Эдгар Аллан По

Стихотворения

Аннабель-Ли

Это было давно, это было давно,

В королевстве приморской земли:

Там жила и цвела та, что звалась всегда,

Называлася Аннабель-Ли,

Я любил, был любим, мы любили вдвоем,

Только этим мы жить и могли.

И, любовью дыша, были оба детьми

В королевстве приморской земли.

Но любили мы больше, чем любят в любви,

Я и нежная Аннабель-Ли,

И, взирая на нас, серафимы небес

Той любви нам простить не могли.

Оттого и случилось когда-то давно,

В королевстве приморской земли, —

С неба ветер повеял холодный из туч,

Он повеял на Аннабель-Ли;

И родные толпой многознатной сошлись

И ее от меня унесли,

Чтоб навеки ее положить в саркофаг,

В королевстве приморской земли.

Половины такого блаженства узнать

Серафимы в раю не могли, —

Оттого и случилось (как ведомо всем

В королевстве приморской земли), —

Ветер ночью повеял холодный из туч

И убил мою Аннабель-Ли.

Но, любя, мы любили сильней и полней

Тех, что старости бремя несли, —

Тех, что мудростью нас превзошли, —

И ни ангелы неба, ни демоны тьмы

Разлучить никогда не могли,

Не могли разлучить мою душу с душой

Обольстительной Аннабель-Ли.

И всегда луч луны навевает мне сны

О пленительной Аннабель-Ли:

И зажжется ль звезда, вижу очи всегда

Обольстительной Аннабель-Ли;

И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней,

С незабвенной – с невестой – с любовью моей —

Рядом с ней распростерт я вдали,

В саркофаге приморской земли.

Долина тревоги

Когда-то здесь был ясный дол,

Откуда весь народ ушел.

Он удалился на войну

И поручил свою страну

Вниманью звезд сторожевых,

Чтоб ночью, с башен голубых,

С своей лазурной высоты,

Они глядели на цветы,

Среди которых целый день

Сверкала, медля, светотень.

Теперь же кто бы ни пришел,

Увидит, как тревожен дол.

Нет без движенья ничего,

За исключеньем одного:

Лишь ветры дремлют пеленой

Над зачарованной страной.

Не ветром движутся стволы,

Что полны зыбью, как валы

Вокруг Гебридских островов.

И не движением ветров

Гонимы тучи здесь и там,

По беспокойным Небесам.

С утра до вечера, как дым,

Несутся с шорохом глухим,

Над тьмой фиалок роковых,

Что смотрят сонмом глаз людских,

Над снегом лилий, что, как сон,

Хранят могилы без имен,

Хранят, и взор свой не смежат,

И вечно плачут и дрожат.

С их ароматного цветка

Бежит роса, бежит века,

И слезы с тонких их стеблей —

Как дождь сверкающих камней.

Духи смерти

И будет дух твой одинок.

Под серым камнем сон глубок, —

И никого – из всех, из нас,

Кто б разгадал твой тайный час!

Пусть дух молчание хранит:

Ты одинок, но не забыт,

Те Духи Смерти, что с тобой

Витали в жизни, – и теперь

Витают в смерти. Смутный строй

Тебя хранит; их власти верь!

Ночь – хоть светла – нахмурит взор,

Не побледнеет звезд собор

На тронах Неба, но мерцаньем

Вновь звать не будет к упованьям;

Их алые круги тебе

Напомнят о твоей судьбе,

Как бред, как жар, как боль стыда,

С тобой сроднятся навсегда.

Вот – мысли, что ты не схоронишь;

Виденья, что ты не прогонишь

Из духа своего вовек,

Что не спадут, как воды рек.

Вздох Бога, дальний ветер – тих;

Туманы на холмах седых,

Как тень – как тень, – храня свой мрак,

Являют символ или знак,

Висят на ветках не случайно…

О, тайны тайн! О, Смерти тайна!

Израфель

…И ангел Израфель, струны сердца которого – лютня, и у которого из всех созданий Бога – сладчайший голос.

Коран

На Небе есть ангел, прекрасный,

И лютня в груди у него.

Всех духов, певучестью ясной,

Нежней Израфель сладкогласный,

И, чарой охвачены властной,

Созвездья напев свой согласный

Смиряют, чтоб слушать его.

