Кандель Феликс Соломонович

Шёл старый еврей по Новому Арбату...

От автора

В этой книге две работы автора, настолько отличные по жанру, что – казалось – им не место под одной обложкой.

Эти работы объединяет одно – память.

Каждый из нас впитывает то время, которое ему досталось, которое он сумел принять, увидеть, ощутить, – у каждого оно свое. И когда мы уходим, наше время исчезает вместе с нами, время, которое мы впитали в себя, несем в себе, уносим с собой – увиденное, услышанное, прочувствованное: потеря невосполнимая.

Совет читателю перед прочтением.

После завершения первой части отложить книгу на пару дней, пообвыкнуть в обыденной жизни и вернуться к ней заново.

А впрочем...

Пусть каждый поступает, как ему заблагорассудится.

МОЙ ДОМ

рассказы о себе и вокруг себя

БРАТУ

– Что ты делал на свете? – спрашивают.

– Ах, я писал.

– А зачем ты писал?

– Я только хотел, чтобы не закрывалась рана.

Бертольд Фиртель,

австрийский писатель.

Из стихотворения "В аду"

Наше дело писать… Если нам не писать, так что же тогда?

Андрей Платонов, русский писатель.

Из высказываний

Приехали к сыну после месячной разлуки.

В летний детский сад под Москвой.

Спросили:

– Ты нас вспоминал?

Ответил строго:

– Я вас не вспоминал. Я вас помнил.

Моя жизнь – мой дом.

Моя жизнь – моя собственность.

Доступная всем – и никому.

Желание мое – рассказывать на этих страницах подлинные истории, которые покажутся кому-то вымышленными.

Вымысел не отделить от реальности. Вымысел – украшение ее, а то и наоборот. Кто проведет грань между ними?

И не ищите последовательности в этом повествовании. Такое и с нами не часто случается, разве что день с ночью неукоснительно сменяют друг друга, разве что приобретения с потерями. Но жизнь от этого не перестает быть жизнью, пока не оборвется – тоже вне видимой последовательности.

Доживёте до сопоставимых времен – сами поймете.

Рабби Элиэзер бен Гиркан, законоучитель первого века, продемонстрировал магическую силу слов. С их помощью заставил поле покрыться созревшими огурцами, а затем собрал их в кучу.

Попробуем по его примеру – тоже с помощью слов – наполнить эти страницы. Хорошо думается‚ хорошо чувствуется и печалится: слово за слово‚ как рука об руку.

Я ее не вспоминаю, свою жизнь.

Я ее помню.

1.

Жил в Париже Жан де Лабрюйер…

…французский моралист. Надоел ему, должно быть, высший свет с его интригами, мир надоел, и записал он такие слова в поучение потомкам: "Все наши беды проистекают от невозможности быть одиноким".

Я бы его поправил, Жана де Лабрюйера: "Вся наша беда в том, что мы не умеем быть одинокими".

Не обучиться заранее…

Поздний вечер.

Засиделись за разговорами.

Везла домой женщина, знакомая с давних пор, улыбчивая, говорливая – нам по пути.

Остановились возле моего дома, выговорила наболевшее:

– Наш сын ищет себя, а мы ищем его. Второй год: то ли в Индии, то ли в Непале…

Посочувствовал материнскому беспокойству и оттого, должно быть, предложил:

– Может, зайдете?

Забеспокоилась, уловив мужскую неприкаянность.

Смешалась и заторопилась:

– Как-нибудь… В другой раз…

Укатила в смущении.

А ведь я без каких-либо намерений. Без излишних намеков и поползновений: не мог после душевного разговора возвратиться в квартиру, опустевшую с недавних пор, где она ходила, дышала, удивляла, – вот и всё.

Не мог, ну никак не мог.

Потом пообвык…

Поздний вечер.

Фары позади с прищуром.

Радиатор с оскалом.

Осадка хищная к прыжку, клокотание голодного зверя, которому подошло время насыщаться.

Я тоже спешу домой, но мы в пробке, машины не двигаются – потерпи немного, который за мной.

А он терпеть не желает, он не переносит того, который перед ним.

Щурит ненавистно фары. Взревывает мотором. Ему некогда.

Всем некогда.

Всех ждут по домам.

Все проголодались, не он один.

У каждого к ночи радиатор с оскалом.

Дома еда стынет на столе. Жена стынет в постели.

Их дом – их крепость.

Мой дом – крепость моя.

Телефон молчит, гость не захаживает, вода во рву высохла, не дождавшись врага, капониры пустуют, подъемный мост не опускается – незачем.

Я не тороплю события. Я их дожидаюсь. И если они запаздывают, случай не обращаю в явление.

– Не отвлекайте, – прошу. – Только что отрешился от себя. От вас тоже.

А мне выговаривают с укором (не какому-то там Финкелю, которого выдумал):

– Ты живешь, обернувшись в прошлое. В изнаночном мире, не желая его покидать. Нельзя так, человек без настоящего.

Упорствую.

Уговорам не поддаюсь.

Наскокам.

– В сегодняшнем мире я живу. С этим светом, цветом, звуком, обогащенный печалью. Вот где я живу. И как. И с кем. Кому-то и такой нужен.

Не приписывайте нам излишнее.

Не выплескивайте стариков из ванночки заодно с грязной водой.

Оставьте такими, какие получились.

Без нас жизнь станет пожиже, позабывчивее на прежнее, да и без вас – в ваш срок – тоже поредеет.

Мы не окаменелости, отнюдь! Мы с вами еще пригодимся, хоть живые, хоть никакие: натекло за срок.

Тишина окликает:

– Эй!..

Пустота окликает:

– Эй-эй!..

Кружится голова.

Кружится мир вокруг меня.

Вертиго – если называть по науке.

Делаю упражнения, чтобы избавиться от него, корчусь червяком на матраце от нестерпимого кружения: картина скачет по стене, скачут цифры в часах, – за что мне такое?..

Врач в приемном покое утешил после проверки:

– Легко отделался, сочинитель.

А брат написал из Москвы:

"Был у тебя сосед по дому‚ друг детства‚ который вырос и шагнул из окна. Его брат – меленький‚ вертлявый‚ шумливый – кричал‚ встречаясь: "Как там Феликс? Передавай привет!" На днях кончил жизнь‚ как и его братец: много пил‚ была под рукой веревка..."

Глаза стареют прежде всего…

…первыми стареют глаза.

Потом – всё остальное.

Взглянул ненароком в зеркало, увидел чужие глаза на своем лице. Их истинный – на миг – горестный взгляд, будто скрывающий от хозяина тайну уходящей жизни.

Сморгнул – и чужие глаза приняли обычное выражение, которое бывает, когда чистишь зубы, умываешься, поправляешь прическу. Глаза, приготовившиеся смотреть на себя, привыкшие к тому, что на них смотрят.

Те, чужие глаза, видел редко.

Два или три раза за жизнь…

В позабытой ныне книге сказано кратко и назидательно: "Описывать можно тогда, когда счастие сделается воспоминанием".

Ко мне подходит санитарка –

звать Тамарка:

– Давай твои раны первяжу…

Ран было достаточно.

Душевных. Страдальческих. От тайных к ней чувств, которые проявлял на виду у всех.

Она их перевязывала, залечивая на время.

Залечила.

Стала женой.

…и в санитарную машину

"Студебекер"

с собою рядом положу…

Собака затаилась на полке в нашей спальне.

Голова и юбочка с лапами из бордового, выцветшего за годы бархата.

Наденешь на руку эту юбочку, указательный палец вставишь собаке в голову, средний и большой в лапы: кивает уморительно, негодует, в огорчении хватается за голову.

– Ляпсус, – решили. – Назовем его Ляпсус.

Глаза давно нет. Ухо обвисло. Бусинка носа затерялась. Мордочка пожелтела от времени – первый мой подарок, которому более полувека.

Нет, не первый – второй.

Сначала были подснежники, крохотный букетик трогательной белизны – тайком положил в сумочку.

– Ваши? – строгий ее вопрос.

– Не уверен… – смущенный мой ответ.

Был еще Киев с не проявленными до конца отношениями.

Обувной магазин, где ей пришлись впору лодочки густо-зеленого окраса.

За один туфель заплатила она, студентка, за отсутствием достаточных средств, за другой заплатил я, молодой инженер, за неимением того же: третий мой подарок.

Указано на странице садовода: "Подснежники почти не требуют ухода. После того, как успешно укоренятся и ”почувствуют себя дома” в вашем саду, они будут цвести год за годом".

Она "укоренилась" в нашем общем саду, цвела, радовала, – Ляпсус "укоренился" тоже, перемещаясь с хозяевами из квартиры в квартиру, из страны в страну.

Бывшие ее ухажеры становились моими друзьями.

Это ее сердило.

Это меня смешило.

– Ляжь, – просил.

Правильнее говорить: "ляг", но я упорствовал. Снова просил:

– Ляжь.

Знал, что неверно, но язык не поворачивался: "Ляг возле меня". "Ляг" – можно сказать лягве, квакуше, бесхвостому земноводному, но не любимому созданию.

Лучший в жизни день – было их немало.

В утро вступали с согласием, в ночь входили с нетерпением. Стали отцом-матерью без предварительного вживания в образы родителей. Знали заранее: кто родится, того и полюбим.

Кто проклюнется, тот наш…

Ехали по дороге.

Серпантином от Иерусалима – вниз, вниз и вниз.

Заросшие холмы слева и справа.

Сосны, сосны и сосны.

И вдруг – по обеим сторонам – опаленные стволы, обгоревшие их макушки: пламя перекинуло язык через шоссе, с одного холма на другой, пошло бушевать дальше.

Она смотрела из машины и плакала.

Без звука.

Слезы текли по щекам, горькие ее слезы…

"Кто может плакать, тому дано и надеяться". Еду по той же дороге: всё заросло заново, не различить, где новые насаждения, а где прежние, чудом уцелевшие в огне.

Еду один.

Гляжу по сторонам.

Пережито. Передумано. Недоплакано.

Древние утверждали: "Есть некое удовольствие и в плаче", но она не позволяла хныкать. Пускать слезу. Просить, чтобы пожалели.

Мужчину не надо жалеть. Это профессия – быть мужчиной. Без нытья-оправданий.

Утверждал опытный страдалец:

– Когда у человека сломано ребро, ему больно кашлять и смеяться. А плакать почему-то не больно.

Сломал как-то ребро, кашлять и смеяться было неспособно, но так и не выяснил, болит ли оно при плаче.

Пускать слезу – мне не дозволено…

Камень на могиле отмыт от пыли, чтобы не спеклась на жаре.

Мы с сыном стараемся. Каждую неделю. Была бы довольна, чистюля.

Рядом мое место, другого не будет.

Умирать надо среди своих. Лежать среди своих. Где камень сходится с камнем.

Сказала на уходе:

– С тобой было не скучно…

Высшая для мужчины награда.

Ей не увидеть меня – стареющего.

Мне не увидеть – ее.

Раньше пришел, раньше бы мне и уйти, но нет ее рядом, а Ляпсус – вот он, на полке, единственный свидетель всей нашей жизни, ее взлетов и падений, шепота в ночи и стона от боли.

Смотрит на меня единственным глазом, будто ожидает, что надену бордовую юбочку на руку, один палец вставлю ему в голову, два в лапы – и прикроем глаза, он и я, вздохнем горестно.

"Счастие минувшее есть несчастие настоящее".

Кто это оспорит?

А глаза, которые стареют прежде всего, так и не выдали свою тайну.

Нам повезло с родителями…

…мне и старшему брату.

Повезло – не то слово.

Сколько добра получили от них, сколько тепла накопили – только раздаривай и раздаривай.

Их познакомил Карпилевич. Скорняк Карпилевич‚ которого помню стариком. Он приходил к нам в гости‚ пил чай с вареньем, а его обхаживали: Карпилевич заслужил, с Карпилевича оно началось.

1924 год, хупа в синагоге – Арбат‚ дом номер пять.

Отец приехал из Одессы: живой, подвижный, франтоватый, вечно забегал вперед, когда шли они вместе, даже когда прогуливались. Шлёма Фишелев Кандель – куда уж яснее? В обиходе Соломон Филиппович: тоже не спутаешь. Его уже не было на свете, а старики на бульваре всё вспоминали неугомонного Соломона; вымерли старики – вспоминали старухи.

Мама родилась в Ковно: тихая, деликатная миротворица. Ходила по стеночке. Садилась с краешка. Место уступала в трамвае и в жизни. Упиралась – не сдвинешь. Исчезала – не заметишь. Пряталась за ним‚ шумным и видным, будто ее и не было.

Но его не было без нее.

В год свадьбы мама работала стенографисткой, отец был десятником на строительстве железнодорожной ветки. Когда я появился на свет, отец поменял профессию, стал бригадиром сварщиков, под моей кроватью лежали газовые горелки, прутья присадочного металла, редукторы и прочий инвентарь.

Жили в коммунальной квартире в центре Москвы‚ окна на Никитский бульвар. Шкаф с немудреной одеждой. Стол под скатертью. Тюль на окнах колом от крахмала. За окном‚ меж двойных рам‚ охлаждались кастрюля с супом‚ бутылка молока‚ укроп с петрушкой. В той комнате выросли два сына; оттуда увезли отца, чтобы не вернулся назад, там же‚ на диванчике‚ умерла мама.

Жили скромно. Экономили. Не искали удовольствий особых. Одна была забота: заработать семье на прокорм. Если бы только семье! Отца распирала энергия, желание делать гешефты, но мама говорила:

– Соломон, нам хватает.

И он затихал на время.

Всю жизнь они поддерживали ощущение, что живем мы в доме избытка.

Гостями вечными. Подарками непременными. Прогулками по бульвару с нарядным ребенком. А по смерти не оказалось ничего. Ни серебра-хрусталя, ни одежд-драгоценностей – ничего! Пара пиджаков на плечиках. Пара стекляшек в коробочке. Но мы прошли через детство без унизительного чувства бедности. Мы были богатые! "Детей мы обеспечили"‚ – говорил он. Дети были обеспечены щедростью родителей‚ их теплотой‚ желанием прийти на помощь всем и каждому.

Племянница пожелала на старости: "Возвратить бы прошлое, хоть на неделю‚ хоть на день, зайти к Соломону‚ к Зиночке – отдала бы всю оставшуюся жизнь…"

– Мама‚ – говорю, – а не поехать ли нам в Каунас?

Повторяю вновь и вновь, из книги в книгу, как прошу прощения.

– Не поехать ли нам в Каунас, мама?

– В Ковно‚ – говорит. – Давай поедем.

– А оттуда‚ – говорю‚ – в Загорск.

– А оттуда‚ – говорит‚ – в Бердянск.

– А оттуда‚ – говорю‚ – в Долматово.

Долматово – это Урал. Эвакуация. Голод с бедой.

– В Долматово не надо. Бог с ним‚ с Долматово. Лучше в Ковно.

Там‚ у реки‚ ближе к реке, ее дом‚ младенчество‚ локоны с пелеринкой‚ сумочка через плечо‚ безмятежность обласканного ребенка.

– А его возьмем? В Ковно-Каунас?

И мы смотрим на отца.

– Да я и сам с вами не поеду‚ – говорит он. – В Ковно‚ к литвикам‚ что я там потерял? Мне бы в Одессу‚ на Успенскую 52.

В Одессе‚ на Успенской улице‚ смотрит из окна Аннета‚ красавица Аннета, что похоронена в Иерусалиме‚ на Масличной горе.

– Ах, Аннета‚ Аннета...

В Одессу‚ конечно‚ в Одессу, где молодость его‚ энергия и задор: всё впереди и всё доступно‚ – куда же еще?..

А нам – в Ковно.

За неделю можно многое успеть.

За неделю‚ единственную неделю в жизни, на которую у меня не достало времени.

– Завтра же‚ – обещаю, а щеки горят. – С первым же поездом. Давай‚ мама‚ поедем завтра.

А она отвечает без укора, не умела она укорять:

– До завтра надо еще дожить…

"Девять лет со дня смерти мамы, – напомнил брат. – Евреев-нищих на кладбище нет совсем, некому дать милостыню. Сегодня‚ по дороге туда: спит в метро знакомый мужичок‚ весь в морщинку – разбудил, поговорили. Кругом одно старье. А ваш друг процветает: купил дачу и склеп на счастливое будущее... Завидовать им не надо. Надо их тихо пожалеть…"

Иду по бульвару со стороны Арбата.

Скачет следом шаловливая разноцветная птица, не скажу зачем.

Дом с левой стороны – красного кирпича.

Окна темные, под крышей, меж водосточных труб: полночь, родители спят.

Войти тихонько, чтобы не обеспокоить, – набираю вместо этого: К3-43-73.

Номер телефона нашей перенаселенной квартиры, куда меня принесли из роддома.

Слышу сонный голос:

– Алло…

С трудом выбираюсь из липучего сна: не дожили родители до мобильных изысков, до крикливой вывески на доме: "Николас Христодулу. Недвижимость на Крите". Недвижимость отыщет свое место во времени, с человеком – сложнее, а птица, да еще разноцветная, она к теплу и покою.

Две пенсии они получали на старости‚ самые малые пенсии‚ и непременная сберкнижка, с которой запрещалось снимать.

– Это – детям.

Как же сохранили доброту‚ качество скоропортящееся?

Как уберегли в целости и пронесли через жестокий век, чтобы вернуть туда, откуда взяли?

Вот они втроем на фото‚ с сыном-первенцем: хороша мама, таинственно прелестная‚ хорош отец в мужской своей силе, да и первенец хоть куда: бархатная курточка с карманами‚ бант белого шелка – любимый, всеми обласканный…

В прошлое путь короче…

…чем в будущее. В прошлое путь натоптанный.

Мама сказала сыну:

– Осторожно через Арбатскую площадь. Трамваи носятся как угорелые.

А случилось это в ту войну.

В лютую ее пору.

Эшелон стоял на запасных путях; брат прибежал в самоволку на Никитский бульвар – ночью их отправляли на фронт.

В самое пекло.

– Осторожно, – попросила мама. – Через Арбатскую площадь…

Его призвали в декабре сорок второго года, из десятого класса: немцы стояли под Сталинградом. Было ему семнадцать лет и два месяца; беззащитная шея в широком вороте гимнастерки‚ решительное лицо обиженного подростка: красноармеец Кандель‚ домашней выпечки – из тепла прямо в окоп.

Брат вспоминал:

"Во время войны мама писала мне ежедневно. Плюс к этому она работала‚ плюс к этому вела дом со стиркой‚ готовкой и уборкой (хотя какие тут плюсы, сплошные минусы)‚ а я получал сразу по десять-пятнадцать писем‚ так как приходили они нерегулярно. Подумал об этом, заканчивая короткое письмо: как же мы ослабли во всех отношениях!.."

Мама писала ему каждый день, в ответ приходили редкие треугольники – полевая почта 04088, "Просмотрено военной цензурой": "Жив, здоров, помирать не собираюсь".

Война закончилась.

Мы выжили, перетерпев голод.

И брат – вот счастье! – выжил тоже.

Орден на груди. Медали. Гвардейский значок. Белый подворотничок на гимнастерке по уставу. Погоны рядового, повидавшего многое. Уже не подросток домашней выпечки: строгость, задумчивость, чистота лица и помыслов – залогом судьбы.

На обороте фотографии помечено: "Мне тут – двадцать два".

Война закончилась, но он пробыл в армии еще четыре года.

Солдат его призыва не отпускали по домам, чтобы подросли новобранцы взамен выбитых в ту войну. Ему позволили учиться заочно, и мама после работы ходила на лекции‚ стенографировала, расшифровывала ночами, перепечатывая на машинке, и отправляла сыну, чтобы занимался, не терял время.

Так он стал адвокатом.

Прочитал как-то и выписал, не помню уж откуда: "О войне всегда рассказывают живые. Хотелось бы знать точку зрения мертвых". Это слова Жана Сюливана, французского священника и писателя.

Мой брат про войну не рассказывал, будто забыть старался.

Закончил ее в Берлине и затворил ту дверь.

Привык, казалось, к смертям, самое время ожесточиться, – мух не убивал, тлю не давил, через муравьев перешагивал; даже комаров не прихлопывал‚ кровососов поганых‚ лишь рукой отгонял. Кусок не лез в горло, когда за кухонным его окном, на заснеженном подоконнике, топтался голубь, у которого не было еды.

Однажды – только однажды – в Коктебеле, вдвоем, поднимаясь на Карадаг – сказал с расстановкой, будто выдавливал из себя:

– Наступление. Прорыв. Пошла пехота. За ней мы, артиллерия. Идем – по сторонам лежат эти, из первой волны: малорослые, в шинелях до пят, лежат и лежат. Встаем. Окапываемся. А мимо нас, к фронту, колоннами, колоннами – эти, в шинелях, с винтовками не по росту. Пополнение. Перед прорывом. И снова атака. Пошла пехота, пошла. За ней мы, артиллерия. Идем – по сторонам лежат эти, из первой волны, рядами, рядами. Снова стоим. Окапываемся. А к фронту новое пополнение – малорослые, в шинелях до пят…

Мне не достались сытные школьные годы с разносолами на столе.

Ему не досталось юношество, студенческая пора: семь лет в армии.

На день Победы приезжали в Москву бывшие артиллеристы с их "Катюши". Вспоминали, перебивая друг друга, он отмалчивался.

"Становишься живым памятником событий, а неохота… Я-то веду себя скромно: для меня война закончилась в сорок пятом и плотно забыта, но многие помнят и живут воспоминаниями. Военный период для некоторых остался самым светлым пятном в жизни… Б ы л о  о ч е н ь  в е с е л о..."

Они выжили в той войне. Победили немца. Молодые, горячие, воротились по домам с ощущением – теперь будем жить.

Но пошли будни, скудные, тягостные, в тесноте жилья, в вечной нехватке еды, одежды, справедливости…

Что всем, то и ему.

Была у брата тяжкая болезнь. А от нее – вечный зуд по телу, как сгорал на огне.

Сгорал, страдал, почесывался, но жил.

– Вы Иов, Борис Соломонович, – сказал лечащий врач. – Многострадальный Иов, только за что вам такое?..

"И сказала Иову жена его:

– Ты всё еще тверд в непорочности своей! Похули Господа и умри.

Но он сказал ей:

– Как одна из негодных ты говоришь. Неужели доброе примем от Бога, а злое не примем?.. Вот, Он убивает меня, а я на Него надеюсь…"

Из письма в Иерусалим:

"Раньше проще было. Когда Карл Линней создавал систематику животного мира, то случайно встретил насекомое, которое не подпадало ни под один из установленных им видов. Он быстро его раздавил, и нет проблемы. А меня мучают зачем-то, несколько раз фотографировали для науки, и не исключено‚ что по мне будут защищать диссертацию.

Как любил петь один знакомый:

Всё будет хорошо, к чему такие спешки?

Всё будет хорошо, и в дамки выйдут пешки.

И будет шум и гам, и будут сны к деньгам,

И дождики пойдут по четвергам.

Это я написал, чтобы поняли, что я веселый, и хотя не очень здоровый, но бывает и хуже. Ой, как хуже бывает!.."

Через годы встречали его в аэропорту.

Его и жену Раю.

Вышел из дверей, закинул голову к чистому небу, к макушкам высоченных пальм, выдохнул со всхлипом ошеломления:

– Неужто дожил?..

Вечером, часам к десяти, я отвозил брата в Старый город, усаживал на скамью напротив Стены Плача, и он затихал.

Сидел до полуночи, смотрел на Стену – зуд пропадал в эти часы, зуда по телу не было.

Ходили с ним на прогулки. Вглядывался с холма на город, повторял всякий раз:

– Сколько света…

Вернулся в Москву, написал:

"Шалом вам, Иерусалиму и всему миру!

Был ли я у вас? Вроде‚ был. Жил в Иерусалиме некий Соломоныч, жил хорошо‚ как за пазухой: со шторами‚ чистым воздухом и без мух. Когда пойдете гулять по традиционным маршрутам, считайте, что я с вами иду потихоньку‚ никому не мешаю, смотрю на городскую россыпь огней...

Е. Б. Ж. – если буду жив‚ увидимся. А если нет, так что ж. Многих в моем возрасте уже не было..."

Тихо прошел по земле, светлый человек, закрытый для меня, закрытый для других, и неприметно ушел, как тайну унес с собой, даже комара не потревожил, какую-никакую букашку. Не зря утверждали в Поднебесной: "Умеющий шагать не оставляет следов".

Последняя его фотография – она на полке, перед глазами.

Стоит на Никитском бульваре, рука поднята, словно к прощанию, за спиной подъезд нашего дома, квартира на пятом этаже, комната, в которой умерла мама.

А сбоку, за кадром, Арбатская площадь, где некогда проносились трамваи.

Как угорелые.

И мама беспокоилась.

Заберите у меня "Амаркорд" Феллини…

…часть мира уйдет на распыл.

Отнимите Андрея Платонова – обеднею.

"Отец и мать семилетнего Семена Пономарева были люди добрые, поэтому мать постоянно рожала детей, чуть откормила грудью одного, она уже починала другого.

– Пускай живут, – говорил отец, узнав, что жена опять понесла, – чего им там томиться?

– Папа, а где они там? – спрашивал Семен. – Они там мертвые?

– А то какие же? – говорил отец. – Раз с нами не живут, то мертвые.

– Они там мучаются? – узнавал Семен.

– Ты видишь, сюда все лезут, значит, мучаются, – сообщал отец. – С нами им плохо: ты уж большой – сам знаешь, а там еще хуже…"

Нас у родителей было двое.

С разницей в семь лет.

Времена подступали нелегкие, шла коллективизация по деревням, еду выдавали по карточкам, – кто думал тогда о втором ребенке?

Я бы, наверно, не появился на свет, но Малка, сестра отца, уговорила родителей, иначе бы нам не встретиться: мне с братом, брату со мной.

Два мальчика под стеклом – пяти и двенадцати лет, строгие, задумчивые, на подступах к неведомому.

Опытный фотограф призвал‚ должно быть‚ птичку на помощь, выжимая улыбку из трудного клиента, но брат на уговоры не поддался, остался на снимке самим собой. И я не поддался за компанию: рядом с ним‚ голова к голове.

Пусть он привидится, мой старший брат, а я, пятилетний, ему пожалуюсь.

Привиделось: ветер нагоняет вихревые столбы до неба.

На те столбы укладывается облако.

Клочковатое. Неприглядное. В блекло-розовом отсвете городских фонарей.

На то облако опускается некое создание и начинает там быть.

Понизу проплывают окрестности прежнего пребывания, которые не мешало бы посетить, но создание не решается на это.

Уж лучше так.

На облаке ночного видения, по излучинам сна…

– Надолго к нам? – интересуюсь.

– До рассвета. Только до рассвета.

Спроси к ночи, когда голова на подушке, ответ получишь во сне.

– Отчего запаздывают нескорые наши радости? Жизни не хватит – насладиться удачей.

Двенадцатилетний удивляется:

– Это так важно?..

До брата было не дотянуться. Не за рост его, не за знания – за нравственную перекладину, которую не одолеть. И взгляд его – искоса, с прищуром: слукавил, мол, парень, или петуха пустил.

"В этом году Йом-Кипур совпадает с моим днем рождения. Не знаю‚ это хорошо или плохо‚ знак чего-то или ничего. Скорее всего, ничего. Кто я такой‚ чтобы что-то совпадало из-за чего-то... Вот бы купить яхту и плавать повсюду. Еще можно с нее купаться, а по бортам писать всякие слова и предложения. Или обклеить марками".

Я работал на радио, но заглушки стояли насмерть, не подпуская меня к брату.

Он ходил по квартире с приемником, ставил его на пол, поднимал на шкаф, и лишь у стены, в щели за холодильником, находил заветное место, куда прорывался – и то не всегда – мой голос.

Зато у моря, в Пицунде, слышимость была нормальная, и он сообщал: "Вечером искупались, сварили кофе на костерке, а ты напомнил нам с Раей про девятую квартиру и про пластинки отца..."

– Вот, – хвастался я в редакции. – У меня есть слушатель, даже два. Для них стараюсь.

А в той передаче были такие слова:

"Всякий раз‚ как собирались родственники, как приезжали родственники‚ отец доставал патефон, крутил ручку и наслаждался, пожалуй, больше всех. У него тоже был голос, и он подпевал Шульману с Эпельбаумом‚ закрыв глаза, запрокинув голову, а родственники слушали, и мы‚ дети‚ слушали тоже.

За горами, за долами

Голуби летели,

Голуби летели.

Еще радость не пришла,

Годы улетели.

Еще радость не пришла,

Годы улетели…

Нет на свете того патефона с пластинками: пойди поищи. Нет Шульмана с Эпельбаумом: пойди послушай. Некому подпевать, запрокинув голову‚ прикрыв набрякшие веки.

Он возлежал красивый‚ выбритый‚ чисто умытый‚ в лучшем своем костюме с галстуком‚ с выражением довольства и покоя.

Он никогда не появлялся на людях неряшливым и несчастным‚ даже в смерти. Таким его и запомнили…"

Хрипота в горле, сухота на языке.

Говорю – пятилетний, побуждаемый сновидением:

– Знаки для меня не начертаны. Знамения не разгадываю. Голову не задираю к Небесам. Отчего бы так?

Двенадцатилетний – словом потаённым:

– У тебя какие отношения с Богом?

– Отдаленные.

– Заведи – не помешает.

Видение размывается на потолке.

Не остановить, не удержать.

Гроб грубо сколоченный.

Издавна нетрезвые служители.

Накидали холм земли, лопатами обрубили розы по самые бутоны.

– Чтобы бабки не уволокли. Снова на продажу…

Оказаться бы рядом в последние его минуты, ухватиться за паутинку, что связывала нас, – не было меня рядом.

И пятилетний – через расстояния, горестным кликом:

– Проявись еще! Доскажи! Ты же старше…

Двенадцатилетний – ответным кликом:

– Теперь ты старше…

Родители "починают" детей для этого мира и уходят в свой срок, оставляя в наследство не кадриль лансье, пять фигур с поклонами – пугающий завтрашний день, где всякое заготовлено про запас.

Кто они, не знающие скорбей? Где они?

Одно в утешение: там, в небытие, хуже, если верить Платонову.

"Ты видишь, сюда все лезут, значит, мучаются, – сообщал отец. – С нами им плохо: ты уж большой – сам знаешь, а там еще хуже…"

2.

Сколько себя помню…

…я всегда был маленьким.

В школе, в институте, на работе.

В классе я стоял на левом фланге, и когда держали равнение направо, никто не искал глазами мою грудь, грудь четвертого человека, считая себя первым. Это было обидно и это было несправедливо.

Место самого маленького ученика мы делили на двоих с Титаренко. Это был плотный, наголо остриженный парень, который из любой драки выходил невредимым. Наивны те, кто думает, что драться можно только за первое место. За предпоследнее идет такая же борьба, даже еще сильнее, потому что вторым быть не так обидно, как самым последним.

Сколько себя помню, я никогда не любил драться: ни в школе, ни в институте, ни на работе.

Я учился в классе с боевыми традициями, и через мою парту по всем направлениям проходили записки с вызовом на бой. Лично мне записки не писали, я их только передавал, и среди остальных учеников числился нейтральной Швейцарией, с помощью которой вели переговоры воюющие стороны.

Титаренко собрал команду из низкорослых ребят нашего класса, и эти ребята представляли собой грозную силу, потому что на каждой перемене клялись друг другу в вечной дружбе. Я очень хотел попасть в команду, а Титаренко то брал меня в нее, то прогонял и тут же вызывал на бой.

Но я отказывался драться. Я не видел смысла драться с тем, к кому не испытывал ненависти, а так как не испытывал ее ни к кому, то не желал драться ни с кем. Я хотел в команду, хотел клясться друг другу в вечной дружбе.

– Если получишь пистолет, – шепнул однажды Титаренко. – С тремя патронами. Кого ты убьешь?

– Не знаю, – ответил я, подумав.

– Такие дела надо знать заранее.

Пистолет и три патрона к нему отравляли существование впечатлительного подростка. Я опасался, что в нужный момент, когда представится такая возможность, не окажется под рукой подходящей кандидатуры, которую следовало убить. Ведь у меня не было врагов. У Титаренко они были, а у меня нет. Вернее, у меня они тоже были, но я быстро о них забывал. И мои враги меня не боялись.

Сколько себя помню, мне всегда казалось, что останусь холостяком. Девушки на улице на меня не оглядывались. Высокие смотрели поверх меня, низкие – мимо меня. Это продолжается до сих пор, но теперь это почти безразлично, а тогда было обидно.

Я ходил в школу с раздельным обучением. Неодолимый барьер отделял нас от девушек из соседней школы, через который перешагивали самые отчаянные, а остальные подглядывали в щелочки, не помышляя о знакомстве.

В институте раздельного обучения не было, но я поступил на такой факультет, где оказалось двенадцать девушек на двести пятьдесят ребят. И конечно, я не мог конкурировать с высокими красавцами нашего курса, тем более что таких красавцев требовалось всего лишь двенадцать штук.

И вдруг всё изменилось.

Мы снимали комнату в прогнившем от старости деревянном доме, и гвоздь входил в стену от простого нажатия пальца. Комната была крошечной, будто специально создана для людей малого роста. Если бы в ней поселился высокий жилец, его ноги высовывались бы по ночам из двери, перекрывая коридор.

Такой тахты, как у нас, ни у кого не было. Уникальная тахта. Тахта по заказу. Авторский экземпляр. Из мебели у нас была только тахта и широкий подоконник. Нам этого хватало. На худой конец мы могли обойтись и без подоконника.

Мы ссорились. Мы могли позволить себе такую роскошь, чтобы ссориться даже в дни рождений. А наутро мирились:

– Давай сегодня считать день рождения.

Она была одного роста со мной, и я разрешил ей надевать туфли на высоких каблуках. И еще я носил ее на руках. Немного, правда, но носил. Ну так что? Важен принцип, а не расстояние.

Сколько себя помню, я никогда никому не завидовал. Только людям высокого роста.

Особенно я завидовал им, когда мы, студенты, попали в военные лагеря. Ты идешь самым последним, на ногах пудовые сапоги с портянками, на голове пилотка по уши, а тащишь то же самое, что и первый: винтовку, магазин с патронами, скатку шинели, саперную лопатку, противогаз. Для высоких надо делать огромные винтовки, тяжеленные скатки, неподъемные противогазы, – иначе где же справедливость?

Первые дни в лагерях мы, маленькие, торжествовали.

Рядом с нами, позади нас, самым последним, за ним никого уже не было – шагал высоченный баскетболист Женя Фомин. Мы гордо маршировали в баню, и весь народ видел, что за нами есть еще человек, который глотает пыль. А он, несчастный, брёл позади всех в галифе и тапочках, тесемки от галифе волочились по земле, потому что на складе не нашлось сапог сорок седьмого размера.

Потом ему прислали сапоги из округа, и эту пыль стали глотать мы. Вся пыль отделения, взвода, роты, батальона принадлежала нам, последним, и если передние гордо смотрели по сторонам, любовались природой и самими собой, то мы шли в густом тумане и как чуда ждали команды "Кругом, марш!".

Как мне хотелось тогда стать большим!..

Если бы я стал большим, то нагибал бы голову, входя в любую дверь. Я это могу делать и теперь, но теперь это не доставляет мне удовольствия.

Если бы я стал большим, то обязательно сделался бы сильным. Как приятно, наверно, схватить противника и бросить его на землю. А маленькому противника не поднять, а если поднять, как следует не бросить.

И еще я терпеть не мог, когда уверяли, будто большие люди добродушны. Легко быть добродушным – ведь ты сильнее всех и тебе ничто не грозит. Но если маленький остается добродушным, несмотря на опасности, которые его подстерегают, так это подвиг, явление высокого человеческого духа.

И тогда в отместку большим я создал стройную систему мирового развития, в которой маленькие – и только маленькие – были двигателями прогресса.

Когда силачи ворочали огромные глыбы и не помышляли о механизации, маленькие волей-неволей задумывались над тем, как же поднять эти проклятые грузы с малыми силами, и в результате создали рычаг, лебедку и систему блоков (изобретатель Архимед, рост сто шестьдесят два сантиметра).

Когда большие весело резвились на марафонских дистанциях, запыхавшийся от бега маленький в порыве отчаяния изобрел колесо. Вскоре большие носились на велосипедах и самокатах, хвастаясь силой и выносливостью в много-дневных пробегах, а маленькие уже стояли у чертежных досок и создавали паровоз (изобретатель Стефенсон, рост сто пятьдесят восемь сантиметров).

Когда большие праздновали победу в кулачном бою, маленькие вытирали разбитые носы и, плача от бессилия, изобретали сабли, шпаги, ружья, пушки и самолеты (изобретатели братья Райт, один мельче другого). Вскоре большие кололи маленьких шпагами, рубили саблями, стреляли в них из ружей и пушек, бомбили с самолетов, а они зализывали раны и придумывали щиты, кольчуги, окопы полного профиля и противовоздушную оборону.

Но большие надевали на себя кольчуги, брали в руки щиты, залезали в окопы полного профиля, и маленьким не оставалось ничего другого, как придумывать перевязочные средства, восстановительную хирургию, лечение открытых и закрытых переломов и зубное протезирование.

Что бы ни придумали маленькие, всё шло на пользу большим. Они делали зарядку, пили томатный сок, у них улучшились санитарные условия, заработала сеть оздоровительных учреждений, появился научно обоснованный рацион питания, и, как результат этого, у больших резко сократилась смертность.

На этом я остановился. Маленькие могли, конечно, создать бессмертного человека, но мне не очень этого хотелось.

P.S.

Выросли мои дети.

Вымахали внуки, на голову выше дедушки.

Но всё остается по-прежнему: я для них большой, хоть и смотрю снизу вверх, они для меня маленькие.

Самый большой человек на свете – это я.

Больше меня нет никого.

Живу на скорости…

…когда сижу, я бегу, сам себя обгоняю.

Стою – не устоять, лежу – не улежать, будто велено от рождения:

– Не застаивайся, парень. Дуй в паруса, дуй что есть силы! И не будет у тебя безветрия.

Потому и дую. Надсаживаюсь. Пока легкие набирают воздух.

Шустрый у вас дедушка.

Гоша, мой незабвенный герой, поучает по-дружески из-под обложки:

– Скорость не важна по жизни, важно ускорение. Первым ухожу от светофора, всегда первым: они еще не шелохнулись, а я вон уже где! Пускай потом пыжатся, догоняют-обгоняют, – я же никуда не спешу. И ты не спеши. Никогда. Нигде. Нет на свете того, что требовало бы твоей спешки. В нашей профессии это смерть.

– А к женщине?

– К женщине – непременно.

Учусь жить неспешно по завету Гоши.

Только плохо у меня выходит – без спешки. А точнее, не выходит совсем.

Но вот…

В один из дней…

Сидели на балконе. Оттаивали на солнце от холодов. Увидели вдруг невозможное.

Хамелеон пересекал наш балкон. Неспешно переставлял ноги, словно у себя дома.

Он двигался по плиткам пола, сероватый оттенком, крутил глазом, мир оглядывая, огибал цветочные горшки – мы шли рядом, любопытствовали.

Балкон большой, путь для тихохода немалый.

Подивился на кадку с масличным деревом и оливками на нем. Обошел стороной кактус, чтобы не пораниться о страшные иглы. Засмотрелся на буйство петуний – или нам показалось? Остановился возле пористого камня, который я притащил с гор, выбросил молниеносно язык, подловил на него мушку – двинулся дальше.

Балкон закончился.

Уткнулся в бортик, перебрался через него, ушел по стене, заросшей побегами, нежно среди них зазеленел.

И тогда я решил, привычный к вымыслам, что хамелеон обитал в доме по соседству, в тепле и сытости, а хозяева с затаенной гордостью показывали его гостям. У всех, мол, примитивные собаки с кошками, у них – Веспасиан в клетке, который стоит немалых денег.

Воспользовался оплошностью хозяев, пренебрег покоем и отправился в неизвестность, сам себе голова. А на свободе – кошки с помоек, несговорчивые, ободранные в боях, для которых сущая безделица придавить лапой пришельца.

На свободе – прочие опасности.

У хамелеона нет иголок, как у дикобраза. Природа не снабдила его чернильным мешком каракатицы, чтобы улизнуть от врага в непроницаемом облаке, не позволила даже, подобно скунсу, брызнуть струей с отвратительным запахом, – как же такому уберечься?

Как уберечься тому, кто не скунс-каракатица?..

Прошло немалое время, и показали по телевизору хамелеона с острова Мадагаскара, где засушливо весь почти год.

Девять месяцев его зародыш проводит в яйце под землей, затем вылупляется на свет Божий – крохотный, уязвимый, которого легко заглотать.

Ему, этому хамелеону, выделен короткий срок жизни.

Он, этот хамелеон, должен быстро возмужать к периоду дождей, разыскать в зарослях себе подобную, спариться с ней, чтобы отложила яйца, и умереть молодым – вместе с ней.

Час жизни как день.

День как месяц.

Два-три месяца – вся жизнь.

Будто и ему повелели от рождения:

– Дуй в паруса, парень, дуй изо всей силы! Проточная вода не зацветает.

И тогда я понял: хамелеон на моем балконе – он с Мадагаскара.

Когда жизнь коротка, нет времени на сомнения.

Что ему неизвестность с кошками и прочим зверьем, если выделен месяц на всё про всё, и следует прожить его быстро, наполнено и отважно.

Найти себе подобную в этом мире.

Спариться с ней.

И умереть молодым.

Когда отцветают растения в горшках…

…подсыхают и их листья.

Стоило бы наполнить горшки свежей землей, подсадить новые саженцы, стоило бы, еще как стоило, – даю шанс этим, подсохшим.

Мне дали, выпустив в жизнь, даю им и я.

Их устремления – мои устремления.

Их жажда – моя жажда, разом пересохшее горло.

Спешу с поливом, выдергиваю сорняки, поглядываю в ожидании, и они прорастают через месяцы. Набирают силу и распускают бутоны. С пестиками и тычинками, как положено, словно несказанно рады второму рождению.

Может, и мы прорастем заново – дайте только срок…

Я появился на свет в родовспомогательном заведении имени Григория Львовича Грауэрмана: Большая Молчановка, возле Арбатской площади.

Бегал в школу по этой улице.

Проходил мимо в институт и на работу.

Стоял, задрав голову к окнам, высматривал жену с новорожденным сыном.

Улетел от Большой Молчановки в дальние края – обживать иные пространства.

Вот бы им в родильном доме остеречь младенца:

– Жизнь настораживает, парень.

Вот бы им, акушерам с гинекологами, разъяснить несмышленышу:

– Ты – внутри ситуации, не промахнись.

Не остерегли, не разъяснили, на восьмой день вынесли в ненадеванный мир.

Как одолжили на время и заберут в означенный срок.

Что к этому добавить?

Когда я родился, мир был моложе на мой теперешний возраст.

Был ли он хуже до моего рождения?

Не знаю. Не уверен. Прежде не жил.

Стал ли лучше с моим появлением?

Этого тоже не знаю.

И тогда я решил собрать выпускников родовспомогательного заведения, явившихся на свет ненароком, в один день со мной. Чтобы выяснить, наконец, что мы привнесли в этот мир.

Даже сочинил в предвкушении:

"И вот мы встречаемся.

День назначен и назначено место.

Ресторан "Прага", банкетный зал на тридцать человек. Придет сорок – поместится сорок. Придет пятьдесят – поместится пятьдесят. Лишь бы пришли.

Тихо.

Никого пока нет.

Входит пожилая официантка, на меня не смотрит.

– Как будем накрывать?

– Как хотите.

– Как захочу я, так не захотите вы.

– Почему?

– Потому что, – вздыхает. – Так как будем накрывать? Сколько с души?

– Смотря какие души придут, – улыбаюсь. – Это я скажу вам потом.

– Это вы мне скажете сейчас.

Я перестаю улыбаться. Я сдаюсь. Она материально ответственное лицо, я – морально: общего языка мы не найдем.

– Не беспокойтесь, – говорю, – у меня есть деньги. И не убегу: это я обещаю.

– Это я обещаю, – отвечает она мудро и печально.

Мудро – потому что от нее никто еще не убегал. Печально – потому что пытались…"

Вот и всё.

Больше ничего не сочинил, не получилось.

Оттого и не выяснил: стало ли лучше с нашим появлением?

Да и какая теперь разница? Заполонили мир другие: им жить, им и выяснять.

– Ой, – говорят, – у тебя пятнышки на руке. Где так загрязнился?

– Это не грязь, – отвечаю. – Это старость.

Которая дана на додумывание.

Куда нас только ни заносило…

…где только ни высевали слова свои!

Сижу перед компьютером, путаюсь в его командах.

Потаённое слово рвется на волю, утешающее, восхищающее, тревожащее, но я молчу, тюкаю пальцем по клавишам, и оно проявляется на экране – не высказанным, не услышанным.

Беззвучное слово сродни недвижному бегу.

Выскакивает на экран паучок, шустрый, крохотный, деловито снует по строкам, как оценивает сюжет, замирает в верхнем левом углу, где помечено "Мой дом".

Мой дом – его дом.

Не начнет ли ткать паутину? Не уловит ли в сети букву-букашку?

Как ему без добычи?

Как мне без буквы?

Подвожу стрелку к нему, "мышкой" подаю команду, чтобы проявилось через Microsoft нечто сокровенное, быт членистоногого и его предпочтения, старательно упрятанные от постороннего взора.

Домысливать – такая сладость!

А паучок пригрелся на экране, в верхнем его углу, погрузился в паучьи дрёмы, на меня не обращая внимания, на никчемное мое занятие, прерванное нежелательным вторжением.

Мне не обидно. Мне занимательно, и потому продолжаю.

В кухонном шкафу, под раковиной, две дверцы.

Закрываются плотно, достаточно плотно, но проглядывает просвет сверху донизу, через который проникает внутрь слабая, очень слабая бледнота.

В шкафу живет малая, какая-никакая букашка неизвестного мне наименования.

Букашка – и всё.

Еды ей хватает, мест для прогулок тоже, но темновато во всякое время дня, тягостно оттого и тоскливо – так полагаю.

И всё же…

Выпадает такой момент в полдень, малый его миг, когда солнечный луч из окна пробивается через просвет между дверцами, привольно укладывается на полку. И лишь в это мгновение, необходимое для существования, покой нисходит на нее, восторг и ликование заполняют сердце букашки, которой не подобрать названия.

Можно понежиться в луче света, разглядеть саму себя, какую-никакую, даже позагорать, перемещаясь вместе со светом до полного его исчезновения, – но это уже не о букашке, это уже не о ней.

Странное дело!

Лето здесь долгое, жгучее, порой нестерпимое, но подходит зима, и начинаешь вновь тосковать по ясному небу, радоваться всякому лучу, что пробивается через прогал в облаках.

Даже к старости – всплески в душе в этот миг.

Какое-никакое ликование.

Наш сын принял решение…

… еще в младенческие годы.

– Когда вырасту, – пообещал, – стану сначала клоуном, потом матросом, а затем всю жизнь буду работать дворником.

– Почему дворником? – удивлялись вокруг.

– Встаешь раньше других, подметаешь улицу, находишь всякие колесики, пуговки, коробочки. А иначе ничего не найдешь, дворник себе забирает.

Профессия наша – сродни дворнику.

Подобрать, пока другие не опередили.

Подобрал запись восемнадцатого века, из дневника неуемного путешественника: "Множество народов я видел, которые не так живут, как мы… Видел людей разумных, видел и глупых, везде я нашел человека, дикого же – нигде, и признаюсь, что дичее себя не находил".

Крикнуть бы из окна:

– В танк желаю! В танк! Подайте мне танк!..

– Зачем он тебе?

Ответить обстоятельно:

– Залезть внутрь. Люк задраить. Броня вокруг – и ни-ко-го…

К упрямому не придет мудрость, а потому снова в крик:

– В танк желаю! В танк! В отдаленность с неподступностью!..

Но приближается очередной день уборки. Опускается подъемный мост, хочешь – не хочешь. Начинаются нежелательные вторжения сквозь ограды, рвы, капониры.

Побывала женщина лет под пятьдесят, спорая, ухватистая, своенравная. Облачалась в шорты, загоняла в комнату под крышей, чтобы не мешал, гремела, стучала, яростно оттирала пыль, которой не было.

– Плохое одолевать, – говаривала, – хорошее продлевать.

У нее были мускулистые ноги, открытые до потайной складочки‚ и девичья беспокойная грудь под продувной майкой, что бередило чувства пожилого работодателя.

Сидел по уши в чистоте, даже удивительно, поднимал подъемный мост до следующего ее появления, – сказала без обиняков:

– У тебя, дедушка, скучно. Не намусорено, не загваздано: ухожу, будто не убиралась.

– Я намусорю, – пообещал. – К следующему разу. Я и загваздаю.

Не поверила:

– С тобой не разгуляешься.

Ушла – не вернулась.

А жаль.

Объявилась молодая, лет под тридцать: стылая, снулая, замороженно заторможенная.

Уходил под крышу, улавливал слабые ее шевеления со вздохами, не мог дождаться, пока наконец уйдет.

Думаю, и она не могла дождаться, исчезла без предупреждения.

Пришла женщина в годах, с неохватной грудью. Натужно поднялась по лестнице: "Охо-хонюшки…" на каждой ступеньке, и я засомневался в ее возможностях. Внимательно оглядела меня, оценила комнаты с балконами: почему бы и нет? – с умыслом сказала про мужа:

– Он для меня чужой. Нет, не чужой, всё-таки поближе. Он для меня что сосед…

В перерыве просветила недоумка:

– Сегодня, знаешь, какой день? Акулина – задери хвосты.

Изумился:

– Какая Акулина? Какие хвосты?..

– В деревне так говорили. Комаров пропасть, коровы хвостами отмахивались, молоко сбавляли.

Заглянула в мои кастрюли при втором посещении:

– Кто ж это ест?

Грохнула крышкой. Подумала, как призналась в намерениях, – я их уловил: "Пожелал бы, принял на прожитие – обихожу, накашеварю, чистоту наведу редкостную..."

Не пожелал.

Не принял.

"…да опустятся на нее другие…"

Побывала еще одна, которую не унять, – таков норов.

Дверь на балкон: раз с размаха, два с размаха – и заклинило в пазах, и не открыть, не выйти наружу, чтобы полить цветы.

– Это же лучше, – утешала, – когда не открывается. Хуже, если бы не закрывалось.

И снова – хрясь!..

Поскреблась в дверь хрупкая, легковесная, затерявшаяся в сомнениях и одеждах, глаза синие, в каёмке печали.

Обошла квартиру, углядела кой-какой порядок, вздохнула огорченно:

– А у нас-то… Незавершенность – семейное свойство.

Так и работала. Где подметет, там намусорит. Где подотрет, там наследит. Вставала посреди комнаты с тряпкой в руке, говорила озадаченно:

– Что такое? Почему я здесь? Окаменеть можно…

Поднялась под крышу, где отсиживался работодатель, оглядела книги по стенам, стопками на полу, сказала в горестном потрясении, без надежды на сочувствие:

– Профукала жизнь. Фук! – и унесло…

Больше ее не видел.

Ушла в незавершенность с неустроенностью, уронив на пороге кисейный шарфик, растеряв на лестнице свои перчатки.

Бывали и другие, бывали разные, на пару посещений, – чем же не угодил? Поддакивал, выслушивая, платил, не торгуясь, сочувствовал каждой, учтив и сострадателен – окаменеть можно, а они…

Говорю сам себе в чистосердечном признании: не всё было так, как описано, нет, не всё, но сочинителю важны ощущения, которые, безусловно, правдивы (или правдоподобны).

В душе я, может, романтик…

…тоскующий романтик в череде домыслов.

Читаю "Прощай, оружие!".

В который уж раз.

Знаю, что героиня умрет при родах, но всякий раз сопротивляюсь этому, надеясь на лучшее.

Что стоило Хемингуэю написать иначе, и она родила бы дочь, и ее муж, герой книги, не ушел бы под дождем в никуда, а я не перечитывал бы книгу в невозможной подростковой надежде. Как тот мальчик, что раз за разом смотрел фильм про Чапаева и верил, что он выплывет – не утонет в реке Урал.

Жестокая эта профессия – сочинительство; потому, может, и притягивают страницы, не отпускают, в надежде на иное завершение сюжета, пока не дойдешь до фразы: "Она больше не приходила в себя, и скоро всё кончилось".

Не хочу, чтобы она погибала, не допустил бы, ни за что, – но ведь это не моя повесть, да и у меня умирают под обложками, слишком часто умирают мои герои.

Совсем как в жизни…

Сочинил рассказ "Мы идем в детский сад".

Его напечатали.

С эпиграфом из Исаака Бабеля: "…привезите в Житомир немножко хороших людей… Привезите добрых людей, и мы отдадим им все граммофоны".

Недели не прошло – звонок.

Молодой голос:

– Прочитала. Должна вас увидеть.

– Это обязательно?

Непреклонно:

– Более того.

Не был избалован вниманием, а тут звонит читатель, да еще девушка, похвалит, должно быть, прочее разное…

Жало тщеславия – без него никак.

– Хорошо, – сказал. – Встретимся в городе.

– В городе не могу.

– Почему?

– Запишите адрес. Придете – узнаете.

Она жила на верхнем этаже, лифт не работал, и, чертыхаясь, пришлось одолеть кучу лестничных пролетов.

Дверь открыла печальная женщина, будто враз поседевшая. Оглядела меня настороженно, без симпатии, шепнула торопливо:

– Ее нельзя волновать.

Голос из комнаты:

– Мама, пусть войдет...

Она полулежала в кресле, спиной к окну, обдуманно, по всей видимости, чтобы оставаться в тени. Углядел лишь бескровную белизну лица, глаза в провалах, исхудавшие запястья рук.

– Сядьте, – приказала. – Вон там.

Я сел.

– Скажу сразу, – начала. – Я больна. Сердце не справляется с нагрузками. А лифт у нас неисправен.

Задохнулась. Закашляла немощно. В комнату заглянула женщина, но она отослала ее нетерпеливым взмахом руки.

Отдышалась. Заговорила короткими фразами, как выталкивала их немощными толчками:

– Надо помочь. Одной девушке. Иначе она умрет.

Изумился:

– Почему я?..

– Вы написали – вам отвечать.

"Как охотились на медведя на Дальнем Востоке?

С ножом и грушей.

Груша – это деревянная болванка с шипами. Ее кидали медведю, а он, дурачок, полагал, что с ним играют, и хватал ее. Шипы впивались ему в лапы, он не мог их развести, и его убивали.

Не знаю, правда это или нет. Но если это правда, я бы запретил такую охоту. Нельзя убивать того, кто думает, что с ним играют…"

– Что я могу сделать? – спросил.

– Вишневский оперирует. На открытом сердце. Устройте ее к нему.

Без сил откинула голову. Повторила:

– Иначе она умрет…

Женщина шепнула ненавистно в дверях:

– Уходите уже. Уходите!

Вышел на лестницу, повторил вслух:

– Ну почему я?..

Шел по улице, и казалось: она глядит вослед, глядит обреченно, беспомощно, уложив на подоконник исхудавшие руки.

Оглянулся. Поискал окно на верхнем этаже.

– За себя не попросила…

Самое удивительное: я устроил больную в институт Вишневского, но это не помогло.

Она умерла. Умерла и та девушка, которую посетил.

По восточному поверью птица Феникс приносит счастье тому, на кого упадет ее тень. Феникс пролетает не над каждым, не всякого опахивает крылом, тень не отбрасывает на страждущих.

Полвека почти прошло, как она сказала: "Должна вас увидеть…", а всё помню, до последней черточки.

Слова помню, которые поразили:

– Вы написали – вам отвечать.

Имя ее – забыл.

3.

Я – врун…

…изобретательный и находчивый.

Фантазии не занимать.

Чем старше становишься, тем чаще говоришь неправду, бесстыдно, затейливо, с убедительной интонацией, оберегая одиночество, которое ненавистно. Чтобы не застигли врасплох со своим приглашением, иначе придется идти в гости, сидеть за столом‚ как пришитая пуговица‚ наедаться без надобности, вымучивать в тоске пустые слова, удовольствия от этого не получая.

Отец у нас был живой, легкий на подъем, любитель чаепитий и шуточных перепалок, со старостью не соглашался, ни за что!

Брат признавал в письме: "Я‚ конечно‚ похож на отца в какой-то степени. Вот живучестью не похож‚ волей к жизни‚ даже поесть-попить с удовольствием не умею. Раньше как-то подлаживался, а сейчас уже и сил нет для этого. Суета сует и всяческая муть… А поспать – это похож. Надо больше спать‚ во сне люди не так изнашиваются".

Я, должно быть, пошел в брата.

Только вру бессовестно, единственный из всей семьи.

Вру в любой компании, посреди застолья, обожая выдумки с измышлениями, будто врывается без приглашения муза-притворщица с шустрыми глазками, косматая, патлатая, непоседливая, – врунов много, ко всем не поспеть, – наговаривает без задержки:

– Что делать? Что же делать?.. Родничок не зарастает с рождения, потнички по телу, гулькаю, насытившись, с интересом приглядываюсь к соске. Ладушки, ладушки, где были? У бабушки… То ли из детства не вышел, то ли в него впадаю.

Бобе-майсес.

Тысяча и один вымысел.

Вымысел изначальный. Вымысел сотворенный. Вымысел запредельный, который всегда под рукой.

На Востоке остерегают: у лгуна должна быть хорошая память.

Пока не жалуюсь.

А муза продолжает в пароксизме воображения:

– Прихожу в поликлинику – никого не застать. Врачи с сестрами выпрыгивают из окон при моем появлении, ибо бессильны помочь. Ой, мне же пора в постель…

И вылезаю из-за стола.

– Ой, я же опаздываю...

И нет меня.

Врун без воображения – дилетант.

Врун с воображением – творец, завиральных дел мастер.

Мне нравится быть таким. Мне это подходит. Казалось порой – огораживался писаниями от неукладистого мира, чтобы за каждым поворотом сюжета причина не уживалась со следствием, – кажется оно и теперь.

Как же он переполнен, мир вымыслов!

Сколько в него набилось, натолкалось – не протиснуться!

Заявляю откровенно, во всеуслышание, дабы не было кривотолков с пересудами: измышления – наша привилегия. Это не ляп с промашкой, не оговорка с обмолвкой – сознательный вздор, небыль, вычуры с выкрутасами, несообразная затейливость причуд в утехах вранья.

Даже правдивые сновидения меня не посещают.

Врун – он и во сне врун.

Врушки меня поймут…

Вечерами выхожу на прогулку, чтобы продышаться.

Трещины по асфальту. Причудливые. По всем направлениям.

Шагаю, чтобы не наступать на них, такая у меня игра.

Немного жульничаю, укорачивая или удлиняя шаг, потому что я лгун. Лгун и обманщик – что с такого возьмешь?

Вру себе. Вру другим. Обманываю и обманываюсь.

Журите меня. Браните. Попрекайте без жалости. Врун может обойтись и без слушателя: так даже занятнее.

На подходе ночи сажусь к телефону, который промолчал до вечера. Сам отключил с рассветом, а всё равно досадно, даже обидно.

Человеку нужно, чтобы у него зазвонил телефон.

Хоть когда.

Хоть от кого.

Беру трубку. Набираю номер – 14-55. Отвечают мужским голосом, на иврите, разумеется:

– Двадцать три часа девять минут.

– Здравствуй, – говорю, – это я.

Частые гудки…

Снова набираю номер.

Тот же голос:

– Двадцать три часа десять минут.

– Здравствуй, это я.

Гудки…

Хожу неприкаянно по коридору, по комнатам, вслушиваюсь в квартирную тишину.

