли я до него, а если доживу, то где буду проводить? Когда-то, в незапамятные времена, я ждал Рождество с замиранием сердца. Как давно это было?

Марта принесла кофе.

– Мне нужен список работников британского посольства в Вашингтоне. Не подскажешь, где его можно раздобыть?

– Планируете вечеринку? – спросила она.

– Что-то вроде того.

– Надеюсь, меня пригласите?

Ее улыбка произвела примерно то же действие, что и дюжина доз валиума с гигантской дозой адреналина. Я приободрился:

– Можно устроить.

Она усмехнулась:

– У меня в консульском отделе есть знакомый. Попробую что-нибудь сделать.

– Список нужен прямо сейчас.

– Это очень хороший знакомый, – сказала она и вышла за дверь. Такую, как Марта, язык не повернется назвать дурнушкой. Уж поверьте мне. Я дал волю воображению, позволив себе несколько приятных моментов, и снова вернулся к более серьезным мыслям.

Скэтлифф вскоре обнаружит, что я наплевал на его приказ. И как только это случится, дерьмо из пресловутого присловья полетит на вентилятор – можно не сомневаться. Так что неплохо бы заранее переместиться на безопасное расстояние. Я взял телефонный справочник и принялся листать страницы с номерами риелторов.

Какое-то время спустя я отправился в компьютерный отдел, к моему приятелю Чарли Харрисону, урожденному Борису Каравенову. И с облегчением застал его на месте и даже сидящим. По крайней мере, в этом отношении значительного ущерба я ему не нанес.

Он был один и, похоже, обрадовался, увидев меня, хотя и поздоровался как-то нервно.

Открыв стенной шкаф, он извлек из него коричневую папку и протянул мне. Мы обменялись с ним разве что парой слов. Взяв папку, я как можно скорее вернулся к себе в кабинет.

И вскоре убедился, что Борис Каравенов добыл для меня то, что нужно: в папке оказались распечатки сообщений, которые в течение последних нескольких дней прошли через его руки по пути в Москву или из Москвы. Несколько сбивчивых уведомлений о гибели Орчнева и похитивших меня горилл, а также бандитов в подвале дома, где жила Сампи.

Русские были обеспокоены возможной утечкой информации в коммуникационных сетях. Таинственный «Г.» из Вашингтона, отправивший Скэтлиффу меморандум по поводу Баттанги, утверждал, что там нет и быть не может никаких утечек. Затаив дыхание, я прочел отчет от Розового Конверта в Лондоне о том, что ситуация «под контролем».

Ознакомившись с их содержанием, я пропустил бумаги через шреддер и как раз вставлял в машину последний лист, когда ко мне сзади подошла Марта:

– Список прошлогодних гостей?

– Вроде того.

Она протянула мне пухлый коричневый конверт:

– А вот это года нынешнего.

– Смотрю, у тебя знакомые там, где нужно.

– Да, и я тоже хотела бы присутствовать на вечеринке.

В пять часов я вышел из офиса и, поймав такси, отправился на пересечение Восточной Пятьдесят шестой улицы и Первой авеню. Как обычно, вышел из машины за два квартала до дома Сампи. Я дал себе слово, что в один прекрасный день у меня будет приличная работа, и я смогу подъезжать на такси к входной двери любого дома. Работа, которая не будет требовать, чтобы я с опаской входил в любые двери. Такси едет слишком быстро. Шагая пешком, имеешь больше возможностей смотреть по сторонам, подмечать, что происходит вокруг. Правда, сейчас, на Пятьдесят восьмой улице почти ничего не происходило.

Я позвонил в домофон – никто не ответил. Из дома вышли две женщины. Прежде чем дверь за ними закрылась, я успел ее придержать и вошел в подъезд. Два охранника играли в карты и даже не удостоили меня взглядом. Я прошел к лифтам, шагнул в кабину и нажал кнопку сорок второго этажа. Сампи могла быть где угодно: на работе, ходить по магазинам, заниматься любовью с норвежскими моряками. Увы, у меня было предчувствие, что ни одно из предположений не соответствует действительности. Более того, когда я вышел из лифта, внутренний голос шепнул, что сейчас мне откроется малоприятная причина ее молчания.

Подойдя к двери ее квартиры, я на миг остановился, собрался с духом, после чего отмычкой открыл дверь и вошел.

Не успел я сделать и пары шагов в направлении гостиной, как замер словно вкопанный. Я увидел то, чего никак не ожидал увидеть. Судя по их физиономиям, они также не ожидали моего появления. Это была немолодая пара – мужчина лет за шестьдесят с огромным пузом и женщина не намного моложе, высокая и костлявая. Оба в чем мать родила растянулись на норковой шубе, брошенной на голые доски пола.

Увидев меня, они как по команде прикрыли руками свои самые интимные части и приподнялись, сконфуженно на меня глядя. На их лицах читалась забавная смесь растерянности, вины и удивления.

Я точно знал, что нахожусь в нужной мне квартире. И все же вся комната выглядела по-другому. Здесь не было ни штор, ни ковров, ни какого-то намека на личные вещи Сампи. Не считая голой пары на полу, здесь лишь высились груды ящиков, как запечатанных, так и тех, с которых уже сняли крышки. Мужчина открыл было рот, чтобы что-то сказать, но затем снова его закрыл. Эти действия придали ему малоприятное сходство с уродливой рыбиной в аквариуме. Первым нарушил молчание я:

– Я ищу Мэри-Эллен Йоффе.

Так на самом деле звали Сампи.

– По-моему, вы ошиблись квартирой, – холодно ответила женщина. Сказать по правде, я и не ожидал от нее особенно теплого приема.

– По-моему, это вы двое ошиблись квартирой, – парировал я.

– Что значит – мы ошиблись? Она наша. Мы ее купили.

На какой-то миг воцарилось молчание. Я посмотрел в окно, из которого открывался захватывающий дух вид на Ист-Ривер и мост Пятьдесят девятой улицы, на россыпь неподвижно застывших огней и на те, что двигались, напоминая огромные глаза изголодавшихся насекомых.

– Купили? – переспросил я.

– Извините, мистер, не могли бы вы отвернуться? – сказала женщина.

– Ничего страшного, – ответил я. – Мне все равно, в каком вы виде.

Мужчина снова открыл рот.

– Послушайте… – сказал он и вновь умолк, как будто забыл, что хотел сказать.

– Скажи ему, Майрон, чтобы он ушел, – велела женщина.

– Когда вы ее купили?

– Убирайтесь отсюда! – не унималась женщина.

– Мой бумажник в моем пиджаке – возле вот той двери, – сказал мужчина.

– Я не вор. Я знакомый Мэри-Эллен Йоффе, вернее, ее бойфренд. Восемь дней назад она была здесь и вот теперь куда-то пропала, можно сказать, с концами. Она не говорила мне, что продает квартиру.

– Вам показать договор купли-продажи? – выкрикнула женщина. – Но у меня его с собой нет!

– Я вам верю. Скажите, она, случайно, не оставила нового адреса, на который можно пересылать почту?

– Не оставила она никакого чертова адреса! Даже лампочки не оставила!

Я вернулся в коридор, вышел за дверь, еще раз проверил номер квартиры. Все верно. Никакой ошибки. Квартира Сампи. Что, черт возьми, происходит? Мне с трудом верилось, что Сампи ни с того ни с сего снялась с места и куда-то слиняла. И хотя все, что происходило со мной, попахивало откровенным абсурдом, то, что предстало моим глазам в данный момент, побивало все рекорды. Вот только мне это было совсем не нужно. Я хотел знать, где она и что с ней. Действительно ли уехала, или ее убили? Или же кто-то пытается уничтожить последние следы того, что она когда-то жила на белом свете?

Выйдя на улицу, я зашагал по тротуару и вошел в первую встретившуюся телефонную будку. В телефонном справочнике обнаружился длинный список абонентов по фамилии Йоффе. В сигаретной лавке на углу мне нехотя разменяли пятидолларовый банкнот на десятицентовики. С одиннадцатой попытки я дозвонился до матери Сампи. Судя по голосу, это была милейшая женщина – образованная и не нуждающаяся в средствах, причем уже не в первом поколении. Она первый раз услышала, что дочь продала квартиру и куда-то съехала. Эта новость явилась для нее не меньшей неожиданностью, чем для меня. Тем более что ее муж купил квартиру всего полгода назад. Мать Сампи предложила мне немедленно приехать к ней, если я, конечно, не против.

Разумеется, я был не против. Наоборот, только за. Миссис Йоффе объяснила, как до нее добраться. Они жили относительно недалеко от того места, где стоял я, рядом с Музеем Соломона Гуггенхайма.

Я вышел из телефонной будки, погруженный в невеселые мысли, и по рассеянности споткнулся о порог. В следующий момент рядом с ухом раздался резкий щелчок. Такой ни с чем не спутаешь.

Этот звук я не раз слышал раньше. Много раз. Даже чересчур часто. Забыть его невозможно. Странно, как ваш мозг запоминает тот момент, когда в вас стреляют. Я бросился на тротуар, перекатился, стараясь при этом мыслить логично и попытаться понять, откуда прилетела пуля.

Эту проблему решил за меня быстрый топот шагов. Я увидел убегающего по тротуару мужчину и потянулся за пистолетом, однако тотчас передумал. Мне уже довелось побывать в одном из полицейских участков Манхэттена, когда я стрелял в Орчнева. Повторный визит вряд ли пошел бы мне на пользу. В конце концов, святая обязанность всех законопослушных граждан в самых цивилизованных частях света не стрелять в ответ, когда стреляют в вас.

Британский агент, устроивший перестрелку на Манхэттене, вряд может рассчитывать на понимание со стороны ЦРУ. Им даже не придется звонить в Уайтхолл. Звук их голосов разнесется на нужное расстояние, и Скэтлифф наконец получит долгожданный шанс отправить меня на поиски вражеских агентов среди мусорных баков в шотландской глухомани.

В общем, я не стал вытаскивать пистолет, а бросился за стрелком вдогонку.

Обернувшись через плечо и поняв, что я догоняю, он вроде бы растерялся на мгновение, но тут же нырнул в проулок. Я метнулся вслед за ним. Бежал он очень быстро, и мне пришлось поднапрячься, чтобы не отставать, не говоря уже о том, чтобы догнать. Вскоре он выскочил из проулка, пересек тротуар и устремился через Первую авеню. Я выбежал на тротуар и в следующий момент услышал грохот. Кто-то налетел на тележку торговца сосисками, сбив с ног ее владельца, и этим кто-то оказался я сам. Во все стороны полетели брызги воды, булочки, горчица и смачные проклятия.