Колеблясь в истоме услады,

Пылает любовью Луна;

В подъятии высшем, она

Внимает из мглы и прохлады.

И быстрые медлят Плеяды;

Чтоб слышать тот гимн в Небесах,

Семь Звезд улетающих рады

Сдержать быстролетный размах.

И шепчут созвездья, внимая,

И сонмы влюбленных в него,

Что песня его огневая

Обязана лютне его.

Поет он, на лютне играя,

И струны живые на ней,

И бьется та песня живая

Среди необычных огней.

Но ангелы дышат в лазури,

Где мысли глубоки у всех;

Полна там воздушных утех

Любовь, возращенная бурей;

И взоры лучистые Гурий

Исполнены той красотой,

Что чувствуем мы за звездой.

Итак, навсегда справедливо

Презренье твое, Израфель,

К напевам, лишенным порыва!

Для творчества страсть – колыбель.

Все стройно в тебе и красиво,

Живи, и прими свой венец,

О, лучший, о, мудрый певец!

Восторженность чувств исступленных

Пылающим ритмам под стать.

Под музыку звуков, сплетенных

Из дум Израфеля бессонных,

Под звон этих струн полнозвонных

И звездам отрадно молчать.

Все Небо твое, все блаженство.

Наш мир – мир восторгов и бед,

Расцвет наш есть только расцвет.

И тень твоего совершенства

Для нас ослепительный свет.

Когда Израфелем я был бы,

Когда Израфель был бы мной,

Он песни такой не сложил бы

Безумной – печали земной.

И звуки, смелее, чем эти,

Значительней в звучном завете,

Возникли бы, в пламенном свете,

Над всею небесной страной.

К моей матери

(К мистрис Клемм, матери жены Эдгара По, Виргинии)

Когда в Раю, где дышит благодать,

Нездешнею любовию томимы,

Друг другу нежно шепчут серафимы,

У них нет слов нежней, чем слово Мать.

И потому-то пылко возлюбила

Моя душа тебя так звать всегда,

Ты больше мне, чем мать, с тех пор, когда

Виргиния навеки опочила.

Моя родная мать мне жизнь дала,

Но рано, слишком рано умерла.

И я тебя как мать люблю, – но Боже!

Насколько ты мне более родна,

Настолько, как была моя жена

Моей душе – моей душе дороже!

Колокольчики и колокола

I

Слышишь, сани мчатся в ряд,

Мчатся в ряд!

Колокольчики звенят,

Серебристым легким звоном слух наш сладостно томят,

Этим пеньем и гуденьем о забвеньи говорят.

О, как звонко, звонко, звонко,

Точно звучный смех ребенка,

В неясном воздухе ночном

Говорят они о том,

Что за днями заблужденья

Наступает возрожденье,

Что волшебно наслажденье – наслажденье нежным сном.

Сани мчатся, мчатся в ряд,

Колокольчики звенят,

Звезды слушают, как сани, убегая, говорят,

И, внимая им, горят,

И мечтая, и блистая, в небе духами парят;

И изменчивым сияньем,

Молчаливым обаяньем,

Вместе с звоном, вместе с пеньем, о забвеньи говорят.

II

Слышишь к свадьбе звон святой,

Золотой!

Сколько нежного блаженства в этой песне молодой!

Сквозь спокойный воздух ночи

Словно смотрят чьи-то очи,

И блестят,

Из волны певучих звуков на луну они глядят.

Из призывных дивных келий,

Полны сказочных веселий,

Нарастая, упадая, брызги светлые летят.

Вновь потухнут, вновь блестят,

И роняют светлый взгляд

На грядущее, где дремлет безмятежность нежных снов,

Возвращаемых согласьем золотых колоколов!

III

Слышишь, воющий набат,

Точно стонет медный ад!

Эти звуки, в дикой муке, сказку ужасов твердят.

Точно молят им помочь,

Крик кидают прямо в ночь,

Прямо в уши темной ночи

Каждый звук,

То длиннее, то короче,

Выкликает свой испуг, —

И испуг их так велик,

Так безумен каждый крик,

Что разорванные звоны, неспособные звучать,

Могут только биться, виться, и кричать, кричать, кричать!

Только плакать о пощаде

И к пылающей громаде

Вопли скорби обращать!