На что похоже опустевшее жилье?

У кого как.

Набираю номер – 14-55.

Раз за разом.

– Двадцать три часа семнадцать минут.

– Ты забыл меня? Это же я!

– Двадцать три часа восемнадцать минут.

– Это я! Я! Я – это…

– Двадцать три часа двадцать минут.

– Ты меня узнал! Узнал, не притворяйся!.. Мы говорили когда-то, и я рассказывал, я всё рассказывал – больше некому. Что же ты молчишь?..

Гудки…

– Виноват, конечно, давно не объявлялся, но и ты… Позвонил бы, справился: как жизнь, приятель? Всё еще тоскуешь? Теснишь самого себя?..

Снова набираю номер…

Снова и снова…

– Двадцать три часа сорок семь минут.

– Двадцать три часа сорок восемь минут.

– Двадцать три часа…

– Не хочешь, – говорю, – не надо. Повторяю в последний раз. Здравствуй, это я!

– Здравствуй…

Девушки взглядывали на меня сегодня…

…женщины ко мне с интересом.

Дамы дрожжевой сытости отмахивали ресницами, – с чего бы это?

Вид мой?

Непривлекательный.

Одежда моя?

Неброская.

Спина?

Сутулая.

Походка?

Валкая.

Машина?

Не мытая, с вмятиной на боку.

Давно не взглядывали, я уж отвык, – что же теперь, снова привыкать?..

Когда заныло в глубинах ягодицы, пожаловался сыну-хирургу, а он сказал кратко:

– Отрежем.

Пошел к иглоукалывателю женского рода. Спросил между делом:

– Жизнь заодно не наладите? К пробуждению ощущений?

– Что бы пожелали?

На иврите нет "вы", но она моложе меня лет на сорок, – какое может быть "ты" к пожилому человеку, если сочиняешь по-русски?

Лежу на возвышении, утыкан иголками, ежиком на старости лет. Чувства приглушены, но не исчерпаны; по телу вяло блукает "ци", жизненная сила, которой недостает.

А за стеной, в том же оздоровительном центре – массаж души и тела, связь с иными мирами, блуждания по извилинам разума, омоложение с помощью ангельского вмешательства в клинике и на дому.

Это не для меня.

Ощетиниваюсь иголками по указанию знатоков Поднебесной, – но отчего равнодушно к моему мужскому началу ян ее женское начало инь? Интересует она меня, ох, интересует, неподступная иглоукалывательница. Беспокоит меня, ох, беспокоит до пределов желаний…

Человеку не помешают нежданные потрясения, даже в почтенном возрасте, но "ци" недостает в организме, ах, недостает!..

"Для сближения с женщиной необходимо нечто, обладающее ян, и темное время суток. Если ян и мрака слишком много, то возникают внутренний жар и безумная порча".

– Изнашиваюсь, – говорю, – с годами. Легкость уходит первозданная. Желания обходят стороной. Оправдание появляется при неудаче: не больно хотелось.

– Объясни(те) в подробностях, – хрипотца в голосе.

– Не получится. Надо об этом написать, чтобы разобраться.

Думаю – не думается.

Пишу – не пишется.

Зажигаю свет по комнатам в надежде на просветление. Хожу по квартире взад-вперед, набираясь разумения. Причитаю негромко:

– Чтобы меня так понимали, как я понимаю их… Чтобы меня так почитали, как почитаю их… Чтобы они меня… Чтобы я их…

Звоню по заветному номеру.

– Помогите, – прошу.

В том доме снимают обувь на входе и надевают тапочки. В том доме люстра под потолком, хрусталь в буфете, фортепьяно у стены; всё лежит на своих местах и ничего не теряется. В том доме живут замечательные женщины, которые отвечают:

– Нам некогда. У нас подруги рожают.

По замыслу Всевышнего, родам полагалось проходить без мучений, в день зачатия, – после изгнания из рая женщин наказали длительными страданиями.

Потому им и некогда.

Звоню по другому номеру в разброде чувств. Выговариваю слова тихой горести:

– "…но одиночество не враждебно общению, отнюдь, ибо ни в ком общительность не развита сильнее, чем в одиноком человеке…"

Кладут трубку, не дослушав.

У них мужья за столом.

Мужьям супы наливают, котлеты жарят, постели бегут расстилать.

Им тоже некогда.

Через неделю укладываюсь на возвышение для последующего излечения ягодицы. Вновь ощетиниваюсь иголками. Жалуюсь:

– Которые не влюбляются, те быстро стареют, – нет ли иголки от этого?

Отвечает коротко:

– От этого нет.

Обидеться бы на всех, на всё вокруг. Холить обиду, подпитывать с наслаждением: если не дано, так оно надолго.

Перехожу на крик:

– Искушениям не подвержен! По путям безобразий не шастаю! То с крыльями к облакам, то ползком по асфальту…

Слушает внимательно неприступная иглоукалывательница, которая меня тревожит. Но где мое ян, где ее инь, суровое и улыбчивое, манящее и отвергающее?

На цыпочках не устоять, а хочется, очень уж хочется. Не погадать ли на черепашьем панцире о ее намерениях?..

Говорит загадками:

– Не ловят рыбу на дереве.

– Покажи(те) язык, – требует.

Язык? И всё?.. Сердце готов раскрыть и показать, утомленное сердце с перебоями, достойное сожаления.

От иголок ноет ягодица. От непокоя саднит душу.

Всё-то она понимает, прозорливица: где только научилась, у каких целителей? Советует, снимая иголки, хрипотца в голосе, ох, уж эта хрипотца:

– Береги(те)сь своих желаний. Так принято в Поднебесной.

Добавляет на прощание:

– Когда дело завершено, следует устраниться. Так тоже принято.

Встаю – уже без иголок.

Оправляю одежды.

Кое-чего она добилась, недоступная, всколыхнув дремлющие чувства. Не акупунктурой, нет, не акупунктурой.

Говорил рабби в давние века: "Никто не покидает этот мир, осуществив хотя бы половину своих желаний".

Этим утешимся.

А боль из ягодицы ушла. Как не было.

Стою у светофора…

…взглядываю на машину поблизости.

Ребенок на заднем сиденье плющит нос о стекло, корчит рожицы – корчу ему в ответ.

Радуемся безмерно, довольные друг другом, разлетаемся по путям своим, а ребенок оглядывается, всё оглядывается, не наигравшись…

По пятницам и в праздничные дни я раздавал детворе конфеты, по паре карамелек на каждого.

Не успевал дверь открывать.

Не дождавшись назначенного дня, они молча вставали перед дверью, взглядывали просительно, – как не оделить карамельками?

Выросли те дети, обзавелись собственными, которых не привлекают чужие лакомства, – кормлю теперь птиц…

Будит меня предрассветный птичий пересвист.

Акация за окном вскипает от шевелений.

Дружная перекличка после ночных опасений:

– Как прожили эту ночь?..

– Как выжили?..

Сижу по утрам на балконе – памятником самому себе, пью кофе, жую бутерброды, разглядываю окрестности, которые обступают.

Голубка – кустодиевской купчихой – прохаживается вперевалку по балкону, по-хозяйски подбирает крошку за крошкой. Тельце тучное, откормленное, головка мелкая, – где только мозги размещаются?

Вороны, грузные на подлете, плюхаются на черепицы над моей головой, колготятся на крыше, перекаркивая друг друга, как неуступчиво торгуются, не поделив награбленное. Жизнь стала лучше, ворон стало больше из-за повышенной сытости и недоеденной пищи по окрестностям, – что им мои подачки?

Зеленые попугайчики, видом нездешние – откуда такие взялись? – крикливо просвистывают мимо, хвосты распушают на крутых виражах, притормаживая, словно опускаются закрылки у самолета, – кормом моим не интересуются.

Бульбули, легкие на крыло, на лету подхватывая угощение, – увертливой стайкой огольцов, готовых на дружные пакости, как из глубин подворотни несытого послевоенного детства, разве что не цыкают слюной, не подпугивают запоздалого прохожего.

Мой балкон – их стол.

Птицы – они не брезгливые.

Вот и воробей-паникер, тощий, вертлявый, неказистый, в линялом, будто застиранном, оперении. Кидаю ему крошки хлеба, кидаю крошки сыра: царская еда для заморыша, а он извертелся на перилах, даже попискивает от переживаний. Ему бы руки – схватиться в отчаянии за голову: "Вэй из мир!"; вот же она, еда, на расстоянии клюва, но боязно, всё-то ему боязно, пуганому от рождения.

– Глупый! – взываю молча. – Удача тебе привалила. Сытость на весь день.

Не верит. Не доверяет. Даже обидно.

Улетает, не позавтракав, оставляет в недоумении: неужто и меня следует остерегаться?..

По понедельникам хожу в магазин, закупаю продукты на неделю.

По вторникам приходит Аня, готовит еду из этих продуктов. Тоже на всю неделю.

Аня – полководец перед сражением.

Оглядывает поле битвы, прикидывает очередность изготовления пищи, зажигает газ во всех конфорках и не присаживается передохнуть, пока всё не завершит.

В один из дней Аня кухарничала на кухне, позвала вдруг без особого волнения:

– Феликс, у вас змея.

Она поднялась по наружной стене, заросшей цепкими растениями, проползла по балкону в комнату, укрылась за тумбой, на которой стоит телевизор.

Позвонил в городскую службу, сказал:

– Змея в доме. Что делать?..

Не успели ответить, как она выползла из-за укрытия: там, за тумбой, пыльно, должно быть, и нечего делать.

Большая, крапчатая – мы с Аней с ней справились. С помощью каминных щипцов и обуха моего топорика, который наконец пригодился.

Приехал змеелов, осмотрел ее, сказал:

– Не ядовитая. Но могла укусить.

Я расстроился: зачем убивали? Спросил:

– Две не могли заползти?

– Могли, – ответил, – но маловероятно.

Получил деньги за визит, ощутил мои сомнения, добавил в утешение:

– Если окажется вторая, приеду бесплатно.

По сей день вспоминаю ту, крапчатую, себя вспоминаю, тогдашнего. Даже в голову не пришло: убить или выпустить на балкон.

Убивать – оно проще…

Брат добавил в письме:

"Зачастил в Тимирязевский парк‚ на прудах куча уток‚ есть и утята: уж как они их выводят, под какими кустами‚ когда кругом люди и собаки‚ понять невозможно. Народ стал то ли гуманный, то ли сытый. В дни моей молодости было невозможно, чтобы на берегу лежали утки, которых легко убить и съесть".

В лесочке напротив музея…

…живут дикобразы-полуночники.

Ходят группами солидно и неспешно, покачивая иглами, как баран курдюком, подъедают во мраке растения с корешками, обгладывают кору с деревьев, не брезгуют жуками-червяками, к рассвету забираются в укрытия.

А в долине, заросшей соснами, бродят непуганые косули, вспархивают куропатки с сойками, лисички – меленькие, сероватые – суетливо перебегают тропинку, чтобы укрыться в земляной норе.

В той долине – возле моего дома – проходила некогда граница.

Между Израилем и Иорданией.

До сих пор попадаются осевшие, проросшие кустарником окопы и куски ржавой колючей проволоки.

Сосна вобрала в себя эту проволоку, облепила древесной плотью – так и живет. Щетинится светлыми иголками по весне, наращивает шишки с семенами, а проволока – да еще колючая – напоминанием в ее теле…

Подступил месяц январь, самая его середина.

Теплый покойный день после шквальных снеговых ветров.

Миндаль на склоне холма, узловатый, покореженный, бедами пригнутый к земле, обсыпало почками с красноватым обводом, а одна даже раскрылась, выказав белый пятилистник, – обещанием скорого весеннего буйства.

Тут и остальные заторопились: лепестки полушарием, один к одному, желтоватые тычинки изнутри в россыпи белоцветия, с негромким, призывным ароматом, чтобы выстоять в холодные ночи, под проливными дождями, не растеряв щедрой своей красы и моего изумления.

Стал ходить к этому дереву. Тревожиться. До дождей-холодов и после.

Вокруг голые сучья топорщатся, листва под ногой, а миндаль всё равно цветет, узловатый, покореженный, стойкий, в восторге от своего существования.

Кого благодарить за это? Неужто Дарвина с его эволюцией, сотворившей такую неповторимость?..

Рядом с моим домом, совсем рядом улица Хореш.

В переводе с иврита обозначим – Лесная улица.

Переулки-тупички расходятся от нее: Тропа жимолости и Тропа калины, Тропы мирта, дрока, полевого горошка и дикого шафрана; затаилась среди них и Тропа боярышника, мимо которой проходил не раз, но память не всколыхнулась до случая…

Первый класс купил колбас,

Второй жарил,

Третий ел,

Четвертый в щелочку смотрел.

Как зацепилась в памяти эта немудреная детская дразнилка?

Откуда она взялась?

Не из моего же несытого детства, когда колбасы не было в помине, не было и щелочки поблизости, чтобы подглядеть хоть одним глазом, как кто-то ел эту колбасу.

Каждому человеку достается своя, самая главная война его жизни, – исключений, как видно, не бывает.

Двадцать второе июня. Воскресное утро. Дача в Томилино под Москвой.

Мы сидели на застекленной террасе, играли в лото, на пол ложились переливчатые тени, обещая теплый покойный день, речку Пехорку за лесочком, бумажный кораблик на покойной волне.

Прошел мимо мужчина, сказал: "Война". Помню столб на улице, на столбе черный громкоговоритель, оттуда доносилась речь Молотова. Дальше по жизни помню всё.

В лесочке, за дачей, выкопали "щель", покрыли сверху бревнами. Прилетали немецкие самолеты, швыряли осветительные ракеты с бомбами, а мы сидели в "щели" друг против друга, коленками в коленки, взрослые и дети, горела керосиновая лампа. Упала бомба, земля содрогнулась, лампа перевернулась и потухла; керосин вылился, но – на наше счастье – не загорелся.

Началась паника, все кинулись к выходу, меня прижали щекой к земле. По сей день это самое острое ощущение по жизни, которое не вытравить: в темноте, страхе, щекой к холодной глине, под удушливый запах керосина…

Мы уезжали из Москвы шестнадцатого октября сорок первого года‚ в страшный для столицы день, когда по городу жгли архивы, и сутки провели в тоннеле Курского вокзала. Посадка в вагоны была ночью – кидали вещи, кидали детей, женщина истерически кричала: "Мальчик! Где мой мальчик?.." Помню, как сегодня: когда отъезжали от вокзала, увидел в окне перекрестье прожекторов, которое вело к земле подбитый немецкий самолет.

Долго‚ невыносимо долго ехали до Урала: месяц без нескольких дней, и поселились на улице Восьмого марта, в деревне Долматово Шадринского района Курганской области.

Приметливые китайцы вывели из опыта: после большой войны наступает бескормица. К нам она подступила на второй год сражений.

Ранней весной ходили выкапывать из набухшей глины позабытую с осени‚ перезимовавшую в земле картошку, болтавшуюся в кожуре‚ как в мешочке, – из нее выпекали лепешки. Вечерами я ныл перед сном: "Исть хочу! Исть..."‚ совсем как хозяйские дочки, а брат свирепо орал: "Где мы тебе возьмем‚ черт? Ну, где?.."

Потом брата забрали в армию, мама работала до ночи, на мне было хозяйство. Зимой, на морозе, стоял в очереди на улице, чтобы получить хлеб на двоих; труднее всего было донести малый брусок до дома.

Осенью бегал на опушку леса, к зарослям боярышника с колючими иглами, и мучнистые, с кислинкой ягоды приглушали голод. К октябрю сорок третьего года уже не мог ходить, мучили нарывы на ногах, что тяжкими тычками прорывались наружу; когда подошла пора возвращаться в Москву, меня на руках внесли в вагон.

А в комнате, в нашей комнате на Никитском бульваре, ожидала крашеная больничная тумбочка‚ и в ней кусочки сахара, слипшиеся конфеты "подушечка", десяток разновидных печенюшек‚ накопленных для меня за годы нашего отсутствия.

Что бы еще сказать?

Плоды боярышника используют при сердечных и нервных заболеваниях, при гипертонии, ревматизме и бессоннице. Ревматизмом не страдал, о бессоннице знаю понаслышке, – может, помог тот самый боярышник, который потреблял в избытке за неимением иной пищи?..

В один из дней пришел в иерусалимский ботанический сад – замечательное место, где много растений и мало людей.

Солнце в декабре.

Цветение вокруг.

Ленивый покой.

На одной из тропинок – в затишке – встало дерево, усыпанное ярко-оранжевыми плодами. Надпись на табличке: "Узраз", что по-русски означает – боярышник.

Как удар узнавания – через семьдесят почти что лет!

Рвал его ягоды, мучнистые, кисловатые, с малыми косточками.

Рвал и рвал, ел и ел…

И они не подвели, да-да, не подвели! – язык мой и нёбо сберегли в памяти тот вкус.

Вкус голодного детства.

P.S.

Подруга Инга поведала по телефону свою историю.

Первые послевоенные годы.

Пионерский лагерь под Москвой.

Несытым ребятишкам выдавали на обед нечто липкое, мало выразительное, из разваренной манной каши под названием – гуляш. И во время каждой еды бодро и полнозвучно разносился по столовой "Марш энтузиастов": "Нам нет преград на море и на суше, Нам не страшны ни льды, ни облака…"

Сколько лет прошло с той поры, но как услышит она "Марш энтузиастов" с неиссякаемым его призывом: "Нам ли стоять на месте? В своих дерзаниях всегда мы правы…", во рту появляется тот самый привкус липкой, размазанной по тарелке манной каши под названием – гуляш.

Как оно бывало…

…в теперешней жизни?

В теперешней жизни бывало оно так.

Семь лет подряд меня призывали в армию. На неделю, а то и на месяц.

Надевал военную форму, побывавшую во многих стирках, брал в руки автомат "Узи"‚ охранял базы в горах.

Ржавая луна всплывала из-за укрытия‚ пугающе великолепная. Трубили ишаки от бедуинских шатров. Куропатки шевелились на склоне. Шакалы пробегали трусцой. А бодрый голос из отлетевшей жизни наплывал на короткой волне: "Доброе утро‚ товарищи! Встаньте прямо. Ноги на ширине плеч..."

Побывал и на учениях противовоздушной обороны, где разбирали завалы из бетонных плит, тушили пожары, стаскивали генератор с грузовика, чтобы осветить разрушения, – можно надорваться.

Командир кричал:

– Люди под завалом! Пробить проходы для воздуха!..

И меня‚ обладателя малых килограммов‚ мотал на себе отбойный молоток – ни врубиться в бетон, ни отключить‚ пока сердобольные солдаты не прекращали мучения.

В перерыве привезли обед, суп плеснули в котелок, второе – в крышку котелка. Ел стоя, вылавливал мясо алюминиевой вилкой, послужившей на веку, уловил испытующий взгляд со стороны.

Глядел на меня мужчина в такой же форме. Брюки не по размеру, гимнастерка не по росту, очки в дорогой оправе. Тоже орудовал гнутой вилкой.

Сказал мне:

– Вот бы на вас посмотрели ваши московские друзья.

Сказал ему:

– Вот бы на вас посмотрели…

В пятидесятый год пребывания на свете приставили меня к полевым учениям, кухонным мужиком.

Обед и ужин привозили с военной базы, остальное готовили сами.

Резали хлеб на двести человек – мозоли на руках. Готовили воду для питья, со льдом и вишневым сиропом. Крошили помидоры, огурцы, авокадо для салата. Раскладывали еду на столах, мыли посуду, тянули солдатскую лямку.

Две недели. Две бесконечные недели на жаре.

Трое солдат и я.

Любил кормить, люблю и по сей день, получая от этого удовольствие, – перешло от отца, который был хлебосолом даже в скудные времена, протягивал конфетку встречному ребенку на улице и постовому милиционеру на площади.

– Кендель, – командовал старшина, – вот тебе ключи.

– Кандель, – поправлял я.

– Кендель, – упорствовал, – отвечаешь за ларь с продуктами.

Был я старше его лет на двадцать, старше всех на учениях, в прошлой жизни числился, между прочим, старшим лейтенантом запаса, но здесь приказывал он, и следовало подчиняться.

В ларе под замком лежал лед, который привозили по утрам. На нем располагалось вожделенное богатство: творог пачками, сыр брусьями, банки с маслинами и солеными огурцами, коробки хумуса, тхины, рыбных консервов.

Ларь полагалось оберегать, ибо у солдат – как ни корми – аппетит диктовал устремления. Сбегали по одному с учений, упрашивали в неположенное время:

– Дай поесть…

Приоткрывал ларь, совал в руки творог, маслины с тунцом, – хлеб и хумус они подхватывал без спроса и убегали к своим. Наступало обеденное время, солдаты с шумом врывались в палатки, еду подбирали подчистую, будто оголодали на учениях, а мы потом мыли посуду – гимнастерки грязные, в подтеках.

В один из дней никто не пришел на обед.

Ни один из двухсот человек, которых кормили, – была на то армейская тайна, кухонным мужикам недоступная.

Их ожидал салат, питье со льдом, нарезанный хлеб, а также крупяной суп, рис и двести ломтей хорошо прожаренного мяса, которые привезли с базы.

Жара – под сорок градусов. Холодильника нет. Возвращать на кухню запрещено из-за опасности кишечных заболеваний.

Что же делать?

– Выбрасывать, – решил старшина.

Потащили, надсаживаясь, гигантские кастрюли с супом, вылили в мусорный бак. Пошли обратно за мясом – и я встал, дитя войны, словно наткнулся на воспоминания.

Выбрасывать – не в состоянии.

Двести ломтей мяса.

– Это приказ, – насупился старшина, который был моложе меня лет на двадцать.

– Сядь, – попросил я. – И послушай.

Про голод сорок третьего года. Про долгие очереди за хлебом. Про то, как я, десятилетний, получал по карточкам малый брусок хлеба, который следовало донести до дома, страдая от невозможности немедленно его проглотить. Как меня, истощенного, внесли на руках в вагон, потому что не мог ходить.

Он выслушал молча, мой старшина, который не знал недоеданий.

Встал.

Взял противни.

Выкинул в мусорный бак двести ломтей хорошо прожаренного мяса.

Ушел, не попрощавшись.

А я принялся отмывать кастрюли из-под супа, оттирать жирные противни. Непростое занятие, хозяйки меня поймут.

4.Чем дольше живешь на свете…

…тем чаще повторяешь слова свои и поступки.

Слово можно и замолчать, от поступка уберечься, но что делать с прошлым, которое не одолеть?..

То было последнее наше путешествие с Тамарой.

Вёл группу Мойш – так его называли – неприметными тропами к горе Синай. В распадке меж взгорьями, на приличной уже высоте, сказал:

– Ложимся на спины. Замираем. Слушаем.

Повалились на траву, закрыли глаза, и нас придавило безмолвие, какого прежде не знали.

Безмолвие снаружи и безмолвие внутри.

Слова остались на подходе, неперебродившие мысли, вымышленные важности в шевелениях жизни – ни шороха, ни шелеста с дуновением: птица не вспорхнула, лист не опал, будто в первые дни мироздания, когда Бог сотворил небо и землю, свет, тьму и свод небес, воды верхние отделил от вод нижних, но звука еще не было.

Тишина – не растраченная на скрипы, стоны и взвизги – способная вместить всех и всё в своей бездонности, утишить, примирить, ужаснуть или порадовать.

Тишина – спасением от многолюдства.

Отчуждением.

Безмолвным криком отчаяния.

Пытка тишиной в опустевшем доме – не поделить на всех.

Та самая, неразгаданная, на подходе к горе Синай – вековая, отстоявшаяся в распадке, напоённая донельзя – вместилищем отлетевших душ – до сих пор в ушах…

Поздним вечером выхожу на балкон. Что-то гукает, тюкает, такает на крыше дома – не подобрать названия. Некое существо, возможно, ползающее, летающее, прыгающее гукает и гукает: хоть бы объявилось однажды, показало себя.

Не показывается, ни в какую: то ли прячется от опасного соседа, то ли стесняется вида своего, чтобы не высмеял.

Шкаф рассыхается – тот скрип мне известен. Из душа капает в ванну, шлепком с высоты – тот шлёп мне привычен. А это, в темноте, гук да гук, гук да гук: пойди распознай.

Неопознанные люди – их тоже немало.

Накапливаются с годами, обступают, требуют узнавания: вроде встречались однажды, жили в одном доме, в гостях побывали у них или они у нас – не упомнить.

Что же сказать о неосознанных поступках?

"Старость начинается с окостенения нелогичных и странных для других привычек. Дедушка каждый день проверял, закрыта ли дверь на черный ход, которую вообще не открывали. У меня этот светлый период начинается со скрупулезной нумерации писем… Теперешнее – тридцать восьмое".

К словам брата добавим из собственного опыта.

Когда я был маленьким, соседи шептались, будто на черном ходу обнаружили мертвое тело. Не потому ли вижу во снах – наваждением – ту самую дверь, за которой затаилась беда, суетливо накидываю крюк на пробой, чтобы не проник в квартиру страшный человек? Хоть не живу там уже полвека, а крюк всё равно накидываю.

Во снах я непредсказуем, – но это так, между прочим.

Драный полиэтиленовый мешок…

…занесло ветром на верхушку тополя.

С земли не достать.

Лохмотьями шевелится на воздушных потоках – хожу мимо, морщусь, голову отворачиваю, а он шуршит, пакостник, как насмехается надо мной.

Жизнь у полиэтилена долгая, всякому на зависть.

– Старичок, – взывает с высоты. – Всё шустришь понизу? Не пора ли в компост?..

К старости, на излете биографии, мир становится недружелюбным. Притяжение клонит к земле, проявляются коварные приступочки, прежде легко одолеваемые, о которые спотыкаешься в ущерб собственному скелету. Понижаются притолоки, словно ступаешь под своды пещеры, отчего стукаешься лбом до потрясения головного мозга, который и без того плох.

Двадцать лет прошло, двадцать два года: полетели с Тамарой в Голландию, побывали на ярмарке цветов, купили луковицу амариллиса.

– Опасается холодов, – разъяснил продавец. – Жары опасается тоже.

Стоит на балконе под хлесткими ледяными дождями, жгучим полуденным солнцем, выпускает по весне два тугих стебля, на которых раскрываются граммофончики густо-карминного окраса.

До чего он живуч, мой амариллис, – обзавидуешься!

А на кухне погуживает холодильник, который купили по приезде.

Тридцать пять лет тому назад.

Погуживает себе и погуживает, холодит и холодит, – что ему сделается, долгожителю?

Прижился в доме и металлический кувшинчик под бронзу, перемалывает перечные зерна. Проглядывает на нем эмблема немецкого пароходства – "Гамбург-Америка-линия", наш трофей с той войны.

Лет ему под сто, а он всё мелет и мелет.

С ним и хитрая вилка с пружинкой, чтобы, не трогая руками, сбрасывать на тарелку наколотые котлеты.

Тоже трофей и тоже долгожитель.

Обувь моя – не сносить. Свитера – не истрепать. Джинсы, картуз из Голландии – и говорить нечего. Отчего я не такой? Отчего мы не такие, болящие, кряхтящие, одноразового применения?..

Брат написал из Москвы:

"Живет у меня тихо-мирно старый железный ножик с деревянной ручкой из вашей кухни.

Когда проводили вас и вернулись, его хотели выбросить: такой был ржавый, неказистый, лежал в хламе на выброс. Но я его взял‚ и вот мы уже приятели. У кого собачка, а у меня ножик.

Его нормальное состояние быть ржавым, поэтому перед употреблением надо протереть‚ и чудо заключается в том, что ножик должен был уже стереться‚ уйти в ржавчину‚ но такого не произошло.

В этом что-то есть, но я еще не догадался – что..."

И через годы:

"Всё забываю спросить. У меня был ножик: такой удобный‚ всегда ржавый‚ из простого железа. Здорово резал, а потом куда-то исчез: я всё перерыл. Нож странный: сколько его ни точил‚ никак не убавлялся.

Не появился ли он у вас? От такого всякого можно ожидать..."

P.S.

Пока сочинял эти истории, скис холодильник, который купили по приезде.

Не погуживал больше, не холодил, возвышаясь мертвой громадиной, – пришлось поменять на новый.

Утешило ли это хозяина квартиры, в одноразовом его существовании?

Не сказал бы.

Я был задуман…

…существом компанейским.

Так мне теперь кажется.

Чтобы устремляться к себе подобным. В споры и откровения. В надрывы чувств и озарений. В выдох усталости и довольства конца дня.

Как этого недостает!..

Жизнь провел в одиночестве за столом. Утягивало в работу, словно в самого себя. Когда выныривал без труда, когда вытаскивали со скандалом.

Жену тоже можно понять.

– Опомнись! – взывала. – Выгляни в окно. Мир вокруг – упустишь его!

Чем же я виноват? Ну, чем? Спрашивайте с того, кто поселился в моих одеждах…

Сижу за тем же столом.

В комнате под крышей.

Смотрю в окно на высоченную раскидистую пальму перед домом, словно в Аравийской пустыне.

Со стены взирает на меня Франц Кафка – работа художника Гавриила Гликмана.

Взирает строго, испытующе, глазами огромными – в поисках фальши, зазнайства, небрежения. Словно желает вымолвить:

– Всё дело в мгновении. Оно определяет жизнь…

Мне подарили его в Москве, точнее, отделались с облегчением: не смогли жить и лукавить под неотрывным испытующим взором.

Мы с ним уживаемся. С Кафкой Гавриила Гликмана.

В крыше над головой окно. Выпуклое. Из пластика, должно быть.

Ворона усаживается на него, смотрит на меня сверху вниз. Не осуждает и не поощряет.

Я ей любопытен. Любопытен человек, который стареет изо дня в день в пыли писаний, жизнь затолкав под обложки.

– Жалко терять время, – говорю ей.

– Зачем оно тебе? – говорит она.

Ворона со мной уживается. Я уживаюсь с ней.

Она мне тоже любопытна.

Слева, со стены, смотрит вдаль, прозревая "наважденье причин", ему уготованных, – еще одно творение Гавриила Гликмана.

В тюремной полосатой робе.

На таком лице не проявиться улыбке. Улыбку уже убили, лицо пока живо.

Тоже с огромными глазами.

Надпись понизу, позднего периода – "Человек в пижаме", чтобы не придрались на таможне при выезде.

Человек этот – Осип Мандельштам, не иначе.

О, вещая моя печаль,

О, тихая моя свобода

И неживого небосвода

Всегда смеющийся хрусталь!

Под его портретом глядит на меня Миша Танич.

С обложки своей книги – рубаха нараспашку.

Тоже поэт, друг незабвенный.

Поэтам не пристало считаться рангами, чваниться не пристало (о завистниках – умолчим).

Стихала к вечеру жара.

Слетали бабочки с левкоя.

Была навеки – та игра!

Вы тоже помните такое?

На грустных проводах собрались напоследок приятели, стали выяснять, кто первым завел с нами знакомство, но друг незабвенный рассусолиться не позволил.

– Пустой разговор, – сказал. – Поговорим лучше о том, кто первым их забудет.

Брат написал из Москвы: "Судьба редко дает таких друзей, которые настолько тоскуют, что в состоянии заказать телефонный разговор с заграницей. Тут дело не в деньгах‚ разошлись интересы потихоньку. У каждого своя шерсть и свои блохи…"

А Кафка Гавриила Гликмана взирает испытующе, как втолковывает:

"Начиная с определенной точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь".

Такое и мне известно.

Поскольку достиг.

А ворона чистит клюв о мое окно и даже не подозревает, что прикнопил ее к странице, бабочкой на булавке – чертово мое занятие.

Не распознать пророков…

…в своих отечествах.

Запрятались – не отыскать.

Чьи слова раскрывали реалии, скрытые от непосвященных, горькие порой, тревожащие, за что пророков убивали, сберегая в веках их погребения, чтобы было куда приходить, вымаливать у кого милости-утешения.

Пророков больше не убивают – незачем. Избавляются от сочинителей, неуемных ниспровергателей, раскрывающих те же реалии, колкие, раздражающие.

– Это ты к чему?

– Всё к тому же…

Висят под крышей офорты Юрия Селиверстова, два офорта на одну тему, зеркально отображенные.

"Первородный грех".

Один купил у него, второй получил в подарок перед отъездом.

– Иерусалим увидишь… – сказал, и не тоска, нет, не тоска – неутолимое влечение к недостижимому слышалось в его словах.

Проживи он подольше, ходил бы по Старому городу, по улицам его и храмам – этого было не дано. Лишь у меня под крышей, на двух триптихах, Юрий Иванович Селиверстов.

Натруженная ладонь сеятеля, одна лишь ладонь, рассыпающая зерна по иссохшей, безводной земле: "В поте лица твоего будешь есть хлеб…"

Материнская ладонь с прижатыми к "груди" пальцами, словно баюкающая младенца: "В муках будешь рожать детей…"

И посреди каждого триптиха – Древо познания добра и зла с переплетением корней; ладонь изножьем его ствола, обращенная к небу с мольбой о прощении, змей-обольститель в ветвях Древа с яблоком во рту. "За то, что ты сделал это… будешь ползать на чреве твоем и прах будешь есть все дни жизни твоей…"

Селиверстов любил повторять: "Кто жить не умел, того помирать не научишь".

Прожил быстро, коротко, чрезвычайно полновесно, и ушел мгновенно, на взлете сил.

А на стене напротив, под той же крышей – иная гравюра, словно разместились они по библейской хронологии.

Мартин Туроф, восемнадцатый век. "Переход через Чёрмное море".

"Подними посох свой и простри руку свою над морем, и рассеки его, – и пройдут сыны Израиля среди моря по суше…"

Моше (Моисей) на берегу с поднятыми руками.

Вздыбленные волны в гребешках пены.

Проход между ними, и по нему, вслед за огненным столпом до Небес, движутся несметные людские потоки.

Случилось это в 2448 году от сотворения мира; фараон кинулся в погоню во главе пеших и конных воинов, с сотнями боевых колесниц, но волны сомкнулись и поглотили его войско.

– Владыка мира! – славословили пока что ангелы. – Бог воинств! Помогающий‚ спасающий и защищающий!..

– Замолчите! – возгласил Единый‚ Великий и Грозный. – Творения рук Моих погибают, а вы хвалу Мне поете?..

И если продолжить ту же хронологию, карта 1832 года, изготовленная в С.-Петербурге, – тоже у меня под крышей.

"С означением древних пределов XII колен Израилевых".

Святая Земля, протянувшаяся вдоль Средиземного моря. Наделы двенадцати колен, и отдельно, в углу карты, Старый город, Сион, гора Мориа.

Прислал карту незнакомый человек из Германии. Из дома для престарелых. Слушал, должно быть, мои передачи по радио.

"Вам, – написал, – может пригодиться…"

А возле нее, тоже на стене, карта для охотников и рыболовов Московской области, – вон куда жизнь занесла, за какие пределы библейской хронологии.

На карте помечено, где кого ловить, в кого где стрелять. Из отрядов хищных, копытных и грызунов, куриных и пластинчатоклювых, а также рыб всякого вида – по желанию и возможностям.

Признаюсь: грех держу за душой, с молодых лет.

Стрелял дробью в стайку реполовов на кусте.

Убил одного. Ощипал у костра, чтобы зажарить. Подивился малости тельца и выбросил.

На этом стоило бы закончить, добавлю самую малость.

"Переход через Чермное море" подарил Миша Ушац, художник.

Выдумщик в молодости, выдумщиком оставался на старости, одинокий Миша Ушац – веселый на людях человек.

Подарил и книжку "частушек, песенок, куплетов и страшилок". С надписью "Всегда твой".

Задумался я давеча,

И бьется думка-птица:

– Дана мне жизнь как ваучер,

Как ей распорядиться?

Быть может, мне вложить ее

В какое-нибудь дело?

А может быть, пропить ее

И ничего не делать?

А может, как в Гражданскую,

С винтовкой, на коня?..

Дана мне жизнь как ваучер,

Куда

вложить

меня?

Приступаешь к работе в сомнениях-колебаниях…

…продвигаешься без видимых успехов и вдруг замечаешь, что материал сам идет в руки, от всех и отовсюду, – что бы это означало?

Сочинял "Людей мимоезжих", путался в анчутках и прочей нежити, способной навести порчу, присушить-оморочить, – Саня Лившиц, того не ведая, прислал из Нью-Йорка книгу: "Вдруг понадобится…"

Иван Петрович Сахаров, "Русское народное чернокнижие". С.-Петербург, 1885.

Дело с мимоезжими пошло-поехало.

Полезли из щелей, шлепая мохнатыми пятками, зыристые мужички, игоши с жердяями, черти толкачие да черти вертячие, лешачихи, кикиморы болотные, дедушки домовые с дедушками водяными, бес Потанька да бес Луканька, клохтун-ерестун с пролазом, а также кривые вражонки, шишиги, мелочь пузатая, на рубль кучка – не о них речь.

Добавим к этому чащобных колдуний, мерзостно безобразных, старух от рождения: один зуб на троих, один глаз, одна нога, которыми пользуются поочередно, – не о них сказ.

А сказ наш о том, как вычитал у Сахарова про загадочные Книги сивилл, возбудился сверх меры.

Их было десять пророчиц божественным внушением, и вот описание внешности сивилл в русских рукописных списках:

"Лицом старообразна и нравом гневлива, а ходила просто, власы свои распустя… Была молода, красоту свою с чистотою держала… Женщина стара, не хороша, в простой одежде, охульна… Ходила в червчатой одежде, руки приимаючи к сердцу, кабы задумалася… чтобы ее слово телом стало…"

Предсказания сивилл записали на пальмовых листьях, собрали в девяти книгах, которые хранились у жрецов, – их судьба такова.

В шестом веке до новой эры правил в Риме Луций Тарквиний Гордый. Явилась к нему Кумская сивилла по имени Демофила, прорицательница из итальянской провинции Кампания, предложила приобрести девять книг, где была изложена история мира до его обновления, когда – по утверждению поэта – "на смену роду железному род золотой по земле расселится… мир от всечасного страха избавит".

Книги стоили дорого, Тарквиний отказался в неосмотрительности своей, и пересказ древней истории гласит так (в рукописном списке шестнадцатого века):

"Демофила, неведомо отколева… пришла до короля Тарквиниуса и принесла ему девять книг… чтоб он купил книги. И спросил ее король: что за них хочешь? И она ему молвила: триста золотых великих. И король разсмеялся. И она сделала огонь пред его очами и сожгла их, трои книги…

И молвила опять королю: король, купи ты другия трои книги… за триста золотых великих. И король разсмеялся, и думал, что она шальна. И она другия трои книги сожгла…"

Наконец Тарквиний одумался, купил три последние книги за ту же цену, "и тужил о том король, что всех не купил".

Поверим на миг в правдивость этой истории.

Сгорели в огне шесть книг сивилл, пророческие предсказания обратились в пепел, и будущее во многом оголилось, подпугивая неизбежностью, – чем озаботятся людские биографии, не отемнеют ли души в потугах выживания, кого станем винить за это? Неужто одного Тарквиния, правителя Рима?..

Прошлое оказалось надежнее будущего. Прошлое – оно не подведет. И голос оттуда через века, зазывалой-коробейником:

– Кто хочет жизни? Кто хочет жизни?..

Эхо пугливое по материкам. Слабые отклики прежде выбывших поколений:

– Дай нам жизнь! Ну, дай же!..

Вино, вода, слезы: каждому свое.

Не подыскать ли планету на черный день?..

Брат передал из Москвы: "Наша бывшая соседка продолжает по-черному вам завидовать. Ей сказали, что спасутся лишь четыре города и Иерусалим, – она тоже хочет спастись… А на Никитском в одной из комнат рухнул потолок. Накануне соседка устраивала там сбор гостей – пятьдесят человек. П р о н е с л о..."

Но чтобы не совсем уж безысходно, чтобы удивить-порадовать, вот вам пророчество Ливийской сивиллы, может, кого утешит:

Приидет день светлости

И разгонит вся тёмности…

Если колокольчик не звенит…

…для чего он тогда?

У меня набралось их с десяток.

Разной формы и единого умолчания: стоят на подоконнике, пылятся без смысла.

Тучный, присадистый, царем-колокольчиком среди прочих – ему бы грянуть на всю Ивановскую, буйно, зазвонисто: только пробудите.

Той же формы, той же присадистости, но росточком поменьше – вызванивал бы благозвучно, с достоинством, сзывая народ.

Стройный, с вознесенным шпилем, вне признанных форм-обличий, будто с иконы Дионисия или с картины Модильяни – отзовется заливистым голоском, с благодарностью за то, что к нему притронулись.

Расписной, с ажурной юбочкой понизу – куда ему, тихоголосому, угнаться за звонкой радостью того, вознесенного?

Совсем уж крохотный, никакой на вид, язычок-било не разглядеть – этому и стараться не стоит, всё равно не услышат.

У меня их с десяток на подоконнике, каждый со своим норовом, который вложил в него мастер, – но не беру в руки, не покачиваю с бережением, чтобы внимать разнородному звону.

А где-то в колыбели плачет младенец, не поддается материнским уговорам:

– Что ты хнычешь? Ну что?.. Тебя любят, кормят, баюкают; горе пока обходит, заботы не гнетут, обиды с потерями, – куда ты спешишь? Придет время – наплачешься…

Не потрясти ли над ним погремушку, зачинание звуков жизни?

Не подарить ли ему колокольчики с подоконника? – обтереть только пыль. Пусть забавляется, подрастая, ухо налаживает, по тону, высоте звука вникает в разноголосие, который за порогом.

Будет ли мир к нему благосклонен, вызвонит ли хрустальными перезвонами, голосов разных и разных обличий?

Откликнется бубенцом или боталом?..

"Ботало – крупный колокольчик с глухим звуком, деревянный или жестяной, который привязывали на шею коровам и лошадям, чтобы не потерялись во время пастьбы".

Друг подарил перед отъездом: листовое, с окалиной, размером с яблоко, в кузне сработанное, с лепестками понизу и железякой внутри.

Качнешь — брякает.

– Это тебе, – сказал. – Брякнешь – услышу. Знать буду, где ты.

На таможне спросили:

– Зачем везете?

– Корове, – говорю, – подвешивать.

– У вас будет там корова?

– Как знать.

Посомневались. Посовещались. Кликнули начальника.

– Ну уж нет, – произнес укоризненно, будто его обидели. – Ботало мы вам не выпустим в таком виде. Железяку прежде вынем. Не положено по правилам, чтобы в багаже звякало.

Отогнули лепесток, вынули железяку, и ботало замолчало.

Лежит у меня на полке, не звякает больше, сколько ни качай. Будто голос потеряло при переезде...

Годы пролетели немалые.

Ветры над головами.

Не брякается по жизни прежним манером, ну никак!

Может, голос растерял в пути?

Друг растерял в отдалении?

Голос – его так легко потерять, если ты не колокольчик.

5.

Взять целиком меня: я пишущая тварь,

Над ней комедия не раз смеялась встарь…

Девятнадцатый век, автор неизвестен

Лучше всего думается в ванной…

…когда стоишь под душем.

И если моешь посуду – сколько раз убеждался.

У других, возможно, иначе, у меня оно так.

Но какая порядочная муза явится в ванную комнату, чтобы вдохновить намыленного мужчину?

Какая уважающая себя муза захочет иметь дело с мытьем грязных тарелок?

Не взмывает с Парнаса Мельпомена, облетает стороной Талия в светлых одеяниях, не проявляется покровительница наук и искусств, персонально ко мне приставленная, крыльями опахнув на подлете.

Музы, молю – из толпы многогрешного рода людского

Вечно влеките к священному свету скиталицу-душу!

Пусть тяжелит её мед ваших сот, укрепляющий разум…

Умоляй, не умоляй – не увлекут за собой.

Медом своим не утяжелят.

Что же нам остается? Чем пробавляемся?..

Садится на окно, у меня над головой, та самая ворона, которой я любопытен.

Вышагивает по выпуклому его пластику, выказывая себя, постукивает клювом для острастки, будто желает разбить окно и пробраться внутрь, к компьютеру, накаркивает с расстояния характеры, диалоги с конфликтами – с нее спрос.

Является без вызова Моти-водопроводчик в заляпанной спецовке, большой и медлительный, хмурый и улыбчивый. Усаживается за мой стол, перебирает текст, разобрав на слова, перекраивает без жалости абзацы, прочищая заторы, собирает заново к изумлению автора. И неплохо получается, ей-Богу, неплохо.

Я не сетую.

Годится ворона, лишь бы почаще накаркивала.

Годится и Моти-водопроводчик.

Такое у меня понятие.

– Вам хорошо, – огорчается сведущий человек. – Вы, теперешние, мало что знаете. А я придумаю – было у того, было у этого… Какое уж тут сочинительство!

– Не слушай его, – уговаривает Гоша, мой герой, запрятавшись в глубинах книги. – Что выдумал, то твое… Остаться бы с этим занятием до конца дней. Перекатывать слово – леденцом во рту, к созвучию гласных-согласных, худо ли?..

Читатель поинтересуется:

– Ваш Гоша – графоман?

– Не думаю.

– Его ворона накаркала?

На провокационные вопросы не отвечаю.

Бурчу под нос. Сам себя убеждаю:

– Ну и пусть, ну и ворона… Поэту нужна трагедия для вдохновения. Но их же много, поэтов, где взять столько трагедий? На всех не напасешься. На прозаиков не напасешься тоже.

Доказываю невесть кому:

– Нынешняя трагедия не приходит на котурнах. Нынешняя является в шлепанцах, шаркая по полу, – не всякому распознать...

Завершаю не без умысла:

– И у нас, у прозаиков, бывают откровения – поэту не по плечу. Сорвать лист с дерева, растереть пальцами, ощутить его кожистость, вдохнуть терпкую горечь…

А на улице Гиллеля подошла ко мне женщина с расширенными зрачками и беспокойным взглядом, который не уловить.

– Купите мои стихи. За пять шекелей.

– Непременно.

Заплатил пять шекелей, получил тетрадный лист в голубую линейку, оборванный по краю, на листе – десять строк, написанных нестойким почерком, словно водили по бумаге куриной лапкой. Разобрать было не просто, и вот это стихотворение в вольном пересказе:

Пришло лето.

Лето явилось в Бейт ѓа-Керем.

Цветы с гор

и утренняя прохлада –

всё это мне,

ко мне в Бейт ѓа-Керем.

Ставить вопросительные знаки не трудно…

…еще проще – знаки восклицательные, но точка, неприметная точка на жизненном пути не каждому под силу.

Вырос мальчик в московской семье.

Надумал посетить синагогу.

Ходил вверх-вниз по переулку, поглядывал искоса на лестницу, что вела в здание, ступить на нее не решался.

В другой раз то же самое.

В третий.

Но однажды, на подходе к синагоге, углядел на тротуаре шапку, будто для него приготовленную. Надел на непокрытую голову и вошел внутрь…

Он не был еще раввином, когда мы встретились в Израиле, но он им стал.

Меня обучал премудростям.

Пришел к нему и сказал:

– Сегодня у меня на бумаге родился человек. Его не было вчера, не было никогда, но вот он есть со своим характером и судьбой, как открылось убежище, за которым этот человек ожидал своего часа.

Какая муза подсказала – распахнуть дверь в то убежище? Какая нашептала фамилию затворника, его воинское звание?..

Он внимательно слушал, тот, который не был еще раввином, а я сообщал подробности, изложенные на бумаге.

Фамилия у человека оказалась замечательная.

Потряскин.

Воинское звание – соответственное.

Лейтенант Потряскин, который учился в бронетанковой академии и квартировал за занавеской у волоокой безобразницы Груни, нимфы местного значения.

На своих харчах да на ее покладистости.

По вечерам дом подрагивал от танковых усилий, и дальнобойный Потряскин ревел на всю округу:

– Груня! Не сбивай мне наводку, Груня! Броня крепка и танки наши быстры, Груня! И наши люди мужеством полны!..

Его убили в сорок втором году, и строчки проявились на бумаге, соответствуя этой потере:

все войны делятся на справедливые и несправедливые;

справедливые – когда ты убиваешь,

несправедливые – когда тебя.

Для Потряскина это была справедливая война, на которой его несправедливо убили.

– Ништо, – сказал. – Я им просто так не поддамся. Я их с собой прихвачу, на тот свет, этих сраных Гудерианов!

И полез на прощание из галифе.

Пять минут с Груней, как пять жадных затяжек.

Так жил и так умирал бронебойный лейтенант Потряскин, которого не сломить никому…

Он с интересом посмотрел на меня, тот, который не был еще раввином, а я продолжил:

– Не создан ли он, лейтенант Потряскин, в один из дней нескончаемого творения, и ожидал моего появления, чтобы шагнуть через порог? Нет ли вокруг нас потайных дверей на подходе к удивительному, которые отомкнутся со временем? С иными ощущениями, иными ароматами? Не в каждом ли из нас эти двери, за которыми томятся неопробованные чувства?

Тот, который не был еще раввином, задумался:

– Я должен посоветоваться. Приходите завтра.

Назавтра он сказал:

– Всё зависит от того, ради чего открывают ту или иную дверь. Ради чего выпускают Потряскина в мир – на добро или на зло.

– Кому это определять?

– Вам, – ответил он. – Только вам.

А бронебойный Потряскин добавил бы из глубин ощущений:

– В какой фонтан бросить монетку, чтобы вернуться к тебе, Груня?..

Князь Белосельский, современник Екатерины Великой…

…декламировал на журфиксах стихи на смерть своего камердинера:

Под камнем сим лежит признательный Василий:

Мир и покой ему от всех земных насилий…

И что есть человек? – Горсть пыли и водицы.

– Водица… – повторял с умилением князь. – Не правда ли, так, кажется, и видишь, как протекают наши дни?..

Нет ничего сомнительнее, чем произносить вслух, на людях, сотворенное в одиночестве. Выдержавший испытание – поэт, не выдержавший – прозаик, даже если сочиняет в рифму.

"Большой урожай поэтов в этом году…", отметили в древнем Риме, чему воспротивился возмущенный Гораций: "Я читаю свои стихи не всякому… не везде и не при всех. А многие готовы читать свои сочинения на городской площади, даже в бане".

Оливер Голдсмит, англичанин, добавил в восемнадцатом веке: "Если какой-нибудь стихотворец… вознамерится развлекать общество чтением трудов своих… он должен сделать взнос в размере шести пенсов и далее платить по шиллингу в час до конца чтения. Указанные деньги делятся поровну между присутствующими для возмещения причиненного им беспокойства".

В письмах Ильи Рубина обнаружил старую притчу.

Однажды к Александру Македонскому привели человека невероятных способностей. Он брал просяное зернышко и так метко его бросал, что оно пролетало через игольное ушко.

Человек продемонстрировал свое умение перед Александром и застыл в ожидании.

– Почему он не уходит? – спросил царь.

Ему ответили:

– Он ждет награды.

И Александр сказал:

– Дайте ему горсть проса, чтобы мог и дальше упражняться в своем великом искусстве.

Не про тех ли она, эта притча?

Кто раскидывает по листу зернышки слов в ожидании награды?..

Нашел у брата разрозненные остатки архивного, должно быть, журнала, а в них – "Из старой записной книжки, начатой в 1813 году".

Вот что там высмотрел:

"Прослушав какое-то музыкальное произведение, чуть ли не Вагнера, Россини сказал: "Если бы это была музыка, то было бы очень плохо". И о многих письменных произведениях нашего времени можно сказать: будь это литература, то оно никуда не годится; но как оно не литература, то, может быть, оно в своем роде и недурно…

Люди пишут, следовательно, их читают; а если читают, то хорошо делают, что пишут. Каков товар, таков и спрос; а каков спрос, таков и товар… Всем есть место под Божиим солнцем".

Еще одно.

Непременно.

1859 год. Русский сатирический журнал "Искра". Разговор с читателем, "одержимым духом стихобесия":

– У меня-с такое обыкновение…

– Как обыкновение? Какое обыкновение?

– В стихахъ-с. Я всегда пишу письма стихами-с.

– Как стихами? Все письма стихами?

– Все до одного-с. Я и маменьке в деревню стихами пишу-с. Каждую неделю всё описываю-с.

– Но вам это должно быть очень трудно?

– Ничуть-с. Прозою труднее-с. Я вам скажу откровенно: я прозою никогда не пишу-с, даже не умею писать…

Дом на Никитском бульваре, возле Арбата…

…лучшего не сыскать.

Жила в нашей квартире некая француженка без мужа и детей, жила, думается, неплохо во многих апартаментах; после революции заселили туда семь семей – на один коридор и один туалет.

Прошло восемьдесят лет. Опять там живет одинокая, вроде бы, женщина, скупив нашу квартиру с коридором и туалетом.

Стоило ли городить революцию?..

Я вырос в семье, где было много смеха.

Даже в скудные, пугающие годы.

Отцу нравилось, когда гости смеялись, – не шаловливая ли муза прижилась у нас за столом, под шелковым абажуром, распивая чаи вместе со всеми?

Муза-острослов, муза-балагур или муза-хохотун?

Может, перелетела от одного из прежних смехотворцев?

От Гершеле Острополера или Шайке Дубеца, от Мотке Хабада или Шайке-свистуна?

Пересмешники – это святое.

Без них не выжить.

Недаром утверждали законоучители:

– И у этих есть доля в грядущем мире!..

В школе я веселил учеников, учителей, себя.

Делал это постоянно и непрерывно, пока самому не становилось противно и хотелось помолчать. Приходил домой и затихал, и считался в квартире серьезным мальчиком. На самом деле я не был серьезным, а просто отдыхал и набирался сил к следующему дню – подшучивать над другими и над самим собой.

– Ты самый глупый ученик в школе! – кричала на перемене учительница немецкого языка. – Из самых самый!..

Не знаю, чем ей досадил, ведь я учил английский и на уроках ее не присутствовал. Но "самый из самых" – стоило многого.

Перед выпускными экзаменами собрались родители, и учителя советовали, какую профессию выбрать их сыновьям. Математик Пипин Короткий сказал про меня:

– Этому всё равно.

Как в воду глядел…

Окончил школу и авиационный институт, работал в конструкторском бюро, запускал на полигоне ракеты, взрослел, – повзрослела и моя шаловливая муза, развлекать других стало профессией, за которую отдуваюсь по сей день.

Восемьдесят лет пребывания на земле, а умнее не станешь, выдумщик.

Не допустят.

Улыбаются при встрече, детям на меня указывают, пальцем тычут:

– Этот дядя выдумывал смешные истории. Про волка с зайчиком. Будешь хорошо себя вести, дядя еще сочинит.

Я их не поправляю, – чтоб они были здоровы, поганцы!

Не перечисляю прозу, которую написал, книги по истории – тысячи страниц; мог бы, конечно, перечислить, но изменить что-либо – бесполезно.

"Поздно стучать по столу, когда ты уже блюдо".

Говорю ребенку с вымученной симпатией:

– Хочешь потрогать дядю? Он не волк. И он не кусается.

Казалось, живи напоследок и радуйся, но постарела моя муза, крылья поистрепав, посуровела – не расшевелить, лишь вспархивает порой, припоминая былое, оставляет на страницах следы невеселого юмора.

Кстати…

Не позабыть сказать…

Читатель, должно быть, приметил, что автор помногу цитирует своего брата, будто совместно сочиняют эти истории, – так оно и есть.

Его тоже навещала муза-смехотворец.

В их общие немолодые годы.

Сообщал в письме:

"Мою плоть постепенно убивают вегетарианским питанием, и все попытки успешно пресекаются.

– Хочу‚ – говорю‚ – котлету с чесноком.

А мне:

– Помнишь, летом нам встретился симпатичный теленочек‚ такой ласковый‚ с мокрым носом‚ – что же‚ ты хочешь из него котлету?

– Не обязательно‚ – отвечаю‚ – из него‚ и не обязательно из коровьих младенцев.

– Ага‚ значит надо убить старую корову‚ которая всю жизнь работала, давала молоко‚ и вот ведут эту старушку на бойню‚ и она‚ конечно‚ всё понимает‚ и т. д. и т. п.

В итоге мне дают капустную котлету, правда, с чесноком…"

Еврейских мудрецов тоже навещали музы…

…строгие, вдумчивые, которые усмехались слегка, обозревая человеческое несовершенство.

И вот одна из притч – седьмой век новой эры.

Александр Македонский, прославившийся великими подвигами, явился в страну за горами Тьмы и сказал царю той земли:

– Желаю знать, как у вас творят правосудие.

Как раз в это время двое мужчин пришли судиться перед царем.

– Государь, – начал один из них, – я купил землю у этого человека, принялся копать и нашел клад с сокровищем. Говорю ему: возьми себе эту находку, ведь я купил только землю, но не сокровище. Не прав ли я, великий государь?

Затем заговорил другой:

– Праведный царь! Я так же, как и он, боюсь присвоить чужое добро. Вели ему взять этот клад, ведь я продал не только землю, но и всё, что в ней находится.

Царь подумал немного, а затем спросил у одного из них:

– Есть у тебя сын?

– Есть, – ответил он.

– А у тебя есть дочь? – спросил другого.

– Есть, великий государь, – ответил тот.

– Так жените их друг на друге, а найденное сокровище станет им приданым.

Мужчины ушли довольные и счастливые, но Александр не мог скрыть своего удивления.

– Разве плохо я рассудил? – спросил у него царь. – Как бы решили подобное дело в вашей стране?

Александр захохотал.

– У нас, – сказал он, – убили бы обоих, а клад забрали в царскую казну…

Окончание этой истории обнаружим у Ильи Эренбурга, в повести "Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца" (сюжет и его завершение заимствованы из той же притчи):

"Наступил черед пожимать плечами дикарскому царю. Он не умел так смеяться, как Александр Македонский: для этого нужно иметь настоящее государство. Дикарский царь только кротко спросил Александра:

– Скажи, а в твоей великой стране солнце светит?

– Еще бы! Когда на небе солнце, то оно светит.

– А дождь в твоей великой стране идет?

– Что за вопрос! Когда идет дождь, тогда он идет.

– А есть в твоей великой стране мелкий скот?

– Дай Бог тебе столько мелкого скота, сколько в моей стране.

Задумался дикарский царь, а потом говорит:

– Знаешь что, Александр Македонский? Если в твоей великой стране еще светит солнце и еще идет дождь, то это только ради мелкого скота".

От высоких размышлений…

…перейдем на мгновение к прозе жизни.

Высмотрено и обозначено: "Шесть видов слез существуют в мире: три вида целебных и три вредных. От благовоний, смеха и лука – целебные; от горя, дыма и запаха отхожего места – вредные".

Помещение для отправления естественных надобностей – немало у него имен.

Туалет, клозет, уборная и сортир, толчок и очко, нужник, гальюн, параша и кабинет задумчивости, мужская комната или женская, удобства в доме или во дворе, а также прочие имена, которые упоминать не рекомендуется.

Как ни называть это помещение, у меня из-за него беспокойство.

Что я ни делал, как ни старался, не было отсечки в сливном бачке, невесомый шпенек не опадал мгновенно, резиновая прокладка не затыкала отверстие для слива, лишь жалостливое всякий раз, немощное при падении: шлё-ё-ёпп, и снова жур-жур-жур, жур-жур-жур – подтекало из бачка, журчало в туалете (клозете, сортире, отхожем месте…) мне на огорчение.

Приходил Моти-водопроводчик – по-здешнему инсталлятор, с уважением к себе, ко мне, к своему делу, облегчив мой карман на двести шекелей. Советовал заменить унитаз со сливным бачком, называл немалую их стоимость, и вздохи иного огорчения заполняли туалет – он же бейт-кисе (в вольном переводе – помещение с сиденьем) или бейт-шимуш (помещение для пользования), а также ширутим (служба, услуги, обслуживание).