Я вскочил и под душераздирающий скрип тормозов и гудение клаксонов ринулся через дорогу.

Оказавшись на противоположной стороне улицы, беглец еще раз обернулся и, лавируя в толпе пешеходов, рванул дальше. Я последовал его примеру, однако явно уступал ему по части прыти и едва не сбил с ног троих пешеходов.

Погоня продолжилась по тротуару. Мы уже преодолели целую милю. Легкие буквально горели, живот как будто проткнули иголками. И все же я не сдавался, решив для себя, что поймаю ублюдка, даже если придется бежать всю ночь. Он в очередной раз бросился через дорогу. Я – следом. Боковое зрение выхватило блестящие металлические пятна и мигание фар, которые летели на меня со всех сторон, но потом промчались мимо. Или это я промчался мимо них? Так или иначе, но хруста костей я не услышал.

И снова на другую сторону, сквозь тот же самый кошмар. Затем направо, по тускло освещенному переулку, только не по тротуару, а по проезжей части. Мимо перекрестка, мимо дышащей паром вентиляционной решетки метро, затем по другому темному переулку, мимо опустевших офисных зданий, мимо редких припаркованных машин.

Беглец остановился, обернулся, торопливо свел вместе две железные штуковины и вытянул в моем направлении руки. Я бросился на землю и успел вовремя, потому что в следующую секунду в мою сторону вылетела огненная стрела, затем вторая, а рядом со мной из тротуара выбило кусок асфальта, который больно ударил меня по руке. Стрелявший на минуту замер, как будто не зная, что делать – стрелять или спасаться бегством. Я помог ему принять решение, метнувшись вперед. Нас отделяли друг от друга считаные метры.

Он резко развернулся и бросился было наутек. Я почти схватил его за воротник, но, увы, промахнулся. Незнакомец был очень высокий, под два метра ростом. Он вновь попытался прицелиться в меня, по всей видимости осознав риск забега по нью-йоркской улице с пистолетом в руке. В свою очередь, я бросился ему под ноги и обхватил его колени. Он тяжело рухнул на тротуар. Поначалу я решил, что он оглушен, однако в следующий момент мне в нос врезался пудовый кулак.

У меня потемнело в глазах. Я смутно сознавал, что добыча вырывается… Шатаясь, он поднялся и снова побежал. Я тоже с трудом принял вертикальное положение и на шатких ногах устремился вдогонку. Где мы? Я не знал. Мой взгляд был прикован к темной высокой фигуре в куртке с отороченным мехом воротником.

Я бежал за ним и по мере того, как голова прояснялась, добавлял ходу. Нос уже начал распухать, а на губы и подбородок стекала какая-то липкая жидкость. Я почти не замечал людей, мимо которых мы бежали. Кто-то из любопытства оборачивался, но большинство не обращали внимания.

Мы бежали мимо мешков с мусором, между рядами припаркованных машин, иногда по одной стороне улицы, иногда по другой, иногда – по крайней мере, мне так казалось – по обеим сразу.

Мы пересекали улицу за улицей. Теперь мои ноги двигались механически, сами по себе. Казалось, все физические силы покинули мое тело и власть над ним взял мозг. Это он заставлял сокращаться и расслабляться мышцы, с завидным упорством ставил одну ногу впереди другой.

Интересно, он тоже выбился из сил или же его хватит еще на несколько миль? Мы бежали мимо каких-то складов, когда он нырнул в очередной переулок и притормозил, не зная, куда свернуть – направо или налево, однако ближе к концу переулка стало понятно, что свернуть он может только направо. Левого поворота здесь не было. Когда же мы добежали до самого конца, выяснилось, что правого поворота здесь тоже нет – переулок оказался тупиком и уперся в высокую стену, соединяющую два здания.

Незнакомец обернулся, отчаянно пытаясь вновь сложить две половинки своего оружия. Но в этот момент я с силой, подкрепленной инерцией, вогнал ему в солнечное сплетение кулак, а сразу после этого и второй – под подбородок. Издав сначала стон, а затем хрип, он как подкошенный рухнул на землю.

Жадно хватая ртом воздух, чтобы наполнить изголодавшиеся легкие, я прижал к его виску дуло пистолета. Похоже, он был еще в худшем состоянии, чем я. В какой-то момент я испугался, что его вот-вот вырвет, но нет, обошлось.

– Эх, с каким удовольствием я бы пристрелил тебя прямо здесь, – произнес я, шумно отдуваясь. – Так что давай, отвечай на вопросы.

Голова его была прижата к мокрому асфальту, так что пререкаться он не мог. Я же сумел наконец получше его разглядеть. На вид года двадцать два, аккуратная стрижка, приятные черты лица. Этакий типичный американский симпатяга-квотербек. Явно новичок в профессии наемного убийцы.

– На кого ты работаешь? – спросил я.

– На Микки-Мауса.

– Я не шучу, приятель. Ты мне совсем не нравишься. И я не знаю, кто ты такой.

– Я работаю в британском посольстве в Вашингтоне.

– Что-то тебя далековато от него занесло.

– Тебе тоже полагается быть в другом месте.

– Кто твой босс? – Я бесцеремонно пнул его ногой в пах, дабы освежить память. Похоже, средство оказалось действенным.

– Энвин, – выдохнул он.

Сэр Морис Энвин возглавлял отделение МИ-6 в Вашингтоне.

Я выписал ему вторую дозу средства от забывчивости.

– Это он прислал тебя сюда?

Он справился с позывом на рвоту.

– Да.

Третья доза.

– Не думаю, что Энвин мог дать такой приказ.

– Ну ладно. Не он сам.

– Тогда кто?

– Хикс. Грэнвил Хикс.

Я уже раскрыл тайну загадочного «Г.» – того самого, чья подпись стояла под меморандумом Скэтлиффа. В списке, которым снабдила меня Марта, было три имени, которые можно было сократить до буквы «Г». Одним из них был Грэнвил Хикс.

– Хикс будет рад, когда узнает, что ты угодил за решетку по обвинению в покушении на убийство. Что явно не на пользу твоей карьере, приятель. Или у тебя сегодня выходной, и ты разгуливаешь по Нью-Йорку, стреляя наобум в случайных прохожих?

Он посмотрел на меня как-то странно.

Я взял его бумажник, вынул водительские права и визитку. И то, и другое было на одно имя, Джулс Ирвинг, страховой агент.

– Ты подумал о том, что твои друзья в Вашингтоне скажут полиции, когда я сдам тебя туда? Что-то подсказывает мне, что нет. А ведь они наверняка скажут, что никогда о тебе и слыхом не слыхивали. У парня не все в порядке с головой, скажут они, вот и вообразил о себе бог знает что. Именно это они и скажут полиции. Кстати, знаешь, что подумает полиция? Полиция подумает, что ты один из тех чокнутых, которых здесь, в Нью-Йорке, миллион и которых хлебом не корми, дай пострелять по несчастным прохожим. И знаешь, кому поверит полиция? Полиция поверит британскому посольству в Вашингтоне. И чем сильнее будешь пытаться убедить копов, что ты британский агент, тем больше у них будет оснований надолго отправить тебя в психушку. И пока ты будешь сидеть в камере, размышляя о том, как провести ближайшие двадцать лет, однажды темной ночью кто-то тихонько прокрадется к тебе и положит конец твоим размышлениям. Подумай об этом. У нас с тобой впереди целый вечер.

И он подумал. Уламывать пришлось недолго. Я предложил, чтобы он подошел к ближайшей телефонной будке, набрал номер Хикса и сказал, что выполнил поручение. Чтобы убедиться, что ответил именно Хикс, я набрал номер сам и дождался, когда на другом конце провода раздался голос:

– Хикс слушает.

Я протянул трубку моему новому другу.

– Я звоню вам снова по поводу машины, – сказал Джулс Ирвинг. – Решил покупать. Буду у вас утром с деньгами.

– Отлично! – прогремел в трубке радостный голос Хикса. – Спасибо, что позвонили. Доброй ночи!

Я положил трубку на место. Мой новый знакомый повернулся и вопросительно посмотрел на меня:

– И что теперь?

– Думаю, тебе стоит начать молиться о том, чтобы до завтрашнего утра у меня случился сердечный приступ. Спокойной ночи.

Крепко сжав в кармане половинку его пистолета, я выбежал на дорогу и вскочил в первое попавшееся такси. Когда мы отъезжали, я обернулся и посмотрел на агента МИ-6. Тот пытался делать одновременно две вещи: чесать голову и думать. Я с облегчением откинулся на сиденье. Как хорошо, однако, быть мертвым.

Глава 22

Стоя перед передней дверью дома, в котором жили родители Сампи, я вдруг понял, что пятнадцать лет, отделявших меня от того времени, когда я вот так же стоял перед дверью родителей моей девушки, нисколько меня не закалили и не выработали иммунитет к мучительным испытаниям подобного рода. Если не считать разбитой в драке физиономии и более ранних следов разрушительных шагов времени, выпивок, недосыпа и всевозможных гримас, ничто во мне не изменилось.

Дверь открылась. Ей не нужно было называть себя – я понял, что передо мной Сампи, только на тридцать лет старше, однако эти годы не слишком ее изменили. По правде говоря, время пошло ей на пользу. Волосы остались светлыми, не без помощи, конечно, внимательного парикмахера. Лицо сохранило живость и бодрость, но чем дольше хозяйка дома вглядывалась в меня, тем тревожнее становилось его выражение.

– Миссис Йоффе? – спросил я не ради уточнения, а скорее для того, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

– Мистер Флинн? – Теперь лицо выражало почти ужас.

Я вспомнил, что мой подбородок, по всей видимости, испачкан кровью. Вспомнил, что моя одежда после недавней драки изрядно потрепалась и испачкалась. Правда, забыл про двухдневную щетину. В конечном итоге я решил воззвать к ее сочувствию:

– Боюсь, меня избили.

– О боже! – охнула она, и в ее голосе я уловил жалость. – Бедный мальчик, проходите, прошу вас. – Хозяйка обернулась и крикнула в глубь квартиры: – Генри, быстро иди сюда! Мистера Флинна избили!

Генри оказался высоким – шесть футов два дюйма. Фотогеничным. Образцовым американским бизнесменом. Здоровое загорелое лицо, крупная фигура, рубашка с открытым воротом, прекрасного покроя спортивная куртка в мелкую клетку, элегантные серые брюки и обязательные кожаные мокасины от Гуччи. Пытаясь пропустить меня внутрь, он почти полностью заблокировал вход.