А меж тем огонь безумный,

И глухой и многошумный,

Все горит,

То из окон, то по крыше

Мчится выше, выше, выше

И как будто говорит:

Я хочу

Выше мчаться, разгораться, встречу лунному лучу,

Иль умру, иль тотчас-тотчас вплоть до месяца взлечу!

О, набат, набат, набат,

Если б ты вернул назад

Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд,

Этот первый взгляд огня,

О котором ты вещаешь, с плачем, с воплем и звеня!

А теперь нам нет спасенья,

Всюду пламя и кипенье,

Всюду страх и возмущенье!

Твой призыв,

Диких звуков несогласность

Возвещает нам опасность,

То растет беда глухая, то спадает, как прилив!

Слух наш чутко ловит волны в перемене звуковой,

Вновь спадает, вновь рыдает медно-стонущий прибой!

IV

Похоронный слышен звон,

Долгий звон!

Горькой скорби слышны звуки, горькой жизни кончен сон.

Звук железный возвещает о печали похорон!

И невольно мы дрожим,

От забав своих спешим

И рыдаем, вспоминаем, что и мы глаза смежим.

Неизменно-монотонный,

Этот возглас отдаленный,

Похоронный тяжкий звон,

Точно стон,

Скорбный, гневный

И плачевный,

Вырастает в долгий гул,

Возвещает, что страдалец непробудным сном уснул.

В колокольных кельях ржавых,

Он для правых и неправых

Грозно вторит об одном:

Что на сердце будет камень, что глаза сомкнутся сном.

Факел траурный горит,

С колокольни кто-то крикнул, кто-то громко говорит,

Кто-то черный там стоит,

И хохочет, и гремит,

И гудит, гудит, гудит,

К колокольне припадает,

Гулкий колокол качает,

Гулкий колокол рыдает,

Стонет в воздухе немом

И протяжно возвещает о покое гробовом.

Молчание

Есть свойства – существа без воплощенья,

С двойною жизнью: видимый их лик —

В той сущности двоякой, чей родник —

Свет в веществе, предмет и отраженье.

Двойное есть Молчанье в наших днях,

Душа и тело – берега и море.

Одно живет в заброшенных местах,

Вчера травой поросших; в ясном взоре,

Глубоком, как прозрачная вода,

Оно хранит печаль воспоминанья,

Среди рыданий найденное званье;

Его названье: «Больше Никогда».

Не бойся воплощенного Молчанья,

Ни для кого не скрыто в нем вреда.

Но если ты с его столкнешься тенью

(Эльф безымянный, что живет всегда

Там, где людского не было следа),

Тогда молись, ты обречен мученью!

Осужденный город

Смотри! Там Смерть воздвигла трон,

Где старый город погружен

На дымном Западе в свой сон,

Где добрый и злой, герой и злодей

Давно сошли в страну теней.

Дворцы, палаты, башни – там

Так чужды нашим городам!

Не взносят наши свой убор

Так адски сумрачно в простор!

Не дрогнет строй промшенных башен;

Не тронет ветер с моря – пашен;

И воды, в забытьи немом,

Покоются печальным сном.

Все те же – только небеса,

Где звезд блистают диадемы;

Взор дев равняем с ними все мы,

Но там! там женские глаза

Столь горестны, что их сравненье

С звездой – сошло б за оскорбленье!

Там ни единый луч с высот

Над долгой ночью не блеснет.

Лишь блеск угрюмых, скорбных вод

Струится молчаливо к крышам,

Змеится по зубцам и выше,

По тронам, – брошенным беседкам, —

Изваянным цветам и веткам, —

По храмам, – башням, – по палатам, —

По Вавилону – сродным скатам, —

Там, где святилищ длинный ряд,

Где, фризом сплетены, висят

Фиалки, – маски, – виноград.

Открытых храмов и гробов

Зияет строй у берегов,

Но все сокровища дворцов,

Глаза алмазные богов,

И пышный мертвецов убор —

Волны не взманят: нем простор.

И дрожь, увы! не шелохнет

Стеклянную поверхность вод.

Кто скажет: есть моря счастливей,

Где ветер буйствует в порыве!

С тенями слиты, башни те

Висят как будто в пустоте,

А с башни, что уходит в твердь,

Как Исполин, вглубь смотрит Смерть.

Но что же! воздух задрожал;

Зыбь на воде, – поднялся вал,

Как будто, канув в глубину,

Те башни двинули волну,

И крыши башен на лету

Создали в небе пустоту.