Как его ни называть, этот клозет, на любом языке: замедленное шлё-ё-ёпп… – и журчание из бачка, утекание воды, которой в этих краях недостача.

Приехал в гости друг Лёня, разрешитель затруднений.

Обжился.

Пригляделся.

Разобрал свой бритвенный прибор. Выделил его рукоятку – старинную, тяжелую, навинтил на шпенек.

Шмяк! – и опадает мгновенно. Прокладкой затыкает отверстие. Вода больше не журчит, не подтекает – мне на радость.

Не хитра выдумка, а работает. Пятый уже год.

Вот она, победа разума.

Quot capita, tot sensus – сколько голов, столько умов.

Не муза ли ему подсказала, муза отхожего места? Тоже допустимо.

Всякое на свете доступно всякому…

…но не всякий всякого заслуживает.

– Что происходит? – обижаются музы. – Отчего они изгаляются над нами, эти щелкопёры? Муза-шалунишка, муза-балагур, муза отхожего места…

– Раз они таковы, пусть журчит из бачка в их туалетах, клозетах и сортирах…

– В нужниках и гальюнах, в толчках и парашах, в их мужских и женских комнатах…

– О прочих названиях умолчим, ибо порядочным музам упоминать неприличия не рекомендуется…

Хочу высказать слово в свое оправдание.

Слова мне не дают.

"Из толпы многогрешного рода людского" не выделяют.

Что же остается? Занимать круговую оборону, отстаивая от набегов суетливую свою исключительность? Для которой нет последующих этажей, одни предыдущие?..

Вздыхают благородные музы, накопив горечь в веках.

Пережидают малое время в обидах-сомнениях.

Каллиопа и Терпсихора, Талия и Мельпомена, Клио, Эрато и Полигимния, Эвтерпа и Урания, не способные пребывать в праздной лености.

Взлетают по одной и направляются к очередному избраннику – увлекать "к священному свету скиталицу-душу".

Такая у них обязанность.

Такая обязанность у мастера.

"Талантливый делает, что может. Гений – что должен…"

Милая ты жизнь!

Жадная еще!

Ты запомни вжим

В правое плечо.

Щебеты во тьмах...

С птицами встаю!

Мой веселый вмах

В летопись твою.

Москва, Борисоглебский переулок, дом 6.

Рядом с моей школой, совсем рядом.

Бегал в тот дом к рыжему Вячику.

В галдёжное коммунальное обиталище, неподалеку от Собачьей площадки, где послевоенные подростки гоняли мяч в одни ворота.

Не знал, не догадывался, что вернусь туда через шестьдесят с лишком лет, увижу женщину в бронзе напротив дома в задумчивости и печали, на том месте, где высились некогда два тополя.

Не знал, не догадывался, что снова зайду в тот дом, в ту комнату, где она жила задолго до рыжего Вячика, а ее навещали музы, прозревая тяжкую судьбу избранницы. "Буду жалеть, умирая… дым папиросный – бессонницу – легкую стаю строк под рукой…"

Борисоглебский переулок, дом 6.

Вот опять окно,

Где опять не спят.

Может – пьют вино,

Может – так сидят.

Или просто – рук

Не разнимут двое.

В каждом доме, друг,

Есть окно такое…

Помолись, дружок, за бессонный дом,

За окно с огнем!

Марина Цветаева

6.

Опасаюсь на старости…

…снов своих.

Во снах моих друзья мои и приятели выказывают без опаски тайные свои сомнения, словно исподтишка подглядываю за ними. Страхи выказывают с опасениями, незащищенность с неустроенностью, которые старательно скрывают от всех.

Кто как может, тот так и скрывает.

Во снах моих уходят из жизни друзья мои и приятели, живые еще, полнокровные, в неведении от предстоящего, и я с тоской ожидаю того часа, когда сны станут явью.

А они не догадываются, друзья мои, о скором расставании, им пока невдомек.

За что мне такое?

Одно утешает, если это можно назвать утешением. Не снюсь ли и я друзьям моим, выказывая тайные свои опасения, не ухожу ли из жизни в их полуночных видениях?

Лучше о том не спрашивать…

Это не воспоминания о человеке – зыбкие мои ощущения, которые беспокоят.

Он входил в комнату, как входит каждый из нас, а казалось – боком, по стеночке, будто не полагалось ему места в этой комнате.

Разговаривал, словно извинялся, что отнимает наше драгоценное время, будто не причиталось ему того, что другие получали от рождения.

Выслушивал терпеливо всякое разное, от занудной зауми до пустышечного набора слов: это талант – слушать, не перебивая, мне так не суметь.

Сказано неспроста в давние годы: "Троим жизнь не в жизнь: мягкосердечным, вспыльчивым и брезгливым".

Был он мягок и уступчив, с улыбкой легкой, приветливой, был, возможно, брезгливым, но не вспыльчивым, нет, не вспыльчивым, досады свои держал при себе.

Опоздавший родиться или явившийся слишком рано, с неодолимой печалью, учтивым, не теперешним, политесом, с негромким голосом, несуетливыми движениями рук, ненавязчивыми интонациями – таким уложился в памяти. Тихость голоса заставляла прислушиваться, всякий раз хотелось переспросить: что вы сказали? Всякий раз думалось: то ли мы слышим, что надеялся он выговорить?

А говорил он разумное, взвешенное, выстраданное; когда замолкал, вслушивался, казалось, в невысказанное, вглядывался в невидимое. Неприютный, беззащитный от рождения – до серьезной жизненной встряски, которую не одолеть.

Он лежал без сознания неделю за неделей, и добрая душа приходила в больницу, садилась возле кровати, рассказывала новости, которые могли заинтересовать.

– Он, – уверяла, – слышит.

Другая добрая душа, помолившись в палате, поменяла имя его на Хаим, от слова на иврите "жизнь".

– Чтобы обмануть, – сказала, – ангела смерти.

Николай Михайлович Карамзин жалился:

"Кто более нашего славил преимущество восемнадцатого века, свет философии, смягчение нравов?.. Восемнадцатый век кончается, и несчастный филантроп меряет двумя ногами могилу свою, чтобы лечь в нее с обманутым, растерзанным сердцем своим".

Что бы сказал Николай Михайлович про век двадцатый?

Что ожидал бы от двадцать первого?..

До двадцать первого века тот человек не дожил. Тихий, с неспешным словом, стороной прошедший мимо, не выпячивая себя, не выделяя имя свое, – пусть останется безымянным и на этих страницах.

Безымянные – их не счесть.

Из письма столетней давности…

…философу Льву Шестову, по прочтении его книги:

"Вы сделали меня лучше, чем была раньше".

Кто бы написал такое теперь? Кому?..

Как с ними познакомились, уж и не вспомню.

Провели вместе вечер, были накормлены, обогреты, обласканы – наутро позвонили, поблагодарили за радушие.

– Ох уж эти москвичи… – вздохнула Руфь Александровна.

Прочитала мою рукопись, выделила фразу: "Дураки дурацкие, идиоты идиотские, балбесы балбесские…" Сказала, как потребовала:

– Это вы уберите. Читателя не обижают. Читатель – тоже человек.

Из ее дневника:

"Я не в моде. Признаки: очень мало телефонных звонков, мало или почти нет писем; не приглашают выступить или поехать за границу. Даже не позвали руководить семинаром. И мне грустно".

Писала прозу. Переводила с английского гигантский – в пятьсот страниц – том.

Каждый день – непременно.

Год переводила, не меньше. По окончании каторжной работы повела на кухню, показала стиральную машину, что выделялась новизной.

Гордо сказала:

– Гонорар получила за перевод.

Предложила с лихостью:

– Деньги нужны? Одолжу.

Эти деньги очень помогли, когда она слегла, словно обеспокоилась – наработала заранее на Пепу из Болгарии, которая за ней ухаживала.

Снова из ее дневника:

"К старости зрение слабеет, и потому старухи смотрятся в зеркало без отвращения…"

Руфь Александровну постиг удар.

Ее речь не понимали. Это ее сердило.

– Да-да-да-да… – повторяла.

Стучала по столу кулаком, что-то доказывая или разъясняя:

– Да-да… Да-да-да…

Большего не могла вымолвить.

Возили ее по врачам, по разным больницам – я за шофера.

– Да-да-да… – повторяла с благодарностью. – Да, да-да…

Руку мне поцеловала, смутив чрезвычайно.

Потом ее не стало.

Илья Захарович остался с Пепой, которая за ним присматривала.

Позвонил под вечер:

– Катастрофа!

Я испугался.

Человеку, как никак, за девяносто, всякое может быть.

– Что случилось?..

– Вина много, а выпить не с кем.

– Иду!

Вино на столе, два бокала, конфеты, сыр на тарелке.

Сидим. Пьем. Разговариваем.

Любил он еду. Очень любил, будто отъедался за скудную жизнь.

– Знаете, сколько голодных времен я пережил?

– Сколько?

– Четыре.

Задолго до дня рождения начинал обсуждать меню праздничного стола:

– Холодец – непременно. Язык с хреном. Копченую рыбу. Рыбу заливную. Картошку с селедкой. Салат оливье. Куриный паштет для гостей. И торт – непременно.

Торт приносил я. Два торта – обожал он сладкое.

Память у него была – феноменальная.

– Когда вы это читали? – спрашивал с завистью.

– Давно, – отвечал. – Лет шестьдесят минуло.

– Родиться бы вам пораньше, да с такой памятью – прямой путь в раввины.

– У меня в роду и были раввины.

Проходит неделя. Набираю его номер:

– Можно вас навестить?

Заминка в голосе:

– Лучше завтра…

Завтра так завтра.

Через десять минут звонок.

– Приходите немедленно. Дамы желают вас.

Сидит во главе стола. Вокруг цветник, одни дамы: ни с кем не желал делиться – мне даже неловко.

Старики выпадают из привычного окружения, которое ходит, подпрыгивая от напора сил, взмахивает руками, победно поглядывает по сторонам – старикам это недоступно. Или доступно с усилиями.

А он не признавал своего возраста. Не желал признавать. Когда ни придешь, сидел за письменным столом, работал, проживая свою жизнь – не чужую.

– Не пора ли отдохнуть? – спрашивал я.

– Не пора, – отвечал без улыбки. – Без работы давно бы умер.

Портилось зрение в преклонном возрасте. Его отговаривали, но он настоял, прошел через операцию по удалению катаракта, чтобы по-прежнему читать и писать.

Умер в девяносто семь лет. За месяцы до этого еженедельно читал лекции в Иерусалимском университете: русская литература восемнадцатого-двадцатого веков.

Что я знаю о них?

Минометчик Илья Захарович воевал на Ленинградском фронте, был контужен.

В свирепые годы борьбы с космополитами Руфь Александровну осудили на десять лет лагерей, Илью Захаровича – на двадцать пять лет.

Из ее дневника:

"Когда мы были молоды, люди не умирали – люди гибли. В тюрьмах, в лагерях, на войнах. А сейчас люди умирают, и молодые их хоронят, и это свидетельствует о мирной жизни. Или – о притаившейся истории".

Позвал их на интервью, включил микрофон и для начала вспомнил про печальное событие, которое случилось незадолго до этого.

Падал пассажирский самолет. С большой высоты. Не падал – планировал, у пассажиров оставалось в запасе полторы минуты жизни. Потом уже, среди обломков, обнаружили блокнот в кармане у погибшего, в нем – торопливая запись: "Благодарю жену и детей за счастливую жизнь, которая у меня была. Господи, как я не хочу умирать!.."

Об этом я прочитал в газете, рассказал у открытого микрофона, спросил Руфь Александровну Зернову и Илью Захаровича Сермана:

– Сегодня, оглядываясь на прошлое, что скажете?

Руфь Александровна ответила:

– Спасибо родителям, детям, друзьям за наши счастливые годы.

Илья Захарович подтвердил те слова, но я не успокоился:

– Несмотря на тяжкие времена, которые вам достались? Не взирая ни на что?

– Не взирая, – категорически. – Ни на что.

Подтверждения – в ее дневнике:

"Яблони цветут в лагере. Впервые поняла, что можно любить и лагерь…"

"Была в библиотеке: сидела на полу и читала. Счастье…"

"Так радуюсь, так радуюсь, что просто боюсь…"

Возьму на себя смелость, добавлю то, что могла бы сказать Руфь Александровна:

– Зачем твердят постоянно: с Новым годом, с новым счастьем? Значит ли это, что старое было – так себе, а то и хуже некуда?

Добавила бы непременно, потушив сигарету:

– Не обижайте старые счастья, не надо. Какими бы ни оказались потом ваши новые радости.

Вперед, за взводом взвод…

…труба боевая зовет…

А у Зины с Юзом морозились в холодильнике пельмени с картошкой, которые они лепили в четыре руки.

С надписью на пакете "Для Феликса".

Тоже тепло. Тоже сытно. Водочка на столе, те самые пельмени – скорлупки прожаренного лука поверху, непременные разговоры.

Мне интересно, я слушал.

Любопытство – оно неистребимо.

– Ах! – восторгался Юз под каждый пельмень. – До чего же оно ах!..

Интерес к еде – отменный.

Интерес к жизни.

Косичка у него.

Живость в глазах за толстенными линзами.

Книга жизни разрастается в компьютере, ото дня ко дню.

"…так как не ради хлеба насущного, а удовольствия ради играю я этими значками, ловко придуманными Кириллом и Мефодием. Самый маленький, самый серый человечек, пусть и бездарный, наедине с буквами чувствует себя Богом, Творцом, Создателем. И поделом ему… И мне тоже".

Звонил:

– Промокашки нет?

– Какой промокашки?

– Которые закладывали в ученические тетрадки.

Это он – оберегателем прошлого – собирал приметы ушедшего быта.

Ручку-вставочку с пером. Чернильницу-непроливайку. Логарифмическую линейку. Прочее разное, ныне невостребованное.

Вперед, за взводом взвод…

Зина – стоматолог, мудрила над моими зубами, деньги не желала брать.

Юз – оператор и режиссер: признание, премии за фильмы.

У Зины с Юзом талант – притягивать к себе.

Оттого и друзья вокруг, приятели ближнего проживания и проживания отдаленного.

На торжествах – все у них.

Юз читал эпитафию самому себе:

Ежели учесть эпоху –

Я пристроился неплохо.

Читал и другую:

Я знал, что жизнь – мгновенье только…

Но я не думал, что – настолько!

Потом они пели: Юз, сын Миша, дочь Лариса.

Марш семьи Герштейн.

Снова даль предо мной неоглядная,

Ширь степная и неба лазурь.

Не грусти ж ты, моя ненаглядная,

И бровей своих темных не хмурь!..

И гости подхватывали:

Вперед, за взводом взвод,

Труба боевая зовет…

Затем слово давали Зине.

Говорила с нарочитой серьезностью:

– Мама остерегала: не выходи за него. Дети получатся некрасивые.

Они танцевали, Зина и Юз, а мы смотрели. В молодые годы он увлекался чечеткой – легкость в движениях уберег до старости.

Юз танцевал и с прочими дамами. Непременное танго.

Читал свои строки:

Коротают дни старухи,

Коротают старики,

До чего ж они мне близки,

До чего же далеки…

Так что, господа и дамы,

Что бы вами ни вело,

Позвоните, позвоните –

Вдруг услышите: "Алло!"

Хоронили Зину.

Не стало еще одного человека, который меня привечал.

Не будет пельменей с надписью "Для Феликса".

Застолий втроем.

Юз горбился у могилы:

– Не позволяю себе плакать, а плачется…

Прожили вместе шестьдесят четыре года, рука об руку, глазами в глаза. По очереди болели, по очереди выздоравливали – Зина и Юз. Под марш семьи Герштейн.

В утро дымное, в сумерки ранние,

Под смешки и под пушечный бах

Уходили мы в бой и в изгнание

С этим маршем на пыльных губах!..

Прихожу теперь.

У него всё готово.

Водочка на столе, селедка, огурцы-помидоры. В кастрюле разварная картошка.

Сидим вдвоем.

Едим, пьем, беседуем.

Юз плохо видит, но на кухню бегает стремительно, обходя по памяти диван и стулья.

Косичка не поредела. Живость в глазах за толстенными линзами. Живость в разговоре.

– Мне всё интересно, – говорит. – Потому и живу.

Мне тоже интересно, я слушаю.

Жалуется – в первый, быть может, раз:

– Без Зины – еда не та. Вкус не тот.

На прощание предлагает:

– Давайте чаще встречаться. Время поджимает.

Юзу – девяносто три.

Я приглашен.

Накрыт стол. Вокруг те же гости. Зины нет, но Зина с нами.

Очень хочется попросить:

– Спойте.

Снова они поют, в памяти моей: Юз, сын Миша, дочь Лариса.

А мы слушаем, и Зина слушает тоже.

Вперед, за годом год,

Труба боевая зовет.

Пришел из Ставки

Приказ к отправке,

И значит, нам пора в поход!

Прошлое принадлежит отжившим…

…которых недостает.

К старости притупляются ощущения, и без того ограниченные природой, а потому стоило бы устраивать разгрузочные дни – не для утраты лишних килограммов: не накопил излишнего, не для продления жизни: кому это удавалось? – к усилению слабеющего чутья, чтобы подпитывать памятные картины на беленом потолке, распахивать, если доведется, его створки.

Уходят по одному друзья, уходят знакомые, и с опасением открываешь старую записную книжку. Где имена тех, кому уже не позвонить. Имена новых знакомцев, без которых можно обойтись. Имена, за которыми не проглядывает зримый облик.

Отчего запоминаешь того, кто обидел тебя в давние времена, оставив царапку на душе?

Отчего истаивают в памяти приветливые, прямодушные, готовые принять таким, каков ты есть?

Звонил телефон, и голос, узнаваемый с первого слова, с непременным обращением взамен приветствия:

– Что вы решили?

Или, для разнообразия:

– Как светская жизнь?

Семен Михайлович Кушнир.

Был влюбчив, старательно это скрывая, – так виделось со стороны.

Был застенчив, укутывая себя сигаретным дымком.

Горд был, того не выказывая, скрытный, ускользающий от понимания.

Деловит в шуточных мечтаниях:

– Откроем кафе на четыре столика. Обогатимся…

Угощался в гостях с удовольствием. Не отказывался от пары-тройки рюмок. Повторял, насытившись:

– Вы всегда так едите?

А глаза грустные, неулыбчивые.

Говорили о нем: мог обидеть, – меня не обижал.

Говорили: бывал резким, нетерпимым, – этого за ним не приметил.

Когда Тамары не стало, пришел подавленный, порушенный, захлебнувшись слезой и словом...

Семен Михайлович выпускал журнал малого формата, на тонкой бумаге – туда я принес свой очерк.

"Это было..."

"Это было в Польше.

В варшавском гетто.

Поэт Ицхак Каценельсон написал "Песню об уничтожаемом еврейском народе".

Не спрашивайте меня‚ –

Не спрашивайте‚ что случилось с Касриловкой‚ с Егупцем‚ –

Не спрашивайте...

Не ищите‚ –

Не ищите Тевье-молочника‚ Менахема Мендла‚ Мотке-вора‚ –

Не ищите...

Раввины и учителя‚ мудрецы и ученики‚ –

Их нет больше.

Они все убиты‚

Убиты..."

У Семена Михайловича влагой блеснули глаза.

– Повторите эти строки. Еще раз.

Я повторил:

"Уже увезли в Треблинку жену и сыновей Ицхака Каценельсона‚ но поэт работал. Сочинял в гетто пьесы и поэмы‚ переводил на идиш главы из Книги пророков, печатался в подпольном журнале, преподавал в нелегальной гимназии, работал с детьми-сиротами, основал театральную труппу "Дрор" ("Свобода"). Потом был убит.

Осталось фото тех времен: высокий лоб‚ непреклонный взгляд‚ тень страданий и голода на лице. Осталась "Песня об уничтожаемом еврейском народе".

Раввины и учителя‚ мудрецы и ученики‚ –

Их нет больше.

Они все убиты‚

Убиты..."

Семен Михайлович заболел.

Прошел операцию. За ней химиотерапию.

Позвонил ему. Пошутил для начала, опередив непременное его обращение:

– Что вы решили?

Ответил грустно:

– Уезжаем к дочке. В Америку. Без нее не обойтись.

Он уезжал умирать, и последние наши посиделки, грустные, в ресторане – он, Марик Кипнис и я.

Из ресторана перешли в кафе, пили чай, кофе, тянули минуты расставания. Топтались на остановке, пропускали автобус за автобусом: духу не хватало разойтись.

Через пару дней он уехал. Позвонил оттуда. Сказал, что тоскует по Иерусалиму. Всплакнул – голос сорвался.

"Нет ничего более цельного в мире, чем разбитое еврейское сердце…" – лучше не скажешь.

Семен Михайлович Кушнир: имя его в записной книжке.

Рука не поднимется – вычеркнуть.

Начнешь вычеркивать – кто останется?

Недаром остерегала героиня моей книги:

– Выбрасывай записные книжки, пока молодой. Спасибо потом скажешь.

Сказано издавна…

…без права на обжалование.

"Счастливые народы не имеют истории".

Так ли оно?

А счастливые люди?..

Мой давний приятель, с которым не встречаюсь годами, родился и живет в Москве.

Встретил он по случаю итальянца, сказал обеспокоено:

– У меня теперь полоса везения. Книги пишу, книги хвалят, – как бы не подступили неудачи после этого.

Итальянец удивился:

– Почему должны быть неудачи? Сейчас хорошо, станет еще лучше.

Разные народы.

Иные пути в веках.

Иная память.

Кто же поверит, что всегда будет хорошо? Даже замечательно? И не придется запасать мыло, соль, сахар, спички, керосин? Словно феи наговаривают при рождении: "Хуже – оно привычнее? Это мы обеспечим…"

Няня жила у нас, няня Куня, Фекла Тимофеевна Щербакова.

Обо мне мысли еще не было, а она уж приехала из деревни‚ сына с дочкой на сестру оставила, на мякинной еде.

Всю любовь, от детей оторванная‚ на брата перенесла: купала‚ кормила‚ горшки выносила‚ в болезнях выхаживала‚ а он за нее, неграмотную, письма писал в деревню‚ на листах в косую линеечку: "На этом с вами прощаюсь и заочно крепко целую".

– Когда вырасту‚ – пообещал няне‚ – куплю нам избушку. Уедем отсюда‚ вдвоем жить станем.

Фекла Тимофеевна – синяя косынка в горохах – брала миску, крошила туда черный хлеб с луком, добавляла соль с постным маслом, наливала воды из-под крана: получалась мурцовка. Хлебала деревянной ложкой‚ деревню вспоминала‚ мужа покойного‚ детишек‚ мизинцем слезу смахивала: смешной был мизинец‚ ломанный, буквой "Г".

Я подсаживался сбоку, хлебал ту мурцовку. Брат подсаживался и тоже хлебал‚ из той же миски. А лицо у няни пухлое‚ глазки голубые‚ живот мягкий: при нестерпимой детской беде тыкались головой в тот живот, и слеза высыхала незамедлительно, боль улетучивалась с обидой.

Была война.

Брат присылал с фронта редкие письма с непременной припиской для няни: "Жив‚ здоров‚ избушка за мной".

Ее сын сгинул без возврата‚ и щеки у няни опали‚ голубые глазки потускнели, пухлое лицо морщинами посеклось‚ темное лицо‚ как земля. Садились за стол‚ брали бумагу, и я записывал под диктовку две колонки имен: кто живой – во здравие‚ кого нет – за упокой. И всякий раз долго вспоминала няня Куня, ломаным мизинцем слезу утирала, тихим исходила плачем, чтобы помянуть в церкви ближних и дальних родственников.

Потом дочка забрала ее к себе, своих нянчить – не чужих‚ и пришла мне открытка из города Челябинска с немудреной картинкой: волк и семеро козлят. А писала, видимо‚ внучка ее‚ детским старательным почерком: "Моему мальчику в день рождения. Обо мне не беспокойся. Тебя же я вспоминаю, думаю о тебе каждый день. Твоя няня Куня".

Феклу Тимофеевну Щербакову похоронили в Челябинске; дочка переехала неизвестно куда‚ и никто к няне уже не придет. Никто не проведает, никто не поплачет.

Сорим могилами‚ граждане.

Сорим родными могилами.

Дедка бабку…

…завернул в тряпку,

помочил ее водой,

чтобы стала молодой…

Так они пели.

На два голоса.

Баба Таня – восемьдесят три годочка, наш сын – два с половиной.

Она приехала в Москву из Вышнего Волочка. Бойкая, не по годам верткая: ходила бегом, разговаривала криком, парилась в бане зло – ванной брезговала.

– К лешему вашу ванну. Грязь одну разводить.

Подружки у бабы Тани давно упокоились под крестами, а у нее в руках всё кипело. Обстирывала сына – рубашки с майками по ниткам ползли. На грязную посуду в атаку шла: треск, стук, грохот. Полгода еще не прошло – эмаль на кастрюлях битая, ложки гнутые, ножи щербатые, а с сервизами хозяева уже попрощались, с чайным сервизом и столовым.

Баба Таня всю жизнь на казенной фабрике отработала. Там бросил – не поднял, грохнул – не заметил, поломал – починят. А у нас наводила чистоту, битые черепки в ведро скидывала, чаю с постным сахаром насасывалась – и к ребенку, в игрушки играть.

Играла баба Таня долго, истово, с полным для себя удовольствием. Строила из кубиков хоромы царские, за заводной обезьянкой по полу елозила, музыкальный волчок в пол вколачивала – хозяева уши затыкали. Раз пришла с гуляния красная, трепаная, вся в волнении:

– Книжку надо купить. Двадцать шесть копеек. Там царь дал сынам по стреле. Куда упадет, на той и женись. А младший стрельнул – и в лягушку…

Помолчала, вспоминая, добавила с почтением:

– Как она хлебы пекла – лучше всех.

Садились рядком на диван, как на завалинку, выпевали старательно, в потолок. Баба Таня – в нарядах с хозяйкиного плеча, в хозяйских шлепанцах – тянула пронзительно, с надрывом, карабкаясь на верха, наш сын басил потихонечку, с передыхом, старательно перевирал непонятные слова.

Чаю, чаю накачаю,

кофею нагрохаю.

Мой миленок крепко спит,

я его сполохаю…

А то вдруг затихали на диване, шуршали, елозили, перешептывались на ушко, потом сын выходил на кухню к родителям, говорил заученное, потупив глазки:

– Здравия желаем, папаша-мамаша.

Баба Таня скоком подскакивала, руками всплескивала, изумлялась на ребенка:

– Это надо жа! Это кто ж его учит?..

Подпихивала – давай дальше, он и добавлял к нашему обалдению:

– До свидания, милое создание. Целоваться некогда.

И уходили под ручку в комнату.

Песни петь.

В игрушки играть.

Что старый, что малый: одна утеха.

Бабка старая,

самовар поставила.

Не успела вскипятить –

дедка с Питера катит…

Дедку у бабы Тани убили в империалистическую, осталась с тремя ртами – меньшему годок.

Сынов у бабы Тани убили в Отечественную, осталось внуков – полные горницы.

До восьмого десятка билась, не щадя живота, за семейную сытость, а из окон выглядывали правнуки – галчата с разинутыми ртами. Всех на ноги подняла, никому помереть не дозволила.

Вышла баба Таня на пенсию, жила с дочкой в поселке при фабрике, в полном достатке. И вдруг депеша. Срочно! В Москву! С плацкартой! Разыскали бабу Таню через дальних знакомых, встречали на вокзале, под руки подхватывали, в такси подсаживали, на лифте поднимали: мягко ли спать, сладко ли кушать? Нешуточное дело – хозяйка на работу вырвалась.

Королевой сидела во дворе среди прочих нянек, хвасталась своим подопечным, а он уж привык – просить не надо, руки в боки и запел:

Дедушка, постой,

нет ли рублика с собой?

Зацелую, замилую

твою бороду седую…

– Господи! – изумлялась. – Это надо жа! Это кто ж его учит?..

С гуляния приходила растревоженная, обеспокоенная. На улице соблазны, намеки: переманивали бабу Таню, искушали заманчивыми обещаниями. Потому и выговаривала при хозяевах, будто невзначай:

– А Клавка-то получает пятьдесят целковых. Сиди с ребятенком – и вся недолга… А у Шурки-то комната своя, и платье шерстяное подарено… А Глашка-то ничё не делает, только живет…

Не выдержав намеков, хозяева – то есть мы – укрывались в комнате на совещание, назавтра несли ей подарок. Баба Таня утихала на время, а на улице нашептывали, не отступались – выпала удача на старости лет.

И соблазнили бабу Таню.

Пустилась баба Таня во все тяжкие, пошла по рукам – по соседям.

То баба Таня никому, а то баба Таня всем.

Рано бабу Таню выбрасывать.

Вы скажите-ка ребята:

что на улице шумят?

Что на улице шумят?

Бабы сарафан делят.

Кому клин, кому стан, кому весь сарафан.

Одной бабе не досталось,

она по миру таскалась…

Дудик Бекицер сидел в кафе…

…за столиком у окна.

Фатоватый.

Малого роста.

Клетчатые брюки в обтяжку, бабочка в горошек, канотье на голове, начищенные до блеска туфли и уголок платка из пиджачного кармашка.

Сказали:

– Одесский куплетист. Некогда известный.

Подсели к нему. Угостили коньяком.

Заблестели глаза. Порозовели щечки.

– Перед вами то, что осталось от довольно таки знаменитой пары. Блюмберг и Шерешевский, они же Дудик Бекицер и Залман Шмольц, Залман большой живот.

Встал.

Одернул пиджак и поправил бабочку.

– Исполню для вас. Из инших времен.

Сдвинул канотье на затылок.

Сделал "выход" мелким шажком – носки на стороны.

Пропел нестойким голоском:

По морям несется клич:

Зайт гезунт, Владимир Ильич!..

Отбил чечеточку, легкий на ногу.

Раскинул руки в цирковом "комплименте", вернулся, не запыхавшись, на свой стул.

– Браво! – сказали мы и ушли.

А он остался в прошлом.

За столиком у окна.

Сколько их схоронилось в памяти – не утянуть за собой.

7.

Это случилось зимой…

…в заводском клубе на Пресне.

Мы, первоклашки, сидели на сцене в матросских костюмах, гребли воображаемыми веслами и пели, а Игорь Майтов стоял на капитанском мостике – ладонь козырьком к глазам, мужественно глядел вдаль.

Эгей, моряки,

страну береги!

Пусть знают нашу силу

наши враги…

Начинался сорок первый год, врагами были пока что британские империалисты, а другом считался Гитлер, которому Советский Союз поставлял металл, уголь, зерно, чтобы мог вести войну против Великобритании.

Гитлер оставался другом до двадцать второго июня того года, став затем заклятым врагом, англичане превратились в союзников, – в октябре мы уехали в эвакуацию, а когда вернулись, я начал учиться в другой школе и Игоря не встречал.

Это запев, а теперь ближе к теме.

Время послевоенное.

Авиационный праздник в Тушино, под Москвой.

Пролетали самолеты, крутились пропеллеры, а мы, школьники, вопили от восторга, нарушая торжественность момента.

Но вот объявили по радио…

…и над головами…

…с шумом-грохотом…

…с факелом дыма из сопла…

…МИГ-9 – один из первых реактивных истребителей страны Советов.

Может, тогда и решилась моя судьба…

1950 год.

Не утихала борьба с "безродными космополитами".

Мелькали фамилии на газетных страницах, вызывавшие раздражение, чесотку, зуд по телу: Юзовский, Гурвич, Борщаговский, Шнейдерман с Бейлиным, Гальперин, Шнеерсон, Шлифштейн… А также Холодов. Не просто Холодов, а Холодов (Меерович), чтобы не спутали.

"Злопыхательства безродного космополита", "Клевета идеологического диверсанта", "Расчистить дорогу!", "До конца разгромить и разоблачить", "Вот уж поистине предел злобы, клеветы и оголтелой диверсии…"

– Куда он идет? Да еще в авиационный институт? Да с отчеством Соломонович? – нашептывали соседи с подобными именами-фамилиями. – Туда таких не принимают…

Приняли.

В первый день учебы подошел ко мне плотного сложения юноша – академическая гребля на восьмерке, сказал:

– Учились вместе. В первом классе.

Мерзляковский переулок.

Сто десятая школа.

"Эгей, моряки, страну береги…"

Игорь Майтов меня запомнил, я его – нет.

На моторном факультете было не продохнуть от множества дисциплин.

Обучали нас и на военной кафедре, с непременной маршировкой и разборкой винтовки, отчего улеглись в памяти, заодно с детскими считалками, части ее затвора – стебель-гребень-рукоятка.

Одолевали и полосу препятствий в затасканном балахоне, когда брали в руки деревянное ружье со штыком и ползли, бежали, перелезали через барьер, кидали гранату, тыкали напоследок штыком в пыльный мешок.

Была лекция по физике. Сидели в последнем ряду, и Игорь сказал:

– Видел вчера студенческий капустник. В Энергетическом институте. Давай тоже попробуем.

Собирались у него. Выдумывали. Хохотали над удачной шуткой. Сначала для самодеятельности, в которой изображали всякое, затем для эстрадной пары Лившиц-Левенбук.

Были до того неразлучны, что купили одинаковые пальто из Китая: снаружи синяя плащевая ткань, внутри бараний мех разных расцветок, сшитых воедино.

Тепло. Удобно. Странновато. Нас называли – китайские добровольцы, нам это нравилось. (Мое пальто долго висело в шкафу, пока Тамара не обратила на него внимание. Вывернула наизнанку, пятнистым мехом кверху, обузила в талии и укоротила – все падали.)

Потом у Игоря появились иные интересы, а я ушел из инженеров на вольные хлеба.

Встречи стали редкими, затем прекратились.

В девяносто четвертом году побывал в Москве, и привел меня к Майтову наш общий друг Валера Наринский, которого тоже уже нет (Господи, что же это такое!..).

Прежде была серьезная работа: самолеты, командировки, приличная зарплата, – пусто стало в магазинах, негусто на столе у Игоря и жены его Милы. Прежнее завершилось, новое не заладилось, – как сказал друг Лёня в те же дни:

– Это вы, уехавшие, проходили абсорбцию? Это мы проходим ее здесь. Жестокую. Безжалостную.

На стене увидел портрет матери Игоря, которая умерла молодой. Отец прожил без нее сорок лет, дождался конца советской власти и раскрыл сыну семейный секрет, тщательно от всех оберегаемый. Его мама – урожденная Сумарокова-Эльстон, из знаменитой фамилии, отметившейся в российской истории графами и князьями; ее дедушка – выборный предводитель дворянства в одной из губерний.

Было что скрывать…

Последняя наша встреча – в Доме журналистов, на моем вечере.

Сказал со сцены:

– Думайте, что хотите. Соглашайтесь со мной или нет. Но в зале сидит человек, без которого не появилась бы на свет ни одна моя книга, ни один сценарий, если бы он не сказал на лекции по физике: "Давай тоже попробуем". Вот он: Игорь Майтов.

Прошли потом к накрытому столу, ели-наливали, но Игорь пил только воду. Жить ему оставалось – год.

Тогда, в Доме журналистов, он сказал:

– Я тоже написал книгу.

Она есть у меня, его книга.

И. Н. Майтов, "Записки на полях технической документации".

О самолетах и о людях, которые проектировали эти самолеты, испытывали, обслуживали, в них же порой погибали. Книга опытного инженера, наблюдательного человека с хорошим юмором, не покидавшим его до конца дней.

"Итак, летим. Старенький ИЛ-14 в воздухе, как влитой…

Только шум мотора да сквозняк, гуляющий по кабине.

Шум мотора – это нормально, привыкли, а сквозняк из-за того, что грузовой люк за многие годы сильно пострадал, и когда он закрыт, щель между ним и фюзеляжем такая, что можно просунуть палец. Это тоже нормально…

Сели.

Выйдя из самолета, внезапно останавливаемся… Тишина, неярко светит солнце, легкий ветерок ласкает щеки, пахнет сеном и полевыми цветами… Легкая дымка, светло-голубое небо. И тихо-тихо! Состояние такое – хочется совершить что-то очень доброе, погладить, например, кого-нибудь по голове или такое отчудить, что трудно придумать городскому жителю.

Но хочется".

А ведь мы никогда с ним не ссорились, с Игорем Майтовым.

Не обижались друг на друга.

Не завидовали успехам.

Тринадцать лет вместе – в институте и на работе.

Тоже стоит немалого.

Тема – долгая, разговорная…

…со вздохами, паузами припоминания, восклицаниями: "Ах, Раечка, Раечка…", – попробую на бумаге.

Ее памяти посвятил книгу.

Здесь уже, в Иерусалиме.

"Бывают друзья для радости и веселья.

Бывают друзья для горя и утешения.

Бывают друзья, которые и не друзья вроде: приходят незваными – тебе на облегчение, уходят неприметными, когда полегчало.

Бывают, наверно, и такие, что на все градусы жизни, но кто может похвастаться ими?.."

Она родила близнецов к сорока годам.

Принесла в однокомнатную квартиру: что дальше?..

Работала в издательстве за малые редакторские деньги. Получала за ребят месячное пособие: малые рубли на двоих. Варила в огромной кастрюле густой грибной суп, чтобы надолго хватило, – нам тоже доставалось, когда бывали у нее.

– Мама, – предлагали близнецы, – что бы тебе не выйти замуж?

Отвечала:

– Можно, конечно, но зачем? Надумаем сбегать в кино, поесть мороженое, а муж как закричит: "Какое кино? Какое мороженое? Марш в постель!" Да еще зубы заставит чистить. Перед сном.

В ужасе:

– Мама, не выходи!..

Одна была.

Двое детей.

– Этот, – говорила, – в меня. Ласковый и задумчивый. Тот тоже ласковый, но иначе. Так я их различаю.

Мы приходили вечером, когда дети спали. Я листал книжки, женщины штопали драные детские чулки, чинили штанишки. Потом пили чай, крутилась пластинка на проигрывателе – тихие разговоры к ночи.

На стене висел плакат, прежде у нее невиданный, – Боттичелли, "Рождение Венеры".

– Откуда у вас?

Фыркала в смущении. Глаза опускала. Призналась, наконец:

– Были у меня французские чулки. В нераспечатанной упаковке. На них выменяла.

Вдруг сорвалась в Тарту, на симпозиум, оставила расписание на три дня. Кому отводить детей в детский сад, кому приводить домой, кормить, укладывать на ночь – прочие хлопотливые заботы, которые исполнялись безоговорочно соседями и лифтершами.

Может, потому и тянулась к людям, чтобы найти того, кто станет их опекать? Как догадывалась о недолгих своих сроках?..

Близнецы подрастали, обезьянками повисая на деревьях, скатывались на животах с ледяной горки: пальтишки с рубашками задирались кверху, на животах поблескивал лед. Близнецов, всеобщих любимцев, снимали в кино, от них услышал в детском исполнении:

Ко мне подходит санитарка –

звать Тамарка:

– Давай твои раны первяжу

и в санитарную машину

"Студебекер"

с собою рядом положу

Она собрала нас, человек пятнадцать, провела по Гоголевскому бульвару до Арбатской площади, рассказывала про каждый дом на пути. Затем пообещала:

– В следующий раз – бульвар Никитский.

Следующего не было.

Год 1975-й – она уезжала.

Получила деньги за кооперативную квартиру, принесла к нам, чтобы не потратить лишнего:

– Вы считайте.

За выезд брали грабительски много, малая часть оставалась на покупки; ходила по магазинам, выбирала одежду мальчикам и себе, обменяла рубли на 385 долларов – больше не позволили. В смущении призналась Тамаре:

– Белье купила. О котором мечтала. И духи…

Рано утром мы увозили их в аэропорт.

Лифтерша недоумевала в подъезде:

– И куда она едет? Куда? С ребятенками, в эдакую даль! Когда за пятьдесят верст от Москвы жрать нечего…

Через пару месяцев пришло письмо: "Встаньте в начале Никитского бульвара, чтобы за спиной была Арбатская площадь. Слева от вас дом номер семь, в нем умер Гоголь. За ним Дом полярников, в котором…"

Встали в начале бульвара, прошли по нему той же группой, что в первый раз. В двадцатые годы, сообщила, в доме номер пятнадцать жила Зойка; у нее был салон с выпивкой, собиралась богема, – отсюда и пьеса М. Булгакова "Зойкина квартира".

Я охнул: номер пятнадцать – это же мой дом! Где жил я, жили тогда мои родители. Спросил, знают ли они про Зойку?

Отец сказал:

– Ну как же. Зойка из восемнадцатой квартиры. Кто только у нее не бывал!

А квартира эта – рядом с нашей, на полпролета выше.

– И где она, эта Зойка?

– Сгинула.

Письмо из Нью-Йорка, вопль в конверте:

"Дружба строится сейчас на близости улиц. С американцами ничего не получается, да и с русскими тоже – их немного, и все они очень устают. Нам с вами надо непременно быть рядом, иначе всё теряет смысл. Особенно для меня (сколько жить-то осталось?). Не смейтесь!! Нет!"

Одна была.

Двое детей.

По утрам бегала на работу, где изнывала от тоски, по вечерам читала лекции в Толстовском центре о художественных промыслах российских умельцев. Про Мстеру, Палех, городецкую роспись в киноварных розах, про кузовки, жбаны, туески, набирухи для ягод и солоницы из бересты. Зачитывала надписи на расписных прялках для верного их понимания: "Чаепитие с хозяйством", "Быт семьи и ее привкусы", "Кустики ракитовы, ягоды изюмовы", "Человек, помни свой час".

Разобрал ее заметки косым летящим почерком: "Пряники на Руси выпекали не только маленькими, но и огромными, которые везли на телегах. На свадьбах на них укладывали подарки молодым: "класть на пряник"; "разгонные" пряники дарили по кусочку в конце свадьбы: пора по домам…"

Лето 1980-го.

34 Hillside ave, apt. 4 BB, New York.

Неистовая жара. Духота. Кондиционер испорчен. Окна выходили в колодец бурого кирпича с пожарными лестницами по стенам, откуда пыхало печью.

Сидели всю ночь на полу, под вентилятором, разговаривали в полудреме.

Тогда и сказала:

– Вы со мной не согласитесь, но некоторые не должны уезжать. Некоторым – смерть.

А утром – на работу.

Через год она умерла: в жару, с нестерпимой влажностью – сердце не справилось.

Остались близнецы, каждому по пятнадцать.

Из Нью-Йорка написали: "Она была уже тяжело больна и однажды сказала: "Быть может, Бог наказывает меня за то, что я так уехала". Не очень схватываю ее мысль, но что-то меня в ней тревожит".

Меня тоже тревожит.

По сей день.

Ее уже не было – и мы знали об этом, а письмо пока что летело через Атлантику, самое ее последнее.

"Приехала в Вермонт и сразу попала в объятия моего любимого Коржавина. Устроили застолье с гитарой, Наум читал чьи-то стихи:

Сегодня праздник.

Будет с водкою,

С изюмным ситным долгий чай.

Быть может, молнией короткою

Проблещет радость невзначай.

Сидели допоздна, но рано утром меня увезли в госпиталь. В комнате окно во всю стену, и я вижу нечто прекрасное – поля, потом леса, потом синие горы, то же, что и вы в своем Иерусалиме…"

Книга моя – "Люди мимоезжие" – с посвящением.

Строки эти – о ней.

"Памяти Раи Коган".

У меня ничего не теряется…

…в комнате под крышей.

Только найти не просто.

Запряталась на полке тоненькая книжка со скромным названием "Русско-американские этюды". Не менее скромный тираж – триста экземпляров, а под обложкой статья о Федоре Каржавине, "человеке любопытном и знающем", как отрекомендовал сам себя.

В 1776 году Каржавин переплыл Атлантический океан и двенадцать лет путешествовал "как в холодной, так и в теплой Америке", разглядывая неведомый мир "примечательными глазами", затем вернулся в Россию.

"Примечательные глаза" были и у Абеля Исааковича Старцева, критика, литературоведа, специалиста по американской литературе.

Сколько людей прошло мимо меня, сколько удивительных и всезнающих, которых упустил, едва прикоснувшись, – простить себе не могу!

Мы изредка приходили к ним, пили чай из чашек кузнецовского фарфора со склеротической паутинкой по росписи, неслышно позвякивали ложечкой.

Сахарница на столе. Ванильные сухарики. Неспешные разговоры.

Елена Михайловна и Абель Исаакович.

Тут же располагался на стуле, за отдельным столом, чинно ел из тарелки красавец Нуки, кот-интеллигент. Большой, важный, густого, до просини, пепельного окраса.

Добавим из Гоголя Николая Васильевича.

Афанасий Иванович Товстогуб и жена его Пульхерия Ивановна "никогда не имели детей, и оттого вся привязанность их сосредоточивалась на них же самих…" И обитала в их доме "серенькая кошечка, которая всегда почти лежала, свернувшись клубком", – но это так, для сравнения.

В 1948 году началась борьба с "безродными космополитами", повсюду клеймили "реакционеров от науки, раболепствующих перед иностранщиной", походя разгромили сборник "История американской литературы", в котором бдительные чиновники расслышали "звон долларов". Составителей сборника выгнали из Института мировой литературы; среди них оказался и Абель Исаакович.

Его осудили на десять лет за научные работы с антисоветской пропагандой: такое заключение дали именитые ученые, бывшие его коллеги. Секретарь парткома Института радовался, быть может, больше всех: "Поздравьте меня: Старцева посадили! Меня не слушали и не верили, а я давно говорил, что он – враг".

Абель Исаакович – человек повышенной близорукости и хрупкого телосложения – год провел на Лубянке и в Бутырке, еще пять лет добывал уголь в особорежимном лагере, к северу от Караганды. Там он познакомился со Львом Гумилевым, "угрюмым и удрученным" сыном Анны Ахматовой. "Если меня еще занимали некоторые (порой ужасающие) черты лагерной жизни (словно этнолога, знакомящегося с бытом и нравами дикарского племени), то Гумилеву, угодившему в заключение вторично, всё это было знакомо до тошноты и полного омерзения".

И далее: "В поисках "эликсира забвения" я вспомнил об университетской латыни. В ближайшем письме попросил жену отыскать мне Горация, и вскоре его получил… Это было волшебное чтение. Я читал и затверживал, читал и заучивал. Я бормотал эти строфы, глотая баланду и выходя на развод".

Год 1968-й.

Я написал "Коридор", житие московской коммунальной квартиры за тридцать ее лет. Попросил Елену Михайловну передать рукопись мужу, но она отказала: после лагеря его зрение, и без того неважное, очень ослабло.

Прочитала сама, сказала с недоумением про предвоенные годы:

– Как же так? У вас мрачно, безнадежно, без проблеска, – а ведь мы встречались тогда, влюблялись, ночами ходили по бульварам, пели, мечтали… Это и была жизнь. Наша жизнь.

Так я получил урок, которому следую и теперь.

Это и есть жизнь, пока живешь: вчера, сегодня, всегда, какая она ни есть, – другой не будет.

Мы улетели из Москвы, поселились в Иерусалиме, а Абель Исаакович летал к сестре в Нью-Йорк, откуда приходили его письма. Из дома не отправлял, чтобы не обеспокоить Елену Михайловну: память на страх – она прилипчива, даже если жена не побывала на Лубянке или в особорежимном лагере.

Письма эти – они у меня.

"Красноармейская улица и улица Усиевича помнят своих старых друзей. И когда мы шагаем по ним, особенно в теплые летние ночи, нас окружают и те, кого нет, – так, думаю, будет и дальше…"

"Мы скучаем без вас. Иногда вечером, когда я, побродив, возвращаюсь домой, Елена Михайловна спрашивает: "Ну как, не встретил Феликса и Тамару?" И хотя это всего только шутка, мы задумываемся и даже вздыхаем".

Повествование мое…

"Повествование мое приближается к весьма печальному событию, изменившему навсегда жизнь этого мирного уголка…", – тоже из Гоголя.

Первым ушел Нуки.

За ним – Елена Михайловна, оставив осиротевшего Абеля Исааковича.

Не "задумалась" ли она, наподобие Пульхерии Ивановны, когда та лишилась серенькой своей кошечки? Говорила мужу Пульхерия Ивановна: "Я не жалею о том, что умираю… Жалею о том, что не знаю, на кого оставить вас, кто присмотрит за вами, когда я умру".

Абель Исаакович жил одиноко, старел достойно.

В его книге о Марке Твене есть такие слова: "Тот, кто чутко улавливает смех, слышит также и каждый стон. Нервы художника обнажены. Он плохо защищен от ударов жизни".

Смех присутствовал в жизни Абеля Исааковича: смеялся он негромко, с видимым удовольствием, приглашая собеседника присоединиться; стон тоже, наверно, был, но его не слышали.

Александр Курляндский и жена его Инна, соседи Старцева, заботились о нем в последние годы жизни. Саня написал через неделю после его ухода:

"Абель Исаакович был всегда элегантен. И внешне, и внутренне...

Человек редкой доброжелательности, открытый всему на свете, с юмором и иронией по отношению к себе. Как-то ему понадобилась цитата из Шекспира. Книга находилась на верхней полке. Он подставил лестницу-стремянку (в девяносто с лишним лет!) и, конечно, грохнулся, сломав ключицу. В ответ на мои сочувствия сказал такую фразу: "Глупость должна быть наказуема".

По заведенной традиции Новый год мы встречали вместе. И будучи уже человеком за девяносто, он всегда приходил к нам в ярком пиджаке и безукоризненной сорочке. Приносил что-то очень изысканное в подарок — это мог быть бумажник из змеиной кожи или редкая бутылка коньяка; шутил, выпивал рюмочку-другую, закусывал и откланивался, понимая, что у нас на новогоднюю ночь могут быть и другие планы…"

В 2002 году я приехал в Москву, пришел к Абелю Исааковичу.

Тот же стол со стульями, те же чашки со склеротической паутинкой по росписи, те же "примечательные глаза" за стеклами очков. Во взгляде – мудрость принятия жизни и несогласия с ней.

Он расспрашивал про Израиль, беспокоился за далекую страну, за нашу судьбу – острота мышления чрезвычайная. На прощание подарил свою последнюю тоненькую книжку: это и были "Русско-американские этюды".

Сказал с легкой улыбкой:

– Ни года без строчки.

Опять я куда-то спешил. Опять не нашлось времени на неспешные чаепития с разговорами. Обещал побывать у него до отлета, но он понимал, он прекрасно понимал, что больше не увидимся.

Через три года его не стало.

Не окликнула ли мужа Елена Михайловна, наподобие Пульхерии Ивановны у Гоголя, которая "позвала" к себе Афанасия Ивановича Товстогуба?

За день до ухода Абель Исаакович читал на память стихи – грустный, с отрешенным взглядом.

Не эти ли?

А небо так нетленно-чисто,

Так беспредельно над землей, –

И птицы реют голосисто

В воздушной бездне голубой…

Будете в Москве, загляните в Пушкинский музей изобразительных искусств, в отдел личных коллекций, переданных в дар. Там, на мраморе, среди имен жертвователей есть и его имя – Абель Исаакович Старцев.

Звали его Алик…

…по паспорту – Аврам.

Библейский Аврам, который после завета с Богом стал Авраамом, "отцом множества народов".

Я жил на Подоле и рос на Подоле.

Я рос на Подоле как будто в подоле…

Лето сорок первого под Киевом.

Покой раннего воскресного утра.

Старец привстал с рогожной подстилки, тряхнул шапкой с редкими копейками, сказал ей, одной ей посреди колготного привоза:

– Женщина, беги домой. Твоего в армию забирают.

Первые часы войны.

Суматоха на улицах. Суматоха по пригородным поездам, когда неурочно, от натуги, ревели слабосильные паровозы, дымом обдавая окрестности.

Они попали на Подол к вечеру того дня, но ее мужа – их отца – уже отправили на фронт и быстро убили.

Ни даты, ни места захоронения – ничего.

А они уезжали в теплушках.

На восток.

Мать и двое детей.

От Киева. Подола. От Бабьего Яра.

Мать заболела в дороге тифом. Их высадили на перрон узбекского города Бекабад, где Сырдарья вытекает из Ферганской долины в Голодную степь.

Мать там и умерла.

Морозный ветреный день. Гроб из занозистых досок, покрытый ветошью. Двое детей и возница. Комья мерзлой земли по крышке.

Война. Ненавижу. До боли. До вздоха.

Прошлась сапогами по детству эпоха…

Алика и сестру отправили в детский дом.

Голодно. Холодно. Без материнской ласки поутру: "Просыпайся, сынок…"

После седьмого класса он попал в суворовское училище.

Затем в офицерское.

Бравый лейтенант-артиллерист. Усики. Фуражка. Портупея через плечо.

Алик. Аврам. Авраам.

Авраама, праотца нашего, не называли Аликом. Да он и не был лейтенантом.

В свободное от службы время Алик рисовал, лепил, чеканил по меди.

После армии ему бы в Москву, в художественную студию, – жилья не было, денег не было, даже подушки под голову: вернулся в Киев, стал технологом. Химик-технолог на вредном производстве. С излишками сероводорода в цехах, где не миновать отравления.

Всё так же рисовал, лепил, писать начал стихи.

Они собирались группой, спорили на неподъемные темы – дети с Подола (и не с Подола тоже), которым до всего было дело.

"Осенью идем на Карадаг.

Жить будем в пещерах.

И найду я там сердолик и парчовую яшму, ночью буду слушать, как ворочается в скальной постели беспокойное осеннее море…"

Это была его жизнь.

Такая, а не иная.

Почему ей не быть такой?

Он любил Тамару. С юношеских ее лет.

Она предпочла меня.

Жена его – тоже Тамара.

"Бог дал жену. Детей я сделал сам. Чего уж проще? Взял жену и сделал…"

Детей своих любил.

Детям писал стихи.

Я из всех лесных

Зверей

Больше всех люблю

Ежей.

Если в шапку

Положить,

В шапке ежик

Может жить…

Мы уезжали. Он приехал прощаться.

Отдал ему все свои лазуриты, флюориты, сердолики и топазы, набор яшмы разных расцветок, которую собирал; отдал малахиты, рубины в куске породы, шлиф голубой яшмы – нежданный подарок геолога. А голубая яшма, как сказано, "балансирует энергии инь и ян в организме, восстанавливает ауру, соединяет человека с его внутренним духовным наставником".

Посадили Алика в такси, сын Женя поехал с ним на вокзал; последнее, за окном машины: заплаканное лицо друга, в руках наша желтая "Спидола".

Уже тогда он был болен.

Паркинсон чертов, всеядное наваждение – голубая яшма не помогла.

"Ну, как? Да так. Дети. Заботы. Болячки. Мир разделен, а вы далеко.

Знаю про вас всё или почти всё.

Одного не хватает – вашего присутствия…"

Посылали ему лекарства.

Год за годом.

Из Иерусалима – через Париж – в Москву – оттуда с проводниками поездов брат переправлял в Киев.

Лекарства помогали – поначалу.

"Счастлив, что хожу по земле, не волоча ногу.

Счастлив, что могу снова держать ручку и писать.

Здравствуйте, милые, дорогие мои! Здравствуйте!

Уже забыл, когда так заразительно смеялся!

Стал красив, черт возьми!

И всё благодаря вам…"

Ой, шуми, метель!

Веселись, метель!

Стелет ночь себе

На полях постель…

Чародей не отщелкивает на счетах, удалась жизнь или не очень.

Чародей – на то он и чародей: у него всё без запинки.

1990 год – первое наше появление в Москве.

Он – больной, заторможенный – приехал из Киева взглянуть на нас.

Это уже был другой, не прежний Алик.

Инвалид первой группы.

Я – до свиданья! Ухожу,

Отяжелевший и усталый,

Подобно долгому дождю,

В небытие, в забвенье, в старость…

2001 год.

Киев.

Фестиваль еврейской книги.

На стенде увидел его лицо на обложке – "А. И. Быховский. Моя поэзия".

Книга его предсмертная.

Встреча наша – посмертная.

Человек писал стихи.

Всю почти жизнь.

Уважьте – не судите строго.

Прощай, Подол. Шальная колесница

Бандитов и ревнителей миров.

Прощай, Подол. Еврейская столица –

Прибежище старух и босяков…

Прощай, Подол. Архангелы из детства,

Благословите плоть мою и кровь.

Прощай, Подол, бесценное наследство,

И жизнь моя, и слезы, и любовь.

Шли неприметной тропой по лесу…

…оглядывали придирчиво свои владения.

Лес под Звенигородом огромен.

Занимателен и добычлив.

– Смотри, – говорил, – крылышко на тропе. От крапивницы. Давай собирать крылышки от бабочек.

Сын – пятилетний – с интересом:

– Давай.

Птица, должно быть, подхватила на лету или паук оплел, а крылышком побрезговали, и оно опустилось с высоты, кружась и тускнея, потому как перестало быть бабочкой.

Собирателю такие не нужны.

Шли дальше.

– Смотри, – показывал, – хвост на тропе. От белки. Давай собирать беличьи хвосты.

С большим интересом:

– Давай.

Кто же ее подловил, такую шуструю? Кто хвост откинул за ненадобностью, рыжевато пушистый? Очень оно заманчиво – их отыскивать, но сколько в лесу хвостов от белок?

Коллекцию не соберешь.

Шагали дальше.

– Смотри, – говорил, – сыроежка. Давай собирать грибы.

Нехотя:

– Ну, давай.

Грибом не удивишь…

В летние месяцы мы жили под Звенигородом, из года в год.

У нас был домик о две комнаты, в каждой по камину, и в дождливые вечера я их растапливал, чтобы детям было сухо, тепло, покойно ночами.

Камины требовали дров, а потому брал в руки топорик, ходил по лесу в поисках сухостоя. Набирал пару-тройку лесин, рубил на поленья, глядел на огонь в блаженном состоянии покоя.

Лес начинался сразу за поселком, был замечательный; пройду и теперь с закрытыми глазами, отыщу прежние грибные места, которых немало. Ходил в одиночку, ходил и с отставным генералом, заядлым грибником; обнаружили семейство опят под завалом ветвей, и "отец солдатам" удерживал меня за ноги, зависшего над пнем посреди бурелома, чтобы собрать с него богатый урожай.

После долгого удачного похода, когда корзина с добычей оттягивала руку, проваливался в беспробудный сон, и виделись белые грибы в туго надвинутых шапках, подосиновики в красных колпаках, маслята посреди усохшей хвои, лисички – брызгами желтизны на траве; хороводились в сновидении опята на тонких ножках, кучками и поодиночке.

Приезжали приятели из города, и пока они добирались до нас – электричкой и двумя автобусами, в камине горел огонь, на огромной сковороде жарились грибы в сметане, от их аромата выделялась голодная слюна и подводило живот.

А под бугром текла Москва-река, неспешное ее верховье, еще не загаженное отходами огромного города.

Лодка на привязи у дальних береговых кустов. Книга в руках. Струи за бортом. Безлюдье. Ленивое мое блаженство.

Не отвлекайся от темы, сочинитель…

Вова был наш сосед.

С дачи напротив.

Вокруг было полно подростков, которые буйствовали во дворах и на улице, и только тринадцатилетний Вова сидел над книгой, изучая войну 1812 года. Знал в подробностях дислокацию войск в Бородинском сражении и под Красным, рассказывая про отступление французов, смаковал с наслаждением:

– И отошли восвояси с великим срамом...

Ребята придумали ему прозвище – Челюстной, но я до сих пор не знаю, откуда оно взялось. Спрашивал сына, и он не знает.

Вову распирали полученные знания.