Меня провели в квартиру, усадили на бархатный, в пятнах, как у оцелота, и глубокий, как пещера, диван «честерфилд» производства «Роше-Бобуа», сунули в руку стакан скотча со льдом и стали влажным полотенцем осторожно протирать мне лицо. Последним занималась нервная служанка-пуэрториканка. Среди персидских ковров, подлинников Каналетто и Фрагонара и ваз Лалика я, должно быть, выглядел крайне неуместно.

– Бедняжка, – повторила миссис Йоффе. – Ты только посмотри на него, Генри, он же бледный и дрожит как лист.

Я не стал рассказывать, что симптомы вызваны в большей степени накопившейся за последние дни нехваткой сна, нежели событиями последнего часа. Служанка наконец вытерла мое лицо и удалилась.

– Что с вами случилось? – спросила миссис Йоффе.

Я поведал им самую зловещую и душераздирающую историю с групповым нападением, какую только смог придумать, а закончив, признал, что оказался не таким уж плохим сказочником. На хозяев моя повесть произвела впечатление.

– Думаю, вам нужно немедленно сообщить в полицию, – заявила миссис Йоффе.

– Позвонить можно, но это будет напрасная трата времени, – возразил ей муж. – Они потащат вас в участок, промурыжат там пару часов, возьмут заявление, если найдут того, кто сможет читать и писать, потом скажут, что ничего не могут поделать и что искать этих парней бесполезно. Лучше не дергаться и выпить еще виски.

Я не мог не согласиться с такими железными доводами. Первый выпитый стакан уже привел меня в состояние легкой расслабленности. Я вспомнил, что на моих часах полтретьего ночи.

Я до сих пор еще не нашел себе место для ночлега – в служебную квартиру возвращаться не хотелось, и я рассчитывал, что найду Сампи здесь и переночую у нее.

Когда интерес к моему несчастью ослаб, я избрал другую тему разговора, ставшую причиной моего прихода сюда: Сампи. Я вспомнил ее настоящее имя – Мэри-Эллен. Родители, похоже, были сбиты с толку ее неожиданным поступком. У них были прекрасные отношения с дочерью. Они виделись два раза в месяц и раза три в неделю разговаривали по телефону. В прошлом месяце родители уезжали в отпуск и вернулись лишь накануне вечером. Миссис Йоффе после моего звонка обзвонила всех друзей дочери, но никто из них ничего не знал о поступке Сампи. Все очень удивились. Даже пресловутая Линн не ведала о случившемся и не смогла пролить свет на эту загадку.

– Я сейчас же позвоню в полицию, – решительно заявила миссис Йоффе. Судя по всему, она имела неверное представление об интересах и способностях нью-йоркских копов.

– Вы можете пролить на это хоть какой-то свет? – спросил мистер Йоффе, пронзив меня испытующим взглядом.

– Пожалуй, нет, – солгал я, стиснув зубы, и если чуть-чуть побледнел, они все равно этого не заметили. – Она знала, что меня не будет в городе несколько дней, и я пообещал позвонить сразу, как только вернусь.

– Вы не пробовали связаться с Вернером? – спросила миссис Йоффе.

– Бесполезно, я разговаривал с ним сегодня днем. Она работает над проектом для Вернера, но он даже не предполагал что-то услышать от нее раньше чем через пару недель.

– Вероятно, этому имеется очень простое объяснение, – заметил мистер Йоффе.

Я мог бы сказать, как опасаюсь поверить в его правоту, но не стал этого делать.

– Какое же может быть простое объяснение, когда девушка продает квартиру и исчезает, ничего не сказав родителям и лучшим друзьям? – засомневалась миссис Йоффе.

– Когда вы в последний раз говорили с ней? – уточнил я.

– Перед тем как уехать в отпуск. С ней все было в порядке. Она сказала нам, что уедет с каким-то англичанином поработать на компьютере, должно быть, имела в виду вас, и что она прекрасно проводит время. Судя по голосу, у нее все было хорошо. Надеюсь, она не обнаружила какую-нибудь великую художественную подделку и не попала в историю… Понимаете, это такой опасный бизнес.

– Она уже достаточно давно занимается этим и знает – я бы так сказал – все подводные камни.

– Нет, – с чувством возразила миссис Йоффе. – Девочка не так уж давно в этом деле. Она даже нисколько не интересовалась искусством.

Ее слова потрясли меня.

– Ни в малейшей степени. В школе наша дочь не могла отличить картину маслом от принта. Интерес у нее появился в университете.

– Она училась в университете?

– Конечно. Она разве вам не рассказывала? Первый диплом получила в Принстоне.

– Первый? А мне не говорила.

– Позднее у Мэри-Эллен проявился страстный интерес к импрессионистам. Она поступила в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, где изучала изобразительное искусство и получила еще один диплом. В Нью-Йорке начала сотрудничать с аукционным домом «Сотби Парк Бернет» и проработала с ним год, потом стала зарабатывать на жизнь как независимый оценщик антиквариата.

– Она у нас умная девочка, – вступил в разговор мистер Йоффе. – Достала для меня вон ту штучку. – Он показал на висевшую на стене маленькую, но прелестную картину Ван Гога.

– Всего за сорок пять долларов. Стояла в рамке задником наружу и собрала на себя всю нефть Гудзона.

Новая информация стала для меня потрясением. Я знал, что Сампи далеко не идиотка, но если она столь умна, как только что сообщили ее родители, а у меня не было оснований не верить им, то получалось, что она очень умело скрывала от меня свои таланты.

Мы поговорили еще немного, но я уже больше не проявлял интереса к их рассказам, к тому же за это время алкоголь успел глубоко всосаться в мою кровеносную систему, так что я изрядно осоловел. Слова плавали в голове, и мне приходилось напрягаться, чтобы уловить смысл.

– Вы остаетесь здесь и ночуете у нас, – неожиданно объявила миссис Йоффе, и ее решительный тон вытащил меня из глубин сна.

– Нет-нет, все в порядке, спасибо… я должен идти.

– Вы никуда не пойдете. Вы останетесь здесь. Розита приготовила для вас постель наверху, в свободной спальне, и вы хорошенько выспитесь. Вам приготовили туалетные принадлежности и все прочее. Мы вас никуда не отпустим, чего доброго, на вас ночью опять где-нибудь нападут.

Я не стал особенно сопротивляться, и, кроме того, мне действительно было некуда больше идти. Сил, чтобы добраться до какого-нибудь отеля, не осталось, да меня и вряд ли куда-нибудь пустили бы, принимая во внимание все обстоятельства.

Через полчаса я лежал на чистых белых простынях в огромной мягкой постели. Мне было тепло и уютно, и я вскоре погрузился в желанный глубокий и столь необходимый сон.

Утром я получил плотный завтрак и кое-что из одежды мистера Йоффе. Все выданное пришлось впору. Хозяин уже уехал на работу, и я сидел и разговаривал с его женой.

Мать Сампи была очень встревожена, но сохраняла здравомыслие, и мне стало ее жаль.

– Мэри-Эллен – очень независимая девушка, – говорила она. – Скорее всего, с ней все в порядке и, наверное, причина, побудившая ее к этим поступкам, очень проста.

– Да, скорее всего, – согласился я.

Миссис Йоффе спросила, как со мной можно связаться. Я ответил, что мне снова придется уехать из города на пару дней, но я непременно позвоню ей вечером, чтобы узнать, есть ли какие-то новости. Я убедил ее, что пока нет смысла обращаться в полицию, ведь продажа квартиры не является преступлением, да и отсутствие продолжительностью всего в несколько дней не стоит считать исчезновением.

Я уехал от миссис Йоффе около десяти утра, чувствуя, что впереди трудный день. Первый визит я нанес в парикмахерский салон, где купил накладные усы соломенного цвета и густую бородку им в пару.

– Вам придется покрасить волосы, иначе будете жутко выглядеть, – посоветовал парикмахер.

– Все в порядке, благодарю вас, это для моего друга.

Он смерил меня сомнительным взглядом, который я, бесспорно, заслужил.

Затем я зашел в аптеку, где купил бутылочку темно-коричневой краски для волос и флакончик перекиси, решив, что перекись осветлит мои темно-каштановые волосы в тон бородке и усам. Парикмахер сделал бы все лучше, но мне не хотелось заводить свидетеля моей маскировки. Я заглянул в магазин и купил пальто, шляпу и пару матерчатых перчаток на шелковой подкладке. Подкладка должна была сохранить руки в тепле, ткань же не мешала тонкой работе пальцами. Последней покупкой стали солнцезащитные очки.

Зайдя в банк, я обналичил дорожные чеки на две с половиной тысячи долларов и отправился на поиски подходящего отеля. Долго искать не пришлось. Подходящим оказался «Мэдисон-Парк-Ист». Если вам когда-нибудь понадобится дешевое и мрачное убежище, отправляйтесь в Нью-Йорк – в этом городе и вправду немало самого лучшего, но все же специализируется он на худшем.

У человека за стойкой портье был такой вид, будто он обосновался здесь раньше отеля. Взгляд его застыл на стене, к губе прилипла недокуренная сигарета. Он не смотрел на меня и за время всего диалога ни на дюйм не сдвинулся со своего места. Впрочем, и диалог получился коротким.

– У вас есть комната?

– Двадцать пять баксов с душем, тридцать с ванной, два бакса за этаж.

– Два бакса за этаж?

– На этаж выше, на два бакса дороже.

– За что?

– За вид из окна.

Я выбрал номер на втором этаже и, выглянув в окно, увидел еще одно здание на другой стороне улицы. Я тут же произвел быстрый подсчет. Здание, в котором находился я, имело пятнадцать этажей, в доме напротив их было не меньше сорока. Так что насчет вида из окна я ничего не потерял.

Номер оказался стандартный и очень скромный. Руководство отеля оставило пару тараканов на полу в ванной – очевидно, для встречи гостя. Меня этот не слишком обеспокоило – я заплатил авансом за неделю, но не собирался проводить здесь много времени.

Покраска волос – паршивое занятие, но оно того стоило. Теперь у меня были светло-желтые волосы и пшеничные усы и бородка.

Изменив внешность черными очками, шляпой и поднятым воротником пальто, я был вынужден признать, что с трудом узнал бы самого себя.

Я вышел из отеля, постаравшись не смотреть на внука Квазимодо. Он не заметил бы меня в любом случае – я проскользнул вне поля его зрения.

Он по-прежнему сидел неподвижно, устремив незрячий взгляд на противоположную стену, заляпанную кляксами никотинового дыма, которая поднималась к столь же непрезентабельному потолку. Не исключено, что стена выполняла для него некую функцию – возможно, портье видел на ней волшебные образы, чудесные хеппенинги, космические фильмы. Или, может быть, он созерцал обычную стену.