Теперь на водах – отблеск алый,

Часы – бессильны и усталы;

Когда ж, под грозный гул, во тьму,

Во глубь, во глубь весь город канет,

С беcсчетных тронов Ад восстанет

С приветствием ему,

И Смерть в страну у знойных вод

Свой грозный трон перенесет.

Озеро

К***

Меня, на утре жизни, влек

В просторном мире уголок,

Что я любил, любил до дна!

Была прекрасна тишина

Угрюмых вод и черных скал,

Что бор торжественный обстал.

Когда же Ночь, царица снов,

На все бросала свой покров

И ветр таинственный в тени

Роптал мелодию: усни! —

Я пробуждался вдруг мечтой

Для ужаса страны пустой.

Но этот ужас не был страх,

Был трепетный восторг в мечтах:

Не выразить его полней

За пышный блеск Голконды всей,

За дар Любви – хотя б твоей!

Но Смерть скрывалась там, в волнах

Тлетворных, был в них саркофаг —

Для всех, кто стал искать бы там

Покоя одиноким снам,

Кто скорбной грезой – мрачный край

Преобразил бы в светлый рай.

Сонет к Науке

Наука! ты – дитя Седых Времен!

Меняя все вниманьем глаз прозрачных,

Зачем тревожишь ты поэта сон,

О коршун! крылья чьи – взмах истин мрачных!

Тебя любить? и мудрой счесть тебя?

Зачем же ты мертвишь его усилья,

Когда, алмазы неба возлюбя,

Он мчится ввысь, раскинув смело крылья!

Дианы ко́ней кто остановил?

Кто из леса изгнал Гамадриаду,

Услав искать приюта меж светил?

Кто выхватил из лона вод Наяду?

Из веток Эльфа? Кто бред летних грез,

Меж тамарисов, от меня унес?

Спящая

В Июне, в полночь, в мгле сквозной,

Я был под странною луной.

Пар усыпительный, росистый

Дышал от чаши золотистой,

За каплей капля, шел в простор,

На высоту спокойных гор,

Скользил, как музыка без слова,

В глубины дола мирового.

Спит на могиле розмарин,

Спит лилия речных глубин;

Ночной туман прильнул к руине;

И глянь! там озеро в ложбине,

Как бы сознательно дремля,

Заснуло, спит. Вся спит земля.

Спит Красота! – С дремотой слита

(Ее окно в простор открыто)

Ирэна, с нею Су́деб свита.

О, неги дочь! тут как помочь?

Зачем окно открыто в ночь?

Здесь ветерки, с вершин древесных,

О чарах шепчут неизвестных —

Волшебный строй, бесплотный рой,

Скользит по комнате ночной,

Волнуя занавес красиво —

И страшно так – и прихотливо —

Над сжатой бахромой ресниц,

Что над душой склонились ниц,

А на стенах, как ряд видений,

Трепещут занавеса тени.

Тебя тревоги не гнетут?

О чем и как ты грезишь тут?

Побыв за дальними морями,

Ты здесь, среди дерев, с цветами.

Ты странной бледности полна.

Наряд твой странен. Ты одна.

Странней всего, превыше грез,

Длина твоих густых волос.

И все объято тишиною

Под той торжественной луною.

Спит красота! На долгий срок

Пусть будет сон ее глубок!

Молю я Бога, что над нами,

Да с нераскрытыми очами,

Она здесь вековечно спит,

Меж тем как рой теней скользит,

И духи в саванах из дыма

Идут, дрожа, проходят мимо.

Любовь моя, ты спишь. Усни

На долги дни, на вечны дни!

Пусть мягко червь мелькнет в тени!

В лесу, в той чаще темноокой,

Пусть свод раскроется высокий,

Он много раз здесь был открыт,

Принять родных ее меж плит —

Да дремлет там в глуши пустынной,

Да примет склеп ее старинный,

Чью столь узорчатую дверь

Не потревожит уж теперь —

Куда не раз, рукой ребенка,

Бросала камни – камень звонко,

Сбегая вниз, металл будил,

И долгий отклик находил,

Как будто там, в смертельной дали,

Скорбя, усопшие рыдали.

Страна фей

Мгла долов – тень по кручам —

Лес, подобный тучам,

Чьи формы брезжут странно

В слепых слезах тумана.