Ему требовался слушатель, а потому приходил ко мне – рассказать про амуницию драгуна, гусара, кирасира и улана. Какие петлицы на воротнике, каков обшлаг рукава, у кого доломан с кивером, кто шел в бой с шашкой, а кто с палашом и огнестрельным штуцером, как выглядели литаврщики и штаб-трубачи, призывавшие к атаке.

Явился однажды бледный, взъерошенный, выкрикнул запальчиво:

– Ненавижу Каховского! Который убил Милорадовича, героя войны двенадцатого года!..

Раскрыл старую книгу, прочитал надпись с надгробия, дрожа от волнения:

– "Здесь покоится прах генерала от инфантерии, всех российских орденов и всех европейских держав кавалера графа Михаила Андреевича Милорадовича…".

Сидели на скамейке, которую я соорудил, листали книгу, побывавшую во многих руках. Вычитали сообща: в день восстания декабристов Милорадович, генерал-губернатор Санкт-Петербурга, получил две раны – пулевую от дворянина Петра Каховского и штыковую от князя Евгения Оболенского. В завещании повелел отпустить на волю своих крепостных крестьян; когда раненого уносили с площади, кто-то украл его ордена.

Выяснили заодно, что Милорадович сходился в боях с турками и войсками Бонапарта, победоносно вошел в Париж, получил титул графа Российской империи и выбрал такой графский девиз: "Прямота моя меня поддерживает".

– Noblesse oblige, – блеснул я латинской фразой. – Благородство обязывает.

Вове фраза понравилась.

– Это я запомню, – пообещал.

Много лет прошло с той поры.

Володя повзрослел, редактировал журнал про оружие и униформу российской и советской армии, про знаки различия родов войск, награды, знамена, амуницию и прочее. Он передал мне привет, а я тут же вспомнил Вову Челюстного, бледного, дрожащего от волнения: "Ненавижу Каховского!.."

Заглянул в Интернет, обнаружил из воспоминаний, каков бывал в бою Михаил Андреевич Милорадович:

"Вот он, на прекрасной, прыгающей лошади, сидит свободно и весело. Лошадь оседлана богато: чепрак залит золотом, украшен орденскими звездами. Он сам одет щегольски, в блестящем генеральском мундире; на шее кресты (и сколько крестов!), на груди звезды, на шпаге горит крупный алмаз...

Он разъезжал на поле смерти, как в своем домашнем парке... Пули сшибали султан с его шляпы, ранили и били под ним лошадей, он не смущался; переменял лошадь, закуривал трубку, поправлял свои кресты и обвивал около шеи амарантовую шаль, которой концы живописно развевались по воздуху…

Французы называли его русским Баярдом; у нас, за удальство, немного щеголеватое, сравнивали с французским Мюратом. И он не уступал в храбрости обоим…"

Добавим к этому, что Пьер де Баярд – французский полководец начала шестнадцатого века, которого первым назвали "рыцарь без страха и упрека".

– Noblesse oblige, – сказал бы Вова Челюстной. – Благородство обязывает.

Он был холостым, неухоженным…

…наш гость из Москвы.

Жил как попало. Ел что придется. Зарабатывал, вроде, достаточно, но доходы утекали ручейком.

Сережа дружил с нашим сыном, еще с дачных времен – приютили у себя на неделю, не могли отказать.

После еды ложился на диван в выделенной ему комнате, оглядывал беленый потолок, светлую мебель, вздыхал от удовольствия – мы вздыхали за кампанию.

Было лето. У Тамары – каникулы. Баловала гостя разнообразным питанием, которое уплетал с завидным аппетитом, – не могли наглядеться.

Он был прозелитом, наш Сережа, категоричен и упрям, со стремлением обратить в свою веру. После завтрака уходил в Старый город, посещал святые христианские места, возвращался к вечеру, воодушевленный увиденным.

За ужином начинались разговоры.

– Перед вторым пришествием Иисуса, – говорил Сережа, – евреи обратятся в христианство.

– Все? – спрашивали.

– Все, – отвечал без колебаний.

– И мы?

Не хотел отвечать на прямой вопрос, говорил уклончиво:

– Исключений не будет…

В один из вечеров вернулся из города удрученный, подавленный.

Сидел молча за ужином.

Жевал без охоты.

Без интереса смотрел телевизор.

Спросили:

– Что случилось, Сережа?

Сказал:

– Был у Стены Плача. Смотрел на евреев, которые там молились. Долго смотрел…

– И что?

Выговорил через силу:

– Эти не обратятся…

Рушился мир, надежно выстроенный.

Утекала уверенность.

Ходил взад-вперед по коридору. Каменел на балконе, разглядывая город в отдалении. Вернулся в комнату, произнес неуверенно:

– Но чудо…

Подхватил, обрадованный:

– Случится чудо! И евреи обратятся в христианство.

С тем и уехал…

Теперь он женат, наш Сережа. У него дети.

Уют в доме. Еда на столе. Доходов, как всегда, не хватает, но это – беда общая, межпланетная.

Встретить бы его теперь.

Снова услышать:

– Перед вторым пришествием Иисуса евреи обратятся в христианство.

Ответить словами Бори Кугеля, героя моей книги:

– У нас еще первого пришествия не было.

Разъяснить по его примеру:

– Перейду в вашу веру‚ явлюсь в иной мир, сойдутся Кугели давних времен, обступят, покачают головами: "Что же ты‚ Боря?.." Обстоятельства‚ скажу‚ таковы. Удивятся Кугели: "Какие у вас обстоятельства? Обстоятельства были у нас. Это мы держались до последнего. Нам заколачивали гвозди в глаза. Ах‚ Боря‚ Боря!.."

8.

"Смерд Никитка, боярского сына Лупатова холоп"…

…с помощью "крыльчатого снаряда" совершил полет в присутствии царя Ивана Грозного и многих зевак.

Об этом сообщили в журнале "Знание для всех" за 1913 год, и приговор Никитке был таков: "Человек не птица, крыльев не имать… То не Божье дело, а от нечистой силы. За сие дружество с нечистой силой отрубить выдумщику голову. А выдумку, аки дьявольской помощью снаряженную, после божественной литургии огнем сжечь".

Душа моя, странница,

Не здешнего мира ты,

К чему прилепляешься

И чем очаруешься?

Ты, птичка залетная,

Порхая по радостям,

Пришла в дебри страшные

Неведенья дикого…

Сказано так у Лескова, у Николая Семеновича.

Одним к небрежению, другим к размышлению.

Прочитал – и вспомнилось давнее, с отлетевших времен.

Звенел звонок. Заканчивалась перемена. Вставала в дверях "птичка залетная", учитель русской литературы.

Высокий. Худой. В отглаженном костюме с жилеткой. С запонками на рукавах накрахмаленной рубашки. С галстуком и прической на пробор. Застегнутый на все пуговицы, словно не допускал до себя чужеродное племя.

Старый – так нам виделось, недоросткам.

Был он не старый – старомодный, над которым хотелось поиздеваться. Но мы не издевались, потому что он нас не замечал.

Только повзрослев, понял, до чего ему было худо, учителю литературы.

Он входил в класс, как в гадюшник, свинюшник, в непотребное место "неведенья дикого", где предстояло потратить сорок пять минут жизни. Смотрели на него послевоенные огольцы раздельного обучения, грубо и опасливо проказливые, недополучившие еды, ласки, отцовского наставления, – отцов у многих забрала война.

Учитель рассказывал про Пушкина, Лермонтова, Гоголя, но кого это интересовало? Класс с нетерпением дожидался большой перемены, чтобы с гиканьем ринуться в буфет, где на тарелках лежали для каждого бублик и карамелька.

И тогда он начинал читать стихи, лишь бы забыться до звонка на перемену. Он читал, а класс занимался своими делами.

Невод рыбак расстилал по брегу студеного моря;

Мальчик отцу помогал…

Так я впервые услышал эти строки.

Пушкин Александр Сергеевич. О Ломоносове Михаиле Васильевиче.

Помню по сей день.

Невод рыбак расстилал по брегу студеного моря;

Мальчик отцу помогал.

Отрок, оставь рыбака!

Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы:

Будешь умы уловлять, будешь помощник царям.

Мрежи – они же невод – они же сети – ожидали не только Михаила Васильевича.

Мрежи, в которые нас, отроков, уловляли с детского сада.

Споем мы, товарищи, песню

О самом большом человеке,

О самом родном и любимом, –

О Сталине песню споем…

Это в школе, на уроке пения: извилину протерло до дыр, которые не зарастают.

А в Московском ордена Ленина институте, на лекции по истории авиации, когда громили "специалистов по низкопоклонству", уловляя наши умы? Заучивал – попкой на жердочке, как подьячий Крякутной из Рязани, наполнив шар "дымом поганым и вонючим", летал по воздуху раньше братьев Монгольфьер. Значительно раньше.

Шёл попке двадцатый годок‚ учился попка на инженера: за правильные ответы ставили ему хорошие отметки, за хорошие отметки платили стипендию, – как только идиотом не заделался?..

Мрежи иные нас ожидали, иные заботы.

Недреманное око приглядывалось ко мне в институте и на работе, к каждому приглядывалось: на что бы употребить? "Ты же советский человек…" Советский, какой еще? "Империалисты замышляют, плетут заговоры…". Кто бы оспорил? "И ты, конечно, придешь, сообщишь, укажешь, если узнаешь, услышишь, увидишь…"

Устоял бы?

Принял с готовностью?

Господи‚ пронесло мимо!..

Прошли годы. Жизнь, вроде, поменялась. Мрежи с заботами.

Жили мы у метро Аэропорт. Сын вернулся из школы, рассказал про школьное происшествие.

Учительницу спросили на уроке:

– Почему в Америке живут лучше, чем у нас в России?

Ответила:

– Потому что в России было татарское иго. А у американцев его не было.

Сидел за обедом Хайт Аркадий. Выслушал рассказ нашего сына, тут же сказал:

– Отчего тогда татары плохо живут?..

Еще прошли годы. Жизнь снова поменялась. Где они, те мрежи, неводы, сети, в которые нас уловляли?

А вот они.

Брат сообщил из Москвы:

"Тетя Соня, сказал я, напишите в Израиль большое письмо без подписи. Я его отправлю в своем конверте, и только самые искушенные догадаются, что оно от вас. Хорошо, сказала тетя Соня, Конечно, сказала тетя Соня, я его обязательно напишу, только закроем окно на всякий случай, а то дует…

Давайте пожалеем тетю Соню".

P.S.

Нелишнее добавление, без которого не обойтись.

В рукописи за 1731 год сказано: подьячий Крякутной из Рязани "зделал как мяч большой, надул дымом поганым и вонючим, от него зделал петлю, сел в нее, и нечистая сила подняла его выше березы, а после ударила о колокольню, но он уцепился за веревку, чем звонят, и остался тако жив…"

Это случилось за полвека до полета братьев Монгольфьер, которые прославились на весь мир, а Крякутного – первого, возможно, воздухоплавателя – "хотели закопать живого в землю или сжечь".

В годы борьбы с низкопоклонством Крякутного упоминали в газетах и учебниках, поместили о нем статью в Большой советской энциклопедии. К 225-летию полета выпустили почтовую марку, посвященную этому событию, а в городе Нерехте, откуда Крякутной был родом, установили памятник знаменитому земляку, возле которого принимали в пионеры.

Однако специалисты вскоре обнаружили в той самой рукописи позднейшие исправления. Первоначально в ней рассказывалось о Фурцеле, крещеном немце, который будто бы летал на шаре, но в архивах Рязани за 1731 год не оказалось упоминаний ни о Фурцеле, ни о Крякутном, ни о шаре, надутом "поганым и вонючим" дымом.

Возникает вопрос: подьячий Крякутной – был ли он первым воздухоплавателем?

Был ли он?..

Собирал материалы…

…по истории евреев России.

Обнаружил незнакомое для себя имя – Лейба Невахович из Петербурга.

В 1801 году он написал оду "на Всерадостнейший день… восшествия на Прародительский Престол" Александра I.

Красота Иосифа блистает в чертах образа Его,

а разум Соломона царствует в душе…

В 1803 году увидела свет книга Неваховича "Вопль дщери Иудейской" – первое еврейское литературное произведение на русском языке, дабы пробудить в российском обществе гуманные чувства к евреям‚ их "соотчичам".

"Я не для того вещаю‚ чтобы вывести себя в пышности на сцену. Может ли тщеславие иметь место в сердце унылом и сокрушенном? Нет‚ я изливаю токмо ту горесть‚ которою чрез меру наполнена душа моя!.."

За два века до этого Уильям Шекспир написал пьесу "Венецианский купец", где выведен хитрый, жадный, жестокий ростовщик – еврей Шейлок. Невахович был знаком, очевидно, с этой пьесой; тем и объясняется, должно быть, перекличка российского еврея с великим драматургом.

Шейлок (перевод Исая Мандельштама)

Да разве у еврея нет глаз? Разве у еврея нет рук, внутренних органов, частей тела, чувств, привязанностей, страстей?

Разве не та же самая пища питает его, не то же оружие ранит его, не те же болезни поражают его, не те же средства лечат его, не так же знобит зима, не так же греет лето, что и христианина?

Когда нас колют, разве из нас не течет кровь? Когда нас щекочут, разве мы не смеемся? Когда нас отравляют, разве мы не умираем? А когда нас оскорбляют, разве мы не должны мстить? Если мы во всем похожи на вас, то мы хотим походить и в этом…

Дщерь иудейская

В то самое время, когда сердца всех европейских народов меж собой сблизились, когда уже слились воедино, народ еврейский еще видит себя презираемым...

Одно имя иудей производит уже в произносителе и слушателе онаго некое странное и необычайное движение. Имя сие учинилось поносным‚ презренным‚ поруганным и некиим страшилищем для детей и скудоумных...

О, христиане, славящиеся кротостью и милосердием, имейте к нам жалость‚ обратите к нам нежные сердца ваши!..

Ах, христиане!.. Вы ищете в человеке иудея, нет, ищите в иудее человека‚ и вы без сомнения его найдете!..

Клянусь‚ что иудей‚ сохраняющий чистым образом свою религию‚ не может быть злым человеком‚ ниже – худым гражданином!!!..

Книга Неваховича завершалась такими словами: "Тако вопияла печальная дщерь Иудейская‚ отирала слезы‚ воздыхала и была еще неутешима".

Суд в Венеции постановил: Шейлок – под угрозой жестокого наказания – обязан немедленно принять христианство. Лейба Невахович нашел добровольный способ "утешиться": перешел в лютеранство и стал именоваться "губернский секретарь Лев Николаев сын Невахович".

Этим теперь никого не удивишь, и об этом – достаточно.

Сижу в приемной у врача…

…разглядываю полку с книгами, которые приносят пациенты.

Помечено к сведению желающих: "Можете взять любую и не возвращать".

Обрадовался. Поставил на полку свое творение, переведенное на иврит, стал поглядывать в каждое посещение.

А оно стоит себе и стоит, а его не берут и не берут…

Захожу теперь в магазин, вижу стеллажи с неисчислимыми книгами, брови насупливаю горестно:

– Зачем столько? Ну, зачем?.. Для чего новые сочинять, когда прежние еще не прочитаны?

Брат написал: "Рады, что вам досталось столько старых и кому-то ненужных российских книг. Будем надеяться, ваши внуки тоже вызовут лифт, сами погрузят и вздохнут облегченно, что у них эти книги забрали, так как ни русского языка, ни литературы‚ естественно‚ знать не будут".

А ведь становились когда-то очереди‚ со списками‚ милицией и перекличкой в семь утра. Подписывали всё подряд, менялись, забивали шкафы разноцветными корешками: мы не прочитаем, дети прочитают.

Книги уносили из магазинов, как драгоценную добычу. Книгами заполняли шкафы, полки и антресоли. Книги везли на таможни: дети не прочитали, внуки прочитают. А у внуков сложности с русским языком; внуки листают – если, конечно, листают – иные страницы на иных языках. Нечитаные книги из прежней жизни встали немым укором в странах и континентах.

Звонят в книжный магазин:

– Собрания сочинений не нужны?

– Какие собрания?

– Элиза Ожешко, Алоис Ирасек, Ромен Роллан, тридцатитомный Диккенс…

Прерывают:

– Не нужны.

– Так отдадим. Забесплатно. Сами и привезем. Анна Зегерс, Болеслав Прус, Жорж Занд, Леся Украинка, Всемирная литература – сто томов из двухсот…

– У нас есть.

– Будут еще. Анна Зегерс, Болеслав Прус, Жорж Занд…

– Еще нам не надо.

Звонят в библиотеку.

Повторяют список книг.

– Мы подумаем, – отвечают.

– Долго будете думать?

– Не долго. У нас нет места.

– Учтите, – угрожают. – С сего дня считаем книги заложниками. Пока их не заберете, каждый день будем предавать смерти по одной, в мусорном баке…

Смешно?

Не очень.

Огорчительно?

Не то слово.

Лежит у меня на полке – не помещается стоймя – том Вавилонского Талмуда крупных размеров.

Житомир, типография братьев Шапиро, 1859 год.

Братья Шапиро – это Ханина Липа, Иегошуа Хешель и Арье Лейб, внуки рабби Моше Шапиро, правнуки рабби Пинхаса Шапиро из Корца.

На первых листах Талмуда красуются печати владельцев, по которым прослеживается судьба книги. "Михель Лейзеров Шалыто" – "Библиотека Центрального антирелигиозного музея" – "Проверено, 1935 г." – "Библиотека Академии наук СССР".

Эту книгу обнаружили на московской улице, возле помойки: кто-то вынес из дома за ненадобностью. Талмуд попал к брату, а после многих проволочек – в обход таможни и мусорных баков – оказался у меня.

Стоят на полке и шестнадцать одинаковых томов.

Шестнадцать томов густого, темно-коричневого цвета с золотым тиснением на переплете.

Еврейская энциклопедия, Брокгауз и Эфрон.

Первый том вышел в 1908 году. Последний – в 1913-ом. Будто догадывались, что вскоре всё закончится, и поторопились, завершили издание, разослали подписчикам и в магазины.

Я долго за ней охотился, за этой энциклопедией.

Подробности выпали из памяти за давностью времен, а потому процитирую самого себя, тогдашнего.

Она лежала на антресолях, в коридоре, новенькая, аккуратно обернутая в плотную бумагу, будто только что из типографии: Санкт-Петербург, Прачешный переулок, дом 6.

Я пришел к ним, и меня окружила дружная семья: папа-инженер, мама-врач, дети-школьники.

Кто-то ее читал, эту еврейскую энциклопедию, в этой еврейской семье. Переплетал, подчеркивал, ставил закладки по страницам, сохранившиеся по сей день. Рука не поднималась лишить их семейной памяти, и я заколебался во вред себе.

– Зачем продаете? – спросил. – Неужто не жалко?

– Деньги нужны, – ответил папа.

– Телевизор хотим поменять, – ответила мама.

– На цветной, – ответили дети-школьники.

Я купил ее, это энциклопедию, в благополучной еврейской семье, где для полного счастья недоставало лишь цветного телевизора.

Не помню, кто написал и когда, но вот они, те слова: "Веревка опускается для тебя с Небес. Можешь подняться по ней за облака, можешь на ней повеситься".

Лежит на полке Талмуд братьев Шапиро, избежавший мусорного бака. Стоят шестнадцать томов темно-коричневого цвета, которые обменяли на цветной телевизор. И первый из них начинается с литографии 1842 года "Общий вид Иерусалима с северной стороны".

Из моего окна – иной вид с северной стороны.

Иной вид с балкона.

Но город – вот чудо – он тот же и он другой.

Он твой и он сам по себе.

Встретил – уже здесь – медсестру из Голландии. Христианку. Был ей Глас указующий:

– Жить тебе в Святом городе.

Переехала. Стала ухаживать за больными, очень больными детьми, которым не встать с постели.

Спросил:

– Как вам тут?

Ответила:

– Трудно, очень трудно. Иерусалим держит в напряжении. Постоянно. Как требует чего-то

– Так переезжайте. В Галилею, к примеру. Там тоже больные дети.

Запнулась. Сказала:

– Город не отпускает…

Меня не отпускает тоже.

Некий путешественник…

…написал из Италии в конце девятнадцатого века:

"Недавно один еврей три дня подряд водил меня по Генуе, скрывая свое происхождение, но на вокзале не выдержал и заговорил:

– А не бывали ли вы, пане, часом в Шполе?

Случилось так, что я мог его порадовать: я бывал в этом богозабытом и прегнусном местечке, имя которому – Шпола. Мой попутчик так и затрепетал, так и засиял:

– Уй! Когда я уехал из Шполы в Америку и застрял в этой поганой Генуе из-за чахотки, у нас хотели мостить базар.

– И теперь еще хотят, голубчик.

– И теперь хотят? Уй, уй, уй! Если бы я имел двести лир, посмотрел бы я на мою Шполу…

Он улыбался, но в глазах стояли крупные светлые слезы…"

Четыре года подряд нас не выпускали в Израиль, и мы редактировали самиздатовский журнал "Тарбут" – "Культура".

Я и Биньямин Фаин, для меня – Веня.

В один из дней, поздно вечером, в дверь позвонили.

Стоял на лестнице Илья Константиновский, писатель, которого прежде не знал.

– Погуляем? – предложил он, чтобы избежать подслушивания, которого, скорее всего, не было.

– Погуляем.

Ходили по дальним улицам. Разговаривали. Он спрашивал о журнале, я отвечал. Скрывать было нечего: на первом листе стояли наши имена с адресами – мои и Файна.

Вскоре Константиновский пришел опять. Снова ходили под фонарями, и, наконец, он передал мне рукопись.

– Напечатаете?

Напечатали.

Так увидела свет повесть Бориса Ямпольского.

"Табор".

"Будто тысяча лет прошло, будто всё было на другой планете, и долетел только холодный, мертвый свет той старой, обжитой, уютной планеты, где было столько кислорода… Когда-то была жизнь семейная, родовая, жизнь клана, с родственниками – близкими и далекими, зятьями, кузинами, двоюродными и троюродными братьями по всем улицам. Ничего этого нет и в помине…"

Я встретился с ним в те дни, когда умер Хрущев; посторонних не подпускали к Новодевичьему кладбищу, но Ямпольский совершил невозможное. Через кордоны милиции и агентов проник на оцепленную территорию, стоял рядом с могилой, – он должен был всё рассмотреть, и он рассмотрел.

Это был видный мужчина, привлекавший внимание, с глазами интересующимися, я бы сказал, профессионально интересующимися. Который наблюдал, сравнивал, оценивал, задавал вопросы: писатель Борис Ямпольский.

Его первая, самая первая повесть "Ярмарка" тоже была о евреях, которые жили в местечке под названием Иерусалимка. И в той повести такие строки:

"Потомки Иакова, десятки крикливых семей, цепко держались за жизнь, пережили несчастья, погромы, пожары. И как бы в насмешку над судьбой, наперекор природе, в семьях евреев, чахоточных и налитых водянкой, рождались дети, прекрасные лицом… с черными глазами, полными огня, страсти и печали, которые слышали, как лист растет, и движутся тучи, и в душе которых жила могучая гармония. Воины, поэты, математики, скрипачи… Я – горячая капля крови этого рода…"

Потом был перерыв – размером с жизнь, когда Борис Ямпольский ездил по стране, наблюдал, писал на разные темы, и только на склоне дней, чувствуя приближение неизбежного, он поехал в Белую Церковь, в тот самый украинский городок, где прошло его детство, где война смела евреев с лица земли.

"Я стоял у старого развалившегося забора… и плакал горестно-молчаливо, давясь слезами и повторяя мучительно-удивленно: зачем? Зачем еще в мальчишеские годы надо было уезжать отсюда, бежать и вдруг поселиться в темном, жарком, душном азиатском доме, в глухом переулке на окраине города, где вечно дул раскаленный норд?

А тут всё зеленело, цвело и жило без меня, и все ливни были без меня, и восходила луна и стояла над нашим молодым садом, – и не было меня. И поспевала вишня, и краснела малина, а потом созревала слива, и падали ночью яблоки и груши в моем саду. И всё без меня. И умерли отец и мать, и их похоронили. А меня не было. И всё вокруг старело, погибало, стиралось в труху и пыль.

Почему же была развеяна семья как раз в пору ее расцвета, ее молодости, ее главной силы, когда отцу и матери не было пятидесяти? Ведь еще более четверти века можно было жить вместе, с отцом и матерью, наглядеться друг на друга, наговориться…

Тут бы мне жить, у истока, у самого корня, и наблюдать жизнь мне близкую, понятную и родную с младенческого лепета, и о ней писать – о жизни, голос, ритм которой, как шум крови, звучит в моих ушах, и мучает меня, и снится, и льется на бумагу…"

Борис Ямпольский ушел из жизни в 1972 году: было ему отмерено по этот предел. Может, потому повесть "Табор", написанную незадолго до смерти, и предваряет эпиграф, списанный с могильной плиты:

Затопили нас волны времени,

И была наша участь мгновенна…

Привез Александра Галича на разливанное застолье…

…и впервые услышал под гитару "Песню исхода".

Уезжаете?! Уезжайте –

За таможни и облака.

От прощальных рукопожатий

Похудела моя рука…

Я стою… Велика ли странность?!

Я привычно машу рукой.

Уезжайте! А я останусь.

Я на этой земле останусь.

Кто-то ж должен, презрев усталость,

Наших мертвых стеречь покой!

Ехали обратно в такси. Я спросил:

– Александр Аркадьевич, вы остаетесь?

Вздохнул.

Ничего не сказал.

Вскоре и он улетел...

На Дорогомиловском еврейском кладбище, где высится теперь гостиница "Украина", схоронили прабабку мою Еву‚ там же – деда моего Абу. Всё как положено: с памятником‚ надписью на иврите‚ с непременной поминальной молитвой.

Перед войной родственники получили повестки на перезахоронение; мама с папой перенесли прах Евы и Абы на Востряковское кладбище‚ на холмики воткнули временные таблички, но памятники поставить не успели.

Началась война.

На территории кладбища обучали новобранцев: ползать‚ окапываться‚ бежать в атаку – они и затоптали могилы с табличками.

После войны памятники с Дорогомиловского кладбища навалом лежали в Востряково; дошлые мужички стесывали с них старые надписи, бойко выбивали новые‚ чтобы и их стесать через полвека.

Ева.

Сын ее Аба.

Ни таблички‚ ни холмика с камнем: места захоронения неизвестны…

Бабушку Фриму, маму моего отца, похоронили на старом еврейском кладбище Одессы.

Туда же принесли дедушку Фишеля: всякому свой срок.

Там же упокоился Борух, брат моего отца.

Старое еврейское кладбище Одессы уничтожили в семидесятых годах прошлого века.

Всё порушено‚ следов не осталось.

Посторонние люди прижились на том месте, ходят на работу, прогуливаются с детишками, топчут могилы бабушки Фримы, дедушки Фишеля, их сына Боруха.

Топчут и топчут…

Кто-то ж должен, презрев усталость,

Наших мертвых стеречь покой…

Мой отец хоронил родственников. Хоронил знакомых. Даже одиноких стариков, что заходили порой в синагогу, приживались там до последнего часа‚ – тоже отвозил на кладбище.

Это было его дело: сначала хоронить, затем следить за могилами. Не то затеряются‚ и не найдешь‚ а на их месте положат других‚ и чужие люди будут поминать чужих‚ если‚ конечно‚ будут.

Когда отца не стало, этим занялся мой брат: подошла его очередь. Кому-то и оставаться в живых, чтобы хоронить и приглядывать за могилами.

"Были на кладбище. Всё занесено снегом по пояс, кроме центральных дорог. Взяли совковые лопаты, прорылись к своим: памятник наполовину в снегу. Кругом тихо. Только маленький смешной старичок с бородой и квадратная, в ста одежках, старуха бродят в поисках милостыни.

Сейчас сложилась некая традиция: на кладбище, как в гости. Большинство там…"

Предки наши приходили на могилы близких, молились возле ушедших, просили совета, помощи, поддержки, чтобы заступались за живых. Брата моего нет на свете, я теперь далеко, что будет с могилами – неизвестно.

И мертвецам не знать покоя…

9.

Повторю из давней своей книги…

…не смогу удержаться.

Нашим первым учителем иврита был крохотный старичок Мордехай.

Игрушечный человечек с большой головой, в потрепанном костюмчике с бахромой на рукавах, в вечных, не снимаемых галошах на прохудившихся ботинках мальчикового размера.

Это он показал нам буквы алфавита, он научил первым словам, крохотный человечек с застарелым испугом в глазах от прожитой жизни и с несокрушимой верой в сердце. Испуг у него был снаружи, на поверхности, а вера запрятана глубоко внутри, подальше от грубых рук и подозрительных взглядов. Порой даже казалось, что испуг – это маскировка, надежное прикрытие для защиты его веры.

Он пришел на первый урок, старичок Мордехай, со свертком под мышкой, обернутым в газету и перевязанным лохматой бечевкой.

Долго развязывал, конфузясь, неподдающиеся узлы, а потом выложил на стол Танах (Библию) старого издания, новенький еврейский календарь из Израиля и молитвенник. По календарю показал буквы алфавита: алеф, бет, гимел… По Танаху прочитал нараспев: "Да погибнут враги твои, Израиль!.." Или что-то вроде этого.

Мы с братом не запомнили еще буквы. Не имели понятия о том, как будет на иврите "папа-мама", "стол-стул", "пить-есть", но мы уже знали: "Да погибнут враги твои, Израиль!.." Или что-то вроде этого.

Потом он приходил раз в неделю, крохотный старичок Мордехай, с неизменным свертком под мышкой. Разматывал плохонький шарфик, снимал легкое продувное пальтишко, солдатскую шапку-ушанку и долго отогревался с мороза, потирал красные озябшие руки.

Мы предлагали ему пообедать, но он всякий раз вежливо отказывался, будто только что из-за стола. Предлагали чай с дороги, но он тоже отказывался: чай пил в перерыве между уроками, словно уже отработал за этот чай. Съедал с наслаждением шоколадную конфету, брал, конфузясь, другую, а третью подкладывали мы с братом. Ему нравилось пить чай, нравилось сидеть в теплой, уютной кухне, разговаривать на всякие темы, чтобы потом с новыми силами: "Да погибнут враги твои, Израиль!.." Или что-то вроде этого.

А еще были вечные скандалы с деньгами, потому что он не хотел брать, а если соглашался, то на мизерную сумму, и всякий раз приходилось выдерживать бой, чтобы запихнуть в его карман смятую бумажку. Наматывал на горло плохонький шарфик, натягивал продувное пальтишко, шапку-ушанку, пихал под мышку газетный сверток и уходил на улицу, в мороз и снег, и ехал на метро с пересадками, затем на автобусе в продутый ветрами новый микрорайон, в неприбранное жилище одинокого старика.

Было интересно на его уроках, когда он раскрывал Танах, читал фразу за фразой, с наслаждением разъяснял, но через пару уроков стало ясно, что так будет всегда. Всегда он будет читать Танах и наслаждаться, – для этого он и приходит, – но языка мы знать не будем.

– Море, – сказали мы, и он засветился от удовольствия: не химик, не технолог – море-учитель. – Нам бы выучиться читать и разговаривать на иврите, а уж потом Танах.

Он очень огорчился, крохотный старичок Мордехай, стал убеждать нас, что в Танахе есть всё необходимое, и через пару месяцев мы будем знать язык лучше его. Он даже польстил насчет наших удивительных способностей, но мы были настойчивы, и в этот день он без удовольствия выпил чай с шоколадной конфетой и ушел на улицу, в мороз и снег, маленький, несчастный, сокрушенный.

Через неделю сказали ему:

– Море, – сказали мы, – давайте так: до перерыва учим иврит, после перерыва читаем Танах.

И опять он засветился на слово "море", и обрадовался, что Танах всё-таки будем читать, будем читать Танах! Этим он занимался в детстве, этим бы ему заниматься до старости: читать Книгу, да комментировать, ссылаясь на авторитеты, но жизнь выкинула его в мир, заставила окончить химический институт, работать технологом на заводе, чтобы на исходе дней вернуться к тому, с чего начал, от чего не уходить бы ему никогда.

Начали заниматься ивритом, и сразу же выяснилось, что он не знает грамматику, крохотный старичок Мордехай, нет у него методики преподавания, и мы, скорее всего, первые его ученики, которых надо обучить читать и разговаривать. Он прекрасно знал иврит, это был его язык, язык его души, – но ведь и птица, что поет на ветке, она тоже не знает нотной записи, не может научить другую птицу: поет себе и поет – и всё тут.

И тогда на каждый урок мы стали готовить список из двадцати-тридцати слов: стол-стул, пол-потолок, чашка-ложка, дать-взять, а через неделю он приносил список обратно, и против каждого слова по-русски оно было написано на иврите. До перерыва разбирали эти слова, и он чувствовал себя, наш учитель, скованно и неуютно, потом долго пили чай с шоколадными конфетами, беседовали и, наконец, раскрывали Танах, то, чего он ожидал весь урок, то, ради чего приходил к нам: "Да погибнут враги твои, Израиль!.." Или что-то вроде этого…

И вот я здесь, и иврит вокруг меня – на улице, по радио, в доме, но нет рядом моего первого учителя, крохотного старичка Мордехая, что показал нам алфавит и дал первые слова на иврите: стол-стул, пол-потолок, пить-есть… нет его нигде.

Я говорил когда-то:

– Море, – говорил я, и он светился от удовольствия: не химик, не технолог – море-учитель. – Море, – говорил я, – как насчет Израиля?

– Куда мне… – отвечал, конфузясь. – Старость. Болезни…

А в глазах желание: пусть его опровергнут, пусть!..

И вот я закрываю глаза, ожидаю с минуту и слышу: звонят в мою дверь. Открываю поспешно, и на пороге встает, конфузясь, маленький человечек с большой головой, в плохоньком пальто, в солдатской шапке-ушанке, в неизменных галошах на прохудившихся ботинках мальчикового размера. И под мышкой у него газетный сверток, перевязанный лохматой бечевкой.

– Шалом, – говорит он, потирая озябшие руки.

– Шалом, – отвечаю я. – Шалом, море.

Снова сидим за столом, плечом к плечу, и разбираем новые слова, и читаем Танах: "Да погибнут враги твои, Израиль!..", а потом он уходит на улицу, в снег и мороз, маленький, одинокий, с вечным испугом в глазах и несокрушимой верой в сердце, уходит, чтобы больше уже не вернуться, не позвонить в мою дверь.

– Шалом, – говорю я вослед, в последнюю его дорогу. – Шалом, море. Шалом…

Помню, я заболел и болел долго…

…беспросветно, с одышкой и тупой болью в груди.

Болел, не понимая, что со мной происходит.

Болел, и, казалось, буду болеть вечно.

Вставал по утрам у зеркала, выговаривал отражению или оно мне:

– Хорошо смотришься, друг мой, но плохо выглядишь…

Ушер Кипнис, прозорливый еврей из Тбилиси, остерегал несведущих:

– За спиной большого врача стоит большой ангел-исцелитель, за спиной маленького врача – ангел-новобранец. Так к кому ты обратишься?

Мы не были с ним знакомы, с Ушером Кипнисом, не слышали его разъяснений, но ко мне, тем не менее, позвали старого, мудрого врача с позабытых времен. Косматого, кустистого, с лучистыми глазками, похожего на деда-лесовика, за спиной которого, несомненно, стоял мудрый ангел.

– На что жалуетесь?

– Не живется, доктор, ну никак…

Он уложил меня на спину, расчертил грифелем, выявляя сердце, печень и легкие, ощупал и обстукал, оглядел и обнюхал, прислонил ухо к моей груди и замер надолго, вслушиваясь с закрытыми глазами.

Его лицо оказалось рядом с моим лицом. Его дыхание было почти неслышным, будто старый врач утомился и заснул. И вдруг он приоткрыл глаз, врасплох спросил:

– В Израиль не собираетесь?

Это был 1971 год.

– Собираюсь, – ответил я, уже не ему, а самому себе, завершив первый этап мучительных раздумий. – Я собираюсь…

Давно это было, а, может, не очень, – какими мерками мерить, – ездил по утрам в московский аэропорт "Шереметьево", садился в сторонке, чтобы не мешать, наблюдал за очередными проводами.

Просто сидел и просто наблюдал, как уходили одни на самолет Москва-Вена, как провожали их другие.

И всякий раз это были объятья и пожелания, слезы и стоны, а то и обмороки перед вечным, быть может, прощанием. И всякий раз улетающие уходили в таможенный зал, чтобы появиться затем наверху, на балкончике, откуда был единственный путь – за толстое стекло. И оттуда, из-за стекла, они глядели в немой тоске на тех, кого оставляли внизу.

А эти, снизу, глядели на них.

И кто-то кричал в задавленных рыданиях:

– Леночку подними! Леночку!..

И кому-то давали валидол…

И мужчины отчаянно дымили сигаретами…

И старая женщина сказала в глухой тоске, вслед уходящим детям:

– Я, – сказала, – боюсь не дожить…

И всё это происходило там, в аэропорту "Шереметьево", куда я приезжал раз за разом, и сидел в сторонке, и смотрел, и слушал, а улетающие уходили за стекло, к самолету Москва-Вена, а провожающие медленно шли назад, к автобусам, в город, и всё оглядывались, всё оглядывались, каждый самолет на взлете принимая за тот, в котором…

Сказано в давние времена:

– Отечество там, где тебе хорошо.

Сказано иное:

– Отечество там, где ты неприметен.

Добавлено автором – тоже владеет кой-каким опытом:

– Страна, из которой можно уехать, это страна, в которой можно жить.

P. S.

На ту же тему – из письма брата:

"Присутствовал при отлете тощего ручейка в Израиль. После аэропорта настроение хуже, чем после крематория. В крематории хотя бы не возникает ощущения, что и тебе неплохо уйти.

Сосед заявил: он тоже не прочь поехать, но что с этого можно иметь и где? Все согласились, что ничего он не может иметь и нигде‚ на том и порешили.

Жизнь – штука полосатая. Сижу в кресле у стоматолога, а врачиха говорит:

– Вы не поверите! Гриша написал, что был у Фимы в Филадельфии, а у того в квартире люстра, как в Большом театре. Фима стал миллионером.

Тут мы все, как по команде, получили по полкило ваты в рот, чтобы не захлебнуться завистливой слюной. А ей отвечает другой врач:

– Да этот Гриша – трепач! Он не бывал, наверно, в Большом театре…"

Товарка Дуся, по документам – Хая…

…Дуся-Хая из кибуца Кирьят-Анавим.

Она постучала в дверь, вошла и сказала:

– Мы с товарками будем вас навещать. Чтобы разговаривать на иврите.

Раз в неделю их привозили на автобусе в центр абсорбции, они расходились по домам и помогали осваивать незнакомый язык.

Дуся появлялась с несмелой улыбкой, с непременным желанием обучить нас ивриту, но разговаривали мы на русском языке, который у нее был замечательный.

Чай пили в каждый ее приезд.

Ели постряпушки из теста.

Подружились до конца дней.

Девушкой жила в Полтаве, входила в тайную сионистскую группу; их выследили и сослали без возврата в Азию, в отдаленные кишлаки под надзор милиции, – случилось это в двадцатые годы прошлого века.

Дусе выслали тоже, но ей повезло.

Москва договорилась с англичанами, и произошел обмен: палестинских коммунистов отправляли в Советский Союз, сионистов выпускали в Палестину.

С тех времен сохранился анекдот: плывут два корабля встречным курсом. На палубе одного из них стоит коммунист, на палубе другого – сионист, и вертят пальцем у лба, считая полоумными друг друга.

Дуся приплыла в Хайфу, на другой день приехала в Кирьят-Анавим и оставалась там до последнего своего часа.

Она водила нас по кибуцу, как по ботаническому саду.

Цветы свисали со склонов холма, вились по стенам домов, изумляли клумбами, кустами, цветущими деревьями, которым не подобрать названия. И старая женщина на газоне, окликнув по-русски, протянула нам ветку сирени, пышную, запашистую, будто сорвана под Москвой, в Звенигороде, – но нет, сорвана она в Иудейских горах, в кибуце Кирьят-Анавим, десять километров от Иерусалима.

Дуся подвела нас к дереву, провела ладонью по стволу, сказала:

– Я его посадила.

Крохотная, неприметная Дуся – и неохватный гигант, макушкой под облака.

Тут, на этой земле, быстро растут деревья.

Деревья и дети…

В сорок восьмом году – в тысяча девятьсот сорок восьмом – арабы блокировали еврейские районы Иерусалима; приходилось с боями прорываться в город, чтобы провести колонну грузовиков с едой, боеприпасами, лекарством для больных и раненых.

Юноши еще, подростки, только что от папы с мамой – они жили в Кирьят-Анавим, выходили оттуда на прорыв дороги, погибали один за другим.

Из воспоминаний тех, кто уцелел:

– В начале войны, когда я уходил из дома, меня провожал такой взгляд матери, по сравнению с которым бомбардировка и свист снарядов – просто ерунда. Если бы она что-нибудь сказала на прощание, было бы легче. Но она молчала – говорили, кричали ее глаза…

– Я не завидовал ребятам из Кирьят-Анавим – они шли в бой прямо из дома. Перед каждым боем мама вертелась вокруг своего сына, как курица вокруг цыпленка. Если бы ей сказали: "Леа, возьми винтовку, иди в бой вместе с сыном" – она была бы счастлива… Это очень и очень мучительно, когда родители находятся рядом с тем местом, где сражаются их дети…

– Кладбище располагалось в трехстах шагах, разрастаясь с каждым днем. Один за другим ложились ребята в землю Кирьят-Анавим, в длинные ряды могил, вырытых в спешке, в перерывах между боями. Мы жили бок о бок с болью, ужасом, смертью. Мы убивали, и нас убивали…

– Погибли в боях Мирьям Шахор, Меир Вайнштейн и Арье Ледер…Погиб и Асаф Шахнаи, стройный, глаза лучистые, прозрачные… Кто не помнит Хану Левицкую? Нежную блондинку с сине-серыми глазами. Она не пропускала ни одного боя, и ее светлые волосы выбивались из-под каски… Хана Левицкая тоже погибла…

– Мы были утомлены до предела, издерганы. Усталость проникала в душу. Всё меньше нас становилось, всё меньше… Оставшихся в живых можно было по пальцам пересчитать. И оттого – бездонная усталость, безразличие и отупение, лишь бы дали, наконец, выспаться…

– Мы возвращались с операции, как в свой дом, пели, варили кофе – если, конечно, он был у нас. А иногда даже танцевали, чтобы стряхнуть с себя тяжелые переживания. Однажды в Кирьят-Анавим, в самые черные дни войны, мы закружились ночью в бешеной пляске. Это была единственная ночь без похода, без операции, и мы плясали до самого рассвета…

У каждого народа есть инстинкт самосохранения.

Должен быть.

Обязан.

И горе той нации, которая потеряет его, горе ей!

Дети уходили воевать и погибали – у Дуси детей не было.

Своих детей.

На Песах она пригласила нас в кибуц.

Удобно ли, спросил я, нам, посторонним людям, принять участие в праздничном вечере? Войти в их столовую, сесть за стол, а нас будут кормить, ухаживать за нами – удобно ли это?

Дуся даже не поняла вопроса, пришлось его повторить.

– Это мой дом, – сказала. – Другого у меня нет. Разве я не могу пригласить друзей на ужин? Вы же к себе приглашаете.

Мы приехали.

Вошли в зал, где стояли накрытые столы с табличками.

На одной из них было помечено: "Дуся и ее гости".

Она прожила долгую жизнь, работала вместе со всеми, вместе со всеми недоедала в скудные времена и умерла за девяносто.

Лежит на том же кладбище, где погибшие в сорок восьмом году.

Там она, там и они.

Дуся и дети. Самому младшему – пятнадцать лет.

Прихожу изредка.

Отмываю плиту на ее могиле.

Кладу камушек, – кто еще положит?

Это она напевала нам, товарка Дуся из Полтавы, слабым, чистым голоском:

...и остались только

две увядших розы‚

две увядших розы

в синем хрустале...

Одна была белая-белая‚

как попытка несмелая‚

а другая алая-алая‚

как мечта небывалая...

А больше сказать нечего.

Жил в Северной Италии…

…еврейский мальчик, учился вдалеке от дома, писал родителям письма на иврите.

Шел 1570-й год. Было мальчику десять лет, и он сообщал:

"Известие это услышал я, и взволновалось нутро мое, и испугался я страхом великим, жарко сделалось у меня на сердце, ужас объял меня, точно роженицу перед схватками, – враг войско свое послал. А глашатаи объявили, чтобы все жители города, конные и пешие, лучники и щитоносцы, были готовы в нужный день и час выступить на войну и сражаться, и преследовать вражеские силы…

Да послужит это предостережением тем, которые хотят нас уничтожить, и пусть исчезнут они все…"

Прихожу домой, открываю дверь, вижу "Анемоны в войну", акварель на стене.

Ителла Мастбаум, художница.

1991 год.

Война с Ираком.

Та странная война, в которой мы не участвовали, но ракеты на нас падали.

Ночами гудели сирены, и надо было просыпаться, спешно натягивать противогазы, дожидаясь команды "Отбой".

Театр "Шалом" оказался на гастролях в Израиле, и Левенбук коротал у нас ночи с противогазом на голове. Тот самый Левенбук: "Радионяня, радионяня, есть такая передача…"

Была такая передача.

Вёл ее неповторимый Николай Литвинов и старинные мои приятели – Александр Лившиц и Александр Левенбук.

Захожу теперь в комнату, разглядываю на стене рекламный плакат.

Господи, до чего они молодые на нем, Лившиц-Левенбук!

Как им хорошо на этом плакате!

И на груди у каждого крупно – РАДИОНЯНЯ.

Жили у бабуси

два веселых гуся…

Два веселых еврейских гуся…

…чтоб всем ребятам, всем трулялятам было веселей!

И взрослым, кстати, тоже на их эстрадных концертах.

А времена менялись, а отношения усложнялись, и общий проторенный путь разделился надвое, чтобы уже не соединиться.

Алик Левенбук ходит по Москве.

Саня Лившиц похоронен в Нью-Йорке.

Между ними Атлантический океан…

Висит в той же комнате печатный лист с выставки.

Отец с сыном на нем. Шаловливый козленок. Домики неприметного местечка. Радуга с небес – надеждой на спасение.

Эль Лисицкий. Иллюстрация к песне "Хад гадья", 1919 год.

Эту песню евреи поют на Песах, по окончании праздничного вечера.

"Хад гадья", "Один козленок" – в переводе с арамейского языка.

О том, как отец купил сыну козленка.

Пришел кот и загрыз козленка…

Пришел пес и укусил кота…

Пришла палка и наказала пса…

Пришел огонь и испепелил палку…

Пришла вода и погасила огонь…

Пришел бык и выпил воду…

Пришел мясник и зарезал быка…

Пришел ангел смерти и забрал мясника…

Пришел Всевышний и покарал ангела смерти…

который забрал мясника…

который зарезал быка…

который выпил воду…

которая погасила огонь…

который испепелил палку…

которая наказала пса…

который укусил кота…

который загрыз козленка…

которого отец купил сыну.

Что же это такое?

Отчего, празднуя исход из Египта, освобождение из рабства, следует упоминать про цепочку жестокостей?

Законоучители разъясняют: козленок – символ еврейского народа, а прочие персонажи песни – народы, которые завоевывали Израиль. Те, кто угнетал, будут наказаны, а в конце дней Бог уничтожит ангела смерти и освободит мир от зла.

Сотни лет читаем в праздник Песах: "В каждом поколении всякий еврей обязан смотреть на себя так, будто он сам был освобожден из рабства египетского".

Рабство – у каждого оно свое.

И выбор свой.

И Атлантический океан.

Под обложкой моей книги…

…обитает Лёва Блюм, выживший в годы Катастрофы, в дни бедствия и мрака.

Лёва живет в Иерусалиме, у него жена Броня и сын Давид Мендл Борух.

Мендл – в память отца Лёвы: сгинул во рву на окраине невидного польского городка. Борух – отец Брони: дымом вознесся в Треблинке‚ робким напоминанием Небесам‚ что на земле не всё благополучно.

Давид преподает в иешиве. У него три дочери‚ восемь сыновей‚ и Броня ведет список имен‚ чтобы не перепутать внуков. Блюмы недосчитались с того помрачения многих и многих‚ но через пару поколений потомки Давида восполнят семейную потерю.

Лёва едет к сыну на автобусе и на остановке, через окно, видит под навесом феллаха, который ожидает другой автобус, чтобы за пару минут попасть в иной, загадочный мир‚ недоступный Лёве Блюму‚

Лицо у феллаха – иссохшее за жизнь‚ спекшейся землей под ногами. Руки его – шишковатые‚ стволом масличного дерева. Глаза прикрыты неспешными веками – от солнца, на которое он всласть нагляделся.

Феллах смотрит на Лёву, Лёва смотрит на него.

"Что ты здесь делаешь?" – взглядом спрашивает феллах.

"Я здесь живу"‚ – взглядом отвечает Лёва.

"Здесь живу я‚ а ты поезжай туда‚ откуда приехал. Там твое место".

"Там я уже был‚ – отвечает Лёва. – Там меня убивали".

"А здесь ты убиваешь меня".

"Я убиваю тебя‚ потому что ты убиваешь меня".

"Я старый‚ – взглядом отвечает феллах. – Я никого не трогаю".

"Я тоже старый. И мне нужен покой".

"Но почему здесь? Мир такой просторный".

"Это мое место. Здесь я живу‚ и это так".

"Так‚ да не так. Здесь живу я‚ а ты уезжай туда‚ где родился".

"Там я уже был‚ – повторяет Лёва. – Там меня убивали".

Автобус трогается. Разговор прекращается…

Как в этой стране взлетают самолеты? – ума не приложу.

Не успел разогнаться, и ты уже в другом государстве.

Как отправляются в эвакуацию, за тридевять земель?

Нет такого понятия – эвакуация.

В 1982 году, во время Ливанской войны, попали в плен шесть израильских солдат.

Их обменяли на четыре с половиной тысячи пленных арабов, и перед освобождением каждому арабу вручили письмо, в котором сказано среди прочего:

"Возблагодарите Господа, что тягостная глава вашей жизни, связанная с заключением, подошла к концу…

Мы не наивны и отдаем себе отчет, что очень скоро вам придется столкнуться с давлением и угрозами; вас попытаются вернуть на опасный путь, который принес вам столько страданий и горя...

Так не забывайте, как легко попасть в то положение, в котором вы только что были, и как трудно выйти из него…

Мы молим Бога, вы же молитесь Аллаху, чтобы не пришлось нам встретиться снова".

Девочка с винтовкой…

…мы едем к ней.

В Негев, на военную базу.

Зачем едем? А затем, что сегодня – родительский день.

Мы запаздываем, а она звонит, поторапливает:

– Что же вы? Где же вы?..

Девочке восемнадцать лет. Девочка десятый день в армии. Соскучилась по папе с мамой, по домашней еде, которую мы везем.

Много еды.

Перед воротами базы – машины на стоянках.

Сто, наверно, машин, а может, больше.

Располагаются семьями вокруг солдата или солдатки, которые десятый день в армии, потчуют маминой пищей, поглаживают и обхаживают, ревниво посматривая на других: чем они кормят?

Мы кормим Шани, у которой винтовка М-16.

Солдат боевых частей – наша девочка.

Из теплого дома в палатку. Из постели в спальный мешок, на обжигающий ночной холод пустыни Негев.

Винтовку не полагается выпускать из рук, давать кому-либо на подержание, – наша девочка поглощает домашнюю пищу, винтовка у нее на коленях.

Она поглощает – мы смотрим.

Так смотрели мы на сыновей своих, когда приезжали на базу, кормили старшего, кормили младшего, Лешу-Леонида, от которого приходили послания в первые недели службы: "Привет! Сегодня ночью я сторожил. Страшно. Всякие шорохи, кошки выпрыгивают… Днем заставили чистить туалеты. Весело. А вообще всё хорошо, в том числе и настроение".

(Брат сообщал из Москвы: "Про Лешу задают обычно одинаково глупый вопрос: он всё такой же хорошенький? Да‚ говорю‚ он всё такой же кучерявенький‚ с ангельским голоском‚ он почти не изменился‚ только крылышки выросли: он ими усы расчесывает...")

Потом подросла внучка, подрос внук: опять ездили на базы с домашней пищей, – подошла очередь девочки Шани. Как в далеком прошлом, в подмосковном детском саду, на родительском дне, когда воспитательницы с директрисой бегали вокруг и кричали:

– Перестаньте кормить! Дети только что поели!..

– Знаем мы, как они поели, – бормотали мамы, опустошая кошелки. – Что дашь сама, наверняка в ребенка попадет.

Здесь никто не бегает с криками.

Ни командир базы, ни его заместители.

А ведь могли бы тоже потребовать:

– Перестаньте кормить! Пусть идут в столовую, там много еды.

Так что из этого? Съедят нашу еду, примутся за вашу. Они молодые, у них аппетит.

А по стоянке прохаживается насытившийся солдат с винтовкой, и возле него, вплотную к нему – вся семья. Одинаковые майки по горло, на каждой пропечатано крупно: "Отец Орена", "Мать Орена", "Брат Орена", "Сестра Орена"…

К вечеру поддувает, охолаживая, ветерок из пустыни.

Машины разъезжаются, одна за другой.

Стоянки пустеют.

Дети уходят на базу, уносят в сумках домашние продукты питания.

Родители увозят мешки с грязным бельем.

На стирку.

А через пару недель – снова машины на стоянках.

Сто, наверно, машин, а то и больше.

Потчуют солдат домашней пищей, потчуют солдаток, поглаживают и обхаживают, ревниво посматривая на других: чем они кормят?..

Арабо-израильский конфликт…

…или история про Артура и Махмуда.

Начнем с отдаленных времен.

В ноябре 1720 года приехал в Пекин Лев Васильевич Измаилов, посланник Петра Первого, для заключения торгового договора.

Богдыхан Кан-Хи принял его милостиво, сказал, "что причин к войне или неудовольствиям у России с Китаем не существует", просил передать русскому государю словесное сообщение, которое Измаилов записал для отчета.

"Да и за что нам ссориться?

Российское государство холодное и дальное. Ежели бы я, Богдыхан, послал туда войска свои, то все позябнут… Какая в том будет мне прибыль?

Равным образом и Российский Государь, ежели против меня, Богдыхана, войска свои пошлет, то такая же предстоит им невозможность, ибо сторона здесь жаркая, Российские же люди не обвыкли к оной и могут напрасно помереть.

А хотя б что друг у друга и завладеть могли, невеликая в том прибыль, ибо в обоих государствах земли множество…"

Как просто было тогда!

Земли множество: поселяйся, где захочется. Климаты невозможные для каждой стороны: эти померзнут на холоде, те спекутся на жаре.

"Да и за что нам ссориться?.."

А тут…

Когда бок о бок…

В привычном климате…

Причин к неудовольствиям предостаточно…

Это присказка, а сказка – она про Артура и Махмуда.

Артур жил в Бейт-Лехеме.

Иными словами, в Вифлееме.

Он появился у нас четверть века тому назад, когда обживали новую квартиру. Ту самую, в которой теперь живу.

Молодой. Улыбчивый. Привлекательный. Закончил обучение у столяра, открыл свою мастерскую, очень старался угодить.

Кухонные шкафы вышли на славу. Бежевого цвета, углом на две стены, с отделениями понизу и полками поверху, где разместилась всякая всячина.

Артур гордился своим творением, сфотографировал его в подробностях, чтобы вставить в пустой пока что альбом, соблазнять будущих заказчиков.

Мы к нему ездили, к Артуру, в Бейт-Лехем (в переводе с иврита – Дом хлеба), заходили попутно на местный рынок, покупали фрукты с овощами, – тогда это было возможно, в те вегетарианские времена, сегодня бы не решился.

Артур женился на красавице, которой тоже гордился, ее портреты вставлял в другой альбом, чтобы показывать родственникам и знакомым.

Они ожидали первого ребенка, и Артур сказал:

– У меня будет трое детей, не больше. Как у евреев. Дам им хорошее образование. Тоже как у евреев.

Махмуд живет возле Хеврона.

Название деревни мне неизвестно.

Он появился на нашей улице, когда строили дом. Было ему около семнадцати: худой, увертливый, молчаливый, ко всему присматривался, как оценивал. Умением особым не располагал, у распорядителя работ был на посылках.

Махмуд так и остался худым, приглядчивым: прижился на нашей улице, исполняет работы, которые потребуются, ни от чего не отказываясь. Раз в году звонит в мою дверь: это значит, подступила осень, и он принесет сейчас лестницу, влезет на крышу, вычистит желоб для стока воды перед сезоном дождей.

– Ты почему, – любопытствует, – второй раз не женился?..

Потом мы беседуем.

Я интересуюсь, Махмуд рассказывает.

У него шестеро детей, но он на этом не остановится. Внуки у Махмуда на подходе, правнуков будет неисчислимое множество – Артуру за ним не угнаться.

Мы, евреи, не избалованы сочувствием того и другого, посочувствовали бы друг другу.

Артур – араб-христианин.

Махмуд – араб-мусульманин.

Мусульмане разрастаются семьями, и христиане – будто их выдавливают – уходят из деревень в города. Из городов перекочевывают в другие страны.

С земли, которую не поделить.

Артур ушел из Бейт-Лехема. Иными словами, из Вифлеема.

Махмуд ожидает двойню.

10.

Ушер Кипнис, прозорливый еврей из Тбилиси…

…не переносил советскую власть.

Двадцать второго июня сорок первого года, в первые часы войны с немцами, он ее признал, эту власть. Девятого мая сорок пятого года, в день Победы, признание взял обратно.

Это он, потомок хасидов, поучал сына:

– Только глупые люди задаются вопросом: каков стакан? Наполовину полный или наполовину пустой? Возьми этот стакан, вылей содержимое в бокал для благословения субботы и праздников – начнет переливаться через край.

Наполненная у хасида жизнь, переливается через край – по отцу и я из хасидов.

"Плохо – это теперь плохо, а хорошему конца нет…"

Птицы в разноголосицу – я вникаю.

Травы пробиваются к свету – их приветствую.

Солнце опускается за горы – взглядом поспешаю следом.

Они мне интересны – птицы, солнце, травы в изумрудной зелени, смолистые ароматы с гор, засаженных пиниями.

Они мне доверяют.

Вечер.

Крыша напротив.

Воронья сходка на ее коньке – десятка полтора, не меньше.

Недвижные силуэты на блеклой голубизне заката, словно вырезаны из черной бумаги, вглядываются в краешек солнца над горами, который не удержать.

Улетают в ночь, отяжелевшие от раздумий, но остается одна, оцепеневшая, завороженная полнолунием, не способная одолеть наваждение.

Тоже остаюсь на балконе, созерцатель закатов.

Только я – дурак набитый,

Простодушный, как коза,

Удивляюсь, как ребенок,

И смотрю во все глаза…

Это не я сочинил.

Юз Герштейн.

Зацветает по весне апельсиновое дерево, провисают плоды по осени – чудо оранжевое, на которое не наглядеться.

Выхожу из дома, вижу: сосед забрался на лестницу, обрывает апельсины с веток, один за другим.

– Не трогал бы, – прошу. – Красу несравненную.

Смотрит с лестницы. Не понимает.

– Я, – говорит, – их люблю. Я, – говорит, – их давлю. Из них сок замечательный.

– Принесу тебе апельсины – обещаю. – Хоть пять. Хоть десять килограммов. Только эти не обрывай.

Огорчился.

Ушел.

Гулял без удовольствия.

Через час возвращаюсь – остался на дереве пяток осиротевших апельсинов, на самой его макушке.

Проняло соседа, должно быть.

А может, высоко растут – не достать.