Я посмотрел на часы – полдень уже миновал. Я опоздал на мою первую встречу. В какой-то момент у меня возникло опасение по поводу нового облика, но никто не смотрел на меня с подозрением, и вскоре, шагая по оживленной улице, я совершенно расслабился, взял такси и зачитал водителю адрес, который заранее записал на страничке блокнота.

Место находилось за Лексингтоном, севернее Девяносто шестой улицы, на демаркационной линии Гарлема, где примерно в радиусе двухсот ярдов город превращается из богатого жилого квартала в самое зловещее черное гетто на свете.

Агент по недвижимости уже нетерпеливо ожидал меня на улице. Обе его руки были заняты. Одной он выскребал из уха серу, другой расчесывал себе задницу. Это был здоровенный чернокожий, лицо и одежду которого покрывал слой грязи. Он протянул мне мятую визитную карточку со смазанной надписью «Уинстон Дж. Десото, риелтор». Потом сжал мою руку своей огромной корявой лапищей. Разжать клешню он успел раньше, чем я ответил на рукопожатие.

Я последовал за Уинстоном Дж. Десото по лестнице, поднявшись на три марша мимо дерущихся в коридорах чумазых детей и развешанного для просушки белья. Место оказалось ни в коем случае не тем, что требовалось, и я поспешил перебраться в другое. Следующие четыре часа я безрадостно кружил по Манхэттену и уже начал подумывать, что, может быть, того, что мне нужно, в этом городе просто нет.

Удачной оказалась последняя попытка. Я нашел идеальное место: восьмиэтажное здание в самом сердце Нижнего Ист-Сайда на Восточной Пятой улице. Свободный офис отыскался на восьмом этаже, и из его окон открывался отличный вид на улицу по обе стороны центрального входа. За исключением офиса, все здание пустовало, поскольку пребывало в плачевном состоянии и давно нуждалось в ремонте. Судя по всему, здесь уже несколько лет никто не жил.

– Если нужен офис, это будет лучшая сделка во всем Манхэттене, – заявил риелтор, белая копия Десото. Он жевал резинку, которую время от времени вынимал изо рта, скатывал в шарик, разглядывал и снова запускал в рот.

– Давно пустует?

– Он всего несколько дней на рынке недвижимости, – фыркнул риелтор. – Если не возьмешь, уйдет моментально. Такой с руками оторвут.

– А все здание?

– Делали фены да вылетели в трубу. Владелец скоро выставит его на рынок. Вот тогда дела и пойдут вверх. Будет клево – новый вход, новые лифты. Типа Всемирного торгового центра в миниатюре.

Чтобы представить, как эта унылая развалина преобразится во что-то отдаленно напоминающее Всемирный торговый центр, требовалось богатое воображение. На мой неискушенный взгляд, здание достигло состояния, ниже которого падать уже нельзя. На каждом этаже в стенах и потолке змеились широкие трещины. Оконные рамы жутко покорежены. Пожарная лестница не выдержала бы веса недокормленной кошки. В целом дом был построен небрежно, явно на скорую руку. По всей видимости, его смастерили наспех в первые годы после окончания Великой депрессии, экономя самым бессовестным образом на всем, что можно. Единственное, что, как мне показалось, сохранилось здесь в приличном состоянии, – это лифт. Риелтор несколько раз прогнал кабину вверх и вниз, чтобы я убедился в его исправности.

Мне также сообщили, что, хотя здешнего уборщика давно уволили, сюда приходит иногда его коллега, другой уборщик, следящий за чистотой в здании, расположенном в паре кварталов отсюда.

Судя по количеству накопившейся пыли, я слегка усомнился в этом, но, поскольку офис нужен был не для того, чтобы производить впечатление на клиентов, я не стал придираться.

За тысячу сто долларов аванса, что составляло четверть арендной платы, и за сто долларов залога я приобрел офис на Манхэттене – не на Уолл-стрит, конечно, но и не так уж далеко от нее, не в миллионе световых миль. Я не думал об игре на бирже, меня больше привлекал тот факт, что здание пустовало, как и соседние дома. По всей видимости, существовал некий план перестройки квартала, но команда на старт еще не поступила.

Примерно в пять я покинул офис риелтора и отправился на более доскональную инспекцию моей новой среды обитания. Я прошелся по всему зданию, комната за комнатой, этаж за этажом. Риелтор не солгал – прежние хозяева занимались производством фенов, но он не уточнил, сколько с тех пор утекло воды. По его словам выходило, будто они съехали всего пару недель назад. Глядя на оборудование и обрывки бумаг с проставленными датами, я пришел к заключению, что с тех пор, как последние фены упаковали в картонные коробки, прошло лет десять.

Большую часть минувшего десятилетия здание было отдано на откуп полчищам тараканов, крыс и двуногих вандалов, которые и сражались здесь за верховенство. Едва ли не все окна стояли без рам. Все, что можно было украсть, было давно украдено. Все, что можно было разбить, было давно разбито.

Я медленно и осторожно прошелся по кварталу, сжимая в кармане пистолет со снятым предохранителем. Не из-за грабителей – те, у кого хватало мозгов, понимали, что делать здесь нечего. В этом месте, грязном, пустынном и разграбленном, ощущалась некая зловещая атмосфера. По пути мне встречались остовы брошенных машин – без колес, без двигателей, без всего сколь-либо ценного, с разбитыми стеклами, изуродованных до неузнаваемости. Почти все магазинные витрины были заколочены фанерными щитами – влачившие жалкое существование владельцы в конце концов поставили крест на бизнесе и уехали. Иногда навстречу мне попадался чернокожий парнишка. Пройдя пару кварталов, я наткнулся на большой заброшенный супермаркет. В таких вот местах студенты-кинематографисты снимают фильмы об упадке Манхэттена. Если бы в этом квартале жили люди, его вполне можно было бы назвать гетто. Но жизни здесь почти не осталось. Идеальное место.

Я вернулся на Уолл-стрит и на такси добрался до Уэст-Гринвич-Виллидж. Снял номер в неприглядном отеле под названием «Килгор», который можно было бы по праву назвать двойником «Мэдисон-Парк-Ист», и снова заплатил авансом за проживание.

Выйдя из отеля, я нашел телефонную будку и позвонил миссис Йоффе. Она не сообщила мне ничего нового и снова пригласила приехать к ним. Я ответил, что нахожусь сейчас в Вашингтоне и позвоню ей, когда через пару дней вернусь в Нью-Йорк. После этого я прогулялся, нашел самый приличный в этом районе ресторан и позволил британским налогоплательщикам угостить меня не самой дешевой едой.

Глава 23

Я проснулся рано утром от непрерывного воя автомобильных сирен, пронзавших Манхэттен днем и ночью. Ни в каком другом городе они не звучат так душераздирающе и пронзительно. Временами возникает чувство, будто целый город оплакивает утрату чего-то милого сердцу и бесценного и тем самым отчасти снимает с себя ответственность за эту потерю.

Где-то вдали снова взвыла и тут же смолкала сирена, возвестив о найденном теле жертвы неведомого убийцы, кровавой автокатастрофе, остановке сердца или утечке на атомной электростанции. В любом случае это касалось области человеческих страданий, и сирена заставляла весь Манхэттен ощущать себя, пусть и в малой степени, причастным к ним.

В комнатке было жарко, и я немного приоткрыл окно, впустив порыв пронизывающе холодного воздуха. Перегнувшись через широкий подоконник, я выглянул наружу, посмотрел на улицу внизу. С неба падал дождь со снегом, из вентиляционных решеток на дороге поднимались клубы пара, похожие на дымовые сигналы, подаваемые жителям некоей далекой планеты.

Настал день, когда я намеревался запустить цепную реакцию, череду событий, которые, если я окажусь прав, вытащат все тайное на свет. Этой цепочкой событий я собирался поквитаться за попытки покушения на мою жизнь и на жизнь Файфшира, выяснить истинную причину исчезновения Сампи, установить личность Розового Конверта и разгадать загадку самоубийства Орчнева. Короче говоря, я хотел понять, что за чертовщина тут творится. И я искренне надеялся, что не ошибся.

Холодное и серое нью-йоркское утро не принесло уверенности, осознания правоты – вовсе нет. Холодное и серое нью-йоркское утро говорило, что нужно поступить разумно: вернуться в Англию, составить отчет для Скэтлиффа и позволить ему взять на себя принятие решений. Или проявить еще больше благоразумия: отправиться к Файфширу, передать ему последние новости, и пусть он поступает так, как сочтет нужным.

Но нет, я не верил, что из этого что-то получится. Инстинкт подсказывал, что и то, и другое обернется катастрофой. Каша заварилась слишком крутая, история закрутилась слишком сложная, чтобы поправить все обычными, доступными мне средствами. Скэтлифф влез в это дерьмо по уши, это я знал точно. Файфшир был ни при чем, в этом я в равной степени не сомневался. Я не представлял, насколько велика сеть Скэтлиффа, и предполагал, что если не осуществлю задуманное, то, может быть, и не узнаю ничего.

Каким-то неведомым образом я вляпался в паршивую историю и теперь должен был довести дело до конца. Последствия могли быть страшными, но, скорее всего, не такими страшными, как если бы я отказался от своего плана. К тому же успех сулил надежду продлить предположительный срок жизни. Воодушевленный такими соображениями, я приступил к умыванию.

Я проверил собственное лицо на предмет появления черной щетины из-под наклеенных усов и бородки, предательски выдающей мой маскарад, но при таком скверном освещении ничего в зеркале не увидел. Наклеенная растительность вызывала дискомфорт, но приходилось терпеть. Я сильно надеялся на Бориса Каравенова, на то, что Джулс Ирвинг, торговец страховками и второсортный киллер, не солгал и что я сам не ошибся в Файфшире.

А еще меня беспокоила Сампи, я тревожился за ее безопасность, но при всем том было в этом деле что-то скорее странное, чем тревожное. Я был уверен, что с ней ничего не случилось, и все же ее исчезновение представлялось бессмысленным и ставило меня в тупик. Может быть, она действительно была серьезно замешана во всем этом, но как и почему? Я ломал голову, но ничего путного на ум не приходило.

На часах было четверть девятого утра. Пятница. Центр Манхэттена. Вертолет дорожной службы прострекотал над головой. Водители такси включились в повседневную какофонию автомобильных сирен, и транспортный поток достиг своего пика. Я быстро прошелся по холодным нью-йоркским улицам и заглянул в ярко освещенное кафе, где заказал большую порцию яичницы и кофе.