Бессмертных лун чреда, —

Всегда, – всегда, – всегда, —

Меняя мутно вид,

Ущерб на диск, – бежит, —

Бежит, – улыбкой бледной

Свет звезд гася победно.

И, в полночь по луне, —

Одна, туманней всех

(Не та ль, что в вышине

Всех дольше длила бег),

Нисходит – долу – долу —

Свой центр клоня к престолу

Горы, на снег вершин,

Туман огромной сферы

Скрывает, – плащ без меры, —

Сон хижин и руин,

И лес на всем просторе,

И море, – о! и море!

Всех духов, что скользят,

Все существа, что спят,

Вбирая полно их

В лабиринт лучей своих,

Как будто в этот срок

Их сон глубок, – глубок!

Им вскроет день глаза,

И лунный их покров

Взлетит на небеса

С тяжелым севом гроз:

Он стал – цепь облаков

Иль желтый альбатрос,

И та же днем луна

Им больше не нужна,

Как одеянье тайны —

(Но как все чрезвычайно!)

А атомы луны

Днем в дождь разрешены;

Не их ли мотыльки,

Когда летят, легки,

В лазурь, ах! для паденья

(Вовек без достиженья),

Во образе пыльцы

Приносят образцы!

Страна снов

Дорогой темной, нелюдимой,

Лишь злыми духами хранимой,

Где некий черный трон стоит,

Где некий Идол, Ночь царит,

До этих мест, в недавний миг,

Из крайней Фуле я достиг,

Из той страны, где вечно сны, где чар высоких постоянство,

Вне Времени – и вне Пространства.

Бездонные долины, безбрежные потоки,

Провалы и пещеры. Гигантские леса,

Их сумрачные формы – как смутные намеки,

Никто не различит их, на всем дрожит роса.

Возвышенные горы, стремящиеся вечно

Обрушиться, сквозь воздух, в моря без берегов,

Течения морские, что жаждут бесконечно

Взметнуться ввысь, к пожару горящих облаков.

Озера, беспредельность просторов полноводных,

Немая бесконечность пустынных мертвых вод,

Затишье вод пустынных, безмолвных и холодных,

Со снегом спящих лилий, сомкнутых в хоровод.

Близ озерных затонов, меж далей полноводных,

Близ этих одиноких печальных мертвых вод,

Близ этих вод пустынных, печальных и холодных,

Со снегом спящих лилий, сомкнутых в хоровод, —

Близ гор, – близ рек, что вьются, как водные аллеи,

И ропщут еле слышно, журчат – журчат всегда, —

Вблизи седого леса, – вблизи болот, где змеи,

Где только змеи, жабы да ржавая вода, —

Вблизи прудков зловещих и темных ям с водою,

Где притаились Ведьмы, что возлюбили мглу, —

Вблизи всех мест проклятых, насыщенных бедою,

О, в самом нечестивом и горестном углу, —

Там путник, ужаснувшись, встречает пред собою

Закутанные в саван видения теней,

Встающие внезапно воздушною толпою,

Воспоминанья бывших невозвратимых Дней.

Все в белое одеты, они проходят мимо,

И вздрогнут и, вздохнувши, спешат к седым лесам,

Виденья отошедших, что стали тенью дыма,

И преданы, с рыданьем, Земле – и Небесам.

Для сердца, чьи страданья – столикая громада,

Для духа, что печалью и мглою окружен,

Здесь тихая обитель, – услада, – Эльдорадо, —

Лишь здесь изнеможденный с собою примирен.

Но путник, проходящий по этим дивным странам,

Не может – и не смеет открыто видеть их,

Их таинства навеки окутаны туманом,

Они полусокрыты от слабых глаз людских.

Так хочет их Властитель, навеки возбранивший

Приоткрывать ресницы и поднимать чело,

И каждый дух печальный, в пределы их вступивший,

Их может только видеть сквозь дымное стекло.

Дорогой темной, нелюдимой,

Лишь злыми духами хранимой,

Где некий черный трон стоит,

Где некий Идол, Ночь царит,

Из крайних мест, в недавний миг,

Я дома своего достиг.

Улялюм

Небеса были серого цвета,

Были сухи и скорбны листы,

Были сжаты и смяты листы.

За огнем отгоревшего лета

Ночь пришла, сон глухой черноты,

Близь туманного озера Обер,

Там, где сходятся ведьмы на пир,

Где лесной заколдованный мир,

Возле дымного озера Обер,

В зачарованной области Вир.