Мудрость почиет на малоумных…

…которые дальновидны и угадчивы.

– Скоро уже. Вот-вот! Узнаете по последствиям. Реки потекут вспять, земля наша встанет на место соседней, соседняя на наше место, с путей совращая, – тогда же состоится преображение всего сущего…

Прилетели из Москвы.

Поселились в горах под Иерусалимом.

Огляделись – всё незнакомое. Ко всему надо привыкать. К цвету, свету, запахам. К незнакомой речи и невиданным прежде чековым книжкам. К преображению всего сущего, а также к скорпионам, гадам кишащим.

Они кувыркались на траве, наши сыновья, и младший вскрикнул вдруг от укола.

Застыл в боевой позиции скорпион – ядовитое жало над головой. Первый скорпион в нашей жизни.

Его убили теннисной ракеткой, но боль пошла вверх по ноге, пугая быстротой распространения. Медицинская сестра дала таблетку, заодно спросила:

– Черный или желтый?

К счастью, скорпион оказался черным, не пришлось везти сына в больницу. Их фотография у меня перед глазами: сидят вдвоем, младший на колене у старшего, пережитый испуг на лицах.

Через пару лет мы пришли на холм, обросший редкими соснами, с жестким, понизу, подлеском, в котором не поваляешься, покусывая травинку.

По склонам холма встанут дома, в одном из них будет наше жилье.

Из-под камня выполз скорпион, и решение пришло сразу. Нашу квартиру назовем "У скорпиона".

Влезли в долги.

Дождались.

Поселились.

Завели кой-какую мебель.

Рассадили растения по кадкам; кактус разросся на балконе, иглами ощетинился для устрашения.

Каждая – с мой палец.

Птицы на них не садятся, бабочки облетают стороной: больно – нет слов, почище скорпиона!

Иглу из плеча вытаскиваю, выговариваю с обидой:

– Что ж ты, поганец, своих колешь?

Отвечает без слов:

– Какой ты мне свой?

– Да кто тебя поливает что ни день? Подкармливает питательными растворами? От сорняков избавляет?

Иглы вострит, как щерится:

– А кто кактус выдрал из горшка? Кто загубил моего отпрыска, от отцовского корня-наследия, который подавал надежды? Куда ты его подевал?

Куда, куда… В мусорный ящик, вот куда.

Плечо ноет от укола. Душа корчится от стыда.

– Понял? – говорит. – Приходится защищаться.

– И от меня?

– От тебя тоже.

Ухожу в комнату, а там другой кактус, высотой с полметра.

Отломили для меня отросточек, завернули в мокрую тряпку, чтобы не повредился в пути, дали пояснение:

– Посадишь в большой горшок – уйдет в корень. Посадишь в крошечный – пойдет в рост. Выбери, что лучше.

Прилетел домой, посадил кактус в малый горшочек, и он полез вверх, изумляя редких моих гостей.

Высится который уж год, устремляясь к потолку, задает хозяину непростой вопрос: корни велики – ты мал, корней нет – ты велик.

А первый скорпион, самый первый, которого убили теннисной ракеткой, так и живет у меня под крышей. В бутылочке со спиртом. Больше тридцати лет в бутылочке, а выглядит замечательно.

Всякому бы так.

Малые мира сего…

…о них разговор.

Жила в Москве немолодая пара

Был у них кот Барсик, единственное утешение вяло утекающей бездетной жизни.

И сказал муж жене, когда подступил к нему смертный час:

– Мужика ты себе еще найдешь, но отца Барсику – никогда…

В нашей московской квартире прижилась кошка.

Одна на много жильцов.

К ее несчастью, я был любопытный до крайности в детские свои годы. Исследователь окружающего мира во вред себе и другим.

Лизнул на морозе дверную ручку, и с языка сошла полоска кожи.

Поджег в ванной дымный порох. Соседские простыни посерели на просушке, и их перестирывали со скандалом.

Учтите при этом, что стиральных машин не было и в помине, всё делали вручную, согнувшись над тазом с горячей водой, которую следовало нагреть на кухне и притащить в ванную комнату.

Тогда же познакомился с Томом Сойером и его проделками.

Том угостил кота ложкой жгучего "болеутолителя"; тот "подскочил вверх на два ярда, издал воинственный клич и заметался кругами по комнате… неся на своем пути разрушение и хаос… Затем крикнул во всё горло "ура" и выскочил в окно, увлекая за собой цветочные горшки".

Не знал прежде, что кошки способны кричать "ура", и по примеру Тома Сойера решил провести исследование на живом организме. "Болеутолителя" под рукой не оказалось, и я заменил его валерьянкой из пузырька, вылив до последней капли на кухонный пол.

Прибежала наша общая кошка, поспешно вылизала лужицу, яростно потерлась спиной, втирая в тело пахучие остатки, а затем стала метаться по кухонным столам и полкам. "Ура" она не кричала, но полетели на пол кастрюли со сковородками, забрякали тазы с мисками, запрыгали скалки-поварешки, с газовой плиты слетел чайник с водой.

Кошка безумствовала немалое время, рухнула вдруг на пол и провалилась в непробудный сон, – мне даже послышалась, будто она захрапела. Следовало и это исследовать: храпят ли пьяные кошки, как сосед за стенкой, но я благоразумно затворился в комнате.

– Что с нашей кошечкой? – изумлялась потом Таня Титова. – Бес, не иначе, попутал…

Бесом был я, который не признался в содеянном.

Но отношения с кошками с тех пор не заладились.

Живу теперь на крыше дома, от земли ведут ступени к моей двери. По этим ступеням поднимаются уличные кошки, к ночи располагаются на половике.

Выхожу на прогулки в поздние часы, прерываю их сны, и в отместку они мочатся от злости на кадки с цветами.

Зато у моего сына две кошки.

Брат с сестрой.

Его зовут Фигаро, ее – Клио.

В интеллигентной семье и кошка – интеллигент, в отличие от уличных бродяг, крадливых и блудливых. Но так бывает не всегда.

Фигаро – зажравшийся бандит с пронзительно зелеными, бесстыжими глазами – днями и ночами пропадает в лесочке, питается мелкой живностью, отлавливая на прокорм. Домой возвращается на побывку, мяучит, требуя ласку, которую недополучил за дни бродяжничества, отсыпается затем на диване.

Отоспавшись, снова отправляется на промысел.

На день, а то и на неделю.

Клио-красавица, расцветки удивительной, ревнивое женское существо – себе на уме. Не терпит, когда ласкают брата, обижается на того, кто чешет у Фигаро за ухом, уходит страдать в дальнюю комнату.

Клио не уступает брату в проворстве. Горе птице, что попадет к ней в когти в том же лесочке, горе змее, а на досуге мурлычет, глаз щурит в довольстве.

Родственные отношения у котов с кошками – приблизительные.

Остается сказать про Пумбу, которую похоронили.

Шарпей черного цвета, видом своим пугавшая окрестных собак, но с домашними кошками она не ссорилась, разграничив сферы влияния и пропитания.

Пумба меня привечала, Клио и Фигаро не давались в руки.

Не догадывались ли они, кто проводил исследование на живом организме, напоив его валерьянкой?

Взглядывали без симпатии, словно желали сказать:

– Будь люди кошками, а кошки людьми, мы бы себе подобного не позволили…

Кошки – они злопамятны.

В кошках – таинство, неразгаданность.

Попросить прощения? Не поможет.

А Фигаро опять сбежал из дома, должно быть, навсегда. То ли погиб, то ли одичал в лесу, а может, нашел семью, где нет других кошек.

И все ласки достаются ему одному.

Подошла очередь Беллы Соломоновны…

…о которой удивительное и, в некотором смысле, поучительное повествование.

Позвонил приятель:

– Бельчонка не желаете?

Зашел в зоомагазин, купил вместе с клеткой, принес домой, но жена выставила их из дома: от этих грызунов мусора не оберешься.

Бельчонок прижился у нас, и хотя это был мальчик – по уверениям продавца, я назвал его Белла Соломоновна.

– Ну почему Белла? – возмущались вокруг. – Пусть будет хотя бы Белл.

– Нет, – упирался я. – Белла Соломоновна – и всё.

– Не лучше ли, – намекали, – Белла Семеновна? Или Белла Степановна?

– Соломоновна – и точка.

Белла Соломоновна сидел в просторной клетке, грыз миндаль, семечки, сушеные грибы и подрастал, обращаясь в сибирского красавца с желтыми подпалинами и огромным пушистым хвостом, который закидывал на спину. Метался из угла в угол, искал, куда бы упрятать орех на зиму, пытался раскопать ямку в полу – инстинкт выше разума.

Мусорил он изрядно, в клетке и вокруг нее. Осторожно, без резких движений, просовывал внутрь руку, чтобы выгрести скорлупу от орехов, лушпайки от семечек, а он прокусывал ладонь до крови, молниеносно, безжалостно – не успеешь уберечься.

Прожил у нас пару лет, вместе с нами выезжал на дачу, и однажды мы выпустили его на волю. На свободе белки живут четыре года, не больше, в неволе до пятнадцати, – но кто мы такие, чтобы за них решать? Белла Соломоновна приходил в гости, брал из рук орехи, насыщался и снова исчезал в лесу, где обитали местные белки, мелковатые и невзрачные рядом с красавцем-великаном сибирской породы.

Но в один из дней…

Как было не изумиться…

Он пришел за орехами, и мы усмотрели на животе набухшие грудные соски, из которых бельчата получают материнское молоко.

Имя, которое дал ему, поменяло беличий пол: красавец Белла Соломоновна стал женского рода. Кто скажет после этого, что слово не имеет магической силы? У дерева с травой свои законы, у слова – свои…

Белла Соломоновна вывела на свет крупных бельчат, не чета подмосковным, в которых проглядывала сибирская стать. Они резвились на сосне неподалеку от нашей дачи, мать умиротворенно наблюдала за детьми, а мелковатых размеров папаша – если, конечно, имел к ним отношение – был озадачен размерами своего потомства.

К осени мы вернулись в город, оставив в кормушке изрядную порцию орехов, к лету вновь поселились в том же доме, но Белла Соломоновна уже не приходила, и орехи, которыми ее приманивал, лежали без применения. Высматривали нашу Беллу до осенней паутинки, в ближнем и дальнем отдалении, ее рыжий окрас с подпалинами, но она так и не появилась.

Осенью распрощались с той дачей.

Потом – с той землей.

Чем же эта история удивительна, спросит читатель? Что в ней поучительного?

Сообщаю.

Когда поинтересуются светлые ангелы:

– Что удалось за жизнь, борзописец? Чем похвастаешься на исходе дней?

Отвечу с затаенной гордостью:

– Способствовал улучшению беличьей породы. В Звенигородском районе Московской области.

Звери забиваются в чащу…

…когда невмоготу.

Я заползаю под одеяло, вылеживаю день, а то и неделю, перебираю в памяти – от нечего делать – прежних своих любимцев.

Он прожил с нами пятнадцать лет.

В сытости, любви и покое.

Тибетский терьер по имени Кекс.

Поехали на край города – взглянуть, не более. Выслушали похвалы хозяйки, всё еще сомневаясь. Выкатилось из-под кресла двухмесячное чудо, пушистое, дымчато-розового окраса – нос пуговкой, и наша судьба была решена.

Заплатили немалые деньги, получили родословную с перечислением предков "комнатно-декоративной собаки". Отец – Дик, мать – Нике, дедушка – Тимоша, бабушка – Найда, прадедушка – Атос, прабабушка – Альма. На выставках они завоевывали золотые медали, Кексу тоже досталось золото – каждому бы такую родословную.

– Он же не умный, – утверждали завистники. – Кому нужен неумный пес?

Мы обижались:

– Чтобы вы были такими умными.

Мы признавались:

– Нам. Нам он нужен. И любим мы его не за ум, просто так мы его любим. Разве этого не достаточно?

Жизнерадостный и общительный. Ласковый и покладистый. Преданный хозяину, хозяйке и детям. Когда гуляли, сгонял нас в кучу, не давая расходиться, – инстинкт пастушьей собаки, хотя он, его прадедушки с прабабушками жили неотлучно в городе, овец не пасли.

Сходил с ума от первого снега. Разбегался, нырял в пушистую белизну, пролетал под снежным покровом и выскакивал наружу, ошалело счастливый, – морда белая.

На глаза нависали пряди волос, и все вокруг удивлялись, что же он способен увидеть. Когда хотел рассмотреть в подробностях, выглядывал из-под стола, и край скатерти приподнимал пряди, открывая его глаза. Казалось, наблюдал за нами с интересом и благодарностью: вот оно какое – это человечество, неподвластное собачьему разумению, вот оно как живет и дает жить ему, тибетскому терьеру.

А человечество наблюдало за ним.

Но вскоре произошло событие, которое следует процитировать из прежней своей книги, чтобы восстановить историческую справедливость. Поскольку случилось это не с какой-то там безымянной собакой, а именно с Кексом.

Мы выскочили из дома рано утром, перебежали через дорогу, и он нетерпеливо поднял лапу у первого столба.

Тут нас и взяли.

Привезли в милицию.

Усадили в пустой комнате.

Была тишина. Молчание. Выйти нельзя. Позвонить нельзя. Всё остальное можно.

Перед окном, на улице, соблазнительно торчал бетонный столб. Кекс очень хотел к столбу. Но к столбу его не пускали, сколько я ни просил. Не было на то указаний.

Он ходил по комнате от стены к стене, живот распирало мочой, а голову мыслями. Ему было не уразуметь, почему так грубо нарушается основное собачье право. Право на столб. Этого и человеку не уразуметь, не то, что собаке.

– Делай здесь, – разрешил я.

Но он не стал делать в помещении. Собачья гордость не позволяла. Аристократическая его порода. Дедушка Тимоша и бабушка Найда.

Потом пришел милиционер и увел его. Довольно таки грубо, безо всякого почтения. У Кекса была родословная почище, чем у милиционера, но он шел покорно следом, не укусил, не залаял даже. Он хорошо знал: за сопротивление властям — тюрьма. А в тюрьму он не хотел. Он хотел вместе с нами в Израиль, но туда нас не пускали, вот уже четвертый год.

Его отвезли домой на мотоцикле с коляской: милиционер рядом, милиционер за рулем. Вид у Кекса был явно озадаченный. Лоб нахмурен, брови насуплены. Ему предстояло многое переосмыслить заново. Собака, как известно, друг человека. А человек чей друг?

Этого я не знаю. Этого, по-моему, никто уже не знает. А кто знает, пусть не держит в тайне. Чтобы укрепить в собаках пошатнувшуюся веру в человека. Если они перестанут нас любить, на чье уважение мы можем еще рассчитывать?..

Брат сообщил в первом письме: "Две недели без перерыва шел дождь, стояла необычайно теплая погода‚ какой – как сообщили – никогда ранее не было. Я с беспокойством подумал, что если самолет, на котором вы улетели‚ это современный ковчег, то‚ видимо‚ начался потоп".

Во время перелета Москва-Вена Кекс сидел у меня в ногах, наружу не высовывался. В самолете, по пути в Тель-Авив, стюардессы водили его к пилотам, чтобы взглянули, – уж больно хорош!

– Тоже хочу к пилотам, – сказал я.

– Вам не полагается, – сказали они.

Кекс прожил здесь одиннадцать лет.

Купался в Средиземном море, окунался в Красное, недоверчиво взглядывал на безжизненные воды Мертвого моря.

Из Москвы написали:

"Есть у нас люди, которые интересуются только Кексом или преимущественно им. Его московская подружка Белка‚ рыжая собачка-старушка‚ всё еще пытается играть и‚ как люди‚ не чувствует своего возраста..."

Он уходил из жизни долго и трудно.

С одышкой. С раздутыми боками. Обмирая истомленным сердцем, и я выносил его на газон, где Кекс замирал в недвижности.

– Эта собака хочет умереть, – сказал ветеринар. – Уж поверьте.

А я упорно делал ему уколы для поддержания сердечной мышцы, всё надеялся на что-то, всё надеялся…

Пятнадцать лет в семье – не шутка.

Мы с Тамарой улетали в Америку, а он сидел возле чемодана, боком привалившись к нему, как не желал прощаться.

Собаки тоже печалятся.

Перед отлетом выкопали пещерку посреди валунов, возле приметных сосен, подтащили большой камень – перекрыть вход, когда подойдет срок.

Кекс ушел заполночь, закостенев телом посреди комнаты, а наш сын застлал пещерку травой, уложил поверху картонную коробку с телом, привалил к входу камень, чтобы не раскопали бродячие шакалы, распознав по запаху лакомую падаль.

Мы вернулись через три недели, и я еще долго ходил по ночам, высоко поднимая ноги, опасаясь наступить в темноте на Кекса, которого уже не было. Сколько потом предлагали собак, каких только пород – отказывался, храня память о нем.

Однолюб, что ли?..

Чуть не забыл!

У Кекса была дочь. Единственная. Звали ее Булка.

Судьба Булки мне неизвестна.

P.S.

Не закончил историю про Кекса, как заболел Тигер, собака старшего моего сына.

Красавец с тигриной раскраской по телу. С благородством стати и достоинством поступи.

Он дряхлел.

Мы беспокоились.

Уже не ел, не вставал с матраца, но услышал мой голос и вышел из комнаты, чтобы поздороваться, как обычно. Погладил его, приласкал:

– Тигруша… Тигруша ты наш… Поживи еще…

Постоял, поглядел большим карим глазом, как попрощался, ушел обратно на матрац.

Жить ему оставалось – три дня.

Сын Женя позвонил, сказал:

– Тигера нет.

Отвезли в горы, выкопали могилу в укромном месте, погладили на прощанье, всплакнули…

Рано умирают собаки.

Пешеход – священное животное…

…на улицах и дорогах.

Которого давить не полагается, однако давят и давят.

На этот раз случилось иное.

Завизжали тормоза. Пронзительно закричали за окном. Так горестно и отчаянно, что я выскочил из дома.

Стоял грузовик, перекрывая путь. Лежала на асфальте собака, сбитая колесом. Кричал мальчик лет одиннадцати, ее хозяин.

Крови на мостовой не было, нет, крови не было.

Я подогнал машину, постелил тряпки в багажнике, положил на них собаку, и мы поехали к ветеринару.

Мальчик сидел возле меня, всхлипывал, даже поскуливал – слезы текли по щекам.

Этот ветеринар был мне знаком. Лечил нашего Кекса.

Осмотрел раненую собаку, спросил:

– Как звать ее?

– Чубчик.

– Кто хозяин?

– Я, – неслышно ответил мальчик.

Ветеринар запнулся на мгновение:

– У твоей собаки перебит позвоночник. Она парализована, и это неизлечимо.

Чубчик лежал на боку, глазом косил на мальчика. По коже пробегала мелкая зыбь. От головы к ногам.

Но не скулил, нет, он не скулил.

Мы молчали. Ветеринар молчал.

Потом сказал:

– Его надо усыпить. Чтоб не мучился. Тебе решать.

Мы вышли из комнаты, оставили их наедине. Мальчика лет одиннадцати и его собаку.

Ветеринар молча курил. Я стоял рядом.

Прошло минут пять. А может, больше. Там, в комнате, было тихо.

Мальчик встал в дверях, кивнул головой.

Ехали обратно. Не разговаривали. Он уже не плакал, строго смотрел в окно.

Так, должно быть, взрослеют.

А брат написал из Москвы: "Заходила Н.‚ у нее собачка потерялась. Сидела, плакала: одна осталась, совсем никого нет..."

11.Всякое разное…

…достойное упоминания.

"Написание писем теперь такая редкость! – удивлялся мой брат. – Старомодно‚ как зажигать свечи. Почти все любят говорить, и мало кто любит слушать, а с письмами наоборот: чаще любят получать письма, чем их писать. Почему бы так?.. Письмо сто сорок четвертое".

Он покупал в букинистических магазинах, за малые копейки, книги, журналы, учебники прошлого, рваные порой, без обложек и многих страниц – всё равно любопытно.

Когда брата не стало, часть его книг осела у меня.

Стоят на полках и приблудные книги, попавшие под крышу разными путями.

"Зеркало света", № 38. Сентября 17 дня 1786 года. "Перечень известий".

"Дания. Яков Бординг, бывший в Королевской службе 24 года… Когда умершего раздели, к удивлению всех нашлось, что это была девица. Зная таковые случаи, можно ли сомневаться о способности женского пола ко всем должностям, которые единственно с зависти присвоили себе гордые мущины?"

"Графиня из простых" – без даты, начала и конца. Завершение встречи нищей матери с дочерью-графиней:

"Не прошло и двенадцати часов, как старуха рыдала в великолепной спальне, над тюфяком Леди Энктель, и вот она издыхает на каменном полу своей комнаты… Прошло четыре часа, и она уже труп! А Леди Энктель избавилась от всякой заботы на счет своего родства и жила со своим супругом".

"Русско-еврейский письмовник", Варшава, 1875 год. Для тех, кто освоил русский язык не лучшим образом, с образцами писем на разные случаи жизни.

"Дражайший батюшка! С чувством величайшей радости спешу уведомить Тебя сим, что моя любезная супруга счастливо разрешилась вчера вечером от бремени прекрасным и здоровым мальчиком…"

"Литературный сборник", Петроград, 1914 год. Патриотические вирши первых дней Первой мировой войны:

И ты, и ты‚ о, Турция больная‚

Забыв урок не позабытых дней‚

Мечом обломанным воинственно махая‚

Шагнула за порог бушующих страстей…

"Арифметика в картинках. Для малюток от 6–8 лет". Москва, 1923 год, "Цена = 2 фунта хлеба".

"Библиотека деревенского театра", 1927 год.

Частушечная инсценировка.

Хор крестьян – желательно вприсядку:

Есть у нас кипиратив:

Нонче мертв, а завтра жив.

Над дверями лозунг в сажень,

За прилавком шиш посажен.

В инсценировке участвуют также телефон, радио, электромотор, трактор, аэроплан и прочие механизмы. У динамо-машины свой текст:

Я считаю обороты,

Якорь крутится,

По обмоткам электроны

Баламутятся.

И отдельно, на полке, самое для меня утешительное: "Охота пуще неволи", букварь, 1914 год.

"Мама кормила Шуру. Шура покушала кашки и молока и пошла от стола. Утри, Шура, ротик";

"Шура открыла окно и стала шалить. Мама просила Шуру отойти от окна. Но Шура не послушалась и упала на улицу".

Выписываю из букваря:

"Он носит лапти;

наша соха хороша;

Саша принесла серп;

папаша спит, а Маша шумит…"

Ста лет не прошло, но кто называет родителя папашей, кто может похвастаться, что видел соху или лыковые лапти на ногах у прохожего, для кого серп – сельскохозяйственный инвентарь, а не эмблема "серп и молот"?

Не подивятся ли в будущем, листая наши буквари? Обучая детей на иных примерах?

"Робот спит, а Маша шумит…"

Признался однажды в великом смущении, я – инженер-конструктор от болта с гайкой, готовальни с логарифмической линейкой:

– Смотрю на простенький калькулятор, что лежит на столе, брови приподнимаю горестно. Как эта стерва японская так быстро перемножает? Как она синусы выдает, проценты с косинусами, даже не задумавшись? Впихнули в каждую коробку по крохотному головастому японцу-математику, вот он и соображает на скорости, народу на обалдение: японцы — они могут!..

Лежу ночами без сна, прислушиваюсь к дыханию за окном.

Мир дышит иначе, судорожней, что ли, как выговаривает тайну, мне недоступную.

Дыхание его – уже не мое.

Вдохи его, выдохи – не заглушить подушкой на ухе.

Открываю букварь "Охота пуще неволи", читаю себе в утешение:

"Коля хочет кушать. Мама принесла ему щи и кашу, а сама ушла. Пришли куры и стали просить у Коли каши. Пошли прочь, куры! Я сам хочу кашку кушать".

Всё удивляюсь нашей расточительности…

…никак с ней не свыкнусь.

Банки с пивом и прочими напитками, миллионы банок, творение человеческой выдумки и умения: открыли, выпили – и в помойное ведро.

Бутылки с вином, стекло удивительной формы и раскраски: откупорили, разлили – и в мусорный бак.

Упаковки всяческих лакомств, чудо полиграфического умения: надорвали, заглотали хрустящее содержимое – и в урну.

Но вот объявились нежданные гости, принесли и опорожнили бутылку коньяка, очертаний изысканных, словно талия и бедра завлекательной женщины, – рука не поднялась выбросить.

Заполняю водой доверху.

Опускаю стебель бросового растения.

Ставлю на подоконник, ближе к свету.

И вот…

И вскоре…

Прорастают на стебле усики блеклых корешков. Питают бросовое растение, не дают усохнуть, а оно робко расцвечивает листья, жилки выказывая на просвет, – мне ли не в благодарность?

По утрам встаю – юный натуралист, первым делом к растению. Взглянуть с интересом, как розовеют без опасения листья, удлиняются в воде корешки, обгоняя друг друга, кустятся, ветвятся, и вот уже борода провисает до дна, безобразная борода из блеклых нитей забивает бутылку – смотреть не хочется.

Вынимаю растение из воды, ножницами обрезаю бороду, оставляя крохотные усики, – в надежде, что снова проклюнутся корешки, радуя всяким утром.

Но они больше не прорастают, и неделю, и две; бросовое растение заскучало, обесцветились его листья, покрылись болезненным багрецом, стали усыхать по одному.

Они же не для меня старались, блеклые корешки, не для моего любования всяким утром.

Росли, множились, бородой провисали до дна, чтобы напитать листья.

И бросовое растение, радовавшее глаз, в бутылке очертаний изысканных – талия и бедра завлекательной женщины – тихо усохло.

Князь Белосельский, современник Екатерины Великой…

…говаривал: "Другие делали худое, а он худо делал хорошее".

Сидели в оркестровой яме музыканты, играли на дневных и вечерних спектаклях.

Громоздился над ними дирижер, попавший в яму по знакомству или недоразумению, что тоже возможно. Усердно махал палочкой, а музыканты играли, на него не глядя, – было незачем.

Возгордился.

Стал покрикивать, множить слова без понимания, чтобы следили за взмахами его руки.

Окружили в антракте, пригрозили:

– Не прекратишь указывать, станем играть, как дирижируешь.

И наступил мир в оркестровой яме.

Но кто высится над нами? Кто машет и машет палочкой, а мы живем, не взглядывая, ибо – отвыкли?

Нет мира в нашей яме, нет и команды "Отбой!", лишь разносится по морям-океанам:

– Спасите наши флотские души!

А сухопутные – что с сухопутными будет?..

Сын заканчивал медицинский факультет.

Молодые врачи произносили клятву Асафа га-рофе, Асафа-врача – еврейский вариант клятвы Гиппократа, где присутствуют такие слова:

"Не разглашайте тайн, доверенных вам;

не обходите стороной бедных и нуждающихся;

не выдавайте зло за добро, а добро за зло;

не идите путем колдунов, пользующихся заклинаниями;

не мстите врагу, если он слаб и болен;

да не будет у вас гордыни, не осквернятся самомнением сердца ваши…"

Побывал на церемонии у сына, выслушал клятву Асафа-врача – тут же возник вопрос, каждому и себе:

– Клятва – отчего только у них? Почему прочие обходятся без этого?

"Укрепитесь в силе, не давайте вашим рукам опускаться, да пребудут в вас чистота, верность и правда…"

Ганнон, житель Карфагена…

…купил множество птиц, запер в темном помещении и научил говорить: "Ганнон – бог!" Затем выпустил птиц на волю, чтобы разнесли эту весть по миру, однако на свободе они всё забыли и снова стали чирикать.

В давние времена, к праздникам, на здании Центрального телеграфа вывешивали исполинские портреты вождей. Шагали на Красную площадь колонны демонстрантов, кричали громкоговорители, выжимая возгласы одобрения, смотрели сверху, как оценивали, обладатели вселенской правды, соблазняя мечтами неисполнимыми, ими же отвращая.

"Появился М., – сообщил брат. – Был в Париже у родственников. Какое самое яркое впечатление? Самое яркое: на пляже одна очень хорошенькая девица похлопала его по груди, уважительно сказала: "Мужик‚ ГУЛАГ!"…"

– Что нам за дело до чужого безумия? – отмахнутся недальновидные граждане.

Ответит владеющий опытом:

– Безумие – разве бывает оно чужим? Безумие – оно заразительно.

У каждого народа своя память.

Свои дни радости и горя.

Здесь тоже, раз в году – флаги на окнах и балконах, флаги на машинах, флажки на военных кладбищах, на каждом могильном камне ко дню памяти солдат.

Портретов нет. Нет на домах портретов руководителей партии-правительства, нет их нигде. Парадов тоже нет, разве что пройдут по улицам – дружными полуодетыми рядами – представители иной сексуальной ориентации.

– Господи, – вздохнет старушка с тротуара. – Будто нет у нас иных забот…

Приехав в Израиль, разглядывал по телевизору здешних деятелей, пытался понять, что за люди правят страной. Не разбираясь поначалу в политике, прибегнул к помощи физиогномики, чтобы по чертам лица определить – кто есть кто.

Брал каждого из них, мысленно помещал на здание Центрального телеграфа, в общий портретный ряд. Попадались такие, что приживались в том ряду – не отличить, вызывая сомнения с опасениями, однако не со всяким это происходило, нет, не со всяким, кое-кто топорщился, выделяясь.

Я и теперь не очень разбираюсь в политике: одни говорят, не думая, другие думают, не говоря, и невозможно разобраться, что на пользу себе, что во вред каждому. Но физиогномика пока не подводит.

Первоклассника из Тель-Авива спросили:

– Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

– Не знаю, – ответил.

– Быть может, – спросили, – ты будешь политиком, даже министром?

– Нет, политиком быть не смогу.

– Почему?

– Когда говорю неправду, – разъяснил первоклассник, – то смеюсь при этом. Какой из меня политик?..

Побывали в кибуце у товарки Дуси…

…высмотрели возле ее дома малый росток, выкопали с корнями, привезли домой.

Прошли годы, немало лет, и в квартире – джунгли.

Растение разрослось.

Поднялось по стене с моей помощью.

Добралось до второго этажа, улеглось в кресло.

Воздушные корни провисают донизу, змеятся по полу, словно угрожают, подползая.

– Дождешься, – обещают редкие гости. – Ты дождешься. Оплетут и задушат.

– Вы, – отвечаю. – Вы дождетесь.

Отделяется от стебля витой буравчик, растет, раскручиваясь, обращается в прорезной лист. Внуки приносили бабочек всяких выделок и расцветок, усаживали их на листья; они и теперь там, в гуще произрастаний, недостает, разве что, обезьянок на лианах.

Зимой растению холодно в доме, холодно и мне, особенно по ночам, когда снег в горах.

Редко, но выпадает.

В свитере тепло, как в валенке, – всё равно пробирает. Не Сибирь, конечно, но мерзнуть не хочется.

В большой комнате – камин у стены, которому требуется топливо, немало топлива. По осени звонили в нужное место, и привозили дрова кубометрами, которые мы укладывали на балконе, пленкой покрывали от дождей.

Дрова бывали разные, год на год не приходилось. Всё зависело от того, какой лес очищали после пожара, какой сад сводили по старости, чтобы насадить иные деревья.

Привозили сосну с натеками подсохшей смолы-живицы.

Сосна легко разгоралась, постреливая искрами, горела бурно, напоказ, без остатка – только подбрасывай полешко за полешком.

Топили мы и эвкалиптом

Горел он достойно, без излишних восторгов, но ароматы выделял скупо, слабо истекающие, словно держал для себя, не желая расставаться с эфирными маслами.

С ними уходил в печную трубу.

С оливковым деревом бывали трудности.

Оно с трудом разгоралось, оливковое дерево, требуя постоянного внимания, могло погаснуть, своевольное и капризное, напустив дыму до потолка. Да и не хотелось отправлять в топку узловатые скульптурные изделия, поражавшие воображение; одно из них и сейчас у меня, удивляя замысловатостью форм.

Вишенные поленья – лучше не подобрать.

На срезе вскипала смола, густо багровая, лопалась, истекая, наполняла пространство перед камином восхитительным запахом домашней вишневки, настоянной на сахаре, в стеклянной банке под марлей.

Что у меня теперь?

Висит под потолком бездушный кондиционер.

Смолой не вскипает, искрами не постреливает, лишь раскрывает створки и погуживает, ароматами не балуя.

Дрова больше не заказываю, камин не топлю, не сижу возле него, заглядевшись на огонь; желание порой возникает и быстро угасает, подобно масличным поленьям в камине, напустив – вместо дыма – едкой горести на весь дом.

Утверждал знающий человек: "Нет никакой власти над прошлым, кроме забвения".

Но оно почему-то не приходит.

Любил выбрасывать вещи из дома…

…люблю выбрасывать и теперь.

Чтобы не угнетали своим обилием, утесняя жизненное пространство, не лезли нагло в глаза и руки, не пучили шкафы с ящиками – борьба вечная, безнадежная. И самое омерзительное: ты к ним привыкаешь, к этим вещам, ты их вроде не замечаешь, но они за тобой следят, они используют малейшую твою слабину и множатся, множатся, множатся, а ты привыкаешь, привыкаешь, привыкаешь…

Терпеть не могу магазины одежды.

Где на плечиках висят десятки костюмов, – как выбрать тот, который тебе не нужен? Где настойчиво просят пройти в примерочную, и надо почему-то раздеваться, надевать то, без чего можно обойтись, а продавцы польстят равнодушно: "Вам это подходит!.."

Терпеть не мог магазины одежды, терпеть не могу и теперь.

А продуктовые магазины любил – наследие голодного детства, чтобы, не спеша, от прилавка к прилавку, рассматривать изобилие того, что способно напитать человеческое тело. Будоражила воображение и улица со многими ресторанами, в запахах пряностей, – то ощущение притупилось, улетучились и иные предпочтения, а жаль…

Заглянул в Интернет, обнаружил свойства мужчины, обладающего схожим именем.

"В школе Феликс учится неровно, отличается ленцой, хотя способности у него есть. На замечания учителей реагирует болезненно, может вспылить, наговорить дерзостей и затем... расплакаться.

Работу и профессию Феликс ищет престижную и выгодную, дающую быстрый и большой доход. Женится с выгодой, старается, чтобы материальные и иные положительные стороны брака сочетались с красотой и сексуальностью будущей жены.

Тяжело переносит стрессы, может легко спиться".

Не хочется соглашаться с таким определением, добавим взамен свое, выстраданное.

Люди бывают отличимые в толпе и бывают неотличимые. Первым поклон с почтением, последним – безразличие, локоть в бок.

Я был неотличим и даже очень.

Прыгал по тротуару с поднятой рукой, выскакивал на мостовую с опасностью для жизни, но таксисты пренебрегали, просвистывая мимо. Даже те, что тормозили, взглядывали на меня с сомнением, говорили после раздумья:

– Еду в парк…

Когда бывал не один, повторялось то же самое.

Друзья просили:

– Схоронись за углом.

Я хоронился.

Первое такси останавливалось на их призыв.

Распахивались двери.

Я выскакивал из-за угла.

– Еду в парк… – говорил шофер и укатывал за горизонт.

От себя не скроешься, друг мой, лучше себя не будешь.

Меня опасались.

Со мной отказывались ловить такси и с опаской присматривались ко мне на входе в метро.

– Уезжай, – сказали друзья. – Тебе тут не везет. Там будет нормально.

Но здесь уже…

На одной только неделе…

Гвоздь пропорол покрышку у машины.

Кондиционер не пожелал обогревать комнату, зато исправно ее холодил, хотя дело подошло к зиме.

Отказало дистанционное устройство для переключения телевизионных программ.

Телевизор покрылся полосами без особого на то повода; не отстал от прочих и прибор для измерения давления крови, утомившись от частого применения, – как мне без этого прибора?

Встал посреди квартиры, сказал громко, отчетливо, чтобы услышали и приняли к сведению:

– Всё равно нормально.

Дрогнули. Засомневались в своем неповиновении, а утомившийся прибор собрался с силами и показал нормальное давление крови, как у младенца.

Сто двадцать на шестьдесят.

Устыдился, должно быть, заодно польстил.

12.

"…как тебе его работа, друг мой?.."

"…странно. Очень странно. Собрано немало всякого, будто в посмертном сборнике…"

"…он и есть таков. Каждое сочинение – оно посмертное, к завершению деяний, автор уже иной, и работы будут иными, если, конечно, будут…"

На стене, рядом с камином, закреплена продолговатая плата бежевого цвета, – так пожелал Артур из Бейт-Лехема, мы тому не противились.

На плате поместили рисунки внуков наших и внучек, с младенческих их времен.

Больше всего рисунков Даниэлы, пять или шесть; смотрит на нас девочка в цветных нарядах, косички торчком: возле дома, под оранжевыми солнцами, с птицей над головой. И на каждом – на каждом ее рисунке – руки у девочки распахнуты на стороны.

Словно без утайки отдает себя миру, мир принимает в себя.

Злобу можно скрывать до поры до времени.

Доброта – ее не упрячешь.

Даже у птицы, что над головой у девочки, распахнуты на стороны руки-крылья.

* * *

Внуки мои не знают русского языка.

Правнуки не будут знать, так полагаю.

Книги мои не прочитают, в мой мир не войдут – другие не войдут тоже.

Человечество, слушай меня!

Плохому не обучу, человечество!

Попытаюсь, во всяком случае.

Этот сочинитель – это "Я".

"Я" – этот сочинитель, но никто о том не догадывается, никому нет дела.

Как же так? Вот оно, мое "Я", в доставшемся от рождения теле. Вот он, мой надышенный мир – не чей-нибудь. Зачем ему исчезать, миру моего "Я", отличному от прочих?

Я понимаю: закон природы. Но я этого не понимаю!

Восклицаю горячечно, будто убеждаю кого-то:

– Неразумно. Несообразно… Быть такого не должно!

Иду к Стене Плача – вымолить невозможное.

– Две просьбы можно?

– Можно, – отвечают без слов. – Здесь можно.

И я прошу…

Когда не будет меня…

Уже без меня…

Чтобы взлетел с земли мир моего "Я", вознесся в звездные дали с неисчислимой скоростью, выискал планету, не побывавшую в употреблении, заполнил ее собой.

Мой мир на той планете, только мой – никого больше.

И чтобы прилетел неприкаянный странник – душа на распыл, приземлился, тоской занесенный в галактики, – какая на безымянной планете потаенная, какая звенящая нота радости неведомого ему существа!

Чтобы поселился на той планете.

Прижился. Утешился. Душу наполнил мною.

И снова это буду "Я".

* * *

Отвечаешь за тех, кого приручил.

За тех, кого отвадил, тоже отвечаешь.

Которые перестали досаждать – их не воротить.

– Тебе угрожает опасность, – сообщает из-под обложки Гоша-провидец, – жить долго, очень долго, пережить нас и вспоминать каждого. Не лучшее, согласись, занятие на исходе дней. Расплата – она впереди.

Встаю на балконе, встречая.

Встаю, провожая.

Руку поднимаю к приветствию и расставанию.

Чего бы хотелось? Более всего?

Остаться в памяти – тенью на балконе, с рукой, поднятой для встречи, только для встречи…

И снова Жан де Лабрюйер, с которого начинались эти страницы: "Если бы одни из нас умирали, а другие нет, умирать было бы крайне досадно".

На кладбищах, на их могильных памятниках, подсчитываю годы жизни усопших. В биографиях известных людей подсчитываю, а также в сносках, примечаниях-комментариях. Знаю, кого из ушедших обогнал по возрасту, – время было ко мне милосердно, не знаю, кто обгонит меня.

Она приснилась Марку Кипнису, моему другу. Обеспокоенная. Встревоженная.

Моя жена, которой давно нет на свете.

– Идем, – заторопилась. – Надо спасать.

– Кого?

– Найдем кого.

Шли, не зная куда.

Высматривали, не зная кого.

Не могли обнаружить.

Голову клонила на плечо. Слезы лила.

– Не спасли. Мы его не спасли…

– Но старались. Мы же старались.

Плакала, утешения не принимая.

И сны имеют пределы.

* * *

Мой телефон – в заднем кармане брюк.

Хожу с ним.

Живу с ним.

Присел на спинку кресла, придавил его наборные кнопки – высветился номер.

К-3-43-73.

Номер телефона нашей перенаселенной квартиры.

– Надо же, – подумал. – Давно маме не звонил…

С мамами у нас нехватка, мама – ее многим недостает.

В опустевшем жилище, затхлом и пыльном, где отемневшие побелки на стенах от шкафа, картин и семейных фотографий, где выветрились запахи постояльцев и сиротились по углам оставленные за ненадобностью книги, увидел поручни на коридорной стене.

Жили в квартире старые люди, по этим поручням можно проследить их замедленные передвижения на кухню, в ванную и туалет.

Старики – с пространством не в ладу, не в ладу со временем.

Какая нынче неделя? Год какой? И мама отвечала отцу, когда строил планы на завтрашний день:

– До завтра надо еще дожить.

Папа отвечал, когда беспокоилась о его здоровье:

– Что ты волнуешься? Молодым я уже не умру.

Была у него операция. Велели: сидеть – не двигаться‚ повезли на каталке в палату. "Стоп!" – сказал в коридоре‚ встал, пошел в туалет. "Ты что делаешь?!" – закричал я. Даже не ответил. Сделал свое дело‚ сел в каталку – повезли дальше.

– Как здоровье? – интересовались.

– До смерти хватит.

Был у него инфаркт, снова велели не двигаться. Наутро поднялся с кровати, и это был конец.

Племянница вспоминала: "Он был хорош собою. Всю жизнь. В гробу лежал – красавец".

Мама оставалась без него одиннадцать месяцев.

Прожили вместе пятьдесят два года, похоронены в одной ограде на Востряковском кладбище.

Брат написал из Москвы:

"Это‚ наверно‚ возрастное, но мне часто снится девятая квартира и ее жильцы‚ вплоть до бабушки. И, конечно‚ родители. Но даже во сне я понимаю, что им очень много лет‚ и такого не может быть..."

* * *

Сказано неспроста: "Жизнь кончается, чтобы уступить место другому". Но человек, который живет долго, неспешно, в расчете на многолетие, не совершает ли это за счет страдальца, которому недостанет вдохов-выдохов? И если оно так, справедливо ли это ради усреднения возрастных данных?

Среднестатистические тоже хотят жить.

На подмосковном кладбище углядел надпись на камне, трогательно огорчительную:

Пройдя сквозь всю войну,

Теперь погибла ты, как воин.

Прощай, любимая моя,

Я, муж твой Коля.

И от руки, на листе тетрадном, придавленном камушком:

"И сын твой Петя"…

Что бы я упустил, не появившись на свет?

О чем бы пожалел, неузнанном, неиспытанном, неиспробованном?

Всего не перечислить.

Лев Шестов, философ:

"…не могу себе представить, чтоб нелепость владычествовала над тем чудом, которое называется человеком, живым, думающим, чувствующим существом. А в таком случае – смерть снова наш шанс, и бояться ее не приходится…"

Была у меня голодовка, когда не выпускали из Союза.

Двенадцать дней.

Днями знобило – не мог согреться. Ночами снился свекольник со сметаной и вареники с вишнями, любимое блюдо. Обоняние развилось чрезвычайное: с балкона унюхал запах подгоревшей гречневой каши из дома напротив.

Дни без еды закончились. При небольшом своем весе потерял девять килограммов и тогда только понял, зачем человеку даны ягодицы.

Они настолько опали, что не мог лежать на проступивших костях, – к ночи подкладывал подушечку.

– Дедушка, – спрашивает теперь внучка, которая родилась в Израиле, – зачем ты голодал?

– Чтобы увидеть тебя.

К чему это воспоминание?

Перед голодовкой отправился в Тимирязевский парк, долго ходил по аллеям, себя наставляя – пройти достойно те двенадцать дней.

Так оно и со смертью: как бы войти в нее достойно, осознанно, познать себя в великом испытании – если, конечно, удастся.

* * *

Вот и дожил до такого возраста, вот и дожил.

– Ты, – говорят, – ключ изнутри вынимай. Когда один в квартире. Мало ли что, – говорят, – мало ли что…

Живем дальше.

Старимся больше.

Как далеко занесло в будущее!

Отчего же ощущаешь порой, что моложе самого себя, значительно моложе? Отчего привыкаешь к тому, что живешь себе и живешь, – как отвыкнуть от этого?..

Он входил в комнату, наш сын, руки за спину, говорил, потупив глаза, уложив ресницы на щеки:

– Мешаю работать.

Дела на этом заканчивались – не устоять. Начиналась игра.

Не знаю, кто больше увлекался – он или я.

Тешился потом с внуками. Рассчитываю на правнуков, если дождусь.

А они укоряют.

Эти, которые вокруг:

– Ты карнавальный. Ты игровой. Жизнь провел в вымыслах.

Да, карнавальный, да, игровой, – остаться бы таким на исходе дней, не обмишуриться.

И пусть скажут на входе, иного не заслужил:

– Наигрался, дружок? Заходи. Тебя заждались.

P.S.

Фекла Тимофеевна Щербакова.

Няня моя.

Няня Куня.

Мы ей, неграмотной, письма писали в деревню. Под диктовку. На тетрадных листах в косую линеечку. Каждое заканчивалось одинаково: "На этом с вами прощаюсь и заочно крепко целую".

Словами Феклы Тимофеевны из далекого далека – буквы не прибавив, не убавив запятой – завершим эти страницы.

Иерусалим, осень 2011 – осень 2013

ШЕЛ СТАРЫЙ ЕВРЕЙ ПО НОВОМУ АРБАТУ

…из отстоя памяти

Память – она многолика.

Память – она заполнена не только событиями прошлого, местами перехоженными, разговорами заполночь; память – в написанном, напечатанном, задуманном и неисполненном, запрятанная в листках и блокнотах, обреченных на выброс.

Захотелось вдруг – почему бы и нет? – собрать воедино ощущения с побуждениями давних лет, сгинувшие за ненадобностью, вторичным сырьем ушедшие в переработку, а то и в мусор, подобно давним рассказам сочинителя, которые не пробились на журнальные страницы. Кто тогда догадывался, что в нескорые времена запретное перестанет быть запретным и окажется излишним?..

Вот тебе история, читатель, из отстоя полувековой давности, собранная из многих осколышей, что не умаляет ее достоверности, – подобно мозаичному панно из кусочков смальты или сумме чисел, образованной из разных слагаемых.

Нужно ли это кому-нибудь, кроме автора?

Поди знай.

"Помнить – вот путь к спасению".

Рабби Нахман из Брацлава.

Глава первая

ПЕТУХ НА НИТОЧКЕ

"Что до меня, то мой долг передавать всё, что

рассказывают, но, конечно, верить всему я не обязан. И

этому правилу я буду следовать в моем историческом

повествовании".

Геродот, греческий историк.

Пятый век до новой эры

1

Как оно началось?

Началось оно таким образом.

Штрудель пришел на рынок…

…прицениться к винограду с инжиром…

…и на прилавке увидел живого петуха.

– Сколько стоит? – спросил без интереса.

Продавец выглядел по-восточному: в чалме и шелковом халате, на ногах остроносые туфли, украшенные золоченой нитью. Руки холеные, ногти ухоженные, борода выкрашена хной, на шее позванивало, приманивая покупателей, ожерелье из серебряных монет. Персиянин, не иначе, из Шираза, индийский маг из Хайдарабада, заклинатель змей из Куала-Лумпура, толкователь знамений с Соломоновых островов – всякое допустимо.

Со взглядом, между прочим, мыслителя.

С телом евнуха.

Углядел возможного покупателя, вскинул приветственно руки, выказав на перстне крупный камень, что отблескивал тлеющим багровым таинством. Поэтами воспетый, ясновидцами почитаемый камень карбункул, отводящий руку неприятеля, останавливающий кровотечения, воспламеняющий страсти и излечивающий от бесплодия, который приличествует заклинателю змей из Куала-Лумпура.

Заговорил вкрадчиво, поглаживая завитую колечками бороду:

– О, доблестный незнакомец! Пусть голова твоя не седеет, пусть твой конь будет резвым и победоносным, пусть твой меч будет смертельным для врага, а жизнь твоя долгой!

Добавил без утайки, потакая корыстным вожделениям:

– Позволь себя заманить, незнакомец.

– Позволяю, – разрешил Штрудель.

– Премного благодарен. Такое не часто случается. А потому следует поспешить, пока не укроет лица наши покрывало земли.

Цокнул языком, повел томным взором под насурьмленными бровями, прокричал тоненьким голоском скопца из султанских покоев:

– Это такой петух! Это особый петух! Кавалер ордена Золотого Гребешка Первой степени! Купи, незнакомец, не прогадаешь.

По виду это был обычный петух. Каких тысячи.

Глаз снулый. Гребешок линялый. Раскраска блеклая. Шпоры на ногах обвисли. Таких только и продавать за излишеством куриного поголовья. От таких только избавляться.

Жрать да несушек топтать: весь его интерес.

– Что он умеет?

– Всё! Если понравишься, незнакомец. Просьбы без исполнения не окажутся.

– Я понравлюсь, – пообещал Штрудель, приобрел петуха за немалые деньги, а персиянин из Шираза, толкователь знамений с Соломоновых островов продекламировал со скрытым от покупателя смыслом:

Тесна мне бытия печальная темница, –

О, если б дверь найти, что к вечности ведет!..

Договорил с почтением:

– Омар ибн Ибрахим ал-Хайями, не кто-нибудь. Да будет Аллах к нему милосерден!

Прекратил дозволенные речи, отвесил учтивый поклон и взвихрился пылевой струйкой на ветру, вызвонив монетами прощальный серебристый аккорд.

2

В коммерции, как известно, требуются два дурака: один продает, другой покупает. В этом случае дурак был один.

Пришли домой.

Петух склевал зернышко, попил воду из блюдца и утомленно прикрыл глаза, ничем не проявив свои исключительные способности.

– Имей в виду, – пригрозил Штрудель. – Если не удивишь, тут же попадешь в бульон. С клецками или вермишелью. На выбор.

Кавалер ордена Золотого Гребешка приподнял веко, сказал нехотя:

– Нефролепис – птерис – хамеропсис – трахикарпус…

Голос сиплый, застуженный на ветру. Не прокричать кукареку на высокой ноте, не возвестить заливисто рассветный час: за что только деньги уплачены?

Штрудель пошел в ванную и увидел, что кран уже не течет. Капало неделю – и перестало.

– Твоя работа?

Петух не ответил.

– Сколько я должен? Как слесарю-водопроводчику?

Только глазом повел: мол, рассчитаемся при случае. Переступил с ноги на ногу, произнес задумчиво, мотнув линялым гребешком:

– "Как трогательно, как чудесно видеть крокодила, делающего себе гнездо и несущего яйца, подобно курице! Как трогательно, как чудесно видеть маленькое чудовище, вылезающее из скорлупы, подобно цыпленку!.."

– Это что? – удивился Штрудель.

– Ф. Р. де Шатобриан. Девятнадцатый век. Почитываем на досуге.

Мужчину это уязвило.

Представитель рода человеческого не остался в долгу:

– Как трогательно, как чудесно видеть курицу, привольно разлегшуюся на блюде в окружении соусов и гарниров! Как трогательно, как чудесно видеть цыпленка в хрустящей корочке, к матери прильнувшего!..

– Ты мне цыплят не тронь, – насупился кавалер ордена Золотого Гребешка. – Не от тебя дети.

И кран в ванной снова потёк.

Это оказался отходчивый петух, который зла не держал. А если держал, то не на всех.

– Закрой глаза, – приказал.

Штрудель закрыл.

– Нефролепис – птерис… Теперь открывай.

Посреди комнаты громоздился стол-великан под узорчатой камчатной скатертью, которого у Штруделя сроду не было. Россыпь тарелок на нем с обилием снеди, сдобренной шафраном, базиликом и кориандром. Фрикадель из телятины, фрикасе а-ля натюрель, пулярка с брусничным вареньем, бекасы жаренные – соус пикант, жульен в кокотнице, сыры со слезой, икра зернистая, икра паюсная, мусс, шербет, суфле-бланманже, каперсы и пикули.

Возле тарелок высились бутылки амброзии из царских погребов, заросшие пылью от долгого хранения. В чашах для омовения рук призывно колыхались лепестки роз. Тлели в курильницах разнодушистые благовония, ублажая ароматами. Звучала музыка – лютни, тимпаны со свирелями, способствуя поглощению и усвоению пищи. Прочее разное, к сибаритству склоняющее.

Всего оказалось в избытке: ни пропить, ни проесть.

– Не слышу рукоплесканий, – сказал петух.

Штрудель уселся за стол, спросил с почтением:

– Ты пришелец?

– Все мы пришельцы, – ответил. – Я для тебя, ты для другого.

Шаркнул ножкой, щепетильному обращению обучен, поинтересовался с врожденной утонченностью:

– Что наливать? Амонтильадо, Шамбертен бургундский? А может, подогретый Кло де Вужо?

Штрудель подумал: "Мне бы теперь водочки…", но вслух о том не сказал.

– Водку не держим, – сообщил петух, и они принялись за трапезу.

Поели.

Попили.

Припозднились в усладе сердец.

Осушили напоследок бокалы с неизгладимым послевкусием: Сотерн, Кларет, Шато-Латур, и Штрудель переполнился восторженным благодушием:

– Гуляем, Петя... Дай я тебя обниму!

– Попрошу без фамильярностей – ответил петух, и Штруделя перенесло на кровать, под одеяло, где он с готовностью отошел ко сну.

3

Ночью запели боепризывные трубы, громовой петушиный клич призвал на подвиг:

– Просыпайтесь, ваше высочество! Облекитесь в доспехи: час славы настал! Вам предстоит проиграть сражение и войти в историю.

Штрудель оторвал голову от подушки:

– Это ты кому?

– Это не тебе. Спи дальше.

– Отвечай, – приказал, – и немедленно! А то на сковородку. В сухарной корочке. Это. Ты. Кому?

Петух ответил небрежно:

– Семилетняя война. Принц Вильгельм, герцог Кемберленский. Достославные страницы истории: расступитесь народы, вот шествует герой!

Штрудель спросил осторожно:

– Семилетняя – она когда? И кто на кого?

Глаз пощурил на невежу, чем устыдил. Походя склевал зернышко. Высказал нравоучение:

– Не обижайся, да не обижен будешь.

Но сон уже покинул мужчину.

– Знаешь, – сказал доверительно, – я не проигрывал сражений. Ни разу в жизни. И не выигрывал. Тоже ни разу. Годы, вроде, битком набитые, сундуком у запасливой бабки, а припомнить нечего. Как у тебя с этим? Выигрывал или проигрывал?

Тот фыркнул с небрежением:

– Что я, петух боеохочий, особо драчливый, коему в баталиях место?

На этот раз Штрудель не попросил разъяснений, дабы снова не устыдиться.

– Мы не для петушиных кровопусканий, – гордо заявил кавалер ордена Золотого Гребешка. – Мы для иных свершений. Спи давай.

Попробуй заснуть при таких чудесах.

– Расскажи о себе.

– Еще не время.

– Расскажи что-нибудь.

Подумал. Яростно порылся под крылом. Изловил кого-то. Смерти предал.

– Известно тебе, как царь спит с царицей?

– Нет. Неизвестно.

– Берут под руки царя, кладут на перину. Берут под руки царицу, кладут туда же. Далее как у петуха с курицей.

Штрудель обдумал сказанное, попросил затаенно:

– Вопрос задам. Можно?

– Задавай.

– Я так полагаю: к старости у мужчины сначала пропадает желание, а уж потом никнут возможности. Как с этим у петухов?

– У петухов ничто не никнет. Ни желание, ни возможности.

Разъяснил несведущему:

– Мы, петухи, особо удачливы в сношениях и столь же привередливы. Разрешаем обожать себя безоглядно, но отвечаем не каждой встречной, отнюдь не каждой. Наше неизбывное правило: отдай всё – и получишь сполна.

– Сполна? – подивился.

– Сполна, Штрудель.

Помолчал. Переступил с ноги на ногу.

– Думаешь, отчего лошадь скачет? Кнута боится? Ей этого хочется, лошади, скакать наперегонки с ветрами. Птица – отчего поет? Тебя порадовать? Ей надо выслушать себя, всякой птице, ей от этого радостно. Петух топчет курицу, предаваясь любовным занятиям, – для чего? Чтобы курятина у тебя не переводилась? Петуху это по нраву.

Добавил с укоризной:

– Одинокий мужчина – это преступление, Штрудель. Даже очень, очень пожилой, когда столько вокруг неустроенных женщин.

Штрудель застеснялся, порозовел от волнения, выдавил сокровенное, волнующее немолодого мужчину:

– Не можешь ли ты…

– Могу.

– Еще не спросил…

– Уже ответил. Спать, Штрудель!

И он провалился в глубокий сон.

4

Явился в ночи – во всем великолепии – кавалер ордена Золотого Гребешка Первой степени. Запахнулся в тогу, увлек под виноградные лозы платоновской Академии, произнес сентенцию:

– Петухи, Штрудель, взлетают на крыши, петухам с крыши виднее. Вас выгнали из рая, лишили поэзии, и человек перешел на прозу. Одиночки, лишь одиночки пробиваются к райским кущам, где поэзия еще теплится. Поэтому говорят с восторгом: ах, какое трепещущее поэтическое существо! И никто не скажет: ах, Штрудель! Какая возвышенная прозаическая натура!

– Ну почему же… – возразил Штрудель в утехах сна. – Я хоть и не поэт, но придумал за жизнь одну рифму.

– Перестань! Твоя рифма меня травмирует.

– Меня тоже. "Бежал по лесу заяц, отъявленный мерзавец…"

– Сейчас отключусь, Штрудель.

И выпал из сновидения…

Утро подступило не скоро.

Может, с рассветом. А может, через неделю.

Штрудель лежал под узорчатым балдахином, вытканным червленой нитью, на благоуханном ложе размером с баскетбольную площадку. Атласное одеяло покрывало тело, умащенное мирровым маслом, на голове высился остроконечный колпак с кисточкой, на полу ожидали сафьяновые тапочки с меховой опушкой, возле кровати лежало опахало, пока без применения.

Виссон и пурпур. Сапфир и хризолит. Сандал, благовонный нард, пахучая смирна из королевства Шампаа.

Приоткрыл глаза и увидел расписных ангелов, которые вздымали трубы на высоченном потолке. По стенам раскинулись в неге пышногрудые сильфиды в прозрачных одеяниях, обольстительные, словно в серале. Возле пышного ложа висел гобелен четырнадцатого века: Баязид Первый Молниеносный, турецкий султан на коне, перед строем янычар. В дверях опочивальни застыл, ожидая пробуждения, личный камердинер: атласный камзол цвета бордо с золотой канителью по обшлагам, панталоны в обтяжку, серебряные пряжки у колен. Словно сам Джордж Брайан Браммел, лондонский гусар-повеса, первый на свете денди, занял с охотой почетную должность, изготовившись к ублажению властелина.

Усмотрел трепетание век, почтительно склонился над ложем:

– Не почесать ли барину пятки?

Петух скривился от отвращения:

– Ты же не в той эпохе, идиот! Исчезни!

Джордж Брайан Браммел исчез.

– Это что?.. – прошептал в потрясении владелец однокомнатной квартиры с совмещенным санузлом.

Кавалер ордена Золотого Гребешка возлежал на оттоманке, попыхивая душистой пахитоской. Наушники на голове. В наушниках музыка.

Ответил с достоинством:

– Вивальди. Си минор. Концерт для виолончели, струнных и чембало. К увлажнению души.

Штрудель повторил с угрозой:

– Я спрашиваю: что это вокруг меня?

Петух поскучнел, снял наушники, затушил пахитоску:

– Приличествующий нам интерьер.