Я снова бросил взгляд на часы – в Лондоне 13:21. Времени вполне достаточно, чтобы все немного устоялось, чтобы появилась небольшая отсрочка, необходимая, чтобы все обдумать и обсудить, но недостаточная, чтобы состряпать какой-то изощренный заговор. Я порадовался, что выбрал воскресенье и не ошибся.

В выходные людей непросто отыскать, а собрать их вместе еще труднее. Единственный вариант, скорее всего, будет обдумываться наспех, без проработки деталей, и сшиваться на живую нитку.

Отлично.

Я закончил завтрак и прочитал свежий номер «Нью-Йорк Таймс». Если в Англии и случилось что-то, сообщить об этом в здешних газетах еще не успели. В единственной статье об Англии говорилось о назревающих забастовках. И где тут новости? Я посмотрел на часы – пять минут десятого, – вышел из кафе и направился к ближайшей телефонной будке.

Девушка на коммутаторе британского посольства в Вашингтоне соединила меня с секретаршей сэра Мориса Энвина.

Я сказал ей, что звоню по конфиденциальному вопросу и мне нужно срочно поговорить с Энвином. Она долго не отвечала, потом сообщила: главный британский шпион в США занят, не мог бы я перезвонить позже?

– Нет, – ответил я. – Это дело неотложной важности. Приоритет Си-ай-эй.

Си-ай-эй – код, которым сотрудникам британской разведки разрешено пользоваться в случае крайней необходимости.

Через считаные секунды в трубке прозвучал другой голос:

– Энвин слушает. Кто вы?

– У меня есть информация о британском двойном агенте, известном под кодовым именем Розовый Конверт. Если вы не заплатите мне сто тысяч долларов наличными, я передам сведения об этом в одну из главных американских газет.

– Можете изложить суть дела подробнее?

– Я могу сделать это при встрече. Расскажу все, что вы захотите. Я хочу, чтобы вы приехали в воскресенье утром в Нью-Йорк, к телефонной будке на углу Десятой улицы и Гринвич-авеню. Позвоню ровно в двенадцать часов. Ваш ответ: «Доброе утро, Землекоп». После этого я назову вам адрес места, где мы встретимся. Мой адвокат в одном из штатов хранит мое письмо, которое содержит те же факты, которые я сообщу вам. Это письмо адресовано одной из крупных газет.

Если в четверть десятого понедельника он не получит телексное сообщение из определенного банка о переводе ста тысяч долларов на указанный счет его клиента, то немедленно отправит письмо в газету.

– Подождите секунду, – попросил мой собеседник.

– Я повторю мои инструкции еще раз и повешу трубку, – пригрозил я и повторил условия, четко и медленно, после чего повесил трубку и вышел из телефонной будки. Их здесь было штук пять, не меньше. Немаловажная предосторожность – хотя бы одна из будок окажется исправной.

Началось.

Я сел в такси и, проехав несколько кварталов, нашел другую телефонную будку, из которой позвонил в офис «Интерконтинентал» и попросил позвать Чарли Харрисона.

– Харрисон слушает, – ответил голос Каравенова.

– Подтверждаю насчет выпивки вечером.

– Отлично. В семь?

– Пусть будет пять минут восьмого. Так пойдет?

– Вполне. Договорились.

– Пока. До скорого.

Я вышел из будки. Во время нашего короткого и внешне невинного разговора я отдал указание отправить шифровку по каналу 14В. Она определенно испортит день многим людям. Что касается запланированной встречи, то она вполне реальна. Каравенов должен был передать мне расшифровку всех сегодняшних разговоров. Что-то подсказывало – интересным чтением я обеспечен.

Оставалось сделать кое-какие неотложные покупки и убить несколько часов. Сначала я зашел в магазин канцелярских принадлежностей, потом в магазин электротехники. И задумался: есть ли смысл пытаться отыскать Сампи? Ее присутствие наверняка избавило бы меня от нервозности в ближайшую пару дней.

Но заходить так далеко меня не тянуло. Я подумал о Марте, но сделать что-то в данный момент было бы слишком рискованно. Я отправился коротать время в Галерею Фрика, Метрополитен и Музей современного искусства. И получил немалое удовольствие. В конце концов, даже шпион время от времени имеет право приобщиться к культуре.

Каравенов уже был в баре, когда я вошел. Он сидел на табурете у барной стойки со стаканом бурбона со льдом. Вид у русского был нервный и задумчивый. Мы никак не обозначили наше знакомство, когда я занял место рядом, хотя поблизости не было никого, кто обратил бы на нас внимание.

Место встречи напоминало сарай – длинная барная стойка в одном конце и эстрада с неожиданно хорошим джаз-бандом в другом. Внимание посетителей было обращено исключительно на музыкантов. Я тоже заказал бурбон со льдом. Бармен быстро выполнил заказ и повернулся к музыкантам. Мне показалось, что разговаривать можно и что нас никто не услышит.

– Ты заслужил цвет, – неожиданно заговорил Харрисон. – Знак высшей важности. Ты все поймешь, когда прочитаешь это. Трудный был день. Похоже, твое сообщение вызвало большой интерес.

– Молодец.

– Мне страшно.

– Тебя с этим ничто не свяжет.

– Расскажи это Москве.

– Что касается их, то ты выполняешь свою работу, и выполняешь ее хорошо. Им тебе предъявить нечего.

– Но когда здесь рванет, им придется прикрывать всю лавочку, и меня снова отзовут в Москву.

– Может и не рвануть, – сказал я, но не слишком убедительно. – А если и так, то зачем отзывать тебя в Москву? Им понадобится новая система. В обязательном порядке электроника – если, разумеется, они не жаждут вернуться в Средние века, – и кто сможет наладить ее лучше, чем ты?

– Ну что ж, посмотрим. – В голосе моего собеседника я не услышал особой радости. – Они не любят провалов.

– С твоей стороны никакого провала не было. Все вылезло из-за предательства одного человека с их стороны. Оснований говорить о заговоре нет никаких.

– Может, и нет, – мрачно сказал Каравенов и подозвал бармена, чтобы оплатить счет. Я тоже попросил счет. Мы оба достали бумажники. Увесистая пачка перекочевала из его кармана в мой.

– Если меня отзовут, ну ты знаешь, в Москву, я смогу потом приехать в Англию? – спросил он.

– Конечно. Не беспокойся. Я все для тебя устрою. Без проблем.

Судя по всему, мне удалось его успокоить. Я не хотел говорить, что если дела у меня пойдут из рук вон плохо, то я ничего не смогу для него сделать. Не смогу раздобыть даже гвоздя.

Каравенов вышел из бара. Я остался и заказал себе еще одну порцию виски. Бурбон оказался неплох на вкус, музыка тоже недурна, да и других планов на вечер у меня не было.

Вернувшись в отель «Килгор», я прочитал распечатки. Каравенов не преувеличил, сказав, что день был трудный. Москва получила шифровку, которую Каравенов отправил по моему указанию. В ней говорилось об обнародовании в ближайшее время всех фактов, касающихся системы авиакоммуникации.

Злобный «обмен любезностями» пролетел по линиям связи и вылился ушатом грязи в адрес Розового Конверта, который получил указание отслеживать и останавливать стукачей, прежде чем они успеют причинить вред. Из шифровки следовало, что Энвин не был русским агентом, и я вычеркнул из списка еще одно имя. Реплика Каравенова насчет цвета прояснилась из коротких переговоров между Г. в Вашингтоне и Розовым Конвертом.

Сообщение Г. звучало так: «Голубой Узелок мертв».

Ответ: «Вы уверены?»

Мне не потребовался университетский диплом, чтобы понять, о чем шла речь.

Глава 24

Заголовок газетной статьи звучал громко и ясно: «Загадка самоубийства посла». Для меня это значило не слишком много. Пройдя пару кварталов, я обратил внимание на «Вашингтон пост», заинтересовавшись другим заголовком на первой полосе: «Смертельный прыжок британского дипломата».

Я прочитал всю статью, неподвижно застыв перед стендом с помещенной под стекло газетой.

Сэр Морис Энвин разбился насмерть, выпрыгнув из окна своего расположенного на пятнадцатом этаже офиса. Он был счастливо женат, имел троих детей, не обременен финансовыми проблемами и пользовался популярностью в Вашингтоне. «Пост» еще не ведал, что он был также главой резидентуры МИ-6 в США, но скоро узнает. Всему свое время.

В газетной статье говорилось, что назвать причину самоубийства никто пока не может. И не удивительно. Самоубийство в общую картину не вписывалось.

Было субботнее утро, и я направился по Хьюстон-стрит в направлении моего нового офиса. Вошел. Снова проверил все здание. Неприветливое, нежеланное, какое-то мертвое. Со вчерашнего дня здесь никого, кроме меня, не было, да и представить, что кому-то захотелось бы заглянуть сюда без приглашения, я не мог.

Поднявшись к моему новому офису, я нажал кнопку лифта. Прислушался. Кабина поднималась шумно, постукивая и подвывая. Остановилась с отчетливо слышным металлическим щелчком. Дверцы раздвинулись неуверенно, рывками. Я нажал красную кнопку хронометра на часах, шагнул в кабину и нажал кнопку первого этажа. Потом прокатился еще с десяток раз, вверх и вниз, тщательно хронометрируя время движения до каждого этажа. Разница получилась незначительная, в пределах одной секунды, что было весьма неплохо.

Потом я взялся за «мозги» механизма, если такое слово применимо для описания изношенной долгой эксплуатацией коробки с проводами. По ним приказы от различных кнопок внутри лифта поступали к электрическим цепям, моторам и выключателям, заставляющим кабину подниматься на пятый этаж после того, как на первом этаже нажимали кнопку с цифрой 5, на первый – при нажатии кнопки с цифрой 1 и так далее.

Из-за того что мне пришлось много раз спускаться к подвальному переключателю для проверки каждого этапа моей будущей операции, а потом снова подниматься, времени ушло больше, чем предполагалось, так что работу я закончил уже ближе к вечеру.

Выйдя из здания, я отправил телеграмму Файфширу. Отправил на его домашний адрес, рассчитывая, что он должен быть дома. Телеграмму он получит между восемью и десятью часами утра по британскому времени. Получит и будет начеку, а ее смысл поймет, как только дело будет сделано. Текст я сформулировал предельно просто: «Проверьте личный банковский счет оператора лифта. Вы поймете, о чем речь. Если я прав, разместите в „Таймс“ во вторник или среду в колонке частных объявлений следующее: „Все простил. Чарли“. Если я не прав, поместите такое: „Прощай“».

Телеграмму я подписал как «Сэм Спейд».