Там однажды, в аллее Титанов,

Я с моею Душою блуждал,

Я с Психеей, с Душою блуждал.

В эти дни трепетанья вулканов

Я сердечным огнем побеждал,

Я спешил, я горел, я блистал; —

Точно серные токи на Яник,

Бороздящие горный оплот,

Возле полюса, токи, что Яник

Покидают, струясь от высот.

Мы менялися лаской привета,

Но в глазах затаилася мгла,

Наша память неверной была,

Мы забыли, что умерло лето,

Что Октябрьская полночь пришла,

Мы забыли, что осень пришла,

И не вспомнили озеро Обер,

Где открылся нам некогда мир,

Это дымное озеро Обер,

И излюбленный ведьмами Вир.

Но когда уже ночь постарела

И на звездных небесных часах

Был намек на рассвет в небесах, —

Что-то облачным сном забелело

Перед нами, в неясных лучах,

И внезапно предстал серебристый

Полумесяц, двурогой чертой,

Полумесяц Астарты лучистый,

Очевидный двойной красотой.

Я промолвил: «Астарта нежнее

И теплей, чем Диана, она —

В царстве вздохов, и вздохов полна:

Увидав, что, в тоске не слабея,

Здесь душа затомилась одна, —

Чрез созвездие Льва проникая,

Показала она в облаках

Путь к забвенной тиши в небесах,

И, чело перед Львом не склоняя,

С нежной лаской в горящих глазах,

Над берлогою Льва возникая,

Засветилась для нас в небесах».

Но Психея, свой перст поднимая,

«Я не верю, – промолвила, – в сны

Этой бледной богини Весны.

О, не медли, – в ней бледность больная!

О, бежим! Поспешим! Мы должны!»

И в испуге, в истоме бессилья,

Не хотела, чтоб дальше мы шли,

И ее ослабевшие крылья

Опускались до самой земли, —

И влачились – влачились в пыли.

Я ответил: «То страх лишь напрасный,

Устремимся на трепетный свет,

В нем кристальность, обмана в нем нет,

Сибиллически – ярко – прекрасный,

В нем Надежды манящий привет,

Он сквозь ночь нам роняет свой след.

О, уверуем в это сиянье,

Так зовет оно вкрадчиво к снам,

Так правдивы его обещанья

Быть звездой путеводною нам,

Быть призывом, сквозь ночь, к Небесам!»

Так ласкал, утешал я Психею

Толкованием звездных судеб,

Зоркий страх в ней утих и ослеп.

И прошли до конца мы аллею,

И внезапно увидели склеп,

С круговым начертанием склеп.

«Что гласит эта надпись?» – сказал я,

И, как ветра осеннего шум,

Этот вздох, этот стон услыхал я:

«Ты не знал? Улялюм – Улялюм —

Здесь могила твоей Улялюм».

И, сраженный словами ответа,

Задрожав, как на ветке листы,

Как сухие под ветром листы,

Я вскричал: «Значит, умерло лето,

Это осень и сон черноты,

Небеса потемневшего цвета.

Ровно – год, как на кладбище лета

Я здесь ночью Октябрьской блуждал,

Я здесь с ношею мертвой блуждал.

Эта ночь была ночь без просвета,

Самый год в эту ночь умирал, —

Что за демон сюда нас зазвал?

О, я знаю теперь, это – Обер,

О, я знаю теперь, это – Вир,

Это – дымное озеро Обер

И излюбленный ведьмами Вир».

Ворон

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,

Над старинными томами я склонялся в полусне,

Грезам странным отдавался, вдруг неясный звук раздался,

Будто кто-то постучался – постучался в дверь ко мне.

«Это, верно, – прошептал я, – гость в полночной тишине,

Гость стучится в дверь ко мне».

Ясно помню… Ожиданья… Поздней осени рыданья…

И в камине очертанья тускло тлеющих углей…

О, как жаждал я рассвета! Как я тщетно ждал ответа

На страданье, без привета, на вопрос о ней, о ней,

О Леноре, что блистала ярче всех земных огней,

О светиле прежних дней.

И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,

Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.

Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:

«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,

Поздний гость приюта просит в полуночной тишине, —

Гость стучится в дверь ко мне».

Подавив свои сомненья, победивши опасенья,

Я сказал: «Не осудите замедленья моего!

Этой полночью ненастной я вздремнул, и стук неясный

Слишком тих был, стук неясный, – и не слышал я его,

Я не слышал» – тут раскрыл я дверь жилища моего; —

Тьма, и больше ничего.

Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,

Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;

Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,

Лишь – «Ленора!» – прозвучало имя солнца моего, —

Это я шепнул, и эхо повторило вновь его,

Эхо, больше ничего.

Вновь я в комнату вернулся – обернулся – содрогнулся, —

Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.

«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,

Там за ставнями забилось у окошка моего,

Это ветер, усмирю я трепет сердца моего, —

Ветер, больше ничего».

Я толкнул окно с решеткой, – тотчас важною походкой

Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,

Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво,

И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей,

Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,

Он взлетел – и сел над ней.

От печали я очнулся и невольно усмехнулся,

Видя важность этой птицы, жившей долгие года.

«Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, —

Я промолвил, – но скажи мне: в царстве тьмы, где Ночь всегда,

Как ты звался, гордый Ворон, там, где Ночь царит всегда?»

Молвил Ворон: «Никогда».

Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало,

Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.

Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,

Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь когда —

Сел над дверью – говорящий без запинки, без труда —

Ворон с кличкой: «Никогда».

И, взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,

Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,

И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он,

Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,

Завтра он меня покинет, как Надежды, навсегда».

Ворон молвил: «Никогда».

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.

«Верно, был он, – я подумал, – у того, чья жизнь – Беда,

У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье

Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда

В песне вылилось – о счастье, что, погибнув навсегда,

Вновь не вспыхнет никогда».

Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,

Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,

И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной

Отдался душой мятежной: «Это – Ворон, Ворон, да.

Но о чем твердит зловещий этим черным «Никогда»,

Страшным криком «Никогда».

Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,

Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,

И с печалью запоздалой, головой своей усталой,

Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:

Я один, на бархат алый та, кого любил всегда,

Не прильнет уж никогда.

Но, постой, вокруг темнеет, и как будто кто-то веет,

То с кадильницей небесной Серафим пришел сюда?

В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье!

Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда,

Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»

Каркнул Ворон: «Никогда».

И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты иль дух ужасный,

Искусителем ли послан иль грозой прибит сюда, —

Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,

В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!

О, скажи, найду ль забвенье, я молю, скажи, когда?»

Каркнул Ворон: «Никогда».

«Ты пророк, – вскричал я, – вещий! Птица ты иль дух зловещий,

Этим Небом, что над нами, – Богом, скрытым навсегда, —

Заклинаю, умоляя, мне сказать – в пределах Рая

Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,

Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»

Каркнул Ворон: «Никогда».

И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая!

Ты из царства тьмы и бури, – уходи опять туда,

Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,

Удались же, дух упорный! Быть хочу – один всегда!

Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь – всегда!»

Каркнул Ворон: «Никогда».

И сидит, сидит зловещий, Ворон черный, Ворон вещий,

С бюста бледного Паллады не умчится никуда,

Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,

Свет струится, тень ложится, на полу дрожит всегда,

И душа моя из тени, что волнуется всегда,

Не восстанет – никогда!

Эльдорадо

Между гор и долин

Едет рыцарь, один,

Никого ему в мире не надо.

Он все едет вперед,

Он все песню поет,

Он замыслил найти Эльдорадо.

Но в скитаньях – один,

Дожил он до седин,

И погасла былая отрада.

Ездил рыцарь везде,

Но не встретил нигде,

Не нашел он нигде Эльдорадо.

И когда он устал,

Пред скитальцем предстал

Странный призрак – и шепчет: «Что надо?»

Тотчас рыцарь ему:

«Расскажи, не пойму,

Укажи, где страна Эльдорадо?»

И ответила Тень:

«Где рождается день,

Лунных Гор где чуть зрима громада.

Через ад, через рай,

Все вперед поезжай,

Если хочешь найти Эльдорадо!»

Content

Эдгар Аллан По
Стихотворения

Аннабель-Ли

Долина тревоги

Духи смерти

Израфель

К моей матери (К мистрис Клемм, матери жены Эдгара По, Виргинии)

Колокольчики и колокола

Молчание

Осужденный город

Озеро К***

Сонет к Науке

Спящая

Страна фей

Страна снов

Улялюм

Ворон

Эльдорадо