– Как оно в комнате поместилось?

– Стены пришлось раздвинуть. Соседей потеснить. Сверху и с боков.

Штрудель отбросил одеяло, головой боднул кроватную спинку:

– Сделай, как было. И немедленно! Если не желаешь на блюдо. Куриная грудка в винном соусе, фаршированная шейка, крылышки на меду.

– Шурда-бурда… – простонал тот, как выругался. – На какие дела посылаемы! Какие преграды одолевали! А с этими? А теперь? Которые докучливы и обидчивы…

Добавил между делом:

– Чтоб ты знал. Меня уже ели. Не однажды.

– И что?

– И ничего.

– Ты несъедобный?

– Я несъедаемый. Нефролепис – птерис…

Исчезло ложе, исчез гобелен, ангелы с сильфидами, и всё возвратилось на прежние места, ввергнутое в первоначальное убожество. Старая его кровать. Одеяло с подушкой. Растоптанные тапочки. Даже тумбочка вернулась, утробно поскрипывая, которую собирался выбросить за ненадобностью.

Штрудель натянул на ноги потрепанные брюки, признался с неохотой:

– Вещи обижаются на меня, не желают пребывать в неприглядстве. Будто ожидают, что попрошу прощения. А я… Чего это стану извиняться? Пускай ублажают, какие ни есть.

Петух признание не принял:

– Простыню бы сменил. Наволочку с пододеяльником. Как я его терплю! За что мне такое?..

После завтрака Штрудель вышел на бульвар. С петухом на ниточке. Тот шел, гордо задрав голову, нёс себя с великим достоинством. Следом бежали отроки досознательных годков, высовывали языки и дразнились:

– Петух, петух – на жердочке протух!..

А он никого не замечал.

– Ты не мог бы их пристыдить? – спросил Штрудель.

– Мог бы, – ответил петух. – И не только. Жалко родителей: плакать будут, падать в обморок, школу винить.

Дети отстали, лишь один из них, шныристый малолетка, которого ожидало славное уголовное будущее, бежал следом, цыкал слюной на сторону, дерзостно кричал в восторге:

– Петух, петух – на жердочке протух!..

– Мальчик, – сказал Штрудель, – не подарить ли тебе этого петуха?

– Мальчик, – сказал петух, – не подарить ли тебе этого мужчину?

Повертел глазом в глазнице. Щелкнул свирепо клювом. Шпору навострил на обидчика.

Малолетка посинел, помертвел, заканючил:

– Дяденька петух… Век воли не видать…

Исчез с бульвара.

– Где он теперь? – испуганно спросил Штрудель.

– Дома. Под одеялом. С ним работают психологи-криминалисты.

Пошли дальше.

– Всё, – решил Штрудель. – Влипнешь в историю с этим петухом. Продам и немедленно.

Тот ответил резонно:

– Кто такого возьмет? Глаз снулый. Раскраска блеклая. Гребешок линялый. Шпоры на ногах обвисли.

– Я же купил!

– Ну и дурак.

Склевал кого-то в траве, сказал примирительно:

– Не петушись, Штрудель. Ты выделен среди прочих. Побуду пока у тебя.

– Надолго?

– Как получится.

– С какой такой целью?

Ответил, напустив туману:

– Мир завораживает, Штрудель: сверши – и возвысишься.

5

Пришли домой.

Петух взглянул на часы.

– Включи телевизор! Срочно! Девятьсот тридцать седьмой канал.

– Такого нет.

– А ты включи.

– Сам включи.

Застеснялся:

– Я не умею…

Штрудель возликовал, даже руками всплеснул:

– Не можешь без меня! Не можешь!..

На экране возникла кокетливая несушка, зачастила заученно:

– Добро пожаловать на горячую линию связи! Если вас интересуют интимные знакомства, подмигните левым глазом. Если требуется незамедлительная помощь сексолога, моргните правым глазом. Страдающие расщеплением личности: мигайте всеми глазами, какие имеются. Подмигивающие безостановочно: вам к психиатру, на другой канал. Если не умеете мигать – ваша забота.

Петух моргнул должным шифром: точка – тире – две точки, и объявился кур в темных очках. Сообщил строго:

– От кочета кочету. Велено вам путешествовать.

– Вдвоем?

– Вдвоем. Зюйд-зюйд-вест. Инструкции получите в пути.

Штрудель возмутился:

– Велено? Кем это велено? Мне дома хорошо!..

– Успокойте его.

И отключился.

Петух скосил глаз, сказал утомленно:

– Нефролепис – птерис… Продолжить?

Штрудель поостыл:

– Не надо.

Выпил чаю. Сгрыз пару сушек. Дотерпел до вечера непредсказуемое соседство.

Перед сном петух произнес:

– Сердце твое озябло, Штрудель, в приблизительном существовании. Событий недоставало на твоем пути, достойных упоминания, эхо не откликалось на вялый призыв, приливов не было в твоей жизни, одни отливы.

Вздохнул. Запечалился:

– Ты прав, Петя, как же ты прав!.. Жизнь проходит перед глазами. Где та подножка, чтобы вскочить на нее?

– Будет тебе подножка.

Продолжил без жалости, наставляя на скорые превратности:

– Мир взглядывал в профиль на тебя, одним глазом, – теперь повернется лицом, со сменами выражений, выкажет суровость мест, прежде неподступных, дикость и коварство их обитателей, покушения, отравления, прободения копьем из засады, стрельбу в упор из мушкетона. Страшно тебе?

Признался:

– Еще как!

– Ты голый, Штрудель, оттого и страшно. Обрастешь корой, шкурой и чешуей, шипами, клыками и перьями, всех и всё одолеешь, просветишь неразумных варваров, заложишь город в новооткрытых землях, имя которому – Штруделиополь. Случай пред тобой, человек, не упусти его.

– Это не опасно? Такие приключения?

– Еще как! Джек Кетч голову мне рубил. Лондонский палач. В семнадцатом веке.

– И что?

– Как видишь. Только тень оставалась без головы. Долгое время.

– Чья тень? – в потрясении спросил Штрудель.

– Моя, чья же еще? Потом и у нее приросла. Как надобно быть.

– Идиот! – завопил Штрудель. – Чего меня понесло на тот рынок? Когда от винограда колики в животе! Инжир терпеть не могу!..

Петух переждал вопли, зашептал, себя утишая:

– "То, что заставляет сердце сильнее биться. Кормить воробьиных птенчиков. Ехать в экипаже мимо играющих детей. Лежать в покоях, где курились чудесные благовония. Заметить, что драгоценное зеркало слегка потускнело..."

– Это что?

Небрежно:

– Десятый век. Перевод со старо-японского. Тебе не уразуметь. Спать, Штрудель!

6

На рассвете он услышал сиплый призыв:

– Кок-а-дудль-ду!..

– Че-его?..

– Кок-а-дудль-ду, – разъяснил петух. – Кукарекаем по-английски. Чтобы привиделось, будто проснулся на Темзе.

Штрудель рассердился спросонья:

– Не хочу на Темзе…

Петух был настроен благодушно.

– Можно и по-итальянски – чики-ричи, чики-ричи!.. Глаза открыть в Тоскане, где сад ореховый за окном, сад гранатовый – того стоит. По-японски – кокэ-кок-ко, кокэ-кок-ко!.. Углядеть на рассвете заснеженную Фудзияму, миру раскрыться нараспашку. "О, проснись, проснись! Стань товарищем моим, спящий мотылек!"

– Да я! – возопил Штрудель. – Десять лет учил всякие языки, а кукарекнуть на них не способен!

– Зато я. Накричался по материкам. Голос сорвал.

Под одеялом было тепло, надежно, не обидчиво, но петух расслабиться не позволил:

– Откидывай одеяло, Штрудель!

Откинул.

– Решай, Штрудель: жизнь в мечтах, которых не дождаться, или по тропам, куда колея вынесет.

Решил.

Встал.

Позавтракал.

Заторопился в банк – вернуть давний долг, но петух прикрыл глаз, произнес стихосложением:

– Две шпроты спозаранку попасть стремятся в банку. Банка железная, не всякому полезная.

Кичливый. Чванливый. Кавалер ордена Золотого Гребешка Первой степени.

– Что это значит? – закричал Штрудель. – Пифия чертова, не выражайся иносказательно!

Петух закрыл глаза, словно заснул, и Штрудель решил: "Пойду завтра". Завтра наступит не скоро, за то время будет скачок валюты, и он заплатит меньше. На значительную сумму.

Вышли из дома.

Двинулись ходко, почти в ногу.

– Далёк ли путь? – спрашивал. – Велики ли расстояния?

– Два петушиных крика, друг мой. Два петушиных. За полноводную реку Умолчания, в долину Неведения, где край непуганых птиц, духовитые травы по пояс, солнце перекатывается по верхушкам баобабов; куда устремляются бескорыстные, не падкие на стяжания, ибо нечего там разграбить.

– Туда мы направляемся?

– Если бы…

Шли дальше.

Оглядывали окрестности.

– Ах, Штрудель, Штрудель! – возопил попутчик. – Встретишь судьбу свою, руку пожмешь, пойдешь рядом, шаг в шаг. А там и друга заимеешь, женщину возжелаешь, тень отбросить на неведомое, – плохо ли?

– Нужно мне это?

– Нужно, Штрудель. Просто необходимо. Видел ли ты летающие острова, окруженные сиянием? Женщин, которые рожают в пятилетнем возрасте и затем умирают? Мужчин со спермой черного цвета?

– Нет. Не видел.

– Видел ли ты существо без головы, питающееся одними запахами? Зайца, который погибает при виде человека, искусав самого себя? Горный ручей, что возопит человеческим голосом: "Привет тебе, Штрудель!.."?

– Нет, нет и нет! Подобное недоступно моему пониманию.

Петух взглянул с интересом:

– Умнеешь, Штрудель. На глазах.

– А ты, петух, видел?

Ответил загадочно:

– "Нет ничего достоверного кроме недостоверности". Навсифан, греческий философ. Четвертый век до новой эры.

Остановились. Определились в пространстве.

– Так, – сказал петух, – где у нас зюйд-зюйд-вест? А вот и он. За углом.

– Что там? – боязливо спросил его попутчик.

– Там, Штрудель, твое вчера. Твое, быть может, завтра. Но прежде остережение.

Оглянулся – не подслушивают ли, понизил голос:

– Не удивляться. Не падать в обморок. Не вмешиваться в естественный исторический процесс. А также иное, немаловажное для стороннего наблюдателя. Когда прыгаешь в жизненный поток, Штрудель, в его течение, не отставай и не обгоняй обитателей этого потока. Иначе ничего не распознаешь.

И последнее:

– Осторожно! За углом – реальность.

Завернули за угол, застыли в остолбенении.

Глава вторая

БОЯЗНО ЧЕГО-ТО…

1

На крыше дома…

…на самом ее карнизе…

… завис над бездной одинокий страдалец.

Этаж девятый, а то и семнадцатый.

Сразу не распознать.

Стояли доброхоты на газоне, интересовались, задрав головы:

– Э-ээй!.. Чего там делаешь?

– Жизни себя лишаю.

– Может, не надо?

– Надо.

Меленький‚ кургузый‚ с выпирающим наружу животиком.

– Желаю… Свершить задуманное. Воспарить наподобие ангела.

– Ты и есть ангел, – сказали с земли.

– Нет. Я счетовод.

– Ошибаешься. Ты ангел. Воспаряй без сомнений.

И солнце – в подтверждение – высветило у страдальца ореол вокруг полированной лысины.

– Поверьте мне‚ я счетовод.

– Ангелы тоже могут быть счетоводами.

– Но счетоводы не могут быть ангелами.

– Не скажи‚ – возмутился один из доброхотов. – У меня, к примеру, сосед-счетовод. Не человек – ангел.

– Что же он считает?

– Грехи. Он считает грехи.

Потоптался на карнизе.

Печально усмехнулся:

– Я старый. Старый и лысый. Ангелы такими не бывают.

– Бывают! – закричали наперебой. – Еще как бывают! Когда у ангела много забот и мало радости‚ он тоже старый и лысый.

Признался через силу:

– Язва. Камни в почках. Суставы опухают. Зубы ни к черту…

– Так и должно быть. У пожилых ангелов то же самое. Язва‚ камни в почках‚ зубы ни к черту.

– Зачем вы меня убеждаете? – взмолился. – Какой вам интерес?..

– Никакого. Но твоя неосведомленность – на грани с недомыслием.

Задумался.

Взмахнул руками словно крыльями.

Осмотрел крышу.

– Здесь мало места. Не разбежаться… Нужен, наверно, разгон.

Посовещались внизу. Решили:

– Можно и без разгона. Даже удобнее.

Тут толпа набежала. Мороженое подвезли на продажу. Горячительные напитки. Пузыристое ситро на разлив. А также шарики на резинках, «тещины языки», «уди-уди» с омерзительным писком.

– Эй, погоди прыгать! – заблажили продавцы. – Дай наторговаться!

– Я не спешу, – ответил с готовностью. – Вид отсюда – закачаешься.

– Отойди от края! От края отойди!.. Закачаешься – упадешь, а у нас товар не распродан.

Выпили горячительные напитки, доели мороженое, наигрались в шарики и «тещины языки».

Спели под гармонь.

Станцевали.

Приустали от зуботычин.

– Прыгай давай…

– Не томи душу…

– Раз – и об асфальт...

Страдалец – уже в сомнениях:

– Да я воспарить хотел. Наподобие ангела…

– Воспарил один такой…

– Вчера схоронили…

Дрогнул. Отступил от края карниза.

– Боязно чего-то…

Попросил жалостливо:

– А отговаривать?

– Чего тебя отговаривать? Нам по домам пора.

– Пожарные – отчего не едут?

– Пожарные… Дел у них, что ли, нет?

– А журналисты? Телевидение?..

– Не смеши народ.

Растерянно:

– Нет, так нельзя… Спросите хотя бы, по какой причине. Пообещайте что-нибудь. Попробуйте переубедить…

Они уже рассердились:

– Чего переубеждать? Не маленький. Забрался, так прыгай.

– Разобьюсь... Возможно насмерть.

– Насмерть... Это ежели повезет. Переломаешь ребра с позвонками: вся жизнь в параличе.

– Может, не стоит? Когда в параличе…

– Ты что? Издеваешься над нами? Людей собрал, время наше потратил, деньги… Счас мы тебя сами скинем.

И скинули.

– Нет... – застонали доброхоты. – И этот не воспарил. И этот… Но кто же тогда? Кто?..

2

Встал над телом мужчина осанистый, сановитый, в габардиновом плаще до пят, в велюровой шляпе по уши, осмотрел Штруделя с петухом:

– Вы не здешние.

– Как определили?

– Глаз не наш. Без почтения-одобрения.

– Угадали, – согласился Штрудель. – Мы из-за угла.

– Пришельцам тоже стоит послушать. Перед арестом.

Постучал мундштуком папиросы о коробку «Герцеговины Флор», произнес поучительно, сухо покашливая осмоленными легкими:

– Вот вам пример. Неоспоримое доказательство. Превосходство нашего над не нашим.

– Записывать можно?

– Записывать нужно.

И все вынули блокноты с ручками.

– Однажды в студеную зимнюю пору...

– Я из лесу вышел‚ – подхватил начитанный слабоумный с раздутой головой. – Был сильный мороз…

– Не очень сильный‚ – поправил. – Градусов семнадцать. Но с ветерком. Повторяю. Однажды в студеную зимнюю пору...

– Я из лесу вышел… – опять не удержался слабоумный и притопнул битым ботинком сорок восьмого размера.

– Одно из двух‚ – обиделся рассказчик. – Это саботаж или диверсия?

– Я не могу... – застонал тот. – Поменяйте вступление! Что вам стоит?

– Я тоже не могу, – отказал этот. – У меня текст согласован. Однажды в студеную зимнюю пору...

– Я из лесу вышел! – взвизгнул слабоумный. – Был! Сильный! Мороз!..

– Кто-нибудь! – взмолился. – Уймите энтузиаста...

– Это мы – пожалуйста‚ – крякнули смачно, как огурец раскусили с хрустом‚ мятый‚ круто просоленный, перезимовавший в кадушке под полом. – Это мы с удовольствием. Это нам – повторять не надо.

И потной ладонью поперек рта.

– Давай‚ друг‚ по новой.

– Даю. Однажды в студеную зимнюю пору вышли мы все...

– ...из народа... – радостно запел слабоумный‚ ускользнув от потной ладони. – Дети семьи трудо-вой...

Сопенье. Кряхтенье. Задавленный вопль.

– Вот я носок сниму... Вот я кляп сложу... Вот я в глотку ему‚ по самую рукоятку... Давай‚ друг‚ еще раз.

– Даю! – остервенел. – Однажды в студеную зимнюю пору...

– Ты из лесу вышел‚ – вякнули непочтительно. – Слыхали уже.

– Выйди, наконец‚ – попросили с мольбой и грянули хором‚ с богатырским присвистом: – Выйди, выйди в рожь высокую‚ там до ночи погожу...

И вприсядку.

– Однажды! – забился в истерике. – В студеную! Зимнюю! Пору! Вышли мы! Как один! Дети семьи трудовой! С совещания!!..

И вот что он поведал народу:

– Однажды в студеную зимнюю пору вышли мы с совещания. Сел я в машину‚ говорю шоферу: «В Самый Большой Дом. Живо! Одно колесо тут‚ другое там». И покатили по осевой‚ с сиреной, ветерок в машину надуваем. Надули – и продуло.

На въезде в Самый Большие Ворота Самого Большого Дома: «Стой!» – кричат. Я ему: «Ты кому это – стой? Кому?» – «Тебе‚ – говорит. – Тебе‚ рожа перекошенная». И к шоферу: «Кого нам привез?» – «Своего‚ – пугается. – Самого Большого Помощника Самого Большого Заместителя Самого Главного Уполномоченного». Оглянулся: «Подмена! Подмена!..» – и под руль сполз.

Ведут меня в Самую Большую Караулку на допрос с пристрастием. «Ты‚ – говорят‚ – кто?» – «Я‚ – говорю‚ – это я. Не узнаете? Каждый день сюда езжу». А они смотрят на меня, щурятся: «Был, вроде‚ такой‚ но давно не попадался. На повышение пошел. На укрепление брошен. А может, уволен или в стенке лежит. Нам того знать не положено». – «Да вот же я‚ – кричу‚ – вот! На портрете у вас присутствую! В общем ряду!..» – «Не‚ – говорят‚ – это не вы. У того‚ на портрете‚ нос вкось‚ как принято, а у вас‚ извиняйте‚ прямой. У того уши изящно оттопырены, а у вас незаметны». – «Это меня перекосило‚ – разъясняю. – На ветерке. Однажды в студеную зимнюю пору». А они: «Когда вас перекосило‚ нам неизвестно. Может‚ вы раньше были перекошенный, а теперь вас на ветерке выкосило обратно. А может‚ на вас двойной перекос с выкосом, чтобы органы ввести в заблуждение. Короче‚ – говорят‚ – наш, что на портрете‚ умница умницей, а вы‚ извиняйте‚ дурак дураком. Не можем мы такую рожу впустить в Самый Большой Дом через Самые Большие Ворота».

Тут меня осенило. «Зовите‚ – прошу, – верную секретаршу мою! Она и в темноте‚ при погашенном свете‚ отличит своего начальника при любом перекосе». Привели секретаршу. «Опознайте»‚ – велят. А она поглядела на меня подозрительно: «Пиджак‚ вроде‚ с нашего. Самый Большой Пиджак. И туфли с нашего. Самые Большие Туфли. И бородавка – Самая Большая. А чтобы наверняка‚ следует уединиться. Без свидетелей».

Уединили нас, шепчу отчаянно: «Милая‚ помогай! Выручай, родная! Озолочу! Премиями завалю! Путевками с пайками!» А она строго: «Я вам не милая‚ гражданин. Я вам – Самая Главная Секретарша Самого Большого Помощника. Делайте свое грязное дело». Через малое время заходят к нам‚ свет включают, спрашивают с интересом: «Ну что?» А она в сомнениях: «Был‚ – говорит‚ – раньше Самый Большой Помощник‚ а теперь не очень. У светил надо спросить. Влияет ли простуда на перекос одного только лица».

Вызвали Самое Большое Светило‚ а он: «Я‚ – говорит‚ – светило по другой части. Я Самое Большое Светило по Самым Нижним Конечностям». – «А по Средним у нас кто?» – «А по Средним у нас никто. Было одно светило, да в Израиль укатило...»

– Ну и что? – тут же спросил Штрудель. – В чем превосходство? Вашего над не вашим? В чем?

– Живу‚ – ответил. – Дышу. Внуков нянчу. А могли бы сгноить. За перекос линии.

Народ отправился по домам в благостных размышлениях, а петух глаз сощурил, как нацелился:

– У вас бородавка не на месте.

– Очень даже на месте, – с достоинством произнес сановитый мужчина. – Наподобие бородавки на начальствующей физиономии.

– У начальствующей она на носу. Со вчерашнего вечера. А у вас – на подбородке. Самовольством пробавляетесь? В преступных измышлениях? Дабы учинять пронырливые пакости?.. – Призвал Штруделя: – Вскричи горестно.

Тот вскричал себе на изумление:

– О, злохитрое непокорство! О, дерзновенное бесстыдство! О, закоснелое своеволие, в крамолу уклонившееся!..

Сановитый мужчина затрясся под габардиновым плащом, который до пят:

– Утруждаемы сверх меры… Себя не балуя… Циркуляры некогда пролистать. Директивы осмыслить...

Переставил бородавку с подбородка на нос, вздохнул облегченно:

– Попрошу под надзор.

И за спинами пришельцев определились соглядатаи.

Сиплый и Сохлый.

Рявкнул Сиплый, прочищая голос:

– Чего стоим, курицыны дети?

Петух даже не оскорбился, только промолвил гордо:

– «Хорошее воспитание надежнее всего защищает человека от тех, кто дурно воспитан».

Рявкнул и Сохлый:

– Что ты сказал, куриное отродье?

– Это не я сказал. Это Филипп Дормер Стенхоп, граф Честерфилд. Восемнадцатый век.

– Граф, – задумчиво повторил Сиплый. – Таких мы еще не утюжили…

3

Начитанный слабоумный с раздутой головой шагал в приплясе по тротуарам, шлепая по асфальту битым ботинком, вычитывал вслух рекламы на крышах, объявления на стенах, печатные и непечатные выражения на заборах.

Это был городской юродивый в обносившейся одежде, несуразный телом и разумом, напускавший на себя несусветную дурь. Его сторонились из-за выкриков, в которых улавливали скрытые поползновения, а также из-за запахов смердящего тела. Даже Сиплый с Сохлым затруднялись ходить за ним, требуя дополнительное питание за вредную для дыхания службу.

Шел – оповещал встречных:

– Вода закипела. Пора кидать макароны...

Остерегал поперечных:

– Рай закрыт. Все ушли в ад...

Шнурки волочились по земле, словно развязались сами собой, свидетельствуя о неряшливости их владельца. На самом деле он никогда их не завязывал, чтобы в единый миг сбросить ботинки и убежать налегке, в одних носках. Наделенный немалым разумом, он сознавал, что лучше ходить босиком, дабы не терять время на сбрасывание обуви, но это наводило на мысль о преступном намерении, чего никто в городе не мог себе позволить. Будучи ума выдающегося, он сознавал, что убежать некуда, даже босиком, негде схорониться, а потому носил в кармане гребешок и зубную щетку на случай внезапного задержания.

Лишь прозорливцу дано стать юродивым.

Отмстителю за утеснения.

Пришел домой, запер двойные двери, занавесил окна тяжелыми портьерами, и раздутая его голова приняла обычные размеры, тело и одежды заблагоухали свежестью майского утра. Сел в кресло, раскрыл недозволенную книгу, читал, раздумывал, нашептывал в уме укоризны:

– Старое истлевает, новое не проявляется… Повсюду скрежет ненависти, бормотанье злобы и зависти, люди служат своему чреву, боязливы и малодушны…

В дверь постучали.

Быстро захлопнул книгу, раздул голову до нужной величины, завопил шутейно на два голоса:

– Хозяин дома?

– Дома.

– Гармонь готова?

– Готова.

– Можно поиграть?..

На пороге встал мужчина с петухом.

– Здравствуйте, – сказал Штрудель.

– Здравствуйте, – сказал петух. – Вам привет от Томаса Мора. Из шестнадцатого века.

– Я вас не знаю! – вскричал. – Вы провокаторы! Подосланы вражеской разведкой...

Петух произнес без выражения:

– «Золотая книга, столь же полезная, как забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия». Томас Мор. Сын Джона Мора, джентльмена.

Слабоумный сразу поверил. Слеза блеснула в глазу:

– Я ждал… Господи, как я вас ожидал!

Петух сообщил:

– Вас не забывают. О вас думают.

– Я верил… Я так в это верил под личиной юродства! Скоро ли придет освобождение?

– Нет, – ответил. – Нескоро. Щит спасения выставлен, день избавления назначен, только кому он достанется?

Штрудель был сердобольным. Штрудель сказал так:

– Не слушайте его. Освобождение близко. Оно за углом.

– Не вмешивайся в естественный исторический процесс, – прошипел петух и ткнул в ногу клювом. – Кому сказано!

Но юродивый уже поверил Штруделю. Прижал книгу к груди, воскликнул в восторге:

– Я знал! Верил в страну за углом! В ее благородные идеалы! И вот же… Вот… Вы оттуда?

Кавалер ордена Золотого Гребешка ответил с присущей ему уклончивостью:

– Мы отовсюду.

– Подробности! Умоляю в нетерпении!..

Петух скривился в небрежении:

– Будут тебе подробности.

Забубнил по необходимости:

– Утопия, остров вольности. Где города обширные и великолепные, числом пятьдесят четыре. Где обитают народы, послушные законам; блага принадлежат всем на том острове, и каждый пользуется ими по потребностям. Там рабочий день – шесть часов телесных усилий, остальное время для утонченных бесед, вольных занятий науками и искусствами, – в этом, по их мнению, заключается счастье жизни.

А юродивый – с беспокойством:

– Шипит ли страх в уши? На том острове?

– Не шипит, – ответил петух. – Жизнь без страхов, смерть без мучений. Ибо миновало время задержаний с усекновениями.

– Тупость, наглость, торжествующая бездарность, – что с этим?

– Нет этого. Не наблюдается. Некогда грубый и дикий, тот народ превосходит других по культуре и образованности.

– С какого возраста допускается свое суждение иметь? На том острове? С семидесяти, с девяноста лет?

– В любом возрасте не возбраняется. Хоть полезай на крышу, кричи, что пожелаешь.

– Правитель! Каков там правитель? Не в ненасытстве ли алчном?.. Говорите! Не мучайте!

– Правитель у них строгих правил, с просвещенным умом, – сообщил петух. – Человек благородной скромности, с голосом негромким, речью неспешной, в неусыпных заботах о разумном устройстве общества и наилучшем состоянии жителей. А также в мире с сопредельными народами.

– Вы там бывали?

– И не раз. Народ тот свободен. Государство процветает.

Юродивый рухнул в кресло, сгорбился, зашептал с надрывом:

– Что я могу сказать на это? Что?.. Разве словами Томаса Мора: «Я более желаю этого, нежели ожидаю»… Уходите. Пожалуйста. Буду горевать в мечтаниях…

4

Они оказались на улице, и петух промолвил:

– «Нет ничего приятнее, чем выдумывать иные миры. Забываешь, до чего непригляден мир, в котором ты обитаешь».

Штрудель насупился:

– Откуда ты взялся, такой образованный?

– Книги надо читать, – укорил кавалер ордена Золотого Гребешка.

– И всё же?

– Отвечу. С присущей петухам прямотой. Изучал свободные искусства в Тюбингенском университете. Грамматику, риторику с диалектикой. А также основы стихосложения и способы врачевания.

– Нет такого университета! – запальчиво возразил Штрудель.

– Для тебя нет, а для меня есть. Который основал Эберхардт Бородатый, сын Мехтильды, в пятнадцатом веке.

Пошли дальше по городу.

Следом шагали Сиплый и Сохлый, беседовали о своем.

Через две-три улицы Штрудель полюбопытствовал:

– Этот остров… На самом ли деле?

– Я так отвечу, – отозвался петух. – Приговором суда над Томасом Мором. «Влачить по земле через лондонское Сити, повесить, чтобы замучился до полусмерти, снять с петли, пока еще не умер, отрезать половые органы, вспороть живот, вырвать и сжечь внутренности. Затем четвертовать и прибить по одной четверти тела над четырьмя воротами Сити, а голову выставить на Лондонском мосту». Альбион, 1535 год.

– Не может быть! – вскричал Штрудель. – Парламент и университеты… Five o’clock и подстриженные газоны... Ты – жалкий клеветник!

Петух вздохнул:

– Генрих VIII дозволил обойтись без мучительства, и Томас Мор сказал палачу: «Шея у меня коротка. Целься хорошенько, чтобы не осрамиться».

Добавил не сразу:

– О нем говорили: «Умер, смеясь».

– Так что же? – потерянно спросил Штрудель. – Везде одинаково? Во все времена?

– Везде и во все. С единой разницей. Одни процветают, несмотря на это, другие загнивают благодаря этому.

Штрудель удивился:

– Неплохо сказано. Кто бы ожидал подобного? Петушонок, а туда же!

– Так, – решил тот. – Над нами издеваются.

Распушил хвост. Потребовал сурово:

– Возьми слово обратно.

– Как же его взять? Вылетело – не поймаешь.

– Нефролепис – птерис…

И слово влетело Штруделю в рот. Задним ходом. Побуквенно. От К до П.

К о н о ш у т е п.

Сиплый тем временем поведал Сохлому для заполнения порожнего времени:

– Выхожу на позицию, веду наблюдение. Первый этаж, окно нараспашку: человек на работе, а они распаляют без одежд-приличий. Клиент пошел – следить стыдно, да еще завлекают из окна, не прерывая телодвижений: «А ты не следи. Чего тебе следить? Дуй-валяй по-нашему». – «По-вашему мне нельзя, – говорю. – Я жмурюсь при этом. А когда жмуришься, клиента упустишь».

Сохлого рассказ обеспокоил. Сохлый попросил у Сиплого:

– Адресок не дашь?..

5

Городской юродивый погоревал всласть за закрытой дверью: лицо усохло от огорчений, глаза налились скорбью. Ходил по комнате из угла в угол, обкусывал ногти до крови, нашептывал укоризны:

– Разум вышел из повиновения. Понятия изгнаны из понимания... О род человеческий, путь пролагающий посреди развалин! Какая участь ожидает тебя?..

А посему сел за стол и сочинил без промедления, под копирку, подметный лист, чтобы подбрасывать по ночам в подъезды и телефонные будки, пробуждать размышления с пониманием. И вот оно, его сочинение, под заголовком «Дознание».

«Спросили:

– Ты кто?

– Дерево, – ответило дерево.

– Документ есть?

– Какой документ?

– Удостоверяющий, что ты дерево.

– Документ – это что?

Подошли. Срубили.

Спросили:

– Ты кто?

– Гиацинт, – ответил гиацинт.

– Луковичное садовое растение?

– Оно самое.

– Докажи.

– Вот сад. Вот моя луковица. Вот цветок.

– Будем брать.

Взяли. Затоптали.

Спросили:

– Ты кто?

– Выдра. Из отряда хищных.

– Удостоверение есть?

– Есть, как не быть.

– Разрешающее что?

– Разрешающее всё.

Проверили. Загубили.

Спросили:

– Ты заяц?

– Заяц. Из отряда грызунов.

– Свидетели есть?

– Какие свидетели?

– Удостоверяющие, что грызун.

– Сейчас приведу.

И запетлял по лесу.

Догнали. Поймали. Съели вместе со свидетелями.

Остальных ни о чем не спрашивали.

Лося, оленя и косулю, кабана и медведя, глухаря, тетерева и куропатку, бекаса, рябчика и перепелку, вальдшнепа и кроншнепа, а также болотных, куриных, пластинчатоклювых, чирков, нырков и прочую крякву.

Стреляли и жарили.

Жарили и заряжали.

Стволы не поспевали переламывать.

Разохотились.

Огляделись.

– Ты кто?

– Homo sapiens.

– Сапиенс чего?

– Сапиенс всего.

– Похвальная грамота есть?

– Какая грамота?

– Подтверждающая, что ты Homo?

– Сейчас принесу.

И пропал.

Объявили повсеместный розыск.

Нашли. Засудили. Сгноили.

Сапиенс – кого?

Сапиенс – того».

6

А вышеупомянутый правитель, Неотвратимая Отрада Вселенной с бородавкой на носу, покончил тем временем с неотложными заботами и встал у окна, обозревая в бинокль просторы своих владений.

– Это кто там бунтует? – поинтересовался, позевывая.

– Это, вашество, народы.

– Бунтовать? Против меня?.. Да я их! Да в порошок!

– Это они не против бунтуют. Это они – за. С приличествующими случаю восторгами: «Куда нашему убожеству до вашего пригожества!»

– За – другое дело. За – пускай бунтуют. А за-чинщиков к стенке!

Глава третья

ТРАМВАЙ ДУРАКОВ

"Надо запастись умом, чтобы мыслить,

либо веревкой, чтобы повеситься".

Антисфен, греческий философ.

Пятый век до новой эры

1

– Куда идем? – спросил Штрудель. – Куда заворачиваем?

Петух был озабочен, а потому ответил не сразу:

– Зачем тебе знать? Незнание – человеческая привилегия. Пока будущее сокрыто, ты свободен в выборе. Выяснишь, что предстоит, – обратишься в робота на проложенном для тебя пути.

– Как кто?

Вздохнул:

– Как петухи. Которые прозревают подступающий день и не могут его изменить.

Произнес с чувством:

Ты не знаешь, о чем петухи голосят?

Не о том ли, что мертвых не воскресят?..

Но Штрудель упорствовал:

– И всё-таки? Куда мы идем?

Помолчал.

– Мы идем в народ. Ты и я. В здешний народ, чье состояние нам неведомо. Их вера. Умонастроения. Надежды и устремления. Нравы, обычаи, суеверия. А также плодородие их земель, торговля, ремесла, мануфактуры-искусства.

– Будет тебе, – урезонил его Сиплый. – Мы с Сохлым народ и есть.

– У нас и проясняй, – добавил Сохлый. – Надежды наши и устремления. А остальные необязательны к рассмотрению.

Но петух на уговоры не поддался, вежливо вопросил прохожего:

– Скажите, пожалуйста, как пройти в народ?

Это был неприглядный мужчина со смытым лицом, облаченный в неброские одежды, который шагал сам по себе, в ту же сторону.

След в след.

– Прежде всего, представьтесь, – попросил он и наставил на петуха портфель, в котором содержался чувствительный микрофон и звукозаписывающее устройство.

Ответил с достоинством:

– Птица, которая смеется на рассвете. Так меня называют аборигены. На островах Океании.

– Повторите вопрос, птица.

Петух повторил, и прохожий разъяснил с подкупающей любезностью:

– Нет ничего проще. Пойдете прямо, свернете направо, оттуда налево и снова прямо: там он и есть. Наш народ.

2

Пошли прямо. Свернули направо. Оттуда налево. Снова прямо – и наткнулись на некое существо, которое стояло под уличным фонарем, задрав голову. Фонарь мигал беспрестанно из-за своей, должно быть, негодности, существо мигало в ответ, от него не отставая.

Петух задал тот же вопрос:

– Скажите, пожалуйста, как пройти в народ?

Существо отозвалось, не прерывая занятия:

– Вы уже пришли. Народ – это я.

– Чем докажете?

– Простудой. Ибо народу она свойственна.

Существо, по неким признакам, ничем человеческим не гнушалось. Хрипело. Сипело. Отплевывалось. Кашляло и сморкалось. А также стояло на нижних конечностях, не опираясь на верхние.

– Спрашивай, Штрудель, – приказал петух. – Запоминай ответы.

И Штрудель начал опрос:

– Что делаете, народ?

– Мигаем, – с готовностью ответило существо. – Я фонарю, он мне. Кто кого пересилит.

– С какой целью, если не секрет?

– Цель у нас одна. Она же призыв к действию.

– Давно этим занимаетесь?

– Пока не сменят. Ибо без разрешения – недопустимо.

Помигало наперегонки с фонарем, потом поинтересовалось:

– Вы мне завидуете?

Штрудель кивнул в знак согласия:

– Если вы народ, то мы вам завидуем. Даже очень. Как ваше самочувствие, народ?

Существо насторожилось, перестало мигать.

– Не скажу.

– Почему?

– На провокационные вопросы не отвечаю.

Штрудель растерялся, однако беседу продолжил:

– Я не провоцирую. В мыслях даже не было. Просто хотел узнать, как вы себя чувствуете.

– Это не тема для разговора.

– Наша выучка, – похвалил Сиплый.

– Далеко пойдет, – похвалил Сохлый.

– Мне казалось… – продолжил Штрудель. – Всё может быть темой для разговора.

– Всё, но не самочувствие. К тому же – народа. Улавливаете?

– Нет.

– Молодой еще. Вырастете – уловите. Не уловите – не вырастете. Нет, нет, это не тема для разговора.

Снова стало подмигивать, а Штрудель замолчал и молчал потом долго.

– Может, посидим? – предложил нерешительно. – Поболтаем.

– О чем? – спросило существо.

– О чем-нибудь.

– О чем-нибудь я не болтаю.

– Просто посидим. Помолчим.

– О чем?

– Ни о чем.

– Нет, нет! Этому никто не поверит. И что я напишу в объяснительной записке по поводу нашей встречи?

– Вы пишите объяснительные записки?

– Не мыслю без них свое существование.

– Вопросы еще есть? – спросил петух

– Вопросов больше нет, – вздохнул Штрудель. – До свидания.

– Прощайте, – ответило существо.

– А почему не "до свидания"?

– "До свидания" похоже на сговор. На предполагаемые встречи и несогласованные намерения.

– Вот так-то! – похвастался Сиплый.

– Знай наших! – похвастался Сохлый. – Ты еще не накрамолил, а уже доложено.

И они пошагали дальше.

Дальше и дальше.

– Он не народ… – бормотал Штрудель. – Нет, нет! Какой он народ? Народы такими не бывают…

Встали.

Огляделись.

Рельсы по брусчатке. Провода над головой. На остановке начертано: "Трамвай номер 1. Конечный пункт – Народный дом".

– Вот, – порадовался Штрудель. – Вот где скрывается этот народ! Взглянем на него и пойдем обратно. К себе за угол.

3

Двое сидели на скамейке.

Возле трамвайной остановки.

Седые. Благообразные. С непомерным к себе уважением.

Разговаривали шепотом, не привлекая внимания.

– Что вы на это скажете?

– Какое, всё-таки, варварство! Какая нелепость!

– Конечно, варварство. Конечно, нелепость. Но их тоже можно понять.

– Нет! Я не понимаю.

– Как умный человек.

– Как умный – тем более.

– А вы войдите в их положение.

– Не хочу. Пусть они войдут в мое.

– Они не могут.

– Почему?

– Не могут, и всё. Такая у них особенность.

– Пусть тогда идут к черту.

– Возможно, вы правы.

– Я прав. Они правы. Вечно вы их оправдываете.

– Я никого не оправдываю, но со всеми согласен. Это разные вещи.

Штрудель подобрался поближе, разглядел в подробностях:

– Народ ли это, который в розыске?

Сиплый ответил:

– Которые в розыске – те не народ.

– Вмешиваться будем? Задавать вопросы?

Сохлый добавил:

– Когда надо, мы вмешаемся.

Подошел трамвай, и двое вошли в вагон. Через разные двери. Поссорившиеся навеки.

Водитель позвал:

– Которые с петухом. Вам с передней площадки.

Сиплый с Сохлым подтолкнули к дверям:

– Заходим. Располагаемся. До тюрьмы далеко, чего ноги топтать?

– У меня проездной, – заявил Штрудель себе на удивление. – А с петухов за проезд не полагается.

Водитель прозвенел несмело, и они покатили.

– Следующая остановка: Обелиск достижений.

Ехали.

Высматривали по сторонам приметы быта и времени.

Окна по линейке. Деревья по струнке. Коробки из бетона унылым великолепием.

Ни единого балкона на домах. Ни единого скворечника на ветвях. Ни единой клумбы на газонах. Ни единого флюгера на крышах. Лишь кумачовые полотнища с призывами, линялый административный восторг.

Город ликований и опасений.

Приобретений и потерь.

Ветры высвистывали по-разбойничьи на продувных проспектах, по которым шастали черные машины да ежились на тротуарах неприметные фигуры в схожих одеяниях – надзор за нравами, цепко оглядывали прохожих.

Штрудель пригорюнился. Петух пригорюнился тоже:

– "Если бы я захотел разорить какую-либо территорию, отдал бы ее в управление идеологам".

– Как ты сказал? – насупился Сиплый. – Да за такие за слова…

– Это не я сказал. Это я подслушал. У Фридриха Великого. Кайзера германского.

– Будем брать, – насупился Сохлый. – Для великих у нас башня имеется. С земляной ямой. Где всякому поместительно.

И пассажиры кивнули согласно.

4

Трамвай был полон, однако каждый сидел на отведенном ему месте, дабы не создалось толчеи, в которой злоумышленник способен затеряться.

– Господа! – возгласил Штрудель. – Кто из вас народ?

Все промолчали, воздерживаясь от суждений, ибо заучили с детского сада: в закрытый рот муха не влетит. Лишь один негромко признался:

– Я… Вроде бы я.

Это был дипломат, возвращавшийся домой со званного раута. Чтобы стянуть с плеч фрак с манишкой, скинуть начищенные штиблеты, напялить фланелевый халат в пятнах от потребляемой пищи, сунуть ноги в шлепанцы и с наслаждением цыкать зубом, ибо цыканье на приемах не допускалось во избежание международных конфликтов, разрыва отношений и поэтапной сдачи территорий.

Ростом мал, шеей широк, ногами коротковат, мускулистости непомерной.

Спортсмен-тяжеловес.

– Вы борец? – спросил петух.

Ответил политично, с тонкой улыбкой:

– Всякий дипломат – борец, но не всякий борец – дипломат. Употребляем в делах посольских. С неизменной похвалой-старанием.

Встал со скамейки неприглядный мужчина, вкрадчиво уклончив, нацелился портфелем с микрофоном:

– А это… Это придется доказать.

И дипломат принялся доказывать.

– Приплываю полномочно на отдаленный остров, который не приметить в океанских просторах, спускаюсь по трапу на красный ковер.

– Ах, – говорю, – какая прелестная взлетная полоса!

А эти, которые встречают:

– Вы что… – удивляются. – У нас и взлетать нечему. Кроме гусей с курами.

– Этим мы обеспечим. Это нам не впервой.

Меряю шагами их сушу, со всех сторон окруженную водой, вбиваю в нее колышки:

– Мы этот остров обустроим. Пляжи огородим. Вышки по углам поставим. Прожектора. Караульных с собаками.

Беспокоятся:

– Как же мы будем купаться? Рыбу ловить?

– Бассейн для вас соорудим, – объясняю. – Один на всех. А рыбу из Норвегии привезем. Треску в брикетах.

Дальше вбиваю колышки, сушу размечаю:

– Тут будут у нас ангары, тут склады, стоянки для наших самолетов, цистерны с топливом, диспетчерская башня.

– Эй! – кричат. – Так всю страну займете. А мы где будем? Наше население?

– В Европе, – объясняю. – В отелях. Мы разместим, мы и оплатим.

Надо непременно отметить, что на тот остров зарились наши недруги, слюну пускали от предвкушения. Пошел – поиграл мускулами, наказал местным правителям, закоснелым в коррупции и разврате:

– Проведите мобилизацию. Подготовьтесь к скорой войне.

Улыбаются беспечно:

– Да кто на нас нападать станет? Кому мы такие нужны?

– Об этом не беспокойтесь, – говорю. – Уж мы позаботимся.

– Не, – отвечают. – Теперь не сезон. В жару мы не воюем.

– А когда у вас похолодает?

– А никогда.

– Введите неудобства перед будущей войной. Чтобы народ привык.

– Какие, – интересуются, – неудобства?

– Карточную хотя бы систему. Длительные перебои с продуктами питания.

– Да у нас бананы с апельсинами: рви – не хочу. Финики в рот падают безо всяких карточек, – какие тут перебои?

Вижу – не поддаются. Намекаю о врагах, с которыми столкуемся за их спинами. Угрожаю ненавязчиво.

Гляжу – обеспокоились.

– А если нападут на нас? Что тогда?

– Сражаться станете. До последнего человека.

– До последнего, – говорят, – это недолго. А дальше что?

– Протянем вам руку дружбы.

– И что в той руке?

– Не беспокойтесь. Останетесь довольны.

– Поточнее бы.

– Пришлем роту для охраны. А лучше – полк. С дивизией вам будет спокойно. Танковая армия не подведет. Баллистические ракеты не помешают.

– Но где взять на это деньги? Нам и взвод не прокормить.

– Попросите экономическую помощь.

– У кого?

– У нас.

– А чем будем расплачиваться?

– Другой экономической помощью.

Снова играю мускулами. Намекаю о санкциях. Вижу – колеблются:

– После войны станет нам лучше?

– Вряд ли. Раны придется зализывать.

– Зачем же тогда воевать? Чтобы хуже было?..

Посовещались, спрашивают:

– А если вдруг победим? Тогда что?

– Не дай вам Бог! Народ зашевелится. Вольностей потребует. Усиленного дополнительного питания. Каждому по шалашу.

Махнул на них рукой:

– Видно, нам за вас воевать. Флот подтягивать. Десанты выбрасывать. В который уж раз.

– Это, – говорят, – мысль. Вы к десантам привычные. Вам и ружье в руки.

Дикие люди…

5

Была пауза.

– Ну что ж, – разрешил неприглядный мужчина со смытым лицом. – Можешь быть народом. Только в меру.

– А мы проследим, – добавил Сиплый и пожал дипломату руку.

Руку пожал ему Сохлый.

– Он не народ, – огорчился Штрудель. – Нет, нет, и он тоже. Но кто же тогда? Кто?..

Ехали. Переживали. Глядели в окно.

– Следующая остановка: Мемориал воплощенных замыслов.

Трамвай скрежетал по рельсам, кренился на поворотах, подскакивал на стыках. С дальней скамейки доносилось отдельными вскриками:

– А также…

– А к тому же…

– Неоспоримо…

– Неопровержимо…

– Из вышесказанного…

– И нижеизложенного…

Это были Двурядкин и Трехрядкин с университетскими значками на пиджаках.

Научные работники.

Кандидатский минимум.

Сдавали минимум, получали максимум. Открытий они не делали, а занимались закрытием чужих открытий. Не успевали открыть, а они уже закрывали – мелкозубые и остроглазые, заносчивые и неуживчивые, налитые соками до беременной пузатости.

Девизом которых: "Нам и немедленно!"

Руководством к действию: "Никому и ни за что!"

Петух подсел поближе. Поближе подсел и Штрудель.

– Не народ ли вы, господа хорошие, который так усердно разыскиваем?

Ответили с готовностью:

– Народ. Лучшие его представители.

– Чем убедите?

– Доказательством от противного. Если мы не народ, то кто же?

У петуха зажегся глаз. Клюв заострился. Шпоры на ногах изготовились к бою. Гребешок набух черной кровью ярости.

– Замечательно! Просто великолепно!.. Вас-то нам не хватало.

Штрудель забеспокоился:

– Давай пересядем от них. Пересядем давай…

– Сидеть! – приказал петух и вопросил с умыслом: – Согласны ли вы, господа народ, с таким тезисом? Ничто не дано постигнуть, ибо чувства наши ограничены, разум слаб, жизнь коротка, и лучше воздержаться от всякого суждения.

– Простите, – возразил Двурядкин со свойственной ему неуемностью. – Но вы, кажется, петух, а петухам умозрения не свойственны.

– Петух, – согласился Штрудель. – И еще какой! Хоть сейчас на блюдо.

– Мой друг не ошибается, – подтвердил петух. – Однажды меня начинили каперсами с шампиньонами, подали под апельсиновым желе к столу Людовика Четырнадцатого, но я предусмотрительно исчез из-под светлейшей вилки, и бедняга Ватель, метрдотель короля, заколол себя шпагой от конфуза-огорчения.

Двурядкин с Трехрядкиным поежились на скамейке:

– С кем имеем честь?

Представился не без скромной гордости:

– Перед вами натурфилософ, хиромант и астролог, сподвижник духовных озарений доктора оккультных наук, имя которому – Филипп Теофраст Бомбаст фон Гугенгейм.

Двурядкин с Трехрядкиным хищно нацелились, сметливы, увилисты и настырны:

– Это мы опровергнем…

– Это немедленно…

– Ибо неоспоримо, что Филипп…

– Неопровержимо, что Бомбаст…

Петух переждал бурные излияния, затем продолжил:

– Не вникнуть ли нам, господа народ, в первопричины с первоосновами? В начало начал всего сущего?

– Вникали… – ответили.

– И отбросили за ненадобностью…

– Ползучий эмпиризм…

– Чувственный опыт, не более того…

– И всё же, господа народ, и всё же!.. Видна ли человеческая физиономия на диске луны? Встречаются ли планеты, сбежавшие с орбиты по собственной воле? Необходимы ли клизмы и кровопускания при заболевании чумой? Прочий увлекательный вздор, волновавший мыслителей прошлого.

Встал со скамейки неприглядный мужчина, вопросил с затаенной угрозой:

– Кто произнес это слово?

Пассажиры в едином порыве ткнули пальцем в виновников:

– Вот…

– Они-с…

– Произнесли слово – прошлое…

– Без достаточного к тому осуждения…

Мужчина подошел вплотную, сказал деловито:

– Повязочку. Позвольте повязочку на глаз.

– Зачем?

– Кто прошлое помянет. Без достаточного к тому осуждения. Таков у нас обычай: глаз вон.

Штрудель взволновался:

– А как же историки с археологами?

Ответил обстоятельно:

– Работаем над этим. Стараемся. Имеем результаты. Археологам не дозволено копаться во вчерашнем дне, а историки воссоздают такое прошлое, которому путь в будущее.

Поехали дальше. С повязками на глазу.

У петуха на левом, у Штруделя на правом.

– Мы на планете, – решил Штрудель. – Которая сбежала с орбиты. Иначе как объяснить всё это?

– Тем не менее… – продолжил одноглазый забияка. – Тем не менее, господа народ, предлагаю обсудить назревшие призывы. Без театра нет амфитеатра! Без освещения нет просвещения! Без порнографии нет кинематографии!

Двурядкин с Трехрядкиным даже подпрыгнули от возмущения:

– Принудительно! Незамедлительно! В каком веке обитаете, сподвижник озарений?..

Петух возрадовался, чечетку отбил на трамвайном полу.

– Имейте в виду, – пообещал. – Будущее ваше незавидно. Наделаете столько закрытий, что никто не захочет делать открытия. Минимум останется при вас, максимум отдадут другим.

И повелел Штруделю:

– Возвещай!

Тот возвестил в проблесках озарений:

– Не обозначит ли это, господа народ, смену понятий? Не явится ли в мир созидатель, мыслящий поперек, – не тварь кишащая?

Переглянулись. Запаниковали:

– Неубедительно.

– Несостоятельно…

– Нам с вами не по пути…

И выскочили на ходу из трамвая, Двурядкин вслед за Трехрядкиным.

Кавалер ордена задумчиво сказал вослед:

– Не бывает абсолютного ничтожества. Всякое ничтожество – относительно, и это настораживает.

– Следующая остановка: Галерея беззаветной преданности.

6

Петух решил позабавиться.

– Пошалю. Ох, и пошалю теперь…

Выкрикнул на весь вагон:

– Попрошу встать!

Все встали.

– Попрошу вслушаться!

Все вслушались, внимая и трепеща.

– Записывать можно?

– Записывать нужно. А лучше – запротоколировать.

Зашагал по вагону из конца в конец, с пристрастием оглядывая пассажиров, выбрал первую жертву, вопросил строго:

– Не народ ли будешь?

Стоял перед ним тощий язвенник, застарелый, не иначе, мученик с глубокими морщинами на лице. Усы вислые. Нос во вмятинах. Пятнистая лысина в веснушках.

Склонился над петухом, прошептал с опаской:

– Был некогда народом, а ныне в сомнениях. Ибо страдаю раздвоением личности, и кого в меня внедрили, какой народ – неизвестно.

Тут уж Штрудель вмешался:

– Кто таков? Каков род занятий?

Ответил с готовностью:

– Составитель кроссвордов, сокрушен и подавлен.

– Отчего сокрушен, отчего подавлен?

– Скудоумие наблюдаю. Необратимое отупение… Как хорошо начинали когда-то‚ как увлекательно! Пять букв по вертикали, приток Амазонки: все отгадывали. Но теперь! Что теперь?.. Три буквы по горизонтали, первая – Н‚ последняя – Л…

Возопил в отчаянии:

– Река на севере Африки, кто знает?

Общее старание. Напряг извилин:

– Надо подумать. Так сразу не сообразишь…

Продрал ногтями лысину, кулаком долбанул по лбу:

– Бегаю по улицам. Цепляюсь к прохожим. Первая буква – Н, последняя – Л: утолите мое нетерпение.

– Утоляют?

– Куда там… Страдаю оттого душевным надрывом и раздвоением личности. Выискиваю наивернейший способ ухода из жизни, чтобы одна личность сгинула, а другая осталась.

Штрудель проникся жалостью к мученику.

– Я, – сказал. – Утолю ваше нетерпение. Река на севере Африки – это…

– Нет! – возопил с такой силой, словно возмутились в нем оба народа. – Не смейте! Оставьте наедине! С моим надрывом!..

– Вольно! – приказал петух и перешел к следующему пассажиру. – Кто таков?

Кругленький, упитанный, благодушный – хорошо выспался на пуховой перине, вкусно позавтракал, вытер салфеткой масляные губы, чмокнул жену перед уходом, отшлепал для острастки примерных деток.

Сообщил с охотой:

– Местный провизор. Который не в своем уме.

– Не народ ли будешь, провизор? Претендуешь на столь почетное звание?

– Претендую. И даже очень. Дабы обладать им единолично.

– Каким образом?

– Прихожу в аптеку, истираю в ступке полезные снадобья, пригодные для излечения, добавляю капельку смертоносного яда кураре, чтобы искоренить шевеление в домах и на улицах.

– Даже так? – поразился Штрудель.

– Даже так, – и облизал пухлые губы. – Зачем бродить сорок лет по пустыне, до полного вымирания?

– Население про это знает?

Вздохнул:

– Знает, к сожалению. Наслышано. Оттого и не приходят за лекарствами. Но я не отчаиваюсь, нет, нет!..

– Понятно, – пощурился петух. – Попрошу подписку. О невыходе из трамвая.

Шагнул вдоль строя. Штрудель шагнул следом.

– Народ?

– Народ. Без царя в голове. Которому всё под силу.

Рот разинут. Глаза шальные. Волосы спутанные. На затылке форменная фуражка, на плече сумка с письмами-бандеролями.

Прокричал с усердием:

– Проживая жизнь с великой приятностью… Разношу почту по сиюминутному хотению, независимо от адреса: "Это вам. А это уж вам".

– Что еще?

– Вскрываю конверты, переписываю послания, отправляю по случайным адресатам, а то и вытряхиваю в помойку всю сумку.

Добавил строго конфиденциально:

– В минуты редкого просветления отношу на проверку в нужные органы. Народу это свойственно.

Очередной пассажир не дождался вопроса. Встал во фрунт, преданно взглянул на начальство, отрапортовал – благостно глуп:

– Отставной народ. Малоумный отроду. Он же полководец, флотоводец, а также от кавалерии, артиллерии и от частей случайного назначения.

Голова – обрита наголо. На загривке – валики. На груди – регалии до ширинки.

– Чем пробавляешься, отставной народ?

– Командую старцами, которые в строю. Чтобы маршировали на плацу, строились в боевой порядок, по приказу кричали "Ура!" и разбегались по улицам. "Это вы куда?" – интересуются прохожие. "Это мы в атаку". – "Это вы на кого?" – "Это мы на всех".

– Так беги, – посоветовал петух.

– Куда? – удивился полководец.

– На врага.

– Только что оттуда.

– Разговорчики! – закричал Сиплый. – Под трибунал захотел?

– Сбегайте вы за него, – предложил Штрудель. – А он в другой раз.

– Нам не положено бегать, – объяснил Сохлый. – Мы топтуны. Побежишь – объект упустишь.

Петух выслушал их, сказал с огорчением:

– Бывает год тигра, год обезьяны, лошади, петуха… Когда же наступит год человека?

– Скоро, – пообещал Сиплый. – Управимся с задержаниями – он и наступит.

– С другой стороны, – добавил Сохлый. – Куда торопиться? Одного отработаешь – другой прорастает. Нам на приварок.

– Следующая остановка: Проспект дерзаний и озарений.

Глава четвертая

КАК ТРОГАТЕЛЬНО, КАК ЧУДЕСНО…

1

Трамвай катил по рельсам, тоненько позванивая.

Пассажиры смирно сидели на своих местах, в разговоры не вступали.

Но всполошился мужчина на скамейке, полон обаяния. Подступил к Штруделю с петухом, выговорил с обидой:

– Отчего у меня не полюбопытствовали?

– Тоже народ?

– Берите выше.

Мягкая шляпа на голове. Кокетливый шарфик на шее. Благозвучие в голосе и глаз пронырливый.

– Кто таков? Чем занимаетесь?

– Занятие мое – редчайшее. Вносить в мир душевные порывы, которых недостает. Задайте вопрос: каковы ваши творческие устремления?

– Каковы ваши творческие устремления?

– Отвечаю. Изготовил уникальный гроб из ценных пород дерева. С инкрустацией снаружи и внутри. Дабы не гнил в глубинах земли, а сохранялся на века в музее, потрясая красотой исполнения. Задайте еще вопрос: с какой такой целью?

– С какой такой целью?

– Отвечаю. Чтобы изумленные горожане восторгались, обозревая мое творение: "В будущем каждому выделят по такому..."

Спросили с подозрением:

– Тоже помешанный?

Ответил с гордостью:

– Кто же, если не я? Помешательство мое вопиет к небу.

– Что происходит? – завопил Штрудель. – Отчего все с дефектами в этом вагоне? Слабоумные-скудоумные?..

Петух разъяснил популярно:

– С безумных какой спрос? С безумных иной спрос, чем добывают себе покойное существование. В добровольной придури.

Штруделя ответ не удовлетворил:

– Имеется ли в этом городе приют для нормально мыслящих? Кого там содержат? И как долго?

Неприметный мужчина осмотрел его, словно для описи, доложил в микрофон:

– Вредные умствования. Дерзновенные измышления. Попрошу взять на заметку.

2

Штруделя осенило. Подошел к нему, ткнул пальцем:

– Уважаемый! Не вы ли тот народ, которым интересуемся?

Поерзал по сиденью, покряхтел в печали:

– Был некогда лицом народа. В юношеские свои времена.

– Поясните.

Наставил на себя портфель, сообщил четко, раздельно, чтобы не создалось затруднений у тех, кто будет расшифровывать записи:

– Потерял всякое выражение на физиономии. В борьбе с врагами отечества.

– Врет он всё! – завопил некто, загородив лицо газетой. – Вре-еет!

– Вру, – признался. – Смыл лицо в казарме. Ради старательного омовения после побудки.

– Врет! Ой, врет!..

Извертелся на сиденье, выговорил иной вариант:

– Был вызван к начальству. Оставил лицо на вешалке‚ как принято. Уходил – забыл взять.