Субботний вечер прошел неторопливо. Меня тревожил завтрашний день, очень тревожил. Если я ошибся, то даже Файфшир при всем его влиянии не сможет вытащить меня отсюда. Реального плана на случай непредвиденных обстоятельств я не придумал – пошел ва-банк, поставив все на то, что я прав. И пусть каждый день приносил крупицы доказательств, я знал: вся эта чертова игра строится на моем предчувствии и расклад не слишком хорош.

До поздней ночи я все прокручивал и прокручивал в голове детали предстоящей операции, расхаживая по гостиничному номеру, пока факты не слились в бесформенную массу, и тогда я лег и забылся беспокойным сном. Всю ночь хлестал дождь, и ветер с воем сотрясал оконные рамы. Мне то и дело приходилось вставать и засовывать сложенную в несколько раз бумагу в щели между оконным проемом и рамой, чтобы они не так дребезжали. В семь часов утра я полностью проснулся, чувствуя, что совершенно не выспался.

Я тщательно осмотрел комнату, проверяя, не оставил ли каких следов, по которым меня можно было бы вычислить. Во всяком случае, об отпечатках пальцев беспокоиться не пришлось – в комнате я постоянно надевал либо матерчатые, либо хирургические перчатки. Я оставил в номере туалетные принадлежности и все прочее – за исключением того, что мне нужно было сегодня, – понимая, что вряд ли сюда вернусь.

На улице стоял жуткий холод. Дождь прекратился, но ветер дул с прежней силой, разбегаясь по гигантским коридорам между небоскребами. Позавтракав в кафе, я отправился в офис. Открыл переднюю дверь и закрывать не стал. Включил электропитание лифта и снова внимательно осмотрел здание. С каждым новым обходом помещения выглядели только хуже.

В офисе я сел на стул. На часах было одиннадцать. Я вынул из кармана калькулятор, который мне дали Траут и Трамбулл. На вид это была вполне невинная вещица, украшенная снаружи золотистым названием фирмы-изготовителя – «Ватиплайер». Еще я достал большой розовый конверт, черный маркер и полоску голубой ленты. На конверте я маркером написал: «Прощай».

Ужасно захотелось курить, но я вспомнил, что забыл купить новую пачку. Подошел к окну, выглянул наружу. Ветер гонял по мостовой обрывки бумаги и прочий мусор. Никого и ничего больше видно не было. Пусто.

Наконец часовая стрелка приблизилась к двенадцати. Я поднял трубку и набрал номер телефонной будки – только бы за ночь ее не разгромил какой-нибудь безмозглый вандал. Телефон ответил прежде, чем успел издать звонок.

– Доброе утро, Землекоп, – произнес старательно маскирующийся голос.

Никакой ошибки быть не могло – это был голос Скэтлиффа. Я дал указания, повторил еще раз и положил трубку.

Хлопнул в ладоши – есть! Черт побери, я сделал это! Он клюнул на наживку, заглотил с крючком, и теперь я, как рыбак, мог тащить его к себе, вращая барабан спиннинга. Я посмотрел на часы.

По моим прикидкам, ему требовалось двенадцать минут, чтобы доехать до места на такси. Набросим сверху еще пару минут. Итого четырнадцать.

Такси подкатило через тринадцать минут. Я не хотел рисковать лишний раз, чтобы не попасться на глаза, но из машины вышел только один человек. В синем пальто «кромби» и мягкой фетровой шляпе. Я надел пальто, поднял воротник, натянул до бровей шляпу, спрятал глаза за черными очками. Теперь меня не узнала бы и родная мать. Пронзительная трель сигнализации подсказала, что он нажал кнопку вызова лифта.

В верхней части калькулятора имелась пластмассовая крышка, которую я оттянул в сторону. Моему взгляду предстал небольшой предмет в форме шпильки. Я вытащил его и положил в карман. Ровно через девяносто секунд калькулятор взорвется. Сила взрыва, как уверяли Траут и Трамбулл, будет больше, чем у обычной ручной гранаты.

Я вошел в кабину, нажал кнопку «Вниз», и кабина пошла. Запечатав калькулятор в розовый конверт, я перевязал его голубой лентой с аккуратным бантиком и прикрепил к внутренней панели дверцы.

При открытой двери конверт видно не будет – он появится, только когда она закроется. Но к тому времени будет уже слишком поздно, потому что дверь останется закрытой, и лифт будет автоматически подниматься вверх между вторым и третьим этажом. Там он остановится, там и останется.

К тому времени, когда мы сползли вниз, тридцать из девяноста секунд уже прошли. Створки разошлись, я слегка наклонил голову, пряча лицо за поднятым воротником, и посмотрел краем глаза туда, где был спрятан конверт.

Световое табло на первом этаже было отрегулировано так, чтобы Скэтлифф решил, будто я спускаюсь с третьего этажа, а не с восьмого, и никак не связал меня с целью его визита.

Я вышел из лифта, и человек в фетровой шляпе и синем пальто вошел в кабину. Он мельком взглянул на меня, явно занятый своими мыслями, однако в его взгляде я уловил тень узнавания и некоторую неуверенность, как будто он понял, что мы где-то встречались раньше, но не мог вспомнить, где именно.

Дверь со скрежетом закрылась, а я понял, что он не ошибся, если и впрямь подумал, что мы встречались. Что за черт. Человек в фетровой шляпе и синем пальто «кромби» оказался вовсе не Скэтлиффом. Это был Энтони Лайнс, министр внутренних дел.

Я быстро зашагал по дороге. Примерно через сто ярдов девяносто секунд на моих часах истекли.

Я все еще не мог справиться с шоком. За спиной глухо треснуло, и мгновением позже до меня донесся звон бьющегося стекла, а потом и грохот. Я обернулся и посмотрел на здание. В произвольной последовательности, одно за другим, из стен вылетали и, падая, разбивались о землю окна. Я стоял в оцепенении, а рамы ломались, рушились и разлетались во все стороны осколками стекла.

Внезапно просел и обвалился весь фасад. На землю дождем полетели кирпичи, штукатурка, дерево и стекло. А потом и все здание наклонилось и обвалилось, сложившись как карточный домик. Осталась только громадная неровная пирамида мусора, выехавшая прямо на улицу.

На этот раз Траут и Трамбулл превзошли себя.

Глава 25

Жизнь имеет отвратительную привычку подкрадываться сзади и хватать тебя за ухо в тот момент, когда ты этого не ожидаешь. Когда же ты машинально тянешь руку к уху, огромный железный кулак жизни с размаху бьет тебя под дых. После этого ты еще долго не можешь очухаться и чувствуешь себя препаршиво.

Именно такое ощущение было у меня, когда я стоял над раковиной умывальника в отеле «Мэдисон-Парк-Ист».

Бурая краска стекала по щекам, пока я пытался вернуть волосам их первоначальный цвет.

Усы и бородка распрощались с моей физиономией довольно болезненным способом, оторвав при этом клочки трехдневной щетины, и были безжалостно смыты в унитаз. Не думаю, что даже нью-йоркской полиции потребуется много времени, чтобы выявить связь между рухнувшим зданием на Третьей улице, мертвым телом в груде обломков и неким светловолосым мужчиной с бородкой и усами.

Отель не слишком изменился с тех пор, как я поселился в нем. Внук Квазимодо за стойкой портье, судя по всему, как и прежде наслаждался незримым фильмом, демонстрируемым на противоположной стене.

Единственным человеком, который не получал в этих стенах никакого удовольствия, был я.

Я ломал голову, стараясь придумать, как убийство министра внутренних дел может отразиться на моей будущей карьере. По всей видимости, мне от этого вряд ли будет польза. Впрочем, и ему тоже. Все значение случившегося лишь теперь начало доходить до моего сознания. И чем больше я понимал это, тем гаже становилось на душе. И это была лишь самая малая из всех моих бед. Я попытался мыслить ясно, и это оказалось нелегко. Все указывало на Энтони Лайнса, и все же он не мог быть предателем. Его роль в этом деле была мне ясна: он обнаружил то же, что и я, он перехватил письмо Розового Конверта и решил сам докопаться до сути дела.

Но по телефону звучал голос Скэтлиффа. В этом я был абсолютно уверен. Голос Лайнса не похож на голос Скэтлиффа. Либо Скэтлифф был тогда рядом с ним, либо Лайнс проделал гениальную работу, имитируя его голос. Но вполне возможно, что для этого была какая-то причина. Да и вообще, все было возможно. Слишком многое было возможно, и только одно не вызывало сомнений: я оказался в реке дерьма, по которой плыл в каноэ, сплетенном из колючей проволоки да вдобавок без весел. Но то, что я сделал с Лайнсом, возможно, приведет к самым немыслимым последствиям.

Я был уверен, что Розовый Конверт – Скэтлифф.

Когда его голос прозвучал в телефонной трубке, я понял, что беды и опасности, через которые мне пришлось пройти за последние дни, были не зря, что мне воздано за них полной мерой. И вот теперь я прячусь в этой убогой комнате, моя карьера разрушена, скоро за мной начнется охота, и я понятия не имею, что делать дальше. Если я был прав в отношении Скэтлиффа, то, похоже, угодил в хитроумно расставленную ловушку.

Если же я ошибся, то мне не стоит ожидать пощады, и он с радостью засадит меня за решетку до конца моих дней. Моя единственная спасительная сила в данный момент заключалась в том факте, что два человека, Ирвинг и Каравенов, считали, что я мертв. Моя смерть была в интересах Ирвинга, но никак не меньше меня тревожил и Каравенов. Он как бы оставался над схваткой, чтобы присоединиться к той стороне, которая, по его мнению, будет выигрывать. Если придется спасаться бегством, то ради сохранения своей жизни его я убью первым.

Но я знал, что это безумная идея. Я не хотел прожить остаток жизни в шкуре беглого преступника. Должен же найтись какой-то выход из этой чертовой ситуации! Возможно, и найдется, если думать долго и достаточно сосредоточенно. Я не был убежден в этом, но чувствовал, что мне придется пойти на какую-то сделку.

Я долго сидел в ночи, давя в пепельнице окурок за окурком. То была тягучая, нескончаемая, одинокая ночь, и, когда забрезжил серый мутный рассвет, я ненадолго задремал, потом проснулся. В конечном счете я понял, что больше так не могу. Я надел пальто и вышел на бодрящий холодный воздух.

Нью-Йорк – странное место. Он практически никогда не спит. Когда кто-то еще спит, кто-то другой встает и отправляется на работу.

В пять часов утра здесь можно купить подержанный автомобиль, новый костюм или продукты на целую неделю. Возможно, не так легко, как в пять часов дня, но все равно достаточно легко.

Я прошелся по улицам. До Рождества оставалось уже меньше недели. В окнах домов виднелась елочная канитель и веселые огоньки иллюминации. Я ощущал усталость и печаль, я переживал множество других эмоций и совсем не хотел находиться в этом городе и заниматься этим делом.

Вспомнил, что натворил накануне, и удивился: неужели и взаправду я? Если это действительно моих рук дело, то почему я беспечно брожу по улицам, заглядываю в окна и витрины, вспоминаю праздники Рождества моего детства, не испытывая угрызений совести, не чувствуя за собой вины за вчерашний взрыв в лифте, за смерть человека.

Я давно уже не делал рождественских покупок. Я уже забыл, когда покупал подарки в лондонских магазинах, куда меня брала мать, когда я сидел на коленях у Санта-Клауса в «Хэрродсе», «Своне и Эдгаре» и «Эвансе».

Я думал о долгом, иногда счастливом, иногда мучительном времени взросления, когда становишься мужчиной. И вот я стал мужчиной и уже долго был мужчиной, а теперь одиноко бреду по холодным улицам Манхэттена, чувствуя себя старой потрепанной игрушкой, которую выбросили в контейнер с мусором.

Весь день я разгуливал по улицам, без конца пил черный кофе и курил одну за другой сигареты в попадавшихся на пути кафе, но нисколько не приблизился к решению моей проблемы.

Наконец ранним утром я сел в такси и отправился в аэропорт имени Кеннеди, где купил билет на рейс авиакомпании TWA до Лондона в десять вечера. Рейс был поздний, и в зависимости от попутного ветра я мог прилететь в аэропорт Хитроу примерно в 9:40 утра следующего дня.

Стюардесса принесла «Нью-Йорк Таймс». Заголовок на первой полосе гласил: «Британский политик найден мертвым в развалинах рухнувшего дома в Нью-Йорке». В статье сообщалось, что пока неизвестна причина обрушения дома, но есть свидетельства того, что это был взрыв. Содержался и намек на возможное участие ИРА, однако эта организация пока что не заявила о своей причастности к происшествию. Какие-либо свидетельства террористического акта также не были обнаружены. Далее сообщалось, что здание предназначалось к сносу в соответствии с программой реконструкции района.

Всю неделю перед Рождеством обычно идет мелкий дождь, и это утро вторника не стало исключением. Если у вас скверное подавленное настроение, постарайтесь не прилетать в Англию в дождливый день. Впрочем, мое настроение не спас бы даже жаркий и солнечный день и группа обнаженных танцовщиц.

На паспортном контроле меня никто не арестовал, и я спокойно прошел в зал прилета. Затем взял напрокат машину и покатил по трассе М4, ведущей в западные графства. У самолета возникла какая-то проблема с двигателем, да и с попутным ветром не все было гладко. Я включил радио – поймать выпуск последних известий. Главной новостью, что неудивительно, стал покойный сэр Энтони Лайнс. После выхода в свет номера «Нью-Йорк Таймс» информации было уже существенно больше. Лайнс определенно погиб при взрыве, который, в свою очередь, привел к обрушению здания. Сам взрыв, по всей видимости, произошел в кабине лифта. ИРА отвергла причастность к происшествию, да и прочие ирландские террористические организации не взяли на себя ответственность за случившееся. Уделяя внимание смерти Лайнса, автор статьи обращал внимание на тот факт, почему Лайнс вообще оказался в Нью-Йорке. Это было абсолютной загадкой для всех.

Вечером в пятницу он сказал жене, что должен срочно вылететь на конференцию вместе с премьер-министром и вернется лишь в понедельник. Однако премьер-министр заявил, что не знает ни о какой конференции. Его самого многие видели в субботу на предрождественских распродажах в магазинах. Неужели Лайнс отправился на тайную встречу с какой-то террористической группой? Почему американцы ничего не знали о его прилете? Под каким именем он прибыл в Штаты? Ведь пассажир под его именем не был зарегистрирован ни на одном рейсе из Лондона в Нью-Йорк за весь уик-энд. Возникали самые разные догадки. Журналисты уже начали связывать гибель Лайнса со смертью сэра Мориса Энвина. Премьер-министр еще не сделал никаких заявлений, однако заявление уже ожидалось. Неким образом эти новости взбодрили меня.

Загородный дом Файфшира затерялся среди холмов Котсволда, на окраине двух деревушек. Я с немалым трудом отыскал его и увидел два внушительных каменных столба ворот, увенчанных красивыми горгульями. Сами ворота были открыты, и у меня возникло впечатление, что они не закрывались годами. За воротами подъездная аллея обрывалась, сворачивая направо, и мне в глаза бросился дом, как будто находившийся ниже того места, где я остановился.

Это был массивный особняк в елизаветинском стиле, с одной стороны будто глубоко провалившийся в низину, а с другой – смотрящий сверху вниз на сотни акров всхолмленной равнины. Это был дом богатого человека, однако большая часть фасада, подъездная дорожка и сад явно нуждались в ремонте и уходе – не слишком, но в достаточной степени, чтобы придать ему вид частного дома, а не подобия театральной декорации Национального треста. Это был дом из разряда тех, что говорят вам – независимо от вашего ощущения, – что в мире все в полном порядке. Я позвонил в дверной звонок, и почтенного вида домоправительница открыла огромную дубовую дверь.

– Я приехал на встречу с сэром Чарльзом.

Она удивленно посмотрела на меня:

– Но его нет дома. Он сейчас в городе.

– Я полагал, что в это время он уже освободился от работы.

– Обычно он не работает, то есть в настоящее время. Он все еще поправляется от… э-э-э… – Она не смогла заставить себя произнести это слово. – Но в выходные он получил некую телеграмму и рано утром в понедельник уехал из дома. Мы не ожидаем его приезда еще несколько дней.

– Но у меня назначена с ним встреча, – солгал я. – Назначена на три часа дня. Сегодня.

– Если хотите, я ему сейчас позвоню.

– Буду вам признателен, если вы это сделаете.

– Могу я узнать ваше имя, сэр?

– Спейд, – ответил я.

Домоправительница оставила меня у порога и вошла внутрь. Через несколько секунд она вернулась.

– Сэр Чарльз просит извинить его, сэр. Он говорит, что совершенно забыл о встрече с вами. Просит вас войти и чувствовать себя как дома. Он вернется по возможности быстро, как только освободится.

На реакцию рассерженного человека это не походило, но Файфшир никогда открыто и не выражал сильных чувств. Я принял предложение домоправительницы выпить чая с печеньем, после чего крепко уснул, сидя в гостиной, в кресле перед растопленным камином.

Я проснулся в холодном поту, разбуженный безошибочным стрекотом вертолетных лопастей. Первой мыслью была следующая: этот ублюдок прислал за мной целую армию. Потом я посмотрел на часы. Начало шестого. Если бы он хотел меня арестовать, то сделал бы это еще несколько часов назад. Огромная дверь открылась, и в комнату, слегка прихрамывая, вошел улыбающийся Файфшир, более здоровый, чем обычно, с дипломатом в одной руке и газетой – в другой. И то, и другое он тут же бросил на свободное кресло.

– Добрый вечер, мистер Землекоп! – поприветствовал он меня, сопроводив свои слова крепким рукопожатием.

– Итак, вы все еще разговариваете со мной, – констатировал я.

На его лице появилась улыбка – широкая, от уха до уха.

– Я похитил вертолет, чтобы добраться сюда как можно быстрее. Проклятое уличное движение не позволило бы мне добраться так скоро. У тебя такой вид, будто ты побывал в аду и вернулся. Судя по всему, теперь ты знаешь путь туда и обратно. – Файфшир снова улыбнулся мне. Он был искренне рад моему приезду и выглядел как ребенок, который задумал какую-то каверзу и ждет результата. Он поднял с кресла «Ивнинг стандард» и сунул ее мне в руки. – Ты видел новости по телевизору?

– Нет, не слышал никаких новостей с часу дня. Боюсь, проспал.

Он кивком указал на газету. На первой полосе красовался набранный жирным шрифтом заголовок: «Был ли Лайнс русским шпионом?»

Я удивленно посмотрел на Файфшира.

– Читай дальше, – сказал он.

– «В пятницу вечером в Вашингтоне сэр Морис Энвин, атташе Великобритании в США, предположительно совершил самоубийство. Не исключено, что сэр Морис был главой сети МИ-6 в Соединенных Штатах.

В воскресенье в Нью-Йорке при взрыве бомбы погиб министр внутренних дел Великобритании Энтони Лайнс.

Сегодня стало известно, что Клайв Скэтлифф, заместитель главы МИ-6, пропал с вечера пятницы. Источники, близкие к кругам разведки, утверждают, что в воскресенье вечером он сел в Нью-Йорке на рейс „Аэрофлота“, следующий до Москвы. Клайв Скэтлифф возглавил МИ-5 после госпитализации сэра Чарльза Каннингема-Хоупа, получившего в августе этого года серьезное ранение при нападении, в результате которого в своем автомобиле был убит президент Баттанга».

Я дочитал статью до конца. В ней приводился ряд комментариев левого характера, сделанных Лайнсом в ходе его карьеры, анализировалось его кембриджское образование и левые круги, в которых он тогда вращался, и высказывалось предположение о возможной связи с делом Филби – Бланта 1980 года. Правда, конкретных доказательств последнего не приводилось. Я вопрошающе посмотрел на Файфшира.

– Продолжение следует, – сообщил он.

– Расскажите.

– Виски? – уклонился от ответа Файфшир.

Я согласно кивнул, и мы сели с массивными стаканами скотча в руках. Это был «Гленфиддиш», что же еще?

– Я получил телефонный звонок от некоего джентльмена, с которым ты знаком, – сказал он. – Некоего Гарольда Уэзерби. Он по шею увяз в этом деле и, чтобы получить прощение, был готов поделиться с нами информацией. Боится, что его в любой момент могут убить. Я разговаривал с премьер-министром. Никто не испытывает восторга и не желает никого прощать из-за града упреков по поводу дела Бланта. Я так ему и сказал. Но как бы то ни было, Уэзерби сегодня вечером вылетает в Лондон, чтобы поделиться со всеми информацией и сдаться, рассчитывая на нашу милость.

Это действительно необычайное дело. Единственный человек, которого я не понимаю, – это Энвин. Не могу поверить, что ввязался в это, но то, каким образом в ближайшие дни дерьмо полетит на вентилятор, говорит, что нас ждут ох какие потрясения. Надо быть готовыми ко всему.