– Заврался, дядя, – сказал петух. – Тебе по должности полагается такое лицо. Стертое и безликое. По роду деятельности.

Еще покряхтел. Признался косвенно:

– Зато жена нынче спокойна. На неприметного – разлучница не позарится. Да и прочее население знает, на кого равняться, делать лицо с кого.

Штрудель извелся от нетерпения:

– А прежнее куда девали? С которым явились на свет?

– Прежнее хранится на складе. До пенсионного возраста. Хорошее лицо, всякому бы такое.

– Врет он всё! – заблажили пассажиры, прикрывшись газетами. – Вре-еет!..

– Отвратное было лицо…

– Оболгателя и пролазника…

– Нагадить ближнему – самая его сласть…

Мужчина сунулся к петуху со Штруделем, спросил тихо, отключив записывающее устройство:

– Господа из-за угла! У вас, говорят, хирурги всё могут. Нельзя ли и мне… Лицо с выражением. Чтобы порадовало на исходе дней.

– Чего бы пожелал?

Задумался. Примерился. Изобразил нечто непотребное.

– Это что? – поинтересовался Штрудель.

– Одухотворенное выражение на физиономии. Возвышенные чувства.

Оглядели со вниманием.

– Невразумительно, – сказали. – Не лицо – блин с носом.

Вдохнул-выдохнул. Вновь примерился.

– Теперь что?

– Неистовство чувств. Судороги страстей. Напор вожделений.

– Неубедительно, – сказали. – Похоже на сковородку с сальными подтеками. Последняя попытка.

Собрал все силы, напрягся:

– Смирение с раскаянием. Превосходство добрых намерений…

Всех качнуло.

Трамвай замер, по-поросячьи завизжав колесами.

На рельсах стояла ответственная фигура, облеченная полномочиями.

Вошла. Вопросила:

– Почему запись прервали? На вверенном вам участке?

Мужчина заюлил:

– Перебои… Техника у нас, знаете, какая. Старая, изношенная…

– Врет он всё! – заверещали пассажиры, отбросив газеты. – Вре-еет!..

– Пройдемте, – приказала фигура. – Дабы другим неповадно.

И увела мужчину со смытым лицом.

Пассажиры зааплодировали, выражая шумное одобрение, а петух поник гребешком, произнес нечто эпистолярное, перевод со старо-японского:

– "И вот то, что наводит уныние. Собака, которая воет посреди белого дня. Погонщик, у которого издох бык. Комната для родов, где умер ребенок. Жаровня или очаг без огня…" А также ответственная фигура, облеченная полномочиями.

Водитель объявил:

– Следующая остановка – тюрьма. Трамвай дальше не пойдет.

– Как тюрьма? – всполошился Штрудель. – Мы едем в Народный дом! Нам туда!

– Это одно и тоже, – пояснил Сиплый.

– Без приметных отличий, – пояснил Сохлый.

3

Тут и произошло нечто. Заслуживающее упоминания в летописях-преданиях.

Петух вдруг прокашлялся, запел баритональным тенором:

– "Мы покидаем гавань, да-да, мы ее покидаем… Города скрываются из вида, земли и народы…"

Штрудель перепугался:

– Ты что? Что это?..

– Вергилий. "Энеида". Часть третья, страница семьдесят вторая.

Возгласил зычно:

– Нефролепис – птерис – хамеропсис – трахикарпус… Маршрут меняется.

Вагон подпрыгнул, словно наскочил на камень, сошел с рельсов, и они покатили по асфальту без посторонней помощи.

Пассажиры привстали от изумления.

Лица вытянулись до пуговиц на рубашках.

Испуг обуял на недозволенном пути.

А трамвай уже свернул на перекрестке. Затем на другом. Оставил позади город, прошелестел неспешно по тихим деревенским проулкам, мимо герани на подоконниках, настурций на клумбах, наливной ягоды в садах.

Выкатился в луговые просторы.

Мимо нескошенных трав, созревающих хлебов, конопли и гороха, кашки с лютиками по обочине.

Остановились.

Набрали полные пригоршни стручков.

Лущили их. Поедали сладкие горошины. Катили дальше через березовые рощи, с интересом поглядывали по сторонам, а стрелки на развилках указывали: "До Швеции не доехать", "Во Францию не попасть", "Испания – и не заикайтесь", "Канарские острова – сгинете на границе".

Провизор, который не в своем уме, поинтересовался несмело:

– Не подскажете ли, куда направляемся? И сколько доплатить за билет?..

Петух сообщил:

– В Индию. А может, на Суматру. Или в Мозамбик, напротив Мадагаскара. Проезд – бесплатно.

Забоялись:

– Поближе нельзя? Нам бы к реке, босиком, на травку…

– Можно и босиком. Нефролепис – птерис…

Трамвай встал.

Двери распахнулись призывно.

Ветерок проник внутрь, ласково поворошил волосы.

Пассажиры ступили на землю. Шагнули несмело шажок, за ним другой. Потянулись с хрустом, онемелые за жизнь. Изумленно переглянулись.

– Почва… – подивились. – Не асфальт…

– Трава… – подивились. – Не булыжник…

– Дымка – не выхлопы из глушителя…

Неяркий луч пробился сквозь облако, скользнул по воде, и река отозвалась, как от щекотки, смешливыми переливами восторга.

Глаза у пассажиров заблистали.

Лица просветились.

Морщины разгладились.

Даже Сиплый захлюпал от волнения. Сохлый захлюпал.

Как трогательно, как чудесно!..

Уселись на траву, сняли обувь с носками, пошевелили на приволье сплюснутыми пальцами, остужая на ветерке. А водитель заскреб ногтями землю, прослезился от нежданных чувств:

– Неужто?.. Неужто не во снах? Когда разбирал рельсы на пути, чтобы сойти с колеи, не крутиться больше по постылому маршруту…

Почтальон тоже прослезился:

– А я-то, я… В грезах-мечтаниях… Пробраться ночью в почтовое отделение, пометить на ящике для посылок – Манагуа, Занзибар, Мальдивские острова. Залезть в ящик, захлопнуть изнутри – пусть отправляют по назначению…

Петух омочил ноги в реке, втянул клювом пару глотков.

– Закрой глаза, Штрудель. Вслушайся в журчание воды по камушкам. Представь себя оленем, лисицей, енотом на водопое.

Штрудель лежал на спине в дреме-довольстве. Веки тяжелели. Глаза смежались. Разум туманился. Голова никла.

– Мне хорошо. Просто хорошо под это журчание. Больше ничего не надо…

– Вот тебе, Штрудель, логическое построение. Для зверя сгодится и для человека. Во мраке. В безлунную ночь. "То, что производит шум, движется. То, что движется, не замерзло. То, что не замерзло, находится в жидком состоянии. То, что жидко, не выдержит моей тяжести".

– Это ты придумал?

– Это не я. К сожалению.

– Знаешь… – признался Штрудель. – Никогда не жил без натуги. Вот так, под журчание. Даже в детстве, когда слушал мамину сказку. А тут, а теперь…

Отставной вояка, малоумный отроду, сплетал венок из ромашек.

Почтальон без царя в голове безмятежно покусывал соломинку.

Скульптор-гробовщик, помешательство которого вопиет к небу, дудел в сопелку из бузины, наслаждался звуками.

Сиплый и Сохлый плескались на мелком месте, брызгали водой друг на друга, застенчиво похохатывали.

– Выхожу на позицию, – повторял в умилении Сиплый, – веду наблюдение. Первый этаж, окно нараспашку, а они распаляют без одежд-приличий...

– Адресок не дашь?.. – в умилении повторял Сохлый.

Штрудель глядел на них с симпатией. Петух бормотал свое, оглядывая всеобщее довольство:

– "Не лишено вероятности, что отдельное лицо, при неких необычайных и весьма благоприятных условиях, может быть счастливым".

А голоса уже рвались из заточения…

Звонкие, ликующие…

Восторг небывалый...

Воспарение неизведанное…

Песня взмывала к небесам…

Задушевная, выстраданная...

Которую запевает молодежь...

А также прочее законопослушное население…

Которую не задушишь, не убьешь…

О самом большом человеке…

О самом прекрасном и мудром…

Он же – наша слава боевая…

Он же – нашей юности полет…

Чтобы по курганам горбатым…

По речным перекатам…

Солнцу и ветру навстречу…

На битву и доблестный труд…

Расправив упрямые плечи…

Допели до конца.

Помолчали.

Добавили на всякий случай:

– С песнями, борясь и побеждая… Где так вольно дышит человек…

Натянули на ноги носки с ботинками.

Вернулись в трамвай.

Уселись на отведенные им места, дабы не создалось толчеи, в которой злоумышленник способен затеряться.

Водитель прозвенел несмело, и они поехали обратно.

Мимо кашки с лютиками на обочине, мимо нескошенных трав и созревающих хлебов, через луговые просторы и березовые рощи. Встали на рельсы, покатили по заданному маршруту.

Глаза притухли.

Лица увяли.

Морщины обозначились.

Петух только головой покачал:

– "Не достигнув желаемого, они сделали вид, будто желали достигнутого". Мишель Монтень, "Опыты", книга вторая.

Водитель сообщил буднично:

– Остановка – конечная. Тюрьма.

– Пинда-рында!.. – выругался петух. – Прыгаем, Штрудель.

– Разобьемся… – забоялся тот.

Но они уже летели.

С трамвая на асфальт.

4

Кавалер ордена Золотого Гребешка двигался без сбоя легкой рысистой побежкой, выкидывая без устали голенастые ноги, сообщал с гордостью на долгом размашистом шагу, под глубокий вдох-выдох:

– Девятнадцатый век. Скороход Баркли. Славившийся быстротой бега. Обогнал его на три ярда.

Штрудель за ним не поспевал. Запыхался, сбил дыхание, встал, схватившись за горло, подумал с вялой злобой:

– Почему я должен куда-то бежать? Да еще за петухом?.. Которого приносили в жертву Эскулапу, богу врачевания. Вот бы и нам, по их примеру…

– Люди эти… – фыркнул петух. – Чего не надо, то им известно.

Набегали из-за угла Сиплый с Сохлым, потрясали кулаками, готовясь к незамедлительному их применению, вскрикивали обидчиво:

– Вы чего… Забыли, что ли? Мы же топтуны – не бегуны! У нас и приварок несытый, мышца негодная, мозоль от натужного топтания...

Надо было исчезать, исчезать незамедлительно, и тут они заметили серенький фургончик у кондитерского ларька.

Продавщица лениво таскала в ларек противни с пирожными, сонно тыкала пухлым пальцем-сарделькой, пересчитывая желтые, зеленые, ядовито-сиреневые розанчики, а шофер фургончика, мрачно насупившись, мусолил жеваную папиросу.

– О, – обрадовался петух. – Вот и он!

Волоком подтащил Штруделя.

Шофер взглянул без интереса. Выплюнул папиросу, сел в кабину, сказал через окно:

– Два тугрика. В любой конец.

И они покатили, оставив позади Сиплого с Сохлым.

– У нас же нет этих… – шепнул Штрудель. – Тугриков…

– У меня нет, – согласился петух. – У тебя – полные карманы.

Отдышались на ветерке, с симпатией взглянули на водителя.

– Вы народ? – начал осторожно Штрудель, чтобы не спугнуть удачу. – Правда же? Потребный для выяснения нравов и обычаев?

– Народ, – мрачно подтвердил тот. – Куда денешься?

– Чем докажете?

– Пустым карманом. – Вывернул, показал: – Дает мне хозяйка полтугрика на день. Автобус, курево, пожрать – и всё. Кто же еще народ, если не я?..

Ехали.

Глядели по сторонам.

Люд пёр, ломился, валил косяком, как сельдь в Атлантике. Отчаянно кидались под колеса, гуськом бежали перед машиной, втянув головы в плечи, не желали сворачивать на запруженные тротуары.

– Куда убегаем, народ? – взывал Штрудель из окна.

– Туда, – отвечали, не замедляя бега.

– От кого?

Не проясняли.

– И-эх… – задохнулся шофер в бессильной злобе. – Лишнего люда развелось – не проехать. Дали бы план: дюжину в месяц, дави – не хочу.

Штрудель спросил осторожно:

– Про план… Это вы шутите? Если пошутили, скажите, мы тоже посмеемся.

Шофер со скрежетом воткнул передачу:

– Посмеемся… С чего мне смеяться? Дает хозяйка полтугрика на день: автобус, курево, пожрать…

– Это мы слышали, – сказал петух. – Глядел бы лучше на дорогу.

Но его понесло – не остановить:

– Богатый… Сытый… С петухом… Крюк из-за них делать. Пироженые бить…

– Ну и лют же ты, дядя. Страшное дело!

– Ты у нас хороший. С твоей деньгой и я добрым буду.

– Какая у меня деньга? Все под зарплатой ходят.

– Все ходят, да не всем выходит…

И рванул по левой стороне.

Дальше ехали молча. Водитель яростно скрежетал шестеренками, взревывал мотором, противни с пирожными жалобно дребезжали на выбоинах.

– Жрут, и жрут, и жрут, – бормотал в сердцах. – Пироженые-мороженые – не поспеваешь подвозить…

Ударил по тормозам, и Штрудель врубился лбом в стекло, петух тоже врубился. Шофер выхватил из рук тугрики, заорал ненавистно:

– А ну, выметайся! Выметайся, кому сказано…

И рванул обратно, громыхая противнями на неровной мостовой, исчез за углом, взвизгнув многострадальными шинами.

– Страшное дело, – загрустил Штрудель, глядя вслед. – Страшное дело… Он не народ, нет, нет! Но кто же тогда? Кто?..

Петух добавил для уяснения:

– "Великое благополучие для человека быть в таких обстоятельствах, что, когда страсти его вперяют в него мысли быть злым, он, однако, считает себе за полезнее не быть злым". Екатерина Великая.

5

А городской юродивый с раздутой головой двигался в приплясе по улицам, распространяя негодные запахи, – шнурки волочились по земле, словно развязались сами собой.

Оповещал встречного:

– В старину везде леса были…

Взывал к поперечному:

– Не будь сладким, не то проглотят…

Пришел домой, запер дверь, занавесил окна, сочинял под копирку очередной подметный лист, чтобы подбрасывать на улицах-площадях к перерождению душ, опутанных пороком и гибельными страстями. И вот оно, его сочинение.

"Есть у нас Главный.

Всем Главным Главный.

Высоко сидит‚ далеко глядит.

Вызвал меня в кабинет, дверь велел затворить, шепчет с глаза на глаз:

– Имеется у нас Кот. Всем котам Кот. Маленький Кот с большой буквы. Понял?

– Понял‚ – говорю. – Чего тут не понять?

А он:

– Еду на месяц в отпуск. Кота тебе оставляю. Партийное задание: ежели чего случится, положишь билет на стол. Ясно?

– Ясно.

Пошел домой‚ разъясняю жене:

– Готовься. Дом прибери. Завтра Кота привезут. Маленького Кота с большой буквы.

А она:

– Маленького я еще вытерплю. А насчет буквы – не обещаю.

– Партийное‚ – говорю‚ – задание. Если чего не так, положишь билет на кухонный стол.

Привозят наутро Кота.

Хвост облезлый‚ бока плешивые‚ глаз в бельме, а взгляд у него такой‚ будто когтями к горлу тянется‚ к сонной твоей артерии.

Прямо от двери перелетел на диван, напрудил пруды посреди подушек: глядит – не мигает‚ поганец!

А Главный:

– Это у него обычай такой. При знакомстве. У первого хозяина перенял. Его первым хозяином знаешь, кто был?

Тут Кот перескочил на кресло, сел‚ ногу закинул на ногу, телевизор включил.

– Теперь тихо‚ – велит Главный. – Теперь ему не мешайте, он глядеть станет. Программу новостей. А что не так – билет положишь на стол. Со всеми членскими взносами.

И – за дверь. И – на курорт.

– Ладно‚ – говорю жене. – Месяц потерпим. Билет дороже.

Вот вечер подходит, захожу в спальню, а он лежит, гнида, на моей постели‚ одеялом прикрылся, хвост на пол свесил.

– Пшел прочь‚ мразь шелудивая!

Встает с кровати, подходит к телефону‚ набирает номер и трубку мне подает. А из трубки Главный‚ уже с курорта:

– Справляешься?

– Справляюсь.

– Выдюжишь?

– Выдюжу.

– Смотри у меня! Этот Кот – всем котам Кот. Награжден именным оружием. Зачислен навечно в списки ветеринарной академии. Чуть что – билет на стол.

И трубку повесил.

А кот смотрит с постели, не моргает, будто к сонной артерии примеривается.

– Ладно‚ – говорю. – Черт с тобой.

И лег с женой на полу.

Через неделю дом не узнать.

Всё ободрано, загажено‚ процарапано.

Ест за столом. Спит в кровати. Пузырит в холодильник. И не ударишь. Не выкинешь. Не спустишь с лестницы. Чуть что‚ берет трубку, набирает номер – билет сам из кармана выпрыгивает.

– Ну, как‚ – спрашивает Главный. – Сдружились?

– Сдружились.

– Уживаетесь?

– Уживаемся.

– Смотри у меня! Высоко сижу‚ далеко гляжу.

Еще через неделю не выдержал, бегу к секретарше Главного‚ тащу ей конфеты:

– Милая! Усыпить его нельзя?

– Нельзя‚ – шепчет. – Пробовали – не усыпляется.

– Кто пробовал?

– Кто‚ кто... Все пробовали. Не ты один – страдалец. И до тебя жили.

– Красавица! – кричу. – От вони задыхаемся! Помыть-то его хоть можно? Как там насчет этого?

– Насчет этого‚ – говорит‚ – никак. Запрещено законом.

– Ну, по-ооо-чему?!

– По кочану. Это не простой кот. Музейный. След на нем. Его основоположник ногой пхнул сто лет назад.

– Что же теперь делать‚ милая?..

– Что делать? Ничего не делать. Хочешь жить – привыкай к вони".

6

А правитель города, Неотвратимая Отрада Вселенной, обремененный владениями, покончил к тому часу с неотложными заботами и возжелал основать династию.

Дабы его потомки стали венценосными монархами с порядковым номером, как в лучших королевских домах.

– Позовите ко мне наследника престола, Лукреция Первого.

Наследник немедля явился, воскликнул с порога:

– Папа, папа, папочка! Я ухожу в народ.

– Сын мой, – удивился отец. – Ты уже пришел. Ибо народ – это я.

– Нет, нет, нет, папочка! У меня угрызения. Чувствую свою вину, желаю ее искупить, а оттого ухожу в народ. Неумолимо и бесповоротно.

Созвал правитель референтов, и сказали они так:

– Возможны два пути. Идти в народ самому или пригнать народ к себе.

– Молодцы! – воскликнул правитель. – Проходит второй вариант.

Наследник вышел из дворца, а народ уже тут как тут. С плакатами-транспарантами "Что вашему пригожеству до нашего убожества?"

– Здравствуй, народ! – сказал он.

– Здравствуй, батюшка! – ответил дружно и выдавил слезу умиления в ожидании милостей

Лукреций Первый вернулся во дворец, излечившись от угрызений, часто затем повторял:

– Когда я ходил в народ… Окунался в самую гущу… Познавал затаенные его чаяния…

А ему поддакивали.

Глава пятая

ВОЗМУЩЕННЫЕ МЫШИ

"Если не в состоянии придумать ничего умного,

дождись, пока другие наделают глупостей".

Публий Корнелий Тацит, римский историк.

Первый-второй век новой эры

1

Штрудель сидел в песочнице и лепил куличики. Для отвода глаз.

На голове панамка.

В руке совочек.

Заполнял ведерко песком, утрамбовывал старательно, переворачивал бережно, чтобы не выпало, постукивал совочком по дну ведерка, приподнимал с опаской: куличики вставали рядком, плотненькие, крепенькие, солдатиками в строю – ему на радость, петуху на огорчение.

Кавалер ордена Золотого Гребешка сидел рядом, тоже лепил, однако солдатики у него получались безобразные и тут же рушились.

– Нефролепис – птерис… – призывал к послушанию, но заклятие на них не распространялось.

– Не умеешь, не берись, – дразнил его Штрудель, и петух щелкал клювом от зависти.

Пробежали дружной рысцой Двурядкин с Трехрядкиным, взывали на ходу:

– Ответственное задание…

– Всем и каждому...

– Рукава засучены?..

– Засучены, – с ленцой отвечали из ближних и дальних строений. – Давно засучены. Рассучить нельзя ли?

– Ни в коем случае! Двери не запирать. Телефоны не занимать. Мозги не засорять. Как поступит указание, чтобы сразу!..

Убежали вскачь. За дальнейшими указаниями.

Строился возле песочницы народ.

Вышагивал перед шеренгой полководец-флотоводец, выкрикивал зычно:

– С песнями! На прорыв! И шагом! И марш!

Зашлепали теплыми ботинками с мягкими стельками. Запечалились вразнобой:

– Матушка-голубушка… Что во поле чистом?..

– Отставить! – гаркнул полководец. – Давно сортир не мыли? И – ать! И – два!

Пристукнули дружно стариковской обувью, заголосили лихо:

Ты не топай ногой –

Я не лягу с тобой…

Ушагали за поворот.

– Куда теперь? – спросил Штрудель. – Не пора ли назад, за угол?

Петух возразил на это:

– Не торопи судьбу, друг мой, не потеряй то, чего не приобрел. Еще усядешься у городских ворот Штруделиополя, пойдут к тебе за советом-утешением.

– Не хочу у ворот… Домой хочу, на кровать.

Запричитал:

– Где ты, моя квартирка однокомнатная, санузел совмещенный, постель неприбранная; где ты, выемка моя в матраце, – ради чего, скажите? Ну, ради чего?..

Петух не снизошел с ответом. Лишь произнес задумчиво, заполняя ведерко песком:

– "Не тужи на чужбине: нет чужбины для мудрого".

– Это мы доложим… – эхом откликнулся Сиплый

– Это – непременно… – откликнулся Сохлый.

2

А неподалеку.

Совсем неподалеку.

Расположились на скамейке двое, поссорившиеся навеки.

Седые. Благообразные. С непомерным к себе уважением.

Шелестели газетами.

Взблёскивали стеклами очков.

– Читали уже? Про мышей и змею?

– В моей газете этого нет.

– Это напечатано во всех газетах.

– Во всех, кроме моей.

– Вы покупаете не те газеты.

– Вы покупаете – те.

– Я – те. А вы – не те. Будете слушать или нет?

– Приходится.

Зачитал с выражением:

– "В террариуме австралийского зоопарка жила ядовитая змея тайпан из семейства аспидов. Ей поставляли белых мышей, которых она заглатывала, однако недавно развернулись события, крайне удивившие смотрителей зоопарка. Выпущенные в террариум белые мыши отказались исполнять роль пищи, смело атаковали и покусали змею, после чего она погибла". Как вам это нравится?

– Любопытно.

– Любопытно?.. Мыши убили змею, – вы понимаете, что это такое?

Пауза.

– Да, да, это ненормально.

– Ненормально? И всё?.. Мыши – тайпана, кролик – удава, заяц – волка, корова… Редактора газеты, наверно, уже уволили.

– А за что?

– Не будьте наивным.

Пауза.

– Вы думаете?

– Я уверен. Ну, случилось… Ну, напали… Так напиши по-человечески: "Выпущенные в террариум белые мыши смело атаковали змею, после чего она их покусала и съела".

– Но это же не…

– Это же – да. Они ее один раз покусали, а она их – изо дня в день. Почему об этом ничего не писали?

Пауза.

– Опровержение?

– И немедленно. Крупным шрифтом.

– В редакцию?

– В дирекцию. Пусть узнают все мыши, как было на самом деле.

– Правильно. И подпишемся: "Возмущенные змеи".

– Нет. "Возмущенные мыши"…

Зашевелились кусты за скамейкой. Высунулся наружу винопивец с помятым лицом, замшелый, отсыревший за ночь, произнес с придыханием:

– Вас интересуют рептилии? Это замечательно. Моя тема.

Мужчины занервничали. Седые и благообразные.

– Кто таков?

Ответствовал с поклоном, отчего развалились на стороны пряди спутанных, немытых волос, осыпались с них травинки-листики:

– Перед вами композитор. Довольно известный.

– Отчего в кустах?

– Исключительно для творческого уединения.

– Что сочиняете, композитор? Сонаты, симфонии с ораториями?

– В данный момент – мелодию для кобры.

– Для кобры?

– Для нее. Завершаю мелодию для кобры с оркестром. Чтобы выманивать из корзины на арене цирка. Напеть основную тему?

– Не стоит. Да и кобры нет поблизости.

– Тогда одолжите немного. На вдохновение.

Получил пару тугриков и удалился с благодарностью. В прежнее лежбище.

Мужчины помолчали, потом один из них произнес задумчиво:

– Кобра? При чем тут кобра? Да еще в кустах...

Другой вскричал неслышно:

– Он услышал про наши намерения, он и донесет!

– Мы же не против, – возразил его сосед. – Мы – за. "Возмущенные мыши".

– Без одобрения свыше и за – это против.

– Думаете?

– Уверен.

– Тогда так. Вы меня не видели.

– Я вас не знаю.

Разошлись в разные стороны.

Поспешно и навсегда.

3

Они сидели в песочнице посреди детской площадки, лепили куличики.

Лепили и рушили. Рушили и лепили заново.

Подошла мама с ребенком, сказала без симпатии:

– Потеснились бы. Мальчику тоже хочется поиграть.

Мама была хоть куда. В силе. В теле. В естестве женских прелестей и неутоленных потребностях, отчего подрагивали колени и блузка на груди.

Петух оглядел ее, выразился со знанием дела:

– Лучшие девы – они не здесь. Луноликие, с похвальным старанием – обитают в тех краях, куда тебе, Штрудель, нет доступа. Всем хороши, только прическу берегут в постели. Укладка – она денег стоит.

– Что бы ты понимал в девах… Какая перед нами стать! Какие откровения!

– Охладись, Штрудель. Внемли мудрому совету: женолюбие – преграда на пути к величию.

Но Штрудель не внял. Руки его задрожали. Горло пересохло. Куличик развалился.

Что человек вожделеет, в то и будет уловлен.

Произнес в лунатической отрешенности:

– Красавица, вы… народ?

Ответила:

– Народ, и еще какой. Всю жизнь по очередям.

Пригляделась к петуху, которого можно запечь в духовке, спросила:

– Мужчина, где птицу брали? В каком таком магазине?

Заспешила, не дожидаясь ответа:

– Велика ли очередь? Сколько дают в одни руки? С какой нагрузкой?..

Последний вопрос петуху понравился. Кавалер ордена погордился заметно:

– Понял, Штрудель? Меня ценят в этом городе и просто так не выдают. Только с неходовым товаром. А тебя отдадут в виде нагрузки, большего не заслужил.

Женщина не обратила внимания на говорящую птицу. Зрачки расширились. Дыхание участилось. Бормотала в забытье любимый рецепт:

– Курятину отварить, отделить мясо от костей, мелко-мелко порезать… Грибы прокипятить, откинуть на дуршлаг… Репчатый лук обдать кипятком… И в духовку. На средний огонь. Минут на сорок...

Очнулась. Добавила озабоченно:

– Люди болтают: леса вокруг вырубили, кислорода нынче нехватка. Работающим станут выдавать по карточкам, на каждый день, иждивенцам – только вдохнуть. Народ побежал запасать мыло, спички, кислород… Что бы и нам?

– До конца разгромить! – донеслось с высоты. – Вырвать с корнем! Выжечь паникеров каленым железом!..

Ребенок в песочнице навострил уши.

– Папа… – пискнул. – Мой папа. Папу хочу.

– Тоже хочу, – сказала мама, и грудь задышала под блузкой, прорываясь наружу. – Который уж месяц.

Пнула столб возле детской площадки, и сверху отозвались недовольно:

– Осторожнее. Не то упаду.

Задрали головы, разглядели столпника на возвышении.

– Это ваш благоверный?

– Он. Чей же еще? Жене не муж, сыну не отец.

– Где он у вас работает? – поинтересовался Штрудель для выявления умонастроений и нравов.

– Где он только у меня ни работает.

– Сколько он у вас зарабатывает?

– Нисколько он у меня не зарабатывает.

– Как он к вам относится?

– Никак он ко мне не относится.

Задали вопрос человеку на столбе:

– Что делаете на высоте, сожитель неотразимой женщины?

Ответил, не прерывая наблюдений:

– Будучи впередсмотрящим. Облеченным доверием. Выискиваю приметы нового, которые пробивают дорогу в борьбе со старым. Вот они, уже на подходе, а тех, кто в этом сомневается, увозят в неизвестном направлении.

Штрудель вздрогнул:

– Что у вас там? В неизвестном направлении?

– Известно что.

Женщина разъяснила незнакомцам:

– Прикидывается. Лишь бы не работать. А у самого зрение никудышное, всё различает размыто, без подробностей, – меня, и то на ощупь.

Присмотрелись к нему. Узнали.

– Это ты с фонарем мигал? Наперегонки?

– Я. Всё я. На что хочешь сгожусь.

– Он, – подтвердила жена. – Где не надо, он там. А дома... На постели... Не дождешься!

Глаза сверкали. Грудь трепетала. Пуговицы расстегивались. Пнула в ярости столб, и муж свалился к ней в руки.

– Вот так, – сказал с грустью. – Ты им про приметы нового, а они за свое, за старое…

Но она уже тащила его в дом. Поспешал за ними ребенок.

– Папа!.. Мой папа!..

Бежали гуськом Двурядкин с Трехрядкиным, вопрошали суетливо:

– А рукава – засучены?..

– А настроение – бодрое?..

– А энергии – навалом?..

– Чтобы не распыляться! Не растекаться! Не расслабляться!..

– Как поступит указание, чтобы во всеоружии!..

– Мы и без указаний… – пыхтела женщина, втаскивая мужа на последний этаж. – У нас не расслабишься…

А муж вздыхал обреченно.

4

Подошел неприглядный мужчина со смытым лицом.

При галстуке и в шляпе.

Уселся на качелях, уныло заболтал ногами в тоске по злому помыслу.

– Которые из-за угла, – сказал. – Я вас признал. Не пора ли представиться? Не для протокола.

– Штрудель, – отозвался Штрудель и приподнял панамку.

– Кавалер ордена Золотого Гребешка, – отозвался петух и порушил куличик. – Он же Абуль Хасан.

– Кто будете, Абуль Хасан?

– Специалист по прошлому. А вас, милейший, как величать?

Ответил:

– Пока никак. Ибо ничем себя не проявил. И потому не заслужил личного имени.

– Проясните.

– Проясняю. Врага не изловил. Паникера не приструнил. Шпиона не обесточил.

– А в ведомости? – осведомился Штрудель. – Как расписываетесь за зарплату?

– Секретным моим прозванием.

– Каково же оно?

Засомневался:

– Смеяться будете?

– Будем, – пообещали.

– Неурожайкин-тож, вот каково.

– Почему так?

– Был до меня один Неурожайкин. Я – второй.

Погрустил всласть, рубаху окропил слезой:

– Отставленный от микрофона. По соразмерности с проступком. Оттого и пропитания лишен, какого-никакого…

Помолчали, уясняя сказанное, затем Штрудель спросил:

– Что теперь? Вернете прежнее свое лицо? Которое на складе?

Ответил на это так:

– Погожу еще. Может, чего услышу, доложу куда следует. Оболгу кого ни есть. Вас, может, разоблачу, чтоб не выпытывали надежды с устремлениями. Вернут на службу-старание, прибавки удостоят, дабы прожить не скудно.

Спрыгнул с качелей, размял ноги, шагнул в нужном направлении.

– Ты куда?

– А разоблачать. Там и панамка не поможет. С песочницей.

Ушел строевым шагом.

Под бодрые высвисты: "Ордена недаром нам страна вручила…"

Петух сощурил глаз, сообщил неизвестно кому:

– "Гонение человеческие умы раздражает, а дозволение верить по своему закону умягчает и самыя жестоковыйныя сердца…" Снова Екатерина, императрица Российская.

Жизнь продолжалась своим чередом.

Неведомая им жизнь, которую не терпелось распознать.

Зашевелились кусты за скамейкой. Высунулся наружу винопивец с помятым лицом – черные круги под глазами, произнес хрипловато:

– Вас интересуют интересы народа? Замечательно. Это моя тема.

– Кто таков? – строго вопросил петух.

Ответил с достоинством:

– Перед вами ученый. Почти лауреат. В нескончаемом наукоемком поиске.

Разъяснил популярно для непосвященных:

– Изобрел прибор для замера устремлений. Испытал на себе – сгорели пробки. Усилил пробки – сгорел прибор. Усилил прибор – сгорела лаборатория.

Штрудель встрепенулся:

– Так вы, может, народ?

– Конечно, народ. Я – он и есть. Который в кустах. Припадая для подзарядки к земле-матушке.

– Отчего же в кустах, народ?

– Оттого и в кустах, что лаборатория сгорела. Не пожертвуете пару тугриков на научные старания?

Получил тугрики, подкинул на ладони, возгласил с энтузиазмом:

– Короткое замыкание в массы! Электрической политике верны! На всякое сопротивление ответим новым напряжением!..

Убрался в натоптанное логово, откуда забулькало, закрякало, зачавкало с вожделением.

Пробежали мимо Двурядкин с Трехрядкиным, выкрикнули в запале:

– Никакого бульканья…

– Никакого кряканья…

– Настраивать себя…

– Налаживать…

– Готовить к трудовому подвигу...

– Может, сами пока начнем? – предложил из куста. – Тоже, вроде, кумекаем.

– Не имеет смысла! Придется потом переделывать! Такое указание – обухом по голове...

Убежали.

– "Траур по покойнику семь дней, траур по дураку всю его жизнь", – сказал Штрудель вослед и подивился на свои слова.

– Это что? – поинтересовался петух.

– Проклюнулось, – ответил. – Мудрость малого народа.

– Знаю я этот народ, – фыркнул попутчик с гребешком. – Который без курятины жить не может.

5

Тут – шум…

Рев моторов…

Выкрики распорядителей…

Подкатили к песочнице автобусы.

Подрулили грузовики.

Журналисты с магнитофонами.

Операторы с камерами.

Вышли из автобусов мужчины с женщинами, обступили дом на улице. Четко, слаженно, в отработанном порядке.

Отпали борта у грузовиков. Выгружали из кузовов кирпичи, шлакоблоки, бутылки с фиолетовыми чернилами, передавали по цепочке из рук в руки, кидали в стены с близкого расстояния.

Молча, сноровисто, деловито, заданный исполняя урок.

Окна выбили. Двери проломили. Штукатурку заляпали.

Штрудель не выдержал. Подошел поближе. Задал вопрос:

– Там что, в этом доме?

Ответственное лицо наблюдало за порядком. Ответило не сразу:

– Консул из иных краев.

– А кто кирпичи бросает?

– Кто выделен, тот и бросает.

– Дом же испортят.

Ответил:

– Гнев народа, гражданин. Вот вам кирпич, вот чернила: приступайте.

Но Штрудель не приступил.

– Что потом будет?

– Ототрем стены, вставим стекла. Послезавтра опять приедем.

– С орбиты… – застонал Штрудель и вернулся в песочницу. – Сошли с орбиты. В нерадение с разорением…

Петух сооружал очередной куличик, по сторонам не глядел.

– Дело обычное, – сказал. – У них соглашение с теми краями. По четным дням здесь громят консула, по нечетным – там.

– Но зачем? Заа-чем?..

– Гнев народа, Штрудель. Куда-то надо его девать.

Куличик снова развалился, а петух насторожился, навострил шпоры:

– "Всякий раз, когда угрожало какое-нибудь несчастье, у жрицы Афины вырастала длинная борода". Геродот. Уважаемый историк. Можно поверить.

– Это ты к чему?

– К тому, что жрицы нет поблизости. Чтобы упредить. Я за нее. Вперед, Штрудель!

Перебежали через дорогу, встали у неказистого особняка давних времен, который наполовину ушел в землю.

– Стань кариатидой! Под балкон.

– Зачем?..

Петух не успел ответить, как послышались знакомые голоса.

– Клиент пошел – следить стыдно, да еще завлекают, не прерывая безобразий: "А ты не следи. Чего тебе следить? Дуй-валяй по-нашему…"

– Адресок не дашь?..

Штрудель поднял руки, уперся в балкон, застыл в натруженной позе. Петух подхватил прутик-указку, заговорил заученно:

– Перед вами кариатида. А точнее, атлант. Круглосуточное дежурство для украшения города. Куда поставят, там стоит.

Подошли. Встали. Навесили кулаки.

– Будете с нами драться? – спросил атлант.

Сиплый ответил:

– Будем вас бить.

– Ногами?

– Как придется, – ответил Сохлый.

Стояли. Сопели.

– Бить нельзя, – пояснил петух. – Ибо обрушится балкон, причинив непоправимый ущерб архитектурному облику города.

А через дорогу изливался гнев народа.

Кирпичами.

Шлакоблоками.

Бутылками с фиолетовыми чернилами.

– Шли бы туда, – предложил атлант. – Порезвиться всласть.

– Да мы… – разохотился Сиплый. – Да за милую душу… Так ведь у нас путевой лист: за кем ходить и куда.

– А у этих… – уточнил Сохлый. – Кого громить и когда.

Петух шаркнул вдруг ножкой, склонился в почтительном поклоне:

– Позвольте представиться: Йозеф Загер, голландский кунштмастер. Исполняем акробатические экзерциции, выставляем на осмотр Цицеронову голову, произносящую речи, выказываем женщину-паука к увеселению меланхоликов, а также… Самое оно – а также!

Взмахнул крыльями, вскричал на всю улицу:

– Смертельный номер! Единственная гастроль! Жуть до дрожи и смех до упаду! Человек раскрывает душу!..

Эти, возле дома, позабыли про кирпичи, бутылки с чернилами.

Набежали.

Затоптали по пути Сиплого с Сохлым.

Задышали взволнованно:

– Где человек? Где он? У которого душа?..

Сиплый и Сохлый лежали под ногами у толпы, переговаривались, заполняя служебную паузу:

– Кто ж ее раскрывает, душу свою…

– Ты раскроешь, а туда плюнут…

– Или мусор накидают…

– Исчезаем, Штрудель!

Глава шестая

ЗАСТИГНУТЫЕ ВРАСПЛОХ

1

Бежали.

Задыхались.

Наскакивали на неспешный люд, который путался под ногами.

Выслушивали проклятия.

– Бывают народы толкучие, – говорил Штрудель, – локти наизготовку: выберешься – весь в синяках. Бывают народы текучие, рыбами огибающие в толчее, – не угадать заранее.

Петух кукарекнул в восторге, на бегу всплеснул крыльями:

– Ах, Штрудель, Штрудель! Верные твои слова.

Вынырнул из подворотни всклокоченный человек, закричал:

– На помощь! Караул! Наших бьют!!

Побежал рядом с ними.

– Что вы кричите? – строго спросил петух.

– Наших бьют!

– Кто бьет?

– Не наши!

– Не наши бьют наших?

– Ну да! Наших бьют не наши.

– Как вы определили, кто наши, а кто не наши?

Мужчина споткнулся от удивления, но с дистанции не сошел.

– Как определил? Никак не определил. Наши – это наши, а не наши – это не наши.

– Может, наоборот?

– Что наоборот?

– Всё наоборот. Наши – это не наши, а не наши – это наши.

– Глупость какая. Наши – всегда наши.

Штруделю понравился такой разговор. Штрудель тоже захотел порезвиться.

– Не скажите. Бывают такие наши, которые совсем не наши.

– Откуда вы это взяли?

– Я предполагаю.

– Вы тут предполагаете, а там наших бьют!

– Не паникуйте, – строго сказал петух. – А вдруг это не наших бьют, а наши бьют, и своими криками вы помешаете нашим бить не наших. Тогда что?

Мужчина остановился в недоумении, однако продолжил бег на месте, высоко вскидывая ноги.

– Не знаю…

– Вот видите. Нельзя сказать заранее, кто наш, а кто не наш.

– Что же мне делать?

– Ничего.

– Но ведь там бьют! – возмутился, резво побежал дальше. – Там кто-то кого-то бьет, и я не могу молчать! Если наших бьют, надо кричать "Караул!" Если наши бьют, надо кричать "Ура!"

– Не горячитесь. А вдруг, это совсем не наши и бьют они тоже не наших? Какое нам дело до этого?

Снова споткнулся. Замедлил бег.

– Вы так думаете?..

– Нет, нет, я так не думаю, но там, где есть наши и есть не наши, прежде всего надо определить, наши ли наши и не наши ли не наши, а уж потом что-то кричать.

– Ничего не понимаю. Наши не наши, ваши не ваши… Голова кругом идет.

Петух сказал поучительно:

– Что вы! Это сложная наука, ее никто не понимает. Единственное спасение – один запасной вариант.

– Какой?

– Когда наши бьют наших.

– И что тогда?

– Тогда хорошо. Тогда уж нельзя ошибиться, кто наш, а кто не наш, потому как заранее известно, что все наши.

Встал, почесал затылок:

– Что же тогда кричать? "Ура!" или "Караул!"?

– Ничего не надо кричать. Наши бьют наших. Всё нормально, пусть себе бьют.

Мужчина подумал, сказал с облегчением:

– Пусть себе… Мне-то что?

Неспешно зашагал обратно.

А они убежали за поворот.

2

– Всё, – выдохнул Штрудель. – Сил больше нет.

Привалился к ограде, произнес с трудом:

– "Если бы ты не забежал так далеко, обратная дорога была бы короче…" Мудрость. Того же народа.

За оградой высился дом, в котором бурлила жизнь.

Слышался звон телефонов, шелест входящих бумаг, шелест исходящих, начальственные голоса и шепоток подчиненных.

На входе красовался плакат: "Вивисекция на службе человечества. Живосечение добровольцев и животных. По окончании – прием пищи".

– Внимание! – призвал петух. – Проклевывается сюжет, достойный опасения.

Вышли из подъезда двое – подышать воздухом, разминали папиросы после сытного обеда. Топтался перед ними заморыш, дитя недоедания, канючил жалостливо в скудости пребывания:

– Я подхожу. Даже очень… Только допустите до живосечения и приема пищи.

– Гражданин, идите домой. Ваша вивисекция нас не вдохновляет.

– Прием пищи, к тому же, приостановлен. Из-за наплыва желающих.

Он и пошагал прочь. Униженный и сокрушенный.

Тот, что повыше ростом и должностью, проводил заморыша взглядом, сказал в размышлении:

– В давние времена. Жители Спарты. Бросали младенцев в пропасть. Зачем знаешь?

Ответил тот, что пониже:

– Знаю. Для общего оздоровления.

– Вот бы и нам… – тот, что повыше. – Может, составим пока что списки?

– Какие списки?

– Кого бросать в пропасть. Для общего оздоровления. Придет приказ, а у нас всё готово.

– Не может быть такого приказа, – забеспокоился тот, что пониже.

– Сам знаю, что не может. Но подготовиться к нему надо.

Прикурил папиросу, задымил с наслаждением.

Тот, что пониже, тоже задымил, но в сомнениях:

– У нас и пропасти поблизости нет…

– Были бы кандидатуры, – отрезал тот, что повыше, – а пропасти найдутся. Я другого боюсь: столько придется бросать – пропастей не хватит.

– Много бросать нельзя. А то спустят план в два раза больше.

– Правильно. Бросим одного – и хватит. Какие будут предложения?

Подумали. Огляделись по сторонам.

– Этого можно бросить. Который у ограды.

– Эй! – призвал тот, что повыше. – Иди сюда. Поступило предложение бросить тебя в пропасть.

– Вместе с петухом, – уточнил тот, что пониже.

– Зачем? – спросил Штрудель.

– Для общего оздоровления.

– Я возражаю.

– Напрасно. Для общего – значит, и для твоего.

– Это мы понимаем, – сказал петух. – Нельзя ли наоборот? Для моего – значит, для общего.

– Нельзя.

– А почему нас?

– Кого же еще? – удивился тот, что пониже. – У меня самоотвод. Я высоты боюсь.

– Меня тоже нельзя, – разъяснил тот, кто повыше. – Кто-то должен следить за выполнением приказа, которого не будет.

– Ответ сразу давать? – спросил Штрудель, на что-то еще надеясь. – Или можно повременить?

– Чего время тянуть?

– На пропасть хотим посмотреть, – нагло ответил петух.

– Нечего на нее смотреть. Пропасть как пропасть. Придет приказ – увидишь.

– Мы и в обязательство запишем, – предложил тот, кто пониже. – К концу месяца бросить вас в пропасть. Бросим и отрапортуем.

– Лучше не надо, – забеспокоился Штрудель. – Боязно чего-то…

Закричали наперебой:

– Нечего тебе бояться. Мы же с тобой. До конца…

– Почти до конца…

– Мы сходим, – решил петух. – Пропасть померяем.

Пошагали без оглядки от опасного места.

Возмутился тот, кто пониже:

– С младенцами было проще. А с этими разве добьешься оздоровления?

Приказал тот, кто повыше:

– Иди за ними. Как бы в пропасть случайно не упали. Нам нужен трудовой порыв, а не несчастный случай.

Но они уже убегали.

Штрудель вслед за легконогим петухом.

Выговаривал в задыхе:

– "Тот, кому плохо в одном месте, да сменит его на другое…" Что, Петя, скажешь на это?

– Я промолчу.

3

Встали возле магазинной витрины.

Увидели телевизоры, выставленные на продажу.

С каждого экрана взглядывал на них правитель всех времен, Неотвратимая Отрада Вселенной. Открывал рот без звука, без звука ему аплодировали.

Петух подмигнул должным шифром, и на экранах возник кур в темных очках.

– От кочета к кочету. Зачем вызывали?

Сообщил кратко:

– Опасность. Не предусмотренная заранее. Попрошу указаний.

Кур разъяснил:

– Налево. И еще налево. Там баня.

– Баня? – завопил Штрудель. – Какая еще баня?..

– В которой моются.

Отключился.

Дверь в баню была приоткрыта, будто их ожидали.

Петух скинул шпоры, побежал на цыпочках через моечный зал. Штрудель сбросил одежды, побежал следом, прикрывая в стеснении срамные места.

Кафель на стенах. Шайки с мочалками на скамьях. Бронзовые краны с кипятком, бронзовые – с холодной водой.

Обмылки под ногой.

Скользота.

Упасть – не встать.

На лежаках, один подле другого, распластались Двурядкин с Трехрядкиным – густая поросль по спинам, вплоть до мохнатых ягодиц. Над ними трудились мускулистые банщики-парильщики, брадобреи-кровопускатели в клеенчатых передниках; намыливали спины, вениками охаживали, окатывали водой из шаек, а они постанывали от удовольствия:

– Архиважно…

– И архинужно…

– Архиполезно…

– И архиприятно…

Первый банщик похвалялся перед вторым:

– Знаешь, кого я вчера намыливал?

– Кого?

– Так тебе и сказал. У меня, брат, подписка о неразглашении.

Второй не оставался в долгу:

– Знаешь, кому я мозоли выводил?

– Кому?

– Знать тебе незачем. И у меня подписка.

В голом виде можно потерять уважение к себе, но Двурядкин с Трехрядкиным его не теряли:

– Знаете, кому мы речи сочиняем?..

Банщики пренебрегли их словами. Намыленные – они все на один манер: спина с ягодицами. Перевернутся на лежаках – живот с подпупием.

Беседовали между делом, обрабатывая телеса.

– В прежние времена как было? Дед мой в двух армиях служил. То на тех побежит в атаку, то на этих; то у тех в плену, то у этих – передохнуть некогда. Зато два мундира с сапогами, два приварка, махорки без счета, медалей до пупа…

– А мой дед жил бедно на людях, непрожиточно. Добро в лесу закапывал, чтоб по доносу не отобрали. Придут с изыманием – сидит на лавке, воду хлебает из миски. С капустным листом. Они и отступятся…

Петух юркнул в парилку.

Штрудель юркнул за ним, под самый потолок.

Где пар густоты невозможной.

Тела неразличимые.

То ли есть они, то ли их нет.

– Отсидимся, – шепнул кавалер ордена Золотого Гребешка. – К ночи пойдем дальше.

Проглянула улыбка в пару, от уха до уха. Как у чеширского кота.

Спросила:

– How are you?

Сама и ответила:

– Fine.

– Какой fine? – зашептали в парной невидимости. – Какой тебе fine?.. Когда не продохнуть.

– Там не продохнуть, а здесь – fine.

Рука высунулась наружу.

Тощая, мосластая, с редкими волосинками.

Попросила слова.

– Кто таков?

– Застенчивый молчальник.

– Чего хочешь?

– Высказать свое.

– Начинай. Мы слушаем.

Молчал. Мучился. Страдал.

Сказать боязно.

Штрудель не утерпел с вопросом:

– Которые неразличимые. Не народ ли будете?

Затревожились:

– Тебе зачем?

– Для выяснения подробностей, нам неведомых. Кое-что проясняется, но многое еще не раскрыто. Умонастроения с надеждами. Нравы, обычаи, суеверия. А также плодородие земель, торговля, ремесла, мануфактуры-искусства.

Прогудели из парной невидимости:

– Мужики, чужак затесался. Не обварить ли кипятком?

Штрудель забеспокоился:

– Вас сколько, народ?

Пригрозили:

– На тебя хватит.

Петух вдруг сказал:

– Послушайте теперь меня. Поучительную мою историю. Только обещайте не обобщать. Не делать выводов. Не выносить поспешных приговоров. Не реабилитировать посмертно.

– Обещаем, – прогудели. – Почему не пообещать? Всегда можно отказаться.

И он произнес – важно, со значением, словно прогуливался с учениками под виноградными лозами платоновской Академии:

– Две реки истекают на край земли – Радостная и Печальная. Деревья возле Печальной реки приносят горькие плоды: кто их попробует, тот начинает плакать, исходить слезами до конца дней своих. А возле Радостной реки вызревают сочные, приглядные плоды, пряного вкуса-аромата. Кто их отведает, отрешается от всяческих желаний, начинает молодеть и вновь проходит через прежнюю свою жизнь. Старческие годы – годы расцвета – юношество – детство – младенчество – и перестает существовать.

Затихли в глубинах пара.

– Эвона как…

Затаились, как обезлюдели.

Обдумали сказанное.

– Задержаться нельзя ли? В юношестве, к примеру? В младенчестве?..

Вздохнул:

– Задержаться нельзя.

Забубнили в расстройстве:

– Какие у нас надежды?..

– Откуда плодородие?..

– Мануфактуры-искусства…

– Шуршим мало помалу…

Заколыхались. Заныли горестно:

У людей-то в дому – чистота, лепота,

А у нас в дому – теснота, духота.

У людей-то для щей – с солонинкою чан,

А у нас-то во щах – таракан, таракан!..

Сидели.

Потели без удовольствия.

Раскрывались наружу народные поры.

Вырывались откровения.

Но голоса в глубинах парилки.

Размягченные.

Порами наружу раскрытыми.

– …"Ты не следи. Чего тебе следить? Дуй-валяй по-нашему". – "По-вашему мне нельзя, – говорю. – Я жмурюсь при этом. А когда жмуришься, клиента упустишь…"

– Адресок не дашь?..

– Испаряемся! – приказал петух. – Самое время.

4

Забежали за угол.

Затем за другой.

Стояли. Взглядывали друг на друга. Ежились от шаловливого ветерка после банного пекла.

Было тихо.

Покойно.

Хотелось улыбнуться кому-то, улыбку получить взамен.

Кавалер ордена признался, стыдливо посмеиваясь:

– Всю жизнь мечтал… Чтобы у петухов были карманы. Как у тебя.

– Это еще зачем?

– Пройтись беззаботно по улице. Посвистывая. Высматривая несушек. И руки в карманах.

– Беззаботно, – повторил Штрудель. – Не доводилось…

Шел мимо городской юродивый, опрашивал прохожих:

– Я вам не снился?

– Нет, – отвечали.

– И вам не снился?

– Нет.

– А вам?.. А вам?..

Ему разъясняли, непонятливому:

– Как ты можешь присниться, ежели уловитель на тебя поставлен?..

– С мелкой ячейкой. Будто на ерша, на тюльку…

Пришел домой и сочинил подметный лист – к высвобождению горожан от умственной дремы.

"В клетке жили два хомячка…

...Вяча и Печа.

Бережливые. Егозливые. Запасливые.

Которые не надеялись на хозяев, жизнь проводя в заботах о пропитании.

Лишь только в кормушке появлялась еда, как они начинали трудиться: лапками к себе, к себе, и за щеку, за щеку…

Закладывали и уплотняли, уплотняли и закладывали.

В промежутках между кормлениями Вяча и Печа забивались в угол клетки, переговаривались в волнении, лапки прижимая к груди, жалели себя всласть:

– А вдруг они исчезнут, наши кормильцы…

– Вдруг позабудут…

– Случится такое-эдакое…

Глядели друг на друга расширенными глазами, произносили хором:

– …ката-стро-фи…

Они знали, хорошо знали: могут исчезнуть продукты – на складах, в магазинах и холодильниках, еще как могут! – и тогда, что тогда, что?..

Леденели от страшных предчувствий, скучнели от обилия забот, пропитание накапливая про запас, – лапками к себе, к себе, и за щеку, за щеку…

Впихивали и уплотняли, уплотняли и впихивали, что не избавляло от беспокойств.

– Бедняжки…

– Какие же мы бедняжки...

Щеки у хомячков раздуло, будто флюс с обеих сторон.

Губы вывернуло.

Глаза выпучило.

Говорить они уже не могли, только переглядывались горестно:

– Бедняжки… Что за бедняжки…

Лапками к себе, к себе – и за щеку, за щеку…

Дверь клетки уже не закрывали, но Вяча и Печа наружу не выходили.

Выйдешь, отвлечешься, пропустишь прием пищи – нет, нет и нет!

Жизнь у бедняжек была трудной, хлопотливой, в вечных потугах выживания.

Они даже любовью не занимались, бесполые от беспокойств, чтобы не выронить запасы изо рта. Есть перестали, желая накопить побольше, и умерли от изнурения плоти, в один день – Вяча и Печа.

Могли бы еще пожить.

Вывести на свет хомячков, которых бы тоже обучили: лапками к себе, к себе, и за щеку, за щеку…".

5

А правитель города покончил к тому часу с неотложными заботами и встал у окна, высматривая свой народ.

– Несчастные люди, – вздыхал. – Даже не знают, как они счастливы...

Из песочницы, под окном, подмигивали голоногие травести молочно-восковой спелости, завлекая развратными глазками под одеяльце счастливого детства, поглаживали ладошками песочные куличики сомнительной формы и назначения.

– К вашему бы пригожеству, – заманивали, – да нашу уступчивость!

Выпевали сладостно из опереточного репертуара:

– Ох, Олеся, Олеся! Ох, Микола, Микола!..

– Уж больно они грудастые, – усомнился первый референт, разбойная рожа. – Не посадить ли их на диету? Мы это умеем.

– Это мы зараз, – хрюкнули, примериваясь, вторые референты. – Ускоренный курс усиленного голодания. Только мигните!

– Нет! – возмутился правитель, движимый сердечным влечением. – Не больно они грудастые. В самый раз.

И референты подскочили к песочнице, записали имена на всякий случай.

Глава седьмая

ЖИЗНЬ НЕ В ЖИЗНЬ

"Дна нет. Просто глубже не пускают".

Ежи Лец, польский острослов

1

Женщина сидела на скамейке возле раскидистых кустов.

Младенец задремывал в коляске.

Выпрашивала безуспешно, раз за разом:

– Скажи: мама…

– Скажи: мама…

– Скажи: мама…

Молчал.

Пучил бессмысленный глаз.

Слюнкой истекал по подбородку.

– Скажи: мама…

Снова:

– Скажи: мама…

Младенец упорствовал. Не поддавался на уговоры. Женщина не унималась:

– Скажи: мама…

– Мама, скажи, мама…

Жарко. Душно и хмарно. Гроза на подходе.

– Скажи: мама. Ну, скажи…

Голос из кустов. Разъяренный донельзя. Ревом медведя-шатуна от зимнего пробуждения:

– Скажи: мама! Или я выкину тебя из коляски!..

– Мама!.. – в ужасе завопил младенец. – Ма-ама!..

Женщина ускакала без оглядки.

Укатила коляску, взбрыкивая ногами.

Бурчание из зарослей. Потревоженным зверем:

– Скажи: мама… Скажи: мама… Нет, чтобы: скажи, что захочется.

2

Было тихо недолгое время.

Затем – топот ног.

Запаленное дыхание.

– Эй, – позвали из кустов. – Которые из-за угла. Желаете отсидеться?

– Желаем, – сказал петух.

– Ой, желаем… – сказал Штрудель.

– Дуйте сюда.

В лежбище было волгло, пасмурно, в меру тесно и смрадно.

Ветви нависали донизу, образуя берлогу, на траве лежал истертый половик, на пне стояла бутылка со спиртным, наполовину опорожненная. Ворочался на половике чащобный винопивец, косматая страхолюдина в обносках: кожей зазеленевший, мохом обросший, плесенью подернутый.

Спросил замшелым голосом, в мерзости пребывания:

– Шастаете?

Петух ответил с обидой:

– Шастают воры и бездельники. А у нас задание.

– Слыхал про ваше задание. Умонастроения выяснить? Хрен чего скажут.

Сел поудобнее, хлебнул из бутылки.

– Повстречалась ли вам смертоносная ехидна во время странствий? Камни приводящая в ужас?

– Нет. Не повстречалась.

– Попадалась ли на вашем пути фараонова мышь в битве с крокодилом? Рыба, которая плавает задом наперед, чтобы вода не заливала глаза?

– Нет, нет и нет!

– Куда вы смотрели?

Штрудель пригляделся к нему, задал прежний вопрос:

– Честно. Не народ ли вы?

– Какой я народ? – ответил откровенно. – Народ там, за кустами.

– Разъясните.

– Народ – он двоякодышащий. Вдох для себя – выдох заодно со всеми, по пути свершений.

– А вы?

– А я… Одичал в логове, разумом обветшал: вдох в себя, выдох в бутылку.

Еще хлебнул спиртного, перешел на ты.

– Вот, человек из-за угла, домашнее тебе задание. Берешь пробирку, заливаешь в нее воду из пруда, ставишь на солнце. И что?

– И что? – повторил Штрудель.

– Через месяц – планктоны в пробирке. Кишечнополостные, ракообразные, веслоногие и ветвистоусые. Всякому пригодные на прокорм.

Снова хлебнул. Проговорил яростно, слово отделяя от слова:

– Но эти. В пробирке. Лишенные смысла человеческого. Не знают, что они на прокорм. Даже не догадываются. Им, в пробирке, лестно, что их разглядывают через стекло, восторгаются простейшими существами. Но при этом – непременно при этом! – они желают, чтобы другие не проникли к ним из пруда, не обратили в доступность их исключительность.

Затих. Признался устало:

– Это было мое исследование. Современного состояния общества. Которое зарубили.

Штрудель догадался:

– Двурядкин с Трехрядкиным.

– Они самые. Разошлись во мнениях.

– Стало быть, вы ученый?

– Ученый, – подтвердил. – На грани с великой тайной. Которую следует разгадать.

Помолчал.

– Планктон означает – блуждающий. А я – невыездной. Невыползной. Без права на отчаяние.

Глаза светлые. Прозрачные. Почти нездешние.

Сказал четко, ясно, словно в той же Академии, под тенистыми раскидистыми смоковницами:

– Являемся в мир без плана, без означенной цели, школьные годы тратим попусту. Основные знания должны быть врожденными: таблица умножения, закон Ома, синус-косинус, прочее разное, а в освободившееся время закладывать в ребенка восторг познавания, неутолимость ума и сердца, закреплять навечно, чтобы не вытравили в зрелом возрасте.

И далее:

– Ставлю изыскания на себе. Возможно, с летальным исходом. Ибо и я в той пробирке…

Заскрипела скамейка возле кустов.

Некто грузный, присадистый утвердился уверенно, по-хозяйски.

Винопивец вслушался:

– Теперь тихо. Выяснять будем. Надежды и устремления.

Раздвинули ветви.

Стали наблюдать.

3

Подошел еще один.

Худой. Донельзя изможденный.

На штанах прореха. На голове картуз. За спиной куль рогожный.

Подсел на скамейку, на самый ее краешек. Достал из куля хлеб, кусал неподатливую горбушку, цепко приглядывался к соседу.

Покончил с питанием, обнажил из почтения голову с остатками волос – и голосом басовитым, просительным:

– Я вас внимательно слушаю.

Грузный мужчина не удивился. Лишь произнес строго, как на допросе:

– Кто таков? Из каких будешь?

Ответил с охотой:

– А будем мы из мимоходов. Наш нынче черед. Где сосна взросла, там и в дело пошла.

Борозда поперек лба. Борода по грудь. Глаза затаились в глубинах.

– Кто это – мы?

– Которым не усидеть, не утерпеть на месте. Жизнь проводим в непоседстве, ради одного единого: когда нас приметят и зададут вопрос.

В кустах шевеление.

"Примечай, Штрудель, примечай…"

Придвинулся на скамейке, заныл из глубин утробы:

– Гражданин… Гражданин хороший… Спросите меня.

– Про что?

– Про что-нибудь.

– Мне не надо.

Криком:

– Мне – надо!.. Спросите, что вам стоит? "Как вы думаете, что нужно сделать для того, чтобы…"

– Зачем я буду спрашивать?

– Чтобы ответил. А я отвечу. Обязательно отвечу. Что нужно сделать для того, чтобы… Я думал, а никто не спрашивает.

– Не спрашивают, значит, не надо.

– По этому вопросу не надо – по другому надо. Я и про другое подумал. И у меня есть вариант, чтобы стало лучше.

Снова вскричал:

– Да сколько мне по миру ходить! Ноги бить! Когда это закончится?..

– Отпусти рукав. Отпусти, кому говорят!

– А вы не отмахивайтесь. Не отмахивайтесь… Спросите меня: "Что вы думаете по этому поводу?.."

– Слушай ты, чумовой. Сейчас охранников позову.

– Ну вот, сразу и охранников… А может, по этому поводу я один только и думаю. Столько вопросов, столько вопросов – про один можно и позабыть.

– Что ты хочешь? Ну что?..

– Хочу помочь. У меня мозги не загружены.

– Тебе больше всех надо?

– Ничего мне не надо.

– Ну и сиди.

– Я и сижу. А в мозгах порожняк.

В кустах тихое ликование.

"Затверди, Штрудель: в мозгах порожняк…"

А тот уже отчаялся. Простонал жалобно:

– Дохаживаю свой срок. Не жив буду… Неужто у вас нет вопросов?

– У меня нет.

– И вам всё ясно?

– Мне всё ясно.

– Этого не может быть. Что-то всегда должно быть неясно.

– Неясно – объяснят.

– А если не объяснят?

– Если не объяснят, значит это не неясно, а ясно.

– Как вы сказали?..

– Как слышал.

Охнул, словно уколотый.

Встал со скамейки. Надвинул картуз. Приладил за спиной куль рогожный.

Шагнул. Остановился. Шагнул назад.

– Не ожидал, что вам всё ясно. По виду не скажешь…

– Мне всё ясно. Будь здоров.

– До свидания. Извините… До свидания.

– Пошел. Побежал. "Спросите меня, спросите…" Не на такого напал! Провокатор...

4

Винопивец нацелился хищно:

– Счас я его шугану…

Высунул голову из куста, вопросил сладчайшим голосом:

– Дражайший! Я к вам не являлся в кошмарах?

Присадистый мужчина оторопел на скамейке:

– Нет…

– Не торопитесь с ответом. Вглядитесь в меня. Напрягите память.

– Да нет же, нет!

– Это исправимо. И я сегодня. Безотлагательно! Явлюсь ночью в очередном кошмаре. С нерегулируемым подтекстом.

Застонал:

– Не надо… Не губите!.. Придут потом, скажут: видел неутвержденный кошмар. Без особого на то дозволения…

– Это уж непременно. Кстати, каков ваш этаж?

Но он уходил. Скорым шагом. От возможной погибели.

– Беспозвоночные… – застонал винопивец. – Кишечнополостные… Скушно с вами! Ску-уу-шно!..

Завалился на половик.

Жадно заглотал из бутылки до крайней капли.

Пробежали мимо Двурядкин с Трехрядкиным, обмытые в семи водах, пропаренные и отутюженные, прокричали в запале:

– Рукава не рассучивать...

– Энергию не растрачивать...

– Сверхсрочно…

– Сверхточно…

– И сверхурочно…

Бросил в них пустую бутылку.

– Хотелось дожить в ликованиях, победителем супостатов – помирать будем среди побежденных.

Сказал, укладываясь на половик, в изнурении души и тела:

– Связали узлом меридианы с параллелями, – хрен у них вырвешься…

Захрапел на всю берлогу.

Птица завозилась в кустах. Винопивец всплакнул во сне. Штрудель пригорюнился.

– Опа-ля!.. – вскричал петух. – Прослушка на ветке.

Склюнул, проглотил без труда.

– Что они теперь вызнают?..

Зашевелились кусты.

Пробирался в логово неприметный мужчина со смытым лицом, вновь облеченный доверием. В руке – портфель. В портфеле – звукозаписывающее устройство.

Бормотал в недоумении:

– Сижу. Передаю на пульт. И вдруг – помехи…

– Это не помехи, – объяснил петух, – а шевеление пищи, не более того. В желудочном тракте куриного существа.

– Немедленно! – приказал мужчина. – Возвратить на место.

– Чего?

– Чего взяли.

– А чего мы взяли? – спросил Штрудель.

– Сами знаете.

– Нет у меня, – отмахнулся петух. – И у него нет.

– Отдайте то, чего нет.

Называть микрофон запрещалось по инструкции, и Штрудель с петухом этим воспользовались. Без особой радости.

– Ты прежде скажи, чего хочешь. Тогда, может, и отдадим.

– Издеваетесь?.. – зарыдал мужчина с портфелем. – Да я материально ответственное лицо. С меня вычтут…

– За что?

– За то, чего нет.

– Так нет же.

– Это такое нет – из-за границы выписано! Миллионы затрачены.

Продирался через кусты в обратном направлении, причитал:

– Снова отстранят… Лишат пропитания… Мороженого судака к празднику. Банки болгарских помидоров…

Винопивец шелохнулся на половике, приоткрыл глаз:

– И у меня – прослушка. В дупле зуба. После посещения зубного врача… Тугрик не пожертвуете? Для завершения летального исхода.

Пожертвовали. Даже два.

Подкинул на ладони, вздохнул, затихая:

– Что выпьешь напоследок, с тем и к Богу придешь...

Снова захрапел.

Логово. Лежбище. Берлога. Место последнего упокоения.

– Вот, – подытожил петух. – Истина – она проста, Штрудель. Либо ты в стае, либо тебя нет.

Штрудель пригорюнился. Произнес помимо желания:

– Сказал Фридрих Укушенный отцу своему, Альфреду Выродку: "Взглянул окрест меня — душа моя страданиями человеческими уязвлена стала".

– Это не он сказал, – возразил петух. – Это в иные времена.

– Он тоже. Мне ли не знать?

– Браво, друг мой!

5

Посидели в кустах.

Поглядели друг на друга.

– Между прочим, – сообщил петух, – и я изыскатель. Взмывал на воздушном шаре совместно с Жозефом Луи Гей-Люссаком. Для замера магнитного поля земли. Говорил ему над облаками: раз уж взлетел, убирайся отсюда к чертовой матери! Не послушал меня, ох, не послушал Жозеф Луи…

Штрудель выслушал его, спросил с заминкой:

– Что у нас дальше?

Петух ответил:

– Тюрьма, мой друг, тюрьма.

Просипел, фальшивя:

– И в дальний путь на долгие года…

Штруделю это не понравилось:

– А не мог бы ты? Через нефролепис – птерис…

– Мог бы, да не дозволено. Естественный исторический процесс – наблюдать, не вмешиваясь.

Затюкало на аллее.

Вышел на них человек, ощупывая дорогу палкой.

Вместо головы – кастрюля по самые плечи. С двумя ручками.

– Эй! – позвали из куста. – Тут скамейка. Садись.

Обстукал палкой вокруг себя, уселся, сказал изнутри гулким кастрюльным эхом:

– Благодарствую.

Помолчал.

Они помолчали.

Штрудель спросил осторожно:

– Гражданин. Который под кастрюлей. Случаем не народ?

– Народ, – ответил. – В вынужденном заточении.

– Как же тебя угораздило?

– Жена у меня. В безумствах не насыщаемых. Не перемог – внушение. Еще не перемог – кастрюля с макаронами на голову.

– А где макароны?

– Съел, – ответил кратко.

Оглядели его. Переварили услышанное.

– Снять ее можно?

– Снять нельзя – уши мешают. Да и не нужно.

– Как же ты видишь?

– Чего тут видеть? Глаза бы мои не смотрели!

– Ах! – восхитился петух – Ах-ах!.. И требований к нему – никаких. Какие к кастрюле требования?

– Не скажи, – возразил. – От участия в манифестациях – не освобожден.

Штрудель прошептал:

– Это Железная маска… Не иначе!

– Алюминиевая, – поправил из кастрюли и постучал костяшками пальцев для убедительности. – Работы из-за нее лишился. На закрытом предприятии. Кто ж теперь пустит за проходную?

– А ежели, – предложили, – на пропуск? Фото с кастрюлей?

– Пробовал – не пускают. Нет, говорят, у твоей кастрюли отличительных признаков. Глаз щурят в подозрении: может, это не ты.

Добавил в печали:

– Я от жизни так устал, что смеяться перестал…

Петух его утешил:

– Ф. Д. Честерфилд утверждал: "Никто никогда не слышал, как я смеюсь".

– У него тоже была кастрюля на голове?

– История об этом умалчивает. Известно одно: человеку высокого звания не подобает вульгарное выражение чувств. Ибо смеяться может каждый.

– Не подобает, – согласился из кастрюли. – А хочется.

Набежал женский пикет с плакатами.

Впереди – кобылистая особа.

Выкрикивала – другие повторяли:

– Он меня не уважает...

– Он меня не понимает...

– Он меня не перемогает...

Ходили по кругу, распаленные, взъерошенные, возглашали по команде:

– У каждой есть право...

– На насыщение…

– Ублажение…

– Завершение...

– Вплоть до кастрюли на голову...

Побежали дальше.

Стало тихо.

Лишь всхрапнул винопивец на половике.

Чихнул народ в глубинах кастрюли.

Петух произнес, ни к кому не обращаясь:

– "Похищать чужое удовольствие, домогаясь своего, несправедливо на острове Утопия. Наоборот, отнять что-нибудь у себя самого, чтобы придать другим, есть исключительная обязанность человеколюбия…"

– Это ты к чему? – спросил Штрудель.

– Это я – просто так.

Из заточения донеслось нараспев:

Весна уходит.

Плачут птицы. Глаза у рыб

Полны слезами.

– А ты к чему? – спросили хором.

Ответил кастрюльным эхом:

– Мацуо Басе. Японский поэт. И я – просто так.

Глава восьмая

НЕУДАЧИ, ВПЕРЕД!

1

Тут они и подошли.

С разных сторон.

Сели на соседнюю скамейку.

С разных концов.

Седые. Благообразные. С непомерным к себе уважением.

Уткнулись в газеты, каждый в свою.

Непримиримо шелестели листами.

Первый не выдержал, скомкал газету, произнес, ни к кому не обращаясь:

– Нет, вы мне прямо скажите. Без уловок. Вы – за?

Второй ответил решительно, глядя перед собой:

– Я – за.

– За что?

– За то.

– А за это?

– Тоже.

– Но ведь то противоречит этому!

– Мне это не мешает.

Вышла к ним собачонка.

Шелудивая не в меру. Истомленная от несытости.

В надежде на человеческое сострадание.

Двое на скамейке обратили на нее внимание.

– Ах, ты, моя хорошая! Ах, ты, моя славная!..

– Осторожно, укусит.

– Ну что вы, они понимают! Они всё понимают, шельмы, кто их любит, а кто нет.

– Я очень люблю животных. Побольше вашего. Год назад у меня умер хомяк – по сей день горюю.

– Ах, какой чувствительный! У него траур по хомяку.

– Да, я чувствительный. В отличие от некоторых. А в детстве – чтоб вы знали – у меня была прекрасная коллекция бабочек.

– На булавках?

– На булавках.

– Вот-вот… Вы и собак хотели бы видеть на булавках.

– Смотрите, слюна! Слюна – значит, бешеная…

– У вас, между прочим, тоже слюна.

– Сравнили! Она животное, а я – человек. Я звучу. Знаете, как я звучу? Я звучу гордо.

– Животные тоже звучат. Они так звучат, как вам и не снилось.

– Вы! Не унижайте человечество!..

– Хочу и буду. Собачка, собачка, на, на, на…

– А про двадцать уколов вы забыли?

– Про сорок.

– Нет, про двадцать. Я лучше знаю. Меня в детстве кололи.

– Вас бабочка укусила?

– Какая бабочка?

– Из коллекции.

– Меня укусила собака. Мне делали двадцать уколов. Понятно?

– Понятно. Нужно сорок, а вам делали двадцать.

Разошлись в разные стороны.

В который раз – навсегда.

– Мутные какие-то, – сказал Сиплый, прищурившись. – Их бы процедить. Через ситечко.

– Где надо, там процедят, – сказал Сохлый.

Штрудель возмутился:

– Что они всё пугают? Пугают и пугают… Не упакуете в свою тару.

Хмыкнули с небрежением:

– Не таких паковали.

2

А в доме по соседству бурлила жизнь.

Звонили телефоны, шелестели бумаги, начальственные указания глушили шепоток подчиненных.

На входе красовался иной плакат: «Стерилизация на благо человечества. Удаление способности к размножению. По окончании – прием пищи».

Стояло у подъезда ответственное лицо, разминало папиросу. Топтался перед ним тот же заморыш, искательно заглядывал в глаза.

– Гражданин, идите домой. Вы обследованы, и способности к размножению не обнаружены.

– Обнаружатся, уж поверьте! После приема пищи. Только допустите к удалению…

Но ответственное лицо было неумолимо:

– Подвоз пищи временно приостановлен.

Петух завозился в кустах, выказывая нетерпение:

– То ли еще будет, Штрудель.

Выглянул из подъезда тот, что пониже ростом и должностью, поинтересовался услужливо:

– Вызывали?

– Вызывал, дорогой, вызывал, – тот, что повыше. – Как там у нас с эпитафиями?

– С эпитафиями у нас плохо.

– Вот и хорошо, вот и отлично. Бери бумагу, будем составлять. Чтобы щемило, щипало, хватало за душу.

– Так ведь… некому пока.

– Что значит – некому? Сегодня некому, а завтра навалом. Бери ручку, пиши разборчиво: «Здесь лежит…» А кто у нас здесь лежит?

– Кого прикажете, того и положим.

Огляделись по сторонам.

Увидели Штруделя с петухом.

– Положим мы с тобой вот этого.

– Вас понял. «Путник, остановись! Здесь лежит гражданин N».

– Это лучше. Уже щемит, но еще не щиплет.

– Знаю! Видел! «Спи спокойно, гражданин N. Ты уже дома, а мы еще в гостях».

– Кто дома? – спросил Штрудель.

– Ты дома.

– А вы где?

– А мы в гостях.

– У кого?

– У себя.

– М-да… – хмыкнул тот, кто повыше. – Оно, конечно, щемит и щиплет, но за душу еще не берет. Придется доработать.

– Нельзя ли и меня? Под эпитафию? – спросил заморыш. – После приема пищи?..

Ответили категорически:

– Нельзя.

Ушли в подъезд.

К неотложным своим обязанностям.

– Что теперь? – спросил Штрудель.

Петух произнес торжественно:

– Друг мой! Наступил час проверки. Экзамен тебе, Штрудель! Насколько уяснил обычаи здешней жизни.

Распахнулись призывно двери учреждения.

Пропустили в вестибюль мимо строгой охраны.

На доске объявлений красовалось крупно: «Сотрудникам, которые не прошли мутацию! Последнее предупреждение!»

Мимо пробегали двое.

Шумно переругивались.

– У вас план не выполнен. По анабиозу. За прошлый месяц.

– Как же его выполнишь? Как? Когда и без того… Проявления духа – не замечаемы.

– Ничего не знаю. План спущен.

Убежали, доругиваясь.

Петух предупредил:

– Приготовься, Штрудель. Твоя очередь

Вышел в вестибюль мужчина при явном замирании жизненных сил, закрепил на доске рукописное объявление: «Завтра! После работы! Дрессировка легавых собак».

Штрудель поднатужился, без особого желания вошел в роль.

– Гражданин, – сказал строго, – вы не прошли еще мутацию?

– Не прошел, – согласился без охоты.

– Оно и видно. Снимите ваше объявление. Запишите иначе: «Завтра! После работы! Дрессировка легавых собак. После дрессировки – лекция о международном положении».

– Я возражаю, – сказал мужчина, не прошедший еще мутацию.

– Странный человек! – возмутился Штрудель. – С ним советуются, а он возражает.

Прикинул открывающиеся перспективы, мечтательно посмотрел вдаль:

– Можно и так… «Завтра! После работы! Первое: международное положение. Второе: дрессировка легавых собак. После дрессировки танцы».

– Зачем охотникам танцы?.. – спросил мужчина в ускоренном замирании чувств.

– Танцы – обязательно, – поучительно произнес Штрудель. – Где международное положение, там и танцы. Иначе к вам охотники не придут. Не такие они охотники, как кажется.

– Я не согласен, – снова сказал мужчина, привалившись к стене.

Штрудель всплеснул руками:

– Надо же! С ним советуются, а он не согласен… Можно, конечно, иначе, совсем будет хорошо. «Первое: международное положение. Второе: дрессировка легавых собак. Третье: разбор персонального дела».

Тот растерялся:

– Какого еще дела?..

Штрудель:

– Вам виднее. Подберите охотника, который не товарищески относится к собаке, проработайте его.

– Охотникам это не нужно! – тоненько закричал мужчина.

– Кто дал тебе право говорить от имени охотников? – сощурился Штрудель, как взял на прицел. – А впрочем, давай так: «Завтра! После работы! Лекция о международном положении. После лекции – разбор персонального дела: морально бытовое разложение. После разложения – танцы. Легавые собаки на лекцию не допускаются».

– А где дрессировка?.. – прошептал мужчина, и на этом его жизнедеятельность закончилась.

– Никакой дрессировки, – твердо заявил Штрудель. – Мы не можем идти на поводу у легавых собак.

– Я про-тестую…

– А ты, братец, склочник. С ним советуются, а он протестует и протестует.

Мужчина уходил по вестибюлю на подламывающихся ногах. Штрудель с жалостью поглядел вослед, спросил напоследок:

– У вас сколько легавых собак?

Ответил, не оглядываясь:

– Ни-сколько...

– А охотников?

– И охот-ников…

– Нет у них собак, – подтвердил петух. – Охотников тоже нет.

– Это ты соорудил?

– Я, всё я. Экзамен выдержан, Штрудель. Я тобой горжусь.

– Теперь домой? За угол?

– Теперь в тюрьму.

3

Шли рядом.

Осматривали окрестности.

Кавалер ордена произнес в огорчении:

– «Народ можно заставить повиноваться, но нельзя заставить понять – ради чего...»

– Это мне известно, – откликнулся Штрудель. – Это я припоминаю.

– Многие припоминают. А что толку?

Тут оно и случилось, еще одно приключение.

– Стоп! – приказал петух. – Вот он, странноприимный дом. Приют для неисцелимых.

Табличка у подъезда.

Швейцар на входе.

Строг. Деловит. Неуступчив.

Спросили:

– Заглянуть можно?

Ответил:

– Заглянуть нельзя.

– А поселиться?

– Не возбраняется.

– Мы подумаем, – сказал петух.

– За вас подумают, – сказал швейцар. – Тогда и поселят.

А некто уже бежал по улице.

Петлял, запутывая следы.

Встал перед швейцаром.

– Фамилия? – спросил тот.

– Небесталанный.

– Род занятий?

– Небезрезультатный.

– Образ жизни?

– Небезупречный.

– Ход мыслей?

– Непозволительный.

– Годишься.

Подал знак.

С верхнего этажа скинули веревочную лестницу.

Небесталанный шустро полез наверх, и швейцар пояснил:

– Новенький. Поспеет к обеду.

– А если обратно? Тоже по веревке?

Усмехнулся:

– Обратно им незачем. Только туда.

Небесталанный высунулся из окна в казенной робе, выговорил слово, которое залежалось:

– В каждом алфавите своя буква «А». В каждой голове своя академия. Пиджаки бывают однобортные и двубортные. Трехбортных пиджаков не бывает.

Распахнулось другое окно.

Выглянула женщина с казенным чепчиком на голове. С номером на груди.

Заговорила горячо:

– Не согласна. Категорически. Ибо существует один только алфавит, и он наш. Одна академия в головах – тоже наша. А пиджаки бывают такие, какие выдадут.

Распахнулись иные окна, прокричали оттуда в порыве усердия:

– Вменить непременно…

– Всем и каждому…

– Дабы по четным дням…

– Размышляли о благостной руке правителя…

– Отдыхая по нечетным…

– От столь высоких размышлений…

– Всё, – сказал швейцар. – Теперь начнется. До ночи не утихнут.

Штрудель подивился:

– Как вы такое допускаете?

Ответил несмышленому чужеземцу:

– Сажать – тюрьмы перегружать. Плодить негодующих. А тут – выговорились, вкусно поели, разошлись по палатам.

– Не влияет ли это на прочих горожан?

– У нас не повлияешь. Всякому известно, что эти, в приюте, умом повредились, – кто станет слушать?

– Выбраться отсюда можно?

– Выберешься – обратно прибежишь.

Петух взмахнул крыльями, кукарекнул восхищенно:

– Кок-а-дудль-ду!.. Не поселиться ли тут, друг Штрудель, среди предающихся потехе?

– Нет, – отрезал швейцар, как оттолкнул. – Вас ожидает иной приют.

4

Шел мимо городской юродивый в непристойных одеждах, шел – бормотал, в отчаянии хватался за голову:

– «Нет попутного ветра для того, кто не знает, в какую гавань он хочет приплыть…»

– Куда ты у нас поплывешь, – ухмылялся Сиплый, – когда на приколе?..

– Куда ты у нас приплывешь, – ухмылялся Сохлый, – когда некуда тебе плыть?..

Пришел домой, ломал в отчаянии руки, повторял вопль из глубин истории:

– «Кто мог думать, ожидать, предвидеть?.. Век просвещения, я не узнаю тебя; в крови и пламени, среди убийств и разрушений, я не узнаю тебя…»

Уткнулся головой в стену, добавил неслышно:

– «Дух мой уныл, слаб и печален… Я закрываю лицо свое…»

Сел за стол, сочинил подметный лист, которому не подобрать названия.

«В одно время, на одной планете, на единой параллели и соседних меридианах располагались два поселения, разделенные ущельем непонимания и взаимного отвращения. В выходные дни жители поселений собирались толпами и перекрикивались через ущелье, обзывая друг друга обидными прозвищами и вызывая на соревнование двух систем.

Следует отметить, что первое поселение было королевством, а второе – парламентской республикой.

По утрам король-самодержец делал зарядку, принимал ванну, завтракал, слушал музыку, уединялся с фрейлинами, стрелял перепелов, а уж затем, к вечеру, подписывал государственные акты и манифесты, поправки к циркулярам и поправки к поправкам.

Избранник народа из враждебной республики поступал иначе: с раннего утра, натощак, занимался государственными делами, обустраивая и преобразуя, а уж потом принимал ванну, завтракал, слушал музыку, забавлялся с посланницами народа и стрелял перепелов.

Так они и жили, ни в чем не согласные, отличные во всем друг от друга.

Говоруны и молчальники.

Мясоеды и вегетарианцы.

Подданные монарха гордились тем, что ради них всходило солнце, а республиканцы знали наверняка, что светило садилось исключительно для того, чтобы они могли полюбоваться на закат.

Уместно предположить, что по одну сторону ущелья нарезали на болтах правую резьбу, а по другую – левую. По одну сторону надевали приталенные одежды, по другую – расклешенные. Когда одни начинали посев, другие завершали жатву, даже если ничего не выросло. И если в королевстве переходили с летнего времени на зимнее, республиканцы переводили стрелки часов на лето.

Ученые утверждали даже, будто приталенные мыслили вдоль извилин, а расклешенные – поперек, но доказать экспериментальным путем это не удавалось.

Манифесты самодержца увеличивали то, что стоило бы уменьшить, а избранник народа уменьшал то, что не мешало бы увеличить. В республике стыдились того, чем прежде гордились, а в королевстве – наоборот: чего прежде стыдились, то превозносили непомерно.

Подданные монарха работали старательно, не торопясь, семь раз отмеряли и ни разу не отрезали, ибо опасались промахнуться с размером. Граждане парламентской республики всё делали с удалью: сначала резали, а уж потом отмеряли.

Но результаты были одинаковы у тех и у этих.

Результатов не было никаких.

Каждая сторона поступала по-своему, но выходило как у соседей.

И непременные призывы – белилами по кумачу».

5

А Неотвратимая Отрада Вселенной застыл у окна, пребывая в меланхолии, выговаривал в тоске:

– Некий правитель запретил подданным разговаривать друг с другом, чтобы предотвратить заговоры. Они стали беседовать жестами, но он и это запретил, – тогда они стали плакать. Хотел лишить их плача, но его убили.

Взглядывал с грустью на отцветающие сады, декламировал вполголоса плачевную элегию:

Жизнь мгновенная, ветром гонима, прошла,

Мимо, мимо, как облако дыма, прошла…

– Ах! – возопили советники. – Ах, ах! Он и в дипломатии силен, он и в ямбах-анапестах!..

– Идиоты, – сказал, не оборачиваясь. – Это же Омар Хайям, не кто-нибудь. Пошли вон, тупицы! Погрустить не с кем.

Приоткрыл граненый флакончик из чужедальних стран, подкрепился заморским ароматом, произнес с чувством, обстоятельствами огорчаем:

Пусть я горя хлебнул, не хлебнув наслажденья, –

Жалко жизни, которая мимо прошла…

Глава девятая

ТЮРЬМА

"Жизнь – это всё, что у нас есть".

Мишель Монтень, французский философ.

Шестнадцатый век

1

Катил по улицам грузовик – кузов укутан брезентом.

Бежала следом очередь, обрастая на ходу.

Бежала. Дышала. Молчала. Яростно пихалась локтями.

Что-то везли.

Что-то и куда-то на продажу.

Бежал Штрудель вместе со всеми, затерявшись среди горожан. С петухом на руках, чтобы не задавили в толчее.

Подобное маловероятно, но было оно так.

Не поспеешь – не ухватишь.

Старушки взглядывали из окон, руками всплескивали в недоумении:

– Ежели теперь, за деньги, такое смертоубийство, что же будет потом? Когда забесплатно?..

Грузовик подкатил к магазину. Очередь вбежала внутрь. Штрудель вбежал тоже.

– Что привезли? – спрашивали взволнованно.

– Что привезли, – вежливо отвечала продавщица, – то и сожрете.

– Скоро ли разгрузят? – еще спрашивали.

– Когда разгрузят, тогда и разгрузят. Вас не спросили.

Ходил по магазину некто в штатской одежде. Заглядывал в лица, осматривал, как ощупывал, наговаривал считалку, будто в детской игре:

– Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Кто не в камере, я не отвечаю.

Все вокруг были не военные, однако штатским выглядел только он.

Ходил неспешно, приговаривал негромко, перебирая покупателей:

Степка толстый – берегися.

Савка шустрый – удалися.

Санька слабый – оставайся.

Сенька малый – не качайся.

Родион, выйди вон…

– С вещами? – спрашивали с готовностью.

Усмотрел Штруделя с петухом, объявил буднично, с наработанным безразличием:

– Будем брать.

Очередь расступилась. По толпе пробежал шепоток от прилавка до двери:

– Это какого такого берут?..

– Какого полагается, такого и берут…

– Может, по ошибке?..

– По ошибке детей зачинают…

И выпихивали, выдавливали телами на выход, где изготовились стражи порядка.

– Что держите в руках?

– Не ваше дело, – ответил Штрудель.

– Наше. Всё наше. Отдайте петуха. Для улучшения пищевого рациона населения.

– Ордер у вас имеется? На изъятие?

– Нет.

– Тогда запрещено. Вас из сержантов разжалуют в рядовые.

Засомневались, затоптались на месте, но штатский успокоил:

– Ну и что? Будете топтунами. Работы меньше и зарплата та же. Я посодействую.

2

Окружили.

Повели в камеру предварительного заточения, топая кирзовыми сапогами.

Усадили на нару. Дергали, будто ненароком, петуха, но Штрудель не отпускал, держал крепко.

Сказал человек в штатском:

– На вас поступила жалоба. Используете пищу не по назначению.

– Кто автор жалобы? – нагло спросил петух.

– Автор анонимен. За подписью – Зоркий.

– Знаю я этого Зоркого. Который на столбе, с никудышным зрением. Что он мог рассмотреть? Какую такую пищу?

Растерялись.

– Но вот же вы… Вот!

– Я не пища, – ответил гордо. – Перед вами кавалер ордена Золотого Гребешка Первой степени! Хотите международный конфликт? Вы его получите.

Призадумались, заерзали сапогами, но объявился некто под стойкий гуталинный призыв, вломился без стеснения в камеру:

– Вот я вас удивлю. Вот я вас потрясу. Озадачу для заполнения паузы.

– Удиви, – согласились. – Потряси, голубчик. Только без рукоприкладства.

Выкрикнул рубахой-парнем:

– Какие люди! Какие на наре человеки!.. – И доверительно, другом закадычным: – Пора, роднули, за ум взяться. Соответствовать нашей удивительной эпохе. Надо, роднули, кровь из носа. Из вашего носа.

– Мы соответствуем. Только по-своему.

– По-своему нам не требуется. Нам требуется по-нашему. – И с наскока: – Что можете сообщить о злокозненном Розенбойме?

Штрудель спросил:

– О Розенбойме, который занимается распространением сведений, порочащих государственный и общественный строй?

– Именно.

Ответил с достоинством:

– Среди наших знакомых нет ни одного Розенбойма, который бы распространял подобные сведения. Нет и быть не может.

Гуталинный прошипел ненавистно:

– Выкрутились, суки…

Осмотрел с небрежением:

– Контингент сырой. Бить долго нельзя. А впрочем… Брали паралитиков, брали эпилептиков, всякую брали хворь. Горбатому – одно лекарство. Оно же мера наказания.

Штрудель пригляделся:

– Мы где-то встречались?

– Где-то.

– Может, сидели на горшках? В детском саду?

– Может, и сидели.

– В одном классе учились?

– Может, и учились.

– Целовались с подружками?

– Не исключено.

– Ваша фамилия… Фамилия…

– Зовите меня Тут-как-тут. Который всегда на посту. С круговым зрением для бесперебойного досмотра. А пищу придется отдать, чтобы не отягчать положение.

– Это не по закону.

– Плохо вы их знаете.

Дергали петуха из рук, перья на пол опадали; Штрудель их перехватывал, втыкал обратно.

– Ну что ж, – решили. – Вот и доигрался. Привлекаем в понятые – присутствовать при обыске самого себя, подписаться под протоколом об изъятии неучтенного продукта питания.

Вскочил. Побежал по коридору с петухом в руках, ногой отпахнул дверь:

– Беззаконие!

Комната. Стол под сукном. Телефоны без счета. Тюрьмовед с лампасами.

Пыхтел. Потел. Вычерчивал кривые неуклонного роста увещевания, пресечения с усекновением за истекший период.

Бормотал под нос:

– Подслушано и прослежено… Выявлено и обыскано… Обуздано и огорожено…

Петух попёр напролом:

– Сорок минут под арестом, а нас не кормят! Где еда? Где ордер на задержание?..

Тюрьмовед даже не взглянул.

– Кто таков?

– Циллианус фон Вейсенфельд, вот кто!

Тот хохотнул:

– Еду им! Вейсенфельдам… Блинчики с мясом. Котлетки на пару. Тефтельки-фрикадельки…

Щеки налились помидорным отливом, словно по уши залитые коньяком. В голосе – обида пополам с омерзением:

– Пшли вон! Не у Проньки на свадьбе… – и вышвырнул в боковую дверь.

3

А там – охранники.

Там – референты.

Двурядкин с Трехрядкиным.

Так и стелятся:

– Располагайтесь…

– Угощайтесь…

– Вот вам блинчики с мясом…

– Вот вам котлетки на пару…

– Тефтельки-фрикадельки...

– А где Пронька? – возмутился петух. – Без Проньки мы не согласны.

Засуетились:

– Будет…

– Будет вам Пронька…

– За нею послано…

– А пока что…

Повернулись к двери. Вытянулись в струнку.

В комнату вошла Неповторимая Отрада Вселенной, повелела негромко:

– Все вон.

И остались они втроем.

Вкусная еда. Ненавязчивые речи. Очаровательные любезности.

Назовем его Благодушный. Конечно, Благодушный, – как же иначе? Благосклонен и милостив. Вкрадчив и уклончив.

– Буду откровенен, ибо разгласить беседу вам не удастся. Это, надеюсь, понятно?

Вздохнули:

– Это понятно.

– Ну и славненько. А теперь поговорим начистоту. Без лести. Как старые приятели.

Петух сощурил глаз:

– "Если у кого нет врагов, его губят друзья". Корнелий Тацит, римский историк.

Правитель огорчился:

– Зачем же так?.. В кои-то веки надумал распахнуть душу. Не взирая на непристойность ваших затей.

Подцепил на вилку фрикадельку в томате, заглотал, не прожевывая, забубнил обиженно:

– Являются из-за угла. Без приглашения. Вынюхивают: что да как, а мне на стол – рапорт за рапортом, рапорт за рапортом…

Добавил для ясности:

– Лучший гость – это тот, который уезжает, не приезжая. Народная примета.

– Мы, – отважно возразил Штрудель, – социологи. Занимаемся изучением здешнего общества.

Даже подпрыгнул на стуле:

– Нет такого понятия – общество! Изъято из обращения! Повсюду и неукоснительно! Пришли бы ко мне, поговорили с референтами, уяснили устремления и надежды…

Вскочил.

Закружил вокруг стола.

Подхватил на бегу блинчик с мясом. Вытер масляные губы и шепотом, с оглядкой на дверь:

– Врут. Всё врут эти референты. Правды век не добьешься… Между нами: каковы они, наши устремления?

Штрудель сообщил без утайки:

– Народ ваш нуждается в пропитании. И даже очень.

– Нуждается, – согласился. – Да откуда ему взяться, пропитанию? На всех не напасешься.

– У нас зато цены снижаются… – вякнули из-за двери.

– Ежегодно…

– На соль, мыло, спички…

– На овсяный кофе…

– Это кто? – спросили.

Правитель переждал, пока утихнут за дверью, скривился, как лимон раскусил:

– Глас народный. Не обращайте внимания.

Сидел на стуле, проговаривал на память:

– "Земледельцы на том острове обрабатывают землю, кормят скот, заготавливают дрова, цыплят выращивают в беспредельном количестве, с изумительным умением…"

– Что мы слышим? – изумился петух. – Это же Томас Мор!

– Он самый. Почитываем перед сном.

– Его-то зачем?

Ухмыльнулся, выказав резцы:

– Движимые сердечными потугами. К изысканию путей неуклонного роста. Дабы сердца подданных были пустыми, а желудки полными – вот путь правления.

Возопили из-за двери – Двурядкин наперегонки с Трехрядкиным:

– Громовержец ты наш...

– Мы и без потребления…

– Только укажи…

– Это кто там гукает? – поинтересовался петух, явно кому-то подражая. – Это недобитые выползни гукают?

Громовержец нацелил на него указательный палец, но выводов пока не сделал. Лишь поморщился:

– Прилипалы. Взяты ко двору в дураки. Ибо полагаются по этикету.

– Умнее у вас нет?

Ответил честно:

– Были умнее. Теперь нет.

Добавил в назидание:

– "Народ мудр настолько, насколько нужно". Лактанций, "Божественные установления". Третий век новой эры.

Помолчал. Откушал котлетку на пару.

– Советников – что дней в году. Жрут жирно. Блудят – кто на ком. Финансовые потоки направляют в свой карман.

Протянул ненавистно:

– На-со-са-лись… Заборами огородились… На Лысой горе…

Вскричал неистово в сторону двери, слюнка вскипела на губе:

– Не вводите меня в ненавидение! В злобствование не вводите, достойные проклятия!..

Вопросил сторожко:

– Между нами… Я вам не снился?

– Нет.

Огорчился:

– И на меня уловитель… Как на тюльку.

Вошел на цыпочках главный референт, подал с поклоном бумагу, на цыпочках вышел.

Правитель проглядел ее, поморщился:

– Не повстречался ли вам юродивый с досадительными листами? Уж больно углядчив.

Прочитал с выражением:

– "Мир одряхлел в изнурении духа, жало совести притупилось.

Дрова сырые, истопники ленивые, вода ледяная: грешники в котлах мерзнут.

Сковороды ржавые, противни горелые, жаровни без днищ: народ в дыры проскакивает.

Смолу спёрли, свинец пропили, железо не завезли: в глотки заливать нечего.

Иголки гнутся, ножи тупятся, вилы ломаются: пойди его проткни.

Отчетность запустили, дела затеряли, приговоры перепутали: одному три геенны подряд, другому – шиш.

Взятки берут. Насильничают. Грабят. Правду сто лет не сыщешь.

Если это и есть адово наказание, чем же оно отличается от земного?.."

4

Передохнул.

Посуровел.

– Этот придурок возомнил, будто один такой прозорливый. Да у меня в загашнике – вагон провидцев, и все заменяемые.

Начертал резолюцию красным карандашом, поперек текста.

– Придется отметить, дабы не усердствовал в своем юродстве. Не юродствовал в своем усердии.

– Как у вас отмечают?

Ответил:

– А по надобности. Применительно к моменту. Бываем порой и милосердны, ежели свирепеть лень. Ибо путь правителя – блистать и угнетать.

Петух принюхался:

– Quelques Fleurs I'Original. Парижский Дом Жана Франсуа Убигана.

Правитель потупился:

– Имеем слабость…

– Вам не пристало стесняться, ибо парфюм полагается по чину. Штрудель, разъясни.

Штрудель разъяснил, ничему уже не удивляясь:

– Quelques Fleurs I'Origina, парфюм летнего дня. Роза, жасмин, сирень, фиалка и орхидея.

– Однако… – восхитился правитель. – Такая осведомленность!

Переменил тему:

– Как там, за углом? Нигде ведь не побывал. Ни разу… – Поглядел в окно, произнес мечтательно: – Наблюдаю за полетом птиц. Аистов-журавлей. Пересекают границы, когда пожелают.

– А нельзя ли, – поинтересовался Штрудель, – и вашим подданным? Наподобие аистов?

– Можно, отчего же нельзя? Наши законы позволяют. У нас такие законы, которые законнее всех законов в мире.

Прилипалы дополнили из-за двери:

– Только они не желают пересекать границы, наши подданные…

– Им и тут хорошо…

– Да и граница у нас на замке…

– А ключ потерян…

– Потерян, потерян, – подтвердил правитель, добродушно улыбаясь. – Никак новый не заведем, всё дела, дела…

Добавил с ухмылкой:

– Сообщение о том‚ что существует Париж, примем на веру. Но чтобы Амстердам с Копенгагеном – это сомнительно. Вражеское радио их называло, но врали, конечно…

Кашлянул в смущении:

– Извините. Привычка проклятая. Глупостей напузырили – выше крыши.

Приник лицом к лицу, глаза расширил до невозможного:

– Но вы поймите. Поймите и меня… Всякому хотению – свое дозволение, ибо отмечено в стародавние годы: "Свобода – это пустота и бездна, а в бездне пребывает дьявол".

Привел поучительный пример:

– Боярин Беклемишев вопросил однажды великого князя: "Почему ты, государь, с нами не советуешься, как встарь было, сам все дела вершишь?" Голову отрубили за высокомыслие.

Заерзал на стуле. Зашевелил лопатками.

– Муравей… Под рубашкой. Не дает покоя…

– Это не муравей, – догадался Штрудель. – Это боязнь ваша.

Поглядел исподлобья. Зашептал, поглядывая на дверь:

– Завистник на завистнике. Изменник на изменнике… Желают низвести с высоты величия. Все они, все!

– Может, и вам? По примеру иных правителей? Отказаться от власти и выращивать на огороде капусту?

– Не исключено. Не ис-клю-чено… Но ведь и там! И там достанут!..

Спросил, стесняясь:

– Как оно у вас? С продлением жизни?

– Живем дольше, – разъяснил Штрудель. – Не всегда лучше.

– То-то и оно.

Доели блинчики с мясом. Котлетки на пару. Тефтельки-фрикадельки.

– Подытожим, – решил правитель. – Наше прошедшее удивительно, настоящее более чем великолепно, что же касается будущего, то оно выше всего, что может себе представить самое смелое воображение.

– Ловлю вас! – вскричал петух. – На плагиате! Это сказано не про ваши времена.

Ухмыльнулся.

– Столько в веках наговорено – только повторяй.

Встал. Поддернул брюки. Ядовит и жесток. Лжив и коварен.

– Поговорили. Расслабились. Чрезвычайно вам благодарен.

– За что же?

– Не вмешивались в естественный исторический процесс. Такое не часто случается.

Приказал:

– В камеру.

Вышел, не попрощавшись.

5

Нары в два этажа.

Параша в углу.

Веселенький рисунок по стенам.

Правила поведения на двери.

"Соблазнительные разговоры, непристойные для слуха выражения, пение, хохот, всякого рода резвости – отнюдь и никому!"

Сиплый с Сохлым расположились за решетчатой дверью, мирно беседовали.

– Выхожу на позицию, веду наблюдение. Первый этаж, окно нараспашку: человек на работе, а они распаляют без одежд-приличий...

Сохлого рассказ обеспокоил. Сохлый выговорил в который уж раз:

– Адресок не дашь?..

Сидели на наре Штрудель с петухом.

Бегал из угла в угол городской юродивый, бился головой о стены, бормотал в отчаянии:

– Мутны мы в разброде-шатаниях. Мутны помыслы наши… Время, значит, не доспело. Мы не доспели…

– У нас не доспеешь, – пригрозил Сиплый. – Тряхнем – опадешь паданцем.

– Или приморозим, – пригрозил Сохлый. – Пока в завязи.

Юродивый приблизился к ним, оглядел каждого:

– Вот вам предвидение, топтуны. Взгляд в будущее, которого не миновать.

Помолчал. Собрался с силами. Проговорил на память последний подметный лист:

"Слушайте меня, изнашивающие этот мир!

Слушайте, приближающие конец времен!

Подступят дни раздора и всеобщего недоверия, станет Сиплый приглядываться к Сохлому, станет Сохлый приглядываться к Сиплому.

Спросит Сиплый у Сохлого:

– Сохлый, а Сохлый! Ты отчего не сиплый?

Спросит Сохлый у Сиплого:

– Сиплый, а Сиплый! Ты отчего не сохлый?

Ответит Сиплый Сохлому:

– Деды мои были сиплыми.

Ответит Сохлый Сиплому:

– Бабки мои были сохлыми.

Посмеется Сиплый над Сохлым:

– Что с того, что бабки твои были сохлыми?

Посмеется Сохлый над Сиплым:

– Что с того, что деды твои были сиплыми?

Решит Сиплый о Сохлом:

– Одни предатели – это сохлые.

Решит Сохлый о Сиплом:

– Одни изменники – эти сиплые.

Гнев Сиплого возгорится на Сохлого.

Гнев Сохлого возгорится на Сиплого.

– Не нравится мне твоя сущность, Сохлый.

– Твоя не нравится, Сиплый.

– Вечно вы, сохлые, замышляете против сиплых.

– Вечно вы, сиплые, замышляете против сохлых.

Пойдут сиплые войной на сохлых.

Пойдут сохлые войной на сиплых.

Порубят сиплые сохлых.

Потравят сохлые сиплых.

Не станет сиплых.

Не станет сохлых…"

6

Сиплый и Сохлый с натугой усваивали услышанное, шеи наливались тугой бычьей кровью.

– Эт-то он чего?..

– Эт-то он на кого?..

– Да я его к стене придавлю!..

– Я его сапогом разотру!..

И – головой о косяк.

Была тишина.

Скрипели, ссыхаясь, доски на нарах.

Юродивый простонал, ни к кому не обращаясь:

– Ничто так не сплачивает, как ужас. Разве это не безумие – умирать от страха смерти?..

Штрудель огорчился, пожелал шепотом:

– Нефролепис – птерис…

Но тот не исчез.

– Скажи ты, – попросил петуха. – Переправь его за угол.

Кавалер ордена сощурил глаз, что делал в минуты редкого откровения:

– Зачем ему за угол? Чтобы понял, что и там нет Утопии? Этого ты желаешь? Этого?.. А тут взойдет на эшафот – гордо, с поднятой головой, победителем мракобесов.

Из коридора послышалось шутейное:

– Кому дров нарубить, воды нанести? Налетайте, пока добрый.

Объявился на пороге мужчина. В черных одеждах. При жилетке. Волосы напомажены. Часы вороненой стали с цепочкой на животе.

– Ах, – восхитился, – какая камера! Ох, расписная! Одиночка на троих. Показательный карцер в цветочек.

Петух пригляделся к нему.

– Вы из семейства Сансонов, – предположил. – Потомственных палачей. Не ваш ли предок – шевалье Шарль-Анри Сансон де Лонваль, заплечных дел мастер? Что отрубил головы Людовику Шестнадцатому и Марии-Антуанетте?

Палач стыдливо потупился.

– Вам нечего стесняться, – продолжил петух. – Это был кроткий, изысканно любезный кавалер с манерами джентльмена. Садитесь, месье Сансон. Чувствуйте себя как дома.

– Я постою… – прошептал. – В присутствии просвещенных особ… Позвольте, однако, произвести. Замеры объектов. Ибо филигранность в нашей профессии – залог успеха.

Это был сострадательный, чрезвычайно чувствительный специалист.

Не переносил вида крови, а потому отворачивался, когда рубил топором.

Его просили:

– Не вороти голову. Точнее будет.

Не мог. Не получалось.

– Обратите внимание, – отметил петух. – В черное одеяние облачались врачи еще со Средних веков. Палач – он сродни эскулапу.

Добавил к всеобщему интересу:

– Поэт, не избежавший умерщвления, выразился так: "Искусство войны и мастерство казни – немножечко преддверье к анатомическому театру".

– Спасибо! – с чувством произнес месье Сансон, слеза благодарности выкатилась из глаза. – Постараюсь оправдать признание поэта.

Ходил по камере с блокнотом в руках, зачитывал из мирового наследия:

– "Не бойся последнего дня и не желай его", "Дорога в преисподнюю отовсюду одинакова", "Иной переживет и своего палача".

Штрудель тоже решил высказаться:

– Имеем сведения. Из сомнительных источников. Британская королева дозволила знатному узнику выбрать веревку для повешения. Пеньковую или шелковую. Как у вас с этим?

Месье Сансон уклонился от ответа:

– С этим у нас безволокитно, а с крысами в тюрьме – беда. Бегут и бегут сюда со всего города. Что бы это означало?

– Это означает, не утонете. Кому-то идти на дно, вам – процветать.

Помолчали.

Подставили шеи для замеров.

Сансон вопросил с интересом естествоиспытателя:

– Болтают, что петух бегает без головы. Когда отрубают. Так ли это?

Кавалер ордена ответил с неохотой:

– Смотря какой петух…

– Вот и проверим.

Встал посреди камеры, откашлялся:

– Приговор готов. Позвольте зачитать?

– Будем признательны.

– "Незаконный выход из-за угла, дерзновенные намерения, неоднократно чинимые, пагубные умствования возмутительного содержания, – облегчения участи не заслуживают, ибо снисхождение непозволительно".

– Считать несуществующими, – добавил петух. – Без права на ларек.

Чем и испортил торжественность момента.

Заплечных дел мастер глубоко оскорбился:

– Стараешься для них, ночей не спишь, дабы скрасить последние минуты… Попрошу за мной.

И в дверях – юродивому:

– Вас я планирую на завтра.

7

Шли рядом, шаг в шаг.

По бесконечному коридору.

К конечной цели.

Петух произнес без ложного пафоса:

– "Но уже пора идти отсюда, мне – чтобы умереть, вам – чтобы жить, а что из этого лучше, никому неведомо, кроме Бога".

– Это не твои слова, – укорил его Штрудель.

– Куда нам? Если бы я это сочинил, был бы не куриный хахаль, а Сократ, сын Софроникса и Фенареты.

Впереди шагал месье Сансон. Деловитый и сосредоточенный.

Замыкали шествие Сиплый и Сохлый.

– Чтой-то взрыгнулось вдруг, – удивлялся Сохлый. – К чему бы это?

– К женолюбству, – уверял Сиплый. – При обоюдном согласии. Мне ли не знать?

– Адресок не дашь?..

Штрудель вдруг вскричал. В великом изумлении:

– О неразумный, жестокий век!.. Это же я! Тот самый Штрудель, единственный, неповторимый, – как меня жизни лишать?..

Кавалер ордена Золотого Гребешка вздохнул:

– Желаешь на прощание мой совет?

– Желаю.

– Держи удар, друг мой. Держи – не падай! Станешь проигрывать, не выводи себя из игры, которую выбрал. Доиграй до конца.

Остановились у поперечной полосы на полу.

Карминного, между прочим, цвета.

Разъяснили осужденным:

– На этом месте положено вручать памятный знак с порядковым номером. А также ознакомить с выдержками из книги "О непостоянстве вдов", дабы скрежетали в бессилии зубами.

– У меня нет зубов, – сказал петух.

– После меня не останется вдовы, – сказал Штрудель.

Пошли дальше.

Встали перед закрытой дверью.

Сиплый объявил:

– Последнее наше желание. Перед казнью.

Кавалер ордена возразил:

– Желание должно быть наше. Так принято повсеместно, – мне ли не знать?

Его слова пропустили мимо ушей, и Сохлый продолжил:

– Вы интересуете нас, люди из-за угла. Завербуем в доносители, обменяем на пару резидентов, станем переписываться через тайник.

– Открывайте дверь! – приказал Штрудель.

Распахнулись створки во двор.

К солнечному свету.

Под пролетные облака.

Специалист по умерщвлениям сообщил:

– Теперь мы споем‚ а вы послушайте. К расслаблению шейной мышцы. Для приведения оной в наилучшее состояние.

Завел козлиным тенорком:

Баю-баюшки-баю

Во лазоревом краю.

Солнце село,

Скрылось прочь,

День угас, настала ночь…

Сиплый с Сохлым подхватили зычно:

Ай, люли, ай люли!

День угас, настала ночь…

Петух шагнул через порог, гордо, независимо.

Оперение вспыхнуло на солнце. Гребешок налился кровью. Шпоры навострились на врага.

Обернулся, спросил в дверях:

– Если последует команда. От кочета к кочету. Ты готов?

Штрудель ответил без промедления:

– Когда и куда?

Подмигнул:

– Нефролепис – птерис…

Штруделя взвихрило…

…унесло прочь…

…и победный…

…заливистый вослед…

…обрывающийся на верхах…

… петушиный вскрик…

Глава десятая

ИЗ ОТСТОЯ ПАМЯТИ

1

Всё оставалось на своих местах.

Стол с немытыми тарелками.

Шкаф с распахнутыми дверцами.

Кровать с нестиранной простыней.

Даже скрипучая тумбочка, которую собирался выбросить за ненадобностью.

– Вот я и вернулся. В свою пробирку. Еще обижаетесь на меня?

А вещи промолчали, принимая хозяина, как жена принимает под утро загулявшего мужа.

Погрустил.

Включил телевизор.

Девятьсот тридцать седьмой канал.

На экране возникла кокетливая несушка, зачастила заученно:

– Добро пожаловать на скорую линию помощи! Если вам хорошо, закройте глаза, чтобы ничего не видеть, – станет еще лучше. Если вам плохо, покажем того, кому намного хуже, – это утешит. Если надоело терпеть, только моргните: составим завещание и отрепетируем похоронный обряд. Если…

Моргнул должным шифром: точка – тире – две точки, и объявился петух.

Тень отбрасывал на стену. Пока что без головы.

– Привет, Штрудель.

– Привет.

– Какие вопросы?

Штрудель сказал:

– Зачем мы ходили? Для чего ноги топтали?

– Чтобы увидеть.

– И всё?

– Этого немало.

– Дальше-то? Дальше что?

– Опишешь для всеобщего сведения.

– Описывали до меня. Сотни сотен раз. Кому это помогало?

Взглянул печально:

– Теперь твой черед.

Помолчали.

Поглядели друг на друга.

– Куда теперь? – спросил Штрудель.

– Куда пошлют. Мы – птицы подневольные.

Отключился.

2

Утром Штрудель проснулся, пожевал без аппетита бутерброд, запил водой из-под крана, который подтекал, а затем сел за стол, положил перед собой чистый лист.

Взял в руку перо.

Обмакнул в чернила.

Вывел на странице первые строки:

"Как оно началось?

Началось оно таким образом.

Штрудель пришел на рынок…

…прицениться к винограду с инжиром…

…и на прилавке увидел живого петуха.

– Сколько стоит? – спросил без интереса.

Продавец цокнул языком, повел томным взором под насурьмленными бровями, прокричал тоненьким голоском скопца из султанских покоев:

– Это такой петух! Это особый петух! Кавалер ордена Золотого Гребешка Первой степени! Купи, незнакомец, не прогадаешь…"

Засомневался.

Отложил перо.

Прошелся в сомнениях по комнате: словом не овладеть.

Но сам собой включился телевизор. Вновь объявился петух, посоветовал:

– Описываешь птицу, обратись в птицу. Описываешь тополь, обратись в тополь. Глицинию – стань глицинией. Взялся за смоковницу – раскинь ветви, пусти корни, плоды напитай соками. Ясно тебе?

– Не очень.

Растолковал на прощание:

– Сочинять надо не на чистом листе, а поверх задуманного, слово на слове невидимом, строка на невидной строке, пока не сольются в звучании.

Снова отключился.

Как никогда не был.

И негде его искать.

– Посуду бы лучше прибрал, – укорили вещи в неприбранной комнате. – Сколько дней немытая…

– Белье бы постирал…

– Пол подмел…

– Пыль вытер…

Бормотнул:

– Стану я вам. Нефролепис-птерис…

Посуда без него не моется.

Пол не подметается.

На листе без него не пишется.

Вздохнул.

Взял в руку перо, обмакнул в чернила, снял с острия невидимый волосок, неспешно вывел заглавие:

Ф. Штрудель

ШЕЛ СТАРЫЙ ЕВРЕЙ ПО НОВОМУ АРБАТУ…

Добавил эпиграф:

"Скажи, что тебе запомнилось, и я скажу, кто ты".

Пинхас Пели, раввин.

Двадцатый век

Полюбовался на свой почерк.

Продолжил:

"Шел старый еврей по Новому Арбату…

…шел молодой еврей по Старому Арбату.

Встретились на пересечении путей, пошли вместе, старый под руку с молодым. Будто под виноградными лозами платоновской Академии.

Старому есть что рассказать.

Молодому – послушать.

– "На острове Утопия всё общее. Нет ни одного нуждающегося, ни единого нищего, и хотя никто ничего не имеет, тем не менее, все богаты. Свободное время уделяют наукам на том острове. После ужина проводят час в забавах, занимаются музыкой или отдыхают за разговорами. Дети малые – и те увлекаются играми, в которых добродетель побеждает пороки. Нигде нет такого превосходного народа и более счастливого государства…"

– Вы в это верили, – вздохнул молодой еврей. – У вас были идеалы.

– Кто верил, а кто и нет, – вздохнул старый. – Идеал идеалу рознь…

И снова разошлись в путях.

Старый еврей пошел по Новому Арбату, молодой – по Старому.

А надо бы – наоборот…"

3

Отложил перо.

Опять прошелся по комнате.

Отворил окно.

Через улицу, на заборе, красовался портрет деятеля, который – как уверяли – "ничем не украсил историю страны, но ничем ее и не запятнал".

– Нет, – решил. – Начнем с другого.

Сел за стол и сочинил без промедления, под копирку, подметный лист, чтобы подбрасывать по ночам в подъезды и телефонные будки, способствовать высвобождению сограждан от умственной дремы.

И вот оно, его первое творение:

"Идет по земле человек в скафандре.

Мимо гор ржавого металла.

Порубленного леса.

Холмов зловонного мусора.

Мимо загаженной реки в зловонных испарениях, где пакостная муть, ржавые, застойные воды, дохлые лягушки в сиреневых подтеках мазута.

Подошел к ракете. Оглянулся. В последний раз оглядел планету, сошедшую с орбиты.

Трубы извергаются ядовитыми дымами.

С неба сыплются разноцветные хлопья.

Листва на деревьях бурая.

Трава черная.

Лица у людей зеленые.

Самих людей – неисчислимое множество.

Вздохнул космонавт.

Задраил люк.

Взлетела ракета.

И летит она долго.

Очень долго.

К далеким мирам…

Села ракета на незнакомую планету.

Открылась дверь.

Вышел космонавт.

Огляделся.

Чистый воздух.

Высокие травы.

Густые леса.

Полноводные реки.

Ласковое солнце.

И ни одного человека!

Засмеялся от удовольствия…

Отошел от ракеты…

Приподнял скафандр…

Присел на корточки…

Встал.

Деловито, не оглядываясь, вошел в ракету.

Задраил люк.

Улетел космонавт по неотложным земным делам.

И на прекрасной планете остался крохотный бугорок.

Пятнышко.

Первый след человека…"

"На этом я заканчиваю историю, которую обещал написать со всей старательностью… Что же касается верности сообщений, смело могу утверждать, что она составляла единственную цель моего сочинения".

Иосиф Флавий,

"Иудейская война".

Первый век новой эры

"Впрочем, пусть всякий посмотрит на эти сведения, как кому заблагорассудится".

Иосиф Флавий,

"Иудейские древности"

Иерусалим, 2012-2013

Copyright © 2015. Felix Kandel. All Rights Reserved.

Content

Кандель Феликс Соломонович Шёл старый еврей по Новому Арбату...

МОЙ ДОМ рассказы о себе и вокруг себя

ШЕЛ СТАРЫЙ ЕВРЕЙ ПО НОВОМУ АРБАТУ …из отстоя памяти

Глава первая ПЕТУХ НА НИТОЧКЕ

Глава вторая БОЯЗНО ЧЕГО-ТО…

Глава третья ТРАМВАЙ ДУРАКОВ

Глава четвертая КАК ТРОГАТЕЛЬНО, КАК ЧУДЕСНО…

Глава пятая ВОЗМУЩЕННЫЕ МЫШИ

Глава шестая ЗАСТИГНУТЫЕ ВРАСПЛОХ

Глава седьмая ЖИЗНЬ НЕ В ЖИЗНЬ

Глава восьмая НЕУДАЧИ, ВПЕРЕД!

Глава девятая ТЮРЬМА

Глава десятая ИЗ ОТСТОЯ ПАМЯТИ