– Энвин – невиновен, – сказал я. – Он был убит. Я в этом уверен, и именно я виноват в этом. Я знаю, что в Вашингтоне был по меньшей мере один «крот», но кто именно – мне неизвестно. Я подозревал одновременно и Уэзерби, и Хикса. Я позвонил Энвину и оставил послание, которое вряд ли было ему понятно. Сказал, что собираюсь назвать настоящее имя Розового Конверта в обмен на сто тысяч долларов наличными при нашей тайной встрече. Я полагал, что Энвин обязательно обсудит этот вопрос с Хиксом и Уэзерби, с другими представителями высшего руководства. Для подстраховки я слил в Москву новость об этом предложении Энвину. Я знал, что «крот» в Вашингтоне имеет постоянную связь с Розовым Конвертом, и был уверен, что в свете всего происходящего Розовый Конверт на этот раз сам займется делом, не доверяя его никому другому, и на встречу придет лично. По всей видимости, Конверт дал кому-то в Вашингтоне приказ устранить Энвина, прежде чем тот успеет сказать что-то лишнее, чтобы гарантированно не допустить его появления в Нью-Йорке. Я был уверен, что Конверт – это Скэтлифф, и не понимаю, что Лайнс делал в Нью-Йорке.

– Лайнс и Скэтлифф отправились туда вдвоем. Они вылетели разными рейсами, но, прибыв на место, встретились. Оба были перепуганы до смерти и больше не упускали друг друга из вида. Это рассказал мне Уэзерби. Тебе будет интересно узнать, что Хикс исчез.

Скэтлифф, Уэзерби и Лайнс вместе отправились к телефонной будке, чтобы позвонить загадочному шантажисту – по всей видимости, тебе, – после чего Лайнс настоял на том, что пойдет на встречу с шантажистом один. Когда Лайнс не вернулся, Скэтлифф испугался и бежал. – Мой собеседник сделал паузу и продолжил: – Почему ты убил Лайнса?

– Я принял его за Скэтлиффа. Я расставил ловушку на Скэтлиффа, но вместо него пришел Лайнс. Я мог бы остановить его, но зашел слишком далеко и решил, что надо довести дело до конца.

– Не совсем понимаю, – признался Файфшир.

– Последние две недели меня пытались убить – я рассказывал вам об этом, когда мы встретились в клинике. Я был уверен, что за этим стоит Скэтлифф, но у меня не было доказательств. Я также был уверен в том, что в этом замешан Уэзерби, да и другие, возможно, многие другие, но не знал, кто именно. После того как ушел от вас, я раздобыл новые доказательства. Вы – единственный человек, кому я мог доверять, но если бы я снова вернулся к вам, то вам пришлось бы волей-неволей доложить об этом начальству. Вашим начальником тогда был Лайнс, и мы с вами сразу получили бы свои шесть футов под землей, а на Лайнса никто бы и не подумал – он наверняка вышел бы сухим из воды.

– И у Скэтлиффа, и у Лайнса с банковских счетов исчезли деньги в фунтах – суммы эквивалентные пятидесяти тысячам долларов у каждого. Списание со счетов произошло в пятницу. Так что Лайнс – отнюдь не невинный агнец. Продолжай.

– Верно. Единственное, что я мог сделать, – попытаться слить Розового Конверта и заставить его предоставить свидетельство, которое обличало бы его. После этого мне пришлось бы убить его, чтобы самому остаться в живых. В глубине души мне казалось, что, убив его, я мог запустить цепную реакцию.

– Именно это ты и сделал. Чертовски сильно рискуя.

– Вам не нужно говорить мне об этом, сэр, – улыбнулся я впервые за долгое время.

– Следующие дни будут интересными, очень интересными, – намекнул Файфшир.

– Есть две загадки, которые мне хотелось бы разгадать. Первая касается Орчнева. Вторая – девушки, с которой я встречался, но которая внезапно исчезла с лица земли.

– Ее зовут, случайно, не Мэри-Эллен Йоффе? – улыбнулся Файфшир.

– Откуда вы, черт возьми, это знаете?

– Через минуту расскажу. Уточни, что ты хочешь знать об Орчневе. Похоже, с него каша и заварилась.

– Так и есть. Чего я не рассказал вам, сэр, так это того, как он умер.

– Насколько я понимаю, ты застрелил его, приняв за грабителя. Во всяком случае, полицейским в Нью-Йорке ты выдал именно такую историю.

– Верно, но я не убивал его. Он сам застрелился.

Файфшир удивленно посмотрел на меня, и я поведал истинную историю событий. В конце моего рассказа он одобрительно кивнул:

– Теперь понятно.

– Рад, что хотя бы кому-то все понятно. Потому что у меня голова кругом идет из-за всего этого. Он приехал на встречу со мной потому, что ему кто-то посоветовал приехать и увидеться со мной. Но больше я ничего не знаю. Первоначально Орчнев писал вам. Скэтлифф, Лайнс и Уэзерби перехватывали его письма, и поэтому они не доходили до вас. Они не хотели, чтобы вам стало известно о том, что Орчнев хотел бежать к нам. Они не хотели, чтобы он проболтался и выдал все каналы связи между КГБ и США. Поэтому они попытались убить вас, устранить, чтобы вы им не мешали. Им не удалось лишить вас жизни, но они смогли вывести вас из игры, чтобы вы не угрожали их безопасности. Но почему они отправили Орчнева ко мне и почему он покончил с собой у меня на глазах?

– Орчнев полтора года назад был в Нью-Йорке. Приехал туда провести отпуск. Он был партийным функционером высокого ранга, и ему доверяли в достаточной степени, чтобы разрешить самостоятельно, без всякого сопровождения, приехать в Штаты на отдых. Он имел доступ к информации, имевшей жизненно важное значение для той операции, которую планировала МИ-6, и поэтому они решили взять Орчнева в оборот во время его пребывания в США. В качестве приманки подсунули ему девушку, и он клюнул на эту наживку. Они несколько раз встречались, она соблазнила его, однако вместо того, чтобы уступить ее попыткам что-то вытянуть из него, Орчнев безумно влюбился. Пойти на предательство и связать судьбу с девушкой ему не позволял тот факт, что в России у него остались жена и трое детей. Поэтому он очень неохотно вернулся на родину. Через полгода его жена и дети погибли в автокатастрофе. Судя по всему, это была обычная авария. Просто несчастный случай, никакого злого умысла. Мы думаем, что он вряд ли стал бы подстраивать что-то. Прошло еще два месяца, и та самая девушка стала получать от него письма с уверениями в страстной любви. Ей было дано указание отвечать ему с тем же любовным пылом. Ее письма побудили Орчнева к решению совершить предательство и остаться за границей. Теперь в России его больше ничто не держало. У него была в Нью-Йорке роскошная подруга, влюбленная в него по уши. Поэтому он написал главе советского сектора ЦРУ и письмо отправил с оказией, через своего друга из британского посольства, который передал его в МИ-6. Заполучив это письмо, МИ-6, которая сама хотела взять Орчнева под свое крыло, сфабриковала ответ Орчневу, якобы от имени ЦРУ, в котором сообщалось, будто бы ЦРУ не проявило интереса к этому делу, поскольку якобы боится повредить каким-то щекотливым переговорам с Москвой. Но они намекнули, что обсуждали этот вопрос с британцами, которые будут готовы принять его при условии, что их устроит привезенная им информация. Он согласился со своим условием, что ему разрешат приехать в Нью-Йорк. Орчнев также надеялся позднее получить американское гражданство. Поэтому МИ-6 написала ему стандартное письмо, в котором предлагала новую жизнь в обмен на ценную информацию и соглашалась переправить его в Нью-Йорк перед приездом в Англию. Именно в этот момент министру внутренних дел сообщили, что, когда Орчнев прибудет в Англию, он попадет в руки разведки. После этого Лайнс, разумеется, немедленно приказал мне заняться этим делом. Лайнс и Скэтлифф должны были сообщить русским, что происходит, чтобы русские помешали Орчневу сбежать, но тем самым они бы выдали игру, признались, что с нашей стороны имела место утечка информации. Для них было бы легче, если бы я не путался у них под ногами. Они решили, что возникла хорошая возможность избавиться от меня. Они позволят Орчневу прилететь в Нью-Йорк и убьют его, не дав шанса с кем-то переговорить. Затем им в голову пришла идея получше. Вместо того чтобы получить проблемы с мертвым русским, они попытаются выставить его в Россию по его же доброй воле. Они посчитали, что если между последним любовным письмом, которое она написала ему, и временем его прибытия в Нью-Йорк, девушка получит нового любовника и утратит интерес к русскому, то он решит, что оставаться в Англии не стоит, и вернется в Россию. Поэтому его бегство из России было обставлено как невинная поездка в Штаты с целью развеяться после смерти жены и детей – это выглядело абсолютно убедительно. Орчнева должен был встретить в Нью-Йорке его бывший соотечественник, старый друг, который случайно оказался двойным агентом, подчинявшимся Уэзерби. Русский получил указание отвезти его на квартиру той девушки. Орчнев должен был поздно вечером неожиданно прийти туда и застать ее в постели с новым любовником. Далее предполагалось, что оскорбленный Орчнев тут же выйдет из квартиры, а ожидавший его на улице друг убедит новоявленного рогоносца отправиться в аэропорт и первым же рейсом вернуться в Россию. Они согласились с этим планом и привели его в действие. К несчастью, он рикошетом ужасно ударил по ним самим. У Орчнева оказался с собой пистолет, и вместо того чтобы уйти из квартиры, он, потрясенный увиденным, все еще не оправившийся от гибели семьи и мучимый планом будущего предательства, тронулся рассудком и застрелился. Эту девушку ты называешь Сампи, и ты же был ее любовником. Давай я налью еще виски.

Я не видел никаких оснований для отказа.

Примечания

1

От англ. sumpy – «грязное», «жирное». (Здесь и далее примеч. пер.)

2

– Водительские права. Зеленую карту. Паспорт.

– Паспорта у меня при себе нет.

– Вы остановились в Париже?

– Да, месье.

– Где?

– В Пасси. Рю де ла Рен, 16.

– Как давно вы там?

– Пять дней, месье (фр.).

3

Права и страховой полис (фр.).

4

Красивая машина. Все в порядке. Благодарю, месье. Езжайте (фр.).

5

Неймдроппинг (англ. name-dropping) – практика постоянного использования имен важных людей, названий организаций, товарных марок, специальных терминов и т. д. в разговоре с целью показаться слушателям более значительным.

6

Крюггеранды – золотые монеты ЮАР.

Content

Питер Джеймс
Шпионский тайник
Роман

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания