Илья Деревянко

«БЕЛЫЕ ПЯТНА» РУССКО-ЯПОНСКОЙ ВОЙНЫ

ВОЕННЫЙ АППАРАТ РОССИИ В ПЕРИОД ВОЙНЫ С ЯПОНИЕЙ

(1904–1905 гг.)

Монография

Введение

Глубокие социально-политические перемены, происходящие в нашей стране, не могли не вызвать пересмотра и переоценки всей концепции отечественной истории (что в значительной степени еще предстоит сделать историкам в будущем). В первую очередь это коснулось истории «советской», но не только: переоцениваются события и выдающиеся личности дореволюционной эпохи, например столыпинская политика, личность Николая II и т. д.

Исторический процесс — нечто цельное, но при его изучении можно выделить различные отрасли истории — экономическую, политическую, военную и т.п. Каждая из этих отраслей имеет свои объекты исследования. Один из объектов изучения политической истории — анализ отечественной государственности и ее политических институтов, в том числе государственного аппарата управления. Изучение аппарата управления предполагает исследование таких вопросов, как функции, компетенция органов управления, их организационное устройство, взаимоотношения с выше- и нижестоящими органами, анализ кадрового состава ведомства, основных направлений деятельности управленческого аппарата.

Данная монография — попытка заполнить явный пробел в изучении истории Русско-японской войны, однако особенность ее состоит в том, что объектом исследования является не собственно война, т. е. не ход боевых операций и т.п., а организация и работа центрального аппарата военно-сухопутного ведомства в означенный период.

Как дореволюционная, так и послереволюционная отечественная историография сделали немало для изучения этой войны. Ее изучали с разных сторон, а так как Русско-японская война обернулась глубоким потрясением для всех слоев русского общества, связанные с ней события нашли отражение не только в научной, но и в художественной литературе. Выбор темы данной монографии объясняется тем, что из всех проблем, связанных с Русско-японской войной, один очень существенный вопрос не освещался нигде. А именно: какова была в этой войне роль управленческого аппарата Военного министерства? И возможно, что неглубокие и зачастую неверные оценки причин поражения России (характерные для историографии Русско-японской войны) обусловлены как раз тем, что изучался лишь ход боевых действий и совершенно не исследовался аппарат управления, его роль и влияние на обеспечение армии всем необходимым.

Чем это объясняется? Позволим себе высказать одну догадку. Только с началом двадцатого столетия наступила эпоха бурного развития военной техники и тотальных войн, охватывающих все стороны жизни государства, когда армии попали в гораздо большую зависимость от экономики своей страны и центральных органов военного управления. В прежние же времена армии, даже заброшенные на большие расстояния от своего отечества, действовали в значительной степени автономно. Поэтому, изучая ту или иную войну, историки все свое внимание обращали на ход боевых действий, личные качества главнокомандующих, а если и рассматривали управленческие структуры, то лишь в действующей армии или в районах, непосредственно прилегающих к театру военных действий. Несмотря на то что Русско-японская война имела место уже в новую эпоху, дореволюционные историки продолжали изучать ее по старинке, уделив почти все внимание ходу боевых действий. Вопросы, связанные с центральным аппаратом Военного министерства, они затрагивали очень редко, вскользь и мимоходом. Советская же историография Русско-японской войны, как мы имели возможность убедиться при ее изучении, не отличалась новизной и основывалась главным образом на работах дореволюционных историков.

Ни в дореволюционной, ни в советской историографии не было специальных исследований, посвященных организации и работе Военного министерства в годы Русско-японской войны. Между тем историография самой Русско-японской войны весьма обширна. Постараемся вкратце рассмотреть ее, уделяя особое внимание общим тенденциям в оценках причин поражения, а также работам, где хоть чуточку затрагиваются вопросы, связанные с нашей темой.

Уже в 1905 г., когда стало ясно, что война проиграна, появились первые работы, авторы которых пытались осмыслить причины поражения. В первую очередь это статьи профессиональных военных, опубликованные в газете «Русский инвалид». Если в 1904 г. общий тон этой газеты был сдержанно-оптимистический, то в 1905 г. она пестрит статьями, обличающими пороки русской военной системы: недостатки военной медицины, образования, подготовки офицеров корпуса Генерального штаба и т. д.

Статьи, бичующие недостатки вооруженных сил, печатаются и в других изданиях: газетах «Слово», «Русь» и т. д. С 1904 г. Общество ревнителей военных знаний начинает издавать сборники статей и материалов о войне с Японией. Всего за два года вышли 4 выпуска. В них рассматривались те или иные боевые операции, сравнительные качества японского и русского оружия и т. д.

Книг о войне в 1905 г. еще немного{1}, они невелики по объему и не являются серьезными исследованиями, а содержат свежие впечатления авторов, которые либо сами участвовали в войне, либо просто находились в районе боевых действий.

Наибольшее количество работ, посвященных Русско-японской войне, приходится на период между этой и Первой мировой войнами. Помимо многочисленных описаний боевых действий начиная с 1906 г. выходит целый ряд книг, авторы которых стараются понять причины поражения и критикуют различные недостатки военной системы Российской империи. Авторами вышеуказанных работ являлись в основном профессиональные военные и иногда журналисты. В них отсутствует глубокий научный анализ событий, однако имеется ряд интересных наблюдений и значительное количество фактического материала.

В то же время именно в эти годы наметилась тенденция (перешедшая по наследству и в послереволюционную историографию) винить во всех бедах главнокомандующего А.Н. Куропаткина[1]. Его обвиняют в трусости, бездарности, отсутствии гражданского мужества и т. д.

Особенно отличился здесь В.А. Апушкин, журналист, полковник Главного военно-судного управления и автор ряда книг по Русско-японской войне. Венцом «творчества» Апушкина стала обобщающая работа «Русско-японская война 1904–1905» (М., 1911), где собраны воедино все его взгляды и ясно указан главный виновник поражения — А.Н. Куропаткин.

Впрочем, многие другие авторы, хотя большинство из них в той или иной степени страдает «апушкинизмом», были более объективны. Генерал-лейтенант Д.П. Парский в книге «Причины наших неудач в войне с Японией» (СПб., 1906) в качестве основной причины поражения называет «государственный режим бюрократии». Он показывает несовершенство русской военной машины, однако основной упор делает на недостатках личного состава, а особенно высшего командования. Книга подполковника Генерального штаба А.В. Геруа «После войны о нашей армии» (СПб., 1906) представляет собой рассуждения о недостатках военной системы в России и причинах поражения. Некоторые наблюдения автора весьма интересны для историка. Офицер Генерального штаба А. Незнамов в книге «Из опыта Русско-японской войны» (СПб., 1906) выдвигает целый ряд предложений по усовершенствованию русской армии, приводит интересные фактические данные, в частности по поводу организации снабжения в русской армии. Работа генерал-майора Генерального штаба Е.А. Мартынова «Из печального опыта Русско-японской войны» (СПб., 1906) включает ряд его статей, ранее опубликованных в газетах «Молва», «Русь», «Военный голос» и «Русский инвалид», которые затрагивают различные недостатки наших вооруженных сил. Общий вывод автора — необходимость полного систематического преобразования военной системы.

Преступлениям интендантских чиновников уделяет все свое внимание журналист Ф. Купчинский, автор книги «Герои тыла» (СПб., 1908). Сюда вошли статьи Ф. Купчинского, печатавшиеся в разное время в газете «Русь». В книге много домыслов, слухов и газетных уток, однако немало и подлинных фактов. Автор, выдвигая обвинения, не забывает печатать рядом с ними официальные опровержения Военного министерства. При условии строжайшего сравнительного анализа содержащаяся в книге информация представляет значительный интерес для историка.

Одну из главных причин поражения указал уже вскоре после войны крупный специалист в области разведки генерал-майор В.Н. Клембовский в книге «Тайные разведки: Военное шпионство» (изд. 2, СПб., 1911), которая представляла собой учебное пособие для слушателей Академии Генерального штаба по курсу агентурной разведки: «Мы не знали японцев, считали их армию слабой и плохо подготовленной, думали легко и быстро справиться с нею и <…> потерпели полную неудачу»{2}. О военной разведке рассказывает и книга П.И. Изместьева «О нашей тайной разведке в минувшую кампанию» (изд. 2, Варшава, 1910). Работа невелика по объему и содержит сведения исключительно по организации тайной агентуры на театре военных действий.

В эти же годы выходят многотомные истории Русско-японской войны. С 1907 по 1909 г. издается пятитомная «История Русско-японской войны» Н.Е. Бархатова и Б.В. Функе. Здесь подробно и в популярной форме описывается предыстория войны и ход боевых действий. Книга рассчитана на широкий круг читателей и содержит огромное количество фотоиллюстраций.

Наибольшего внимания заслуживает многотомное издание «Русско-японская война 1904–1905» (работа военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны) СПб., 1910 Т. 1–9. Основное внимание уделяется, конечно, ходу боевых действий. Тем не менее в 1-м томе содержатся интересные данные о подготовке России к войне, в частности интендантского, артиллерийского и инженерного ведомств. В 1-м и 2-м томах встречаются некоторые сведения о русской военной разведке накануне войны. В 7-м томе, посвященном организации тыла действующей армии, содержатся интереснейшие данные о военной контрразведке, а также о взаимоотношениях командования действующей армии с Военным министерством по вопросам комплектования дальневосточной армии личным составом. Затрагиваются проблемы снабжения армии предметами вооружения и интендантского довольствия, однако освещены они поверхностно и схематично. Зато подробно и обстоятельно рассматривается деятельность полевого интендантства действующей армии. Все тома снабжены значительными подборками документов, которые показывают главным образом ход боевых действий, однако среди них встречаются иногда телеграммы А.Н. Куропаткина военному министру В.В. Сахарову по хозяйственным вопросам и вопросам комплектования армии, документы, так или иначе затрагивающие деятельность военной разведки и т. д.

Отдельно следует сказать об иностранной литературе, посвященной Русско-японской войне и переведенной на русский язык. В 1906 г. издательством В. Березовского начинает выпускаться серия «Русско-японская война в наблюдениях и суждениях иностранцев». Авторами являлись, как правило, иностранные военные атташе, находившиеся во время войны при русской армии. Первой в серии стала книга майора германской армии Иммануэля «Поучения, извлеченные из опыта Русско-японской войны» (СПб., 1906). Они и последующие за ней работы старались обобщить опыт Русско-японской войны, в основном боевых действий, и предназначались для изучения командным составом зарубежных армий. У нас перепечатывали эту серию с такой же целью. В этих книгах, в том числе и в работе Иммануэля, есть страницы, посвященные военной технике, снабжению и т. д., однако рассматриваются они главным образом на театре боевых действий, а если и встречаются отдельные моменты, относящиеся к интересующей нас теме, то они довольно редки{3}.

В 1912 г. князь Амбелек-Лазарев издает солидную, обобщающую работу «Сказания иностранцев о русской армии в войну 1904–1905 гг.».

Автор пытается собрать воедино суждения иностранных военных агентов, о войне, русской армии и причинах поражения. Свою основную концепцию Амбелек-Лазарев достаточно ясно излагает в предисловии: «Прислушайтесь к словам иностранцев и убедитесь, что причины наших поражений в дурном управлении, в нерешительности командного состава, в полной всеобщей неподготовленности к войне, в совершенной ее непопулярности, в работе, наконец, темных сил, приведших к революции, и при всех этих условиях армия воевала!»{4}

В то же самое время генеральные штабы некоторых зарубежных стран создают свои обобщающие работы, посвященные опыту и детальному разбору хода Русско-японской войны, анализу ее стратегии и тактики{5}. С точки зрения интересующей нас темы они практически идентичны серии В. Березовского «Русско-японская война в наблюдениях и суждениях иностранцев».

События Первой мировой войны, а затем революции и Гражданской войны заслоняют собой минувшую войну на Дальнем Востоке, и интерес к ней пропадает на долгое время. Тем не менее в 20-е годы появляются работы, отчасти затрагивающие нашу тему. Сюда следует отнести книгу П.Ф. Рябикова «Разведывательная служба в мирное время <…>» ч. 1, 2. (М., издание развед. отдела Штаба РККА, 1923 г.)[2]. Автор сам работал в разведке (в частности, во время Русско-японской войны), преподавал в академии Генерального штаба. Книга представляет собой учебник по агентурной разведке. Здесь говорится в основном о теории и методике разведывательной службы, но есть и примеры из истории, в том числе из периода Русско-японской войны. Ярко и убедительно автор показывает ту большую роль, которую сыграла в поражении русской армии неудовлетворительная организация разведки. Работа Е. Святловского «Экономика войны» (М., 1926) посвящена проблемам организации военной экономики. Русско-японская война специально не рассматривается, однако эта книга является неоценимым подспорьем при изучении военной экономики в любой конкретный период. Кроме того, здесь содержатся интереснейшие сведения и таблицы о соотношении военных бюджетов европейских стран за различные годы.

В конце 30-х годов ввиду ухудшения отношений с Японией и вероятности новой войны на Дальнем Востоке несколько возрастает интерес к Русско-японской войне 1904–1905 гг.

Большое количество фактического материала содержит работа профессора академии Генерального штаба Красной Армии комбрига Н.А. Левицкого «Русско-японская война 1904–1905 гг.» (изд. 3-е.. М., 1938). Специальная глава посвящена японской разведке в 1904–1905 гг., ее организации и методам вербовки. Книга А. Вотинова «Японский шпионаж в Русско-японскую войну 1904–1905 гг.» (М., 1939) содержит ценные сведения по организации и деятельности японской разведки в период Русско-японской войны, а также некоторые данные о русской разведке. Однако интерес этот недолог, и вскоре он затухает ввиду глобальной угрозы со стороны гитлеровской Германии.

К Русско-японской войне историки возвращаются вновь после Второй мировой войны и разгрома Квантунской армии. В 1947 г. выходит книга Б.А. Романова «Очерки дипломатической истории Русско-японской войны» (М.—Л., 1947). Работа посвящена в основном дипломатии, но содержит вместе с тем и сведения о финансовом положении России, отношении общества к этой войне, классовом составе армии, материальном положении солдат и офицеров и т. д. Интересующая нас тема здесь не рассматривается, но фактический материал по вышеуказанным вопросам представляет значительную ценность. Вместе с тем приводимые данные не всегда достоверны. Например, говоря о численности русской и японской армий накануне войны, Б.А. Романов пользуется недостоверными японскими источниками, значительно преувеличиваюпщми численность русских войск на Дальнем Востоке.

А.И. Сорокин в книге «Русско-японская война 1904–1905 гг.» (М., 1956) приводит немало сведений по интересующей нас теме, которые, однако, нуждаются в серьезной проверке. Научный уровень книги невысок, и она является авторизованным пересказом того, что было написано ранее. Что же касается причин поражения, то тут автор целиком и полностью находится под влиянием В.А. Апушкина, возлагая всю вину на главнокомандующего А.Н. Куропаткина. Другие работы, опубликованные в 40–50-е годы, невелики по объему и представляют собой скорее брошюры, где в общих чертах рассказывается, что такое Русско-японская война и чем она закончилась{6}.

Из-за обострения «Курильской проблемы» в 60-е и 70-е годы историки вновь поднимают вопросы дипломатических отношений России и Японии{7}, однако лишь одна крупная работа рассказывает о самой Русско-японской войне. Это «История Русско-японской войны 1904–1905» (М., 1977) под редакцией И.И. Ростунова. Здесь содержится большой фактический материал, а трактовка причин поражения по сравнению с 40–50-ми годами более объективна.

В 70–80-е годы выходят исследования, так или иначе связанные с нашей темой, но впрямую ее не затрагивающие. Деятельность военного ведомства в конце XIX — начале XX века рассматривается в работе П.А. Зайончковского «Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий» (М., 1973), но автор доходит только до 1903 г., а о событиях Русско-японской войны упоминает лишь в заключении.

Военному ведомству в начале XX века посвящена работа К.Ф. Шацилло «Россия перед Первой мировой войной. Вооруженные силы царизма в 1905–1914 гг.», (М., 1974), но он изучает период уже после Русско-японской войны. В 1986 г. вышла в свет монография Л. Г. Бескровного «Армия и флот России в начале XX в.», которая является продолжением двух ранее опубликованных работ того же автора, характеризующих состояние Вооруженных сил России в XVIII и XIX веках. Однако это работа общего характера, где рассматривается военно-экономический потенциал России с 1900 по 1917 год, Л.Г. Бескровный не ставил перед собой задачи специально исследовать деятельность Военного министерства в период Русско-японской войны и касается ее вскользь вкупе с остальными событиями.

В том же 1986 г. Воениздатом выпущена «История военного искусства» под редакцией члена-корреспондента АН СССР генерал-лейтенанта П.А. Жилина. Основное внимание здесь уделено истории военного искусства послереволюционного времени. Первой мировой войне отведены 14 страниц, Русско-японской — 2.

Таким образом, наибольшее количество работ, относящихся к Русско-японской войне, приходится на период между этой и Первой мировой войнами. Затем интерес к ней затухает и пробуждается ненадолго и эпизодически в связи с очередными ухудшениями российско-японских отношений. Ни одна из опубликованных работ не затрагивает сколько-нибудь серьезно нашей темы, и лишь некоторые исследования содержат обрывки информации, имеющей отношение к аппарату военного управления. Поэтому изучение темы приходится начинать с нуля, основываясь почти исключительно на документах.

Все источники по нашей теме можно разделить на следующие группы: законодательные акты, ведомственные акты (приказы, штатные расписания), официально опубликованные отчеты и обзоры деятельности управлений Военного министерства и полевых управлений действующей армии (а также отчеты и обзоры деятельности других госучреждений), дневники и воспоминания, периодическая печать, архивные документы.

Из законодательных актов автором были использованы Свод военных постановлений 1869 г. (СПб., 1893), где собраны все постановления по военному ведомству за 1869–1893 гг. и содержатся четкие схемы аппарата Военного министерства; Полный свод законов Российской империи; сборник «Законодательные акты переходного времени» (СПб., 1909), где помещены все высочайшие повеления за период с 1904 по 1908 г., а также утвержденные императором мнения Государственного совета и предложения министерств. В данном сборнике можно найти и сведения о военных преобразованиях, проводившихся в 1905–1906 гг. Нормативные акты дают исследователю общее представление о структуре военного ведомства и его аппарата управления и являются необходимой предпосылкой к изучению других источников.

К ведомственным актам в первую очередь относятся периодически издававшиеся Военным министерством сборники приказов по военному ведомству за 1903, 1904 и 1905 годы. Они являются как бы дополнением к законодательным актам и содержат информацию о последних изменениях в структуре управления Военного министерства. К ведомственным актам следует отнести и штатные расписания.

Информация о штатах военного ведомства и главных управлений содержится в следующих изданиях: Свод штатов военно-сухопутного ведомства за 1893 г. — книга 1. СПб., 1893; Общий состав чинов Главного артиллерийского управления Военного министерства и мест ему подведомственных по 1 мая 1905 г. СПб., 1905; Общий состав чинов Главного штаба по 20 января 1904 г. СПб., 1904; Общий список чинов Главного штаба по 1 февраля 1905 г. СПб., 1905; Список чинов интендантского ведомства по 1 апреля 1906 г. СПб., 1906. К сожалению, отсутствуют своды штатов всего военно-сухопутного ведомства за 1904 и 1905 гг., что значительно усложняет изучение данного аспекта при разработке темы.

Из официально опубликованных отчетов и обзоров в первую очередь хотелось бы отметить «Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1904 г.» (СПб., 1906) и «Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г.» (СПб., 1908).

«Всеподданнейшие отчеты» предназначались для военного министра, а «всеподданнейшие доклады» — для императора. В них содержатся подробные сведения по всем отраслям жизни военного ведомства за 1904 г., сведения о работе всех структурных подразделений Военного министерства, бюджете, штатах и т. д. Аналогичные отчеты и доклады за 1903 и 1905 гг. автор изучал в первом, машинописном варианте в фондах ЦГВИА. По содержанию машинописный вариант ничем не отличается от изданного типографским способом.

Далее следует назвать издание «Война с Японией. Санитарно-статистический очерк» (Петроград, 1914). Очерк составлен санитарно-статистической частью Главного военно-санитарного управления Военного министерства и содержит значительное количество фактического материала о деятельности военно-медицинских учреждений в период Русско-японской войны, а также интендантства (авторы оценивают качество обмундирования и теплой одежды солдат и офицеров с медицинской точки зрения).

«Краткий обзор деятельности Полевого интендантства в Русско-японскую войну 1904–1905 гг.», изданный в Харбине в 1905 г., довольно объективно характеризует деятельность интендантства. Отсутствует характерное для многих официальных документов приукрашивание действительности.

Данные о бюджете Военного министерства в сравнении с бюджетами других министерств и ведомств России содержатся в «Отчете государственного контроля по исполнению государственной росписи и финансовых смет за 1904 г.» (СПб., 1905).

Сведения об отношении Министерства финансов к военным ассигнованиям, а также о государственной политике экономии в области военных расходов можно почерпнуть из «Замечаний министра финансов по делу об увеличении штатов и окладов содержания чинам главных управлений Военного министерства» (СПб., без года). В качестве справочной литературы автор использовал сборник «Весь Петербург» (СПб., 1906), а также периодически издававшиеся Военным министерством «Списки генералов по старшинству» и «Списки полковников по старшинству» за 1902, 1903, 1904, 1905, 1906, 1910 и 1916 годы.

Следующая группа источников — дневники и воспоминания.

В работе использовано издание Центрархива «Русско-японская война. Из дневников А.Н. Куропаткина и Н.П. Линевича» (Л., 1925). Помимо дневников Куропаткина и Линевича здесь опубликован ряд других документов периода Русско-японской войны, в т.ч. письма некоторых придворных Николаю II и т. д.

Из мемуаров следует отметить воспоминания бывшего министра финансов С.Ю. Витте (т. 2, М., 1961). В книге содержится немало информации о Русско-японской войне, военном ведомстве и возглавлявших его лицах, однако при изучении данного источника обязателен метод сравнительного анализа, поскольку С.Ю. Витте в силу своих масонских убеждений часто бывал необъективен в оценках.

Мемуары А.А. Игнатьева «50 лет в строю» (М., 1941) содержат значительное количество фактического материала, в том числе некоторые данные о военной разведке и Генеральном штабе, но здесь метод сравнительного анализа еще более необходим, так как Игнатьев не только бывал «необъективен в оценках», но иногда грубо искажал факты[3].

Далее хотелось бы назвать воспоминания известного писателя В.В. Вересаева «На войне (Записки)» (изд. 3-е, М., 1917). Приводимые им сведения о военной медицине (а также по некоторым другим вопросам) отличаются объективностью и точностью, что подтверждается сравнением их с другими источниками.

Особого внимания заслуживает книга А.Н. Куропаткина «Итоги войны», изданная в Берлине в 1909 г. Несмотря на определенный субъективизм, это скорее даже не воспоминания, а серьезное, основанное на обширном документальном материале и свежих впечатлениях исследование причин поражения русской армии. В книге собрано огромное количество фактического материала, и, при условии сравнительного анализа, она является весьма ценным источником по нашей теме.

Из периодической печати в первую очередь заслуживают внимания официальные издания Военного министерства, а именно журнал «Военный сборник» и газета «Русский инвалид». В них печатались приказы по военному ведомству о назначении и увольнении лиц командного состава, о награждении орденами и медалями, об изменениях в структуре Военного министерства. Кроме того, здесь публиковались донесения командования действующей армии. Правда, они освещали только ход боевых действий. Автор использовал также газеты «Русь» и «Слово», однако к опубликованным здесь материалам следует подходить крайне осторожно, поскольку эти издания далеко не всегда отделяли критику недостатков военного аппарата империи от злопыхательства, унижающего национальное достоинство русского народа.

Злобное, враждебное отношение к нашей армии революционных кругов ясно видно из сатирических журналов «Клюв», «Свобода», «Бурелом», «Нагаечка» и т. д., которые в большом количестве стали появляться после Манифеста 17 октября 1905 г. (см.: Приложение № 2).

Сборники документов по Русско-японской войне{8} освещают либо ее дипломатическую предысторию, либо ход боевых действий и не дают никакого материала по нашей теме. Исключение представляет лишь сборник, составленный автором настоящей монографии и впервые опубликованный в 1993 году. [См.: Деревянко И.В. Русская разведка и контрразведка в войне 1904–1905 гг. Документы. (В сб.: Тайны Русско-японской войны. М., 1993)]

Поэтому основой для написания монографии стали архивные документы, хранящиеся в фондах Центрального государственного военно-исторического архива (ЦГВИА). Автором бьши изучены документы двадцати одного фонда ЦГВИА, в том числе: ф. ВУА (Военно-учетный архив), ф. 1 (Канцелярия Военного министерства), ф. 400 (Главный штаб), ф. 802 (Главное инженерное управление), ф. 831 (Военный совет), ф. 970 (Военно-походная канцелярия при Военном министерстве), ф. 499 (Главное интендантское управление), ф. 487 (Коллекция документов по Русско-японской войне), ф. 76 (Личный фонд генерала В.А. Косаговского), ф. 89 (Личный фонд А.А. Поливанова), ф. 165 (А.Н. Куропаткина), ф. 280 (А.Ф. Редигера) и др.

Дабы не слишком утомлять читателя, остановимся на краткой характеристике лишь тех документов, которые непосредственно использовались при издании монографии.

Из документов фонда ВУА следует отметить отчеты о деятельности разведотделения штаба главнокомандующего за 1904 и 1905 гг., переписку военных агентов с Главным штабом, штабом Приамурского военного округа и штабом наместника, а также ряд других документов об организации разведки в Японии и на театре военных действий. Особого внимания заслуживает дело, озаглавленное «Сведения о распоряжениях, сделанных по главным управлениям Военного министерства по обеспечению Дальневосточных войск в течение войны»{9}, где содержится конспект всех вышеуказанных распоряжений, а также полная информация о том, какие виды вооружений, продовольствия, обмундирования и снаряжения, когда и в каком количестве отправлялись на Дальний Восток. Этот источник имеет неоценимое значение при изучении вопросов, связанных с работой главных управлений Военного министерства в период Русско-японской войны.

Большой интерес представляет фонд 1 (Канцелярия Военного министерства), поскольку в нем хранятся документы, рассказывающие о деятельности практически всех структурных подразделений Военного министерства. В первую очередь это «Всеподданнейшие доклады по военному ведомству», «Материалы для всеподданнейших докладов», «Отчеты и обзоры по военному ведомству» (предназначавшиеся для военного министра) и отчеты Главного штаба. Эти документы содержат богатую информацию о всем Военном министерстве и его конкретных структурных подразделениях, огромное количество цифрового и фактического материала. В фонде имеются также проекты реорганизации военного ведомства, на основании которых была проведена реформа 1905 года, а также отзывы и заключения по этим проектам начальников главных управлений и военного министра.

Следует упомянуть дела под названием «О мерах, вызванных войной, по <…> управлению». Содержащиеся в них документы рассказывают о работе конкретных главных управлений в годы войны: об изменениях в их структуре и штатном расписании, вопросах снабжения действующей армии и т. д. Представляют определенный интерес дела «О назначении и увольнении», содержащие немало сведений о верхушке руководства военного ведомства.

В фонде Главного штаба (ф. 400) представляет интерес переписка русских военных агентов со своим руководством накануне и во время войны, а также документы об организации и работе военной цензуры в 1904–1905 гг. Огромную ценность имеют для нашей работы документы о состоянии неприкосновенных запасов в военных округах после Русско-японской войны, наглядно показывающие то опустошение, которое произвели на складах военного ведомства поставки в действующую армию. Отчеты по Главному штабу отложились в фонде Канцелярии Военного министерства.

Огромное количество материалов о работе Военного совета, Главного интендантского управления, взаимоотношениях командования действующей армии с Военным министерством, бюрократизме чинов военного ведомства и т. д. содержится в журналах заседаний Военного совета за 1904–1905 годы (ф. 831, оп. 1, дд. 938–954). Здесь же приводятся целиком или цитируются выборочно тексты телеграмм и телефонограмм командования действующей армии в Военное министерство, не сохранившиеся в других фондах. Журналы Военного совета являются бесценным источником для изучения механизма работы управленческого аппарата.

В фонде Военно-походной канцелярии (ф. 970) наибольший интерес представляют документы о деятельности флигель-адъютантов свиты Его Императорского Величества, командированных для наблюдения за ходом частных мобилизаций. Особенно «Свод замечаний», составленный на основании их донесений. Помимо общей характеристики мобилизационной системы Российской империи в «Своде» встречаются интересные сведения о неполадках в военной медицине.

Из документов фонда Главного интендантского управления (ф. 495) хотелось бы отметить переписку о заготовлении продовольственных припасов для войск действующей армии, переписку по делу сотрудника управления П.Э. Беспалова, похитившего секретные документы для ознакомления с ними поставщиков, а также отчет о деятельности Главного интендантского управления за 1904–1905 гг.

Фонд «Коллекция документов по Русско-японской войне» (ф. 487) включает в себя самые разные документы за период войны. Наибольшего внимания заслуживают: Проект реконструкции службы Генерального штаба, содержащий данные о разведке и контрразведке накануне войны, их финансировании и т. д.; Отчет по генерал-квартирмейстерской части действующей армии в период войны, включающий в себя сведения об организации и деятельности зарубежной агентурной разведки в период войны, разведке на театре военных действий и т. д. Следует также обратить внимание на показания свидетелей по делу Н.А. Ухач-Огоровича, содержащие любопытную информацию о злоупотреблениях тыловых чиновников.

В фонде управления главного полевого интенданта Маньчжурской армии (ф. 14930) отложилась переписка командования действующей армии с Военным министерством по вопросам снабжения армии различными видами интендантского довольствия, являющаяся ценным источником для изучения изнанки работы управленческого аппарата. Там же находятся телеграммы А.Н. Куропаткина некоторым высокопоставленным лицам с просьбой ускорить рассмотрение вопросов по снабжению армии в Военном министерстве.

Фонд управления главного инспектора инженерной части войск Дальнего Востока (ф. 16176) включает в свой состав документы о снабжении войск предметами инженерного довольствия, производстве инженерного имущества непосредственно на театре военных действий и т. д. В фонде 316 (Военно-медицинская академия) есть интересные материалы о революционном движении студентов и волнениях в академии, о ее финансировании, организации, численности студентов и т. д.

В фонде генерала В.А. Косаговского (ф. 76) хранится его дневник с 1899 по 1909 год. Косаговский был одним из руководителей русской разведки в действующей армии, поэтому дневниковые записи за период Русско-японской войны весьма интересны для нас. В фонде А.А. Поливанова (ф. 89) некоторый интерес представляет только подборка вырезок из либеральной и черносотенной прессы с 1904 по 1906 г.

Большого внимания заслуживают документы фонда А.Н. Куропаткина (ф. 165). В фонде содержатся дневники Куропаткина, в том числе и за период Русско-японской войны, отчеты и доклады подчиненных Куропаткина за 1904–1905 гг. и т. д. Интересны приложения к дневникам, где находятся таблицы и справки по различным проблемам действующей армии, служебная переписка, письма А.Н. Куропаткина императору и т. д. Из отчетов подчиненных главнокомандующего следует отметить доклад исполняющего обязанности главного полевого интенданта действующей армии генерал-майора К.П. Губера и отчет инспектора госпиталей 1-й Маньчжурской армии генерал-майора С.А. Добронравова. По ним можно проследить, как проявлялась на местах деятельность соответствующих главков Военного министерства.

В фонде А.Ф. Редигера (ф. 280) хранится рукопись его воспоминаний «История моей жизни», содержащая огромное количество информации о внутренней жизни аппарата Военного министерства, положении военного министра, децентрализации управления, формализме, бюрократизме и т. д. В рукописи есть яркие и образные характеристики некоторых высших чинов военного ведомства.

Документы остальных семи фондов (ф. 802, ф. 348, ф. 14390, ф. 14389, ф. 15122, ф. 14391, ф. 14394) непосредственно при написании текста диссертации не использовались, а послужили для более глубокого ознакомления с темой исследования, сравнительного анализа и т.п. Подобное отношение к ним автора обусловлено низкой информативностью одной части вышеуказанных документов и несоответствием другой части теме нашего исследования.

Таким образом, источники по теме очень обширны и разнообразны. Наибольший интерес представляет огромный пласт архивных документов, большинство из которых впервые вводится в научный оборот, о чем свидетельствует отсутствие ссылок на них в опубликованных работах и новизна содержащейся там информации, следов которой невозможно отыскать в существующей историографии. Многих документов вообще не касалась рука исследователя (например, журналы заседаний Военного совета за 1904–1905 гг.; переписка командования действующей армии с Военным министерством по вопросам снабжения и др.). Это еще одно доказательство новизны данной проблемы и необходимости ее изучения.

Автор монографии не ставил перед собой цели написать еще одну работу по истории Русско-японской войны. Его задача была иная: исследовать на примере Военного министерства вопрос о работе государственного органа в экстремальных условиях, как влияет (или не влияет) на ход боевых действий быстрота реакции и рациональность организации аппарата управления, чем обусловливается качество его работы. Достаточно полная изученность историками хода и театра боевых действий в период Русско-японской войны освобождает автора от необходимости описывать их, а также организацию органов полевого управления армии и т. п.

В связи с вышеизложенным автор поставил перед собой следующие задачи:

1. Исследовать организационное устройство Военного министерства до войны и перестройку его во время войны, а также степень оперативности, с которой она проводилась.

2. Изучить основные направления деятельности Военного министерства в данный период, а именно административно-хозяйственную, по обеспечению армии людскими и материальными ресурсами, а также работу органов разведки, контрразведки и военной цензуры, находившихся в ведении Военного министерства. Исследование всех этих проблем должно дать ответ на главный вопрос: как должен работать государственный орган, в данном случае Военное министерство, в экстремальных условиях, каково влияние качества его работы на ход и результат боевых действий и от чего зависит это качество.

Несколько слов о методологии исследования проблемы. Все исследователи, занимавшиеся Русско-японской войной, пытались выяснить причины, приведшие к поражению России в военном конфликте с маленькой дальневосточной страной. Причины назывались самые разные: непопулярность войны, плохое снабжение, нерешительность командования и т. д., но все это звучало как-то неубедительно. Дело в том, что авторы заостряли внимание лишь на отдельных факторах, не пытаясь осмыслить их в совокупности. Между тем в таких крупных явлениях, как война или революция, никогда не бывает одной причины, а бывает комплекс, целый ряд обстоятельств, которые, складываясь одно к другому, предопределяют ход событий. Поэтому основным методологическим принципом, которым руководствовался автор при написании монографии, было стремление объективно отразить действительность, привлечь как можно более широкий круг источников и, опираясь на метод сравнительного анализа, попытаться распутать применительно к нашей теме огромный клубок проблем и причин, приведших к Портсмутскому миру.

Задачи работы предопределили структуру ее построения. Как уже говорилось выше, почти вся историография Русско-японской войны рассматривает собственно ход боевых действий, поэтому автор, освещая её в общих чертах, не ставит перед собой задачи подробного ее изложения.

В 1-й главе рассмотрено организационное устройство министерства перед войной и изменения в его структуре, вызванные боевыми действиями на Дальнем Востоке. При этом основное внимание уделяется таким важным вопросам, как штаты и бюджет министерства, компетенция и полномочия его руководителя — военного министра; бюрократизм «перестройки» аппарата управления и т.п. Эта глава является необходимой прелюдией к рассказу о работе аппарата Военного министерства в условиях войны. Затронутые здесь вопросы — такие, как финансирование, штаты, неповоротливость бюрократического аппарата, проходят затем красной нитью через всю работу. В начале главы вкратце показана та неприглядная общественная атмосфера, в которой в описываемый период пришлось работать военному ведомству империи.

Вторая глава — «Главный штаб в период войны» — освещает весьма разнородные вопросы — такие, как комплектование действующей армии и переподготовка запасных; тактическая подготовка войск; разведка, контрразведка и военная цензура; содержание военнопленных и, наконец, военные перевозки. Они собраны здесь воедино, поскольку все они находились в ведении Главного штаба. Цель главы — показать, как работала эта основная часть Военного министерства в экстремальной ситуации, как отражалась ее работа на действующей армии. Следует отметить, что деятельность Главного штаба в соответствии с целями и задачами нашего исследования рассматривается только применительно к событиям Русско-японской войны. Поэтому за пределами главы остается деятельность Главного штаба по отношению к тыловым частям, расквартированным на территории России на постоянной основе.

В третьей главе, которая называется «Административно-хозяйственная деятельность Военного министерства по обеспечению действующей армии», автор рассматривает работу тех структурных подразделений министерства, которые ведали административно-хозяйственной частью. Во время войны основными направлениями административно-хозяйственной деятельности министерства были снабжение действующей армии оружием, боеприпасами и инженерным имуществом; обеспечение продовольствием и обмундированием, а также организация медицинского обслуживания армии. В соответствии с этим автор рассматривает по очереди работу Главного артиллерийского, Главного инженерного, Главного интендантского и Главного военно-медицинского управлений. Так же, как и в случае с Главным штабом, работа этих управлений изучается применительно к Русско-японской войне и действующей армии, однако автор заостряет внимание и на тех последствиях для общего состояния Вооруженных сил России, к которым привело массовое изъятие для действующей армии неприкосновенных запасов войск, оставшихся на мирном положении.

В монографии нет специальной главы, посвященной деятельности Военного совета министерства. Это объясняется тем, что в описываемый период Военный совет занимался почти исключительно хозяйственными вопросами, поэтому, по мнению автора, работу Военного совета наиболее целесообразно рассматривать без отрыва от административно-хозяйственной деятельности соответствующих главных управлений Военного министерства, что и делается в третьей главе. Кроме того, как во 2-й, так и в 3-й главах автор пытается в контексте деятельности конкретных органов Военного министерства выявить механизм принятия решений, показать изнанку работ управленческого аппарата.

Всякое упоминание о Русско-японской войне тесно связано с именем главнокомандующего А.Н. Куропаткина, но к настоящему времени нет объективной оценки его деятельности ни в историографии, ни в художественной литературе. Автор не ставил перед собой задачи подробно говорить о нем и давать оценку его деятельности, но все же в работе неоднократно затрагиваются вопросы, связанные со взаимоотношениями командования действующей армии с Военным министерством.

Для оценки личности генерала А.Н. Куропаткина требуется отдельное исследование, но автор надеется, что поднятые им вопросы помогут будущему исследователю в его работе.

В монографии нет специального раздела о работе Главного военно-судного управления, поскольку объем его работы в связи с Русско-японской войной был крайне невелик, и основная тяжесть ее легла на военно-судебные органы на местах и в действующей армии. То немногое, что можно сказать о работе ГВСУ, не претендует не только на отдельную главу, но даже на раздел, и поэтому, на наш взгляд, это следует изложить в комментариях. То же самое относится к Главному управлению казачьих войск.

В работе лишь мельком и эпизодически затрагиваются вопросы, связанные с Главным управлением военно-учебных заведений. Дело в том, что данная тема настолько широка и особенна, что требует самостоятельного исследования. Дабы не растекаться мыслью по древу, автор вынужден сосредоточиться только на тех структурных подразделениях Военного министерства, которые наиболее тесно контактировали с действующей армией.

В связи с тем, что монография посвящена именно центральному аппарату Военного министерства, автор не рассматривает управленческую деятельность штабов военных округов, в том числе и прилегающих к театру военных действий. Для этого тоже требуется отдельное исследование.

По причине того, что взаимоотношения Военного министерства с другими министерствами во время Русско-японской войны были на редкость мизерны, освещаются они кратко, пропорционально их объему.

В «Заключении» автор пытается подвести итоги своему исследованию.

Работа снабжена комментариями и приложениями. В «Комментариях» автор попытался осветить те вопросы, которые прямо не касаются основного объекта исследования, однако представляют интерес как дополнительные сведения, подтверждающие точку зрения автора. В «Приложениях» приведена схема Военного министерства; выдержка из сатирического журнала «Клюв» (№2, 1905 г.); рапорт командира 4-го Восточно-Сибирского саперного батальона начальнику штаба 4-го Сибирского армейского корпуса; сведения о состоянии неприкосновенных запасов в военных округах после Русско-японской войны в процентном отношении к положенному количеству, а также список использованных источников и литературы. В список литературы включены только те работы, которые содержат хотя бы фрагментарные сведения о деятельности аппарата Военного министерства во время Русско-японской войны.

Глава I.

ВОЕННОЕ МИНИСТЕРСТВО НАКАНУНЕ И ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ

В начале двадцатого столетия Россия переживала серьезный экономический кризис. Неспокойно было и в политической атмосфере общества. С одной стороны, наблюдалось определенное «шатание» в верхах, выражавшееся в нерешительности и беспомощности властей, в бесконечных и бесплодных совещаниях, в активизации либеральной оппозиции. С другой — ухудшившееся в связи с экономическим кризисом положение народных масс и, главное, их моральное разложение под воздействием либеральной пропаганды. В России назревала революционная ситуация, вновь поднялась волна терроризма. В то же время правительство проводило активную внешнюю политику, нацеленную на дальнейшее расширение границ империи. В конце XIX в. Россия получила «в аренду» Порт-Артур и Ляодунский полуостров. В 1900 г., после подавления «боксерского восстания», русские войска оккупировали Маньчжурию. Планировались широкая колонизация Маньчжурии и ее вхождение в состав России под названием «Желтороссия». В перспективе предполагалось двигаться и дальше: после Маньчжурии — захватить Корею, Тибет и т. д. К этому императора настойчиво подталкивал ряд приближенных, так называемая «безобразовская группа», получившая свое наименование от фамилии ее главы — статс-секретаря А.М. Безобразова. Тесно связанный с ней министр внутренних дел В.К. фон Плеве говорил военному министру А.Н. Куропаткину, сетовавшему на недостаточную готовность армии к войне: «Алексей Николаевич, Вы внутреннего положения России не знаете. Чтобы удержать революцию, нам необходима маленькая победоносная война»{10}.

Однако на Дальнем Востоке Российская империя столкнулась с Японией, имевшей далекоидущие, агрессивные планы относительно данного региона. Японию активно поддерживали США и Великобритания, поскольку широкое проникновение России в Китай задевало их колониальные интересы. В начале XX в. Япония заручилась союзом с Англией, сочувствием США, нейтралитетом Китая и начала активно готовиться к войне с Россией, широко используя иностранную помощь.

Союзница России — Франция относительно дальневосточной проблемы придерживалась политики нейтралитета. О нейтралитете заявила с начала войны и Германия[4].

Такова была международная обстановка в тот момент, когда в ночь с 26 на 27 января 1904 г.[5] японские суда атаковали Порт-Артурскую эскадру, ознаменовав таким образом начало Русско-японской войны.

Сразу после этого по городам и селам полетели миллионы листков, телеграмм и официальных донесений, возбуждающих народ против дерзкого и коварного врага. Но народ, уже в значительной степени одурманенный знаменитыми либералами (вроде Л. Толстого), реагировал вяло. Правительство пыталось подогреть патриотические настроения, но безуспешно.

Проводимые администрацией на местах мероприятия, как правило, не встречали никакого сочувствия{11}.

Лишь незначительная часть населения (преимущественно ультраправые, черносотенные круги) встретила войну с воодушевлением: «Загорелся на Руси великий костер, и покаялось русское сердце и запело»{12}, — проповедовал 18 марта 1904 г. в Тифлисе грузинский епархиальный миссионер Александр Платонов.

Начало войны вызвало оживление и в ультралевых кругах, правда, совершенно по другой причине. Большевики, в частности, провозгласили, что «поражение царского правительства в этой грабительской войне полезно, так как приведет к ослаблению царизма и усилению революции»{13}.

Однако подавляющее большинство населения войну не поддержало вовсе.

Судя по письмам, полученным периодическим изданием «Крестьянская жизнь и деревенское хозяйство» под редакцией И. Горбунова-Посадова от своих сельских корреспондентов, к началу 1905 г. только 10% селькоров (и тех, о ком они писали) придерживались патриотических настроений, 19% — равнодушны к войне, у 44% — настроение унылое и тягостное и, наконец, у 27% — отношение резко отрицательное{14}.

Крестьяне выражали принципиальное нежелание помогать войне, причем порой в достаточно гнусных формах. Так, они отказывались помогать семьям солдат, ушедших на войну. В Московской губернии в помощи отказали 60% сельских общин, а во Владимирской — даже 79%{15}. Священник села Марфино Московского уезда рассказывал сельскому корреспонденту, что он пытался взывать к совести сельчан, но услышал такой ответ: «Это дело правительства. Решая вопрос о войне, оно должно было решить вопрос и о всех последствиях ее»{16}.

Враждебно встретили войну рабочие, о чем свидетельствовал целый ряд забастовок, в том числе на военных заводах и железных дорогах.

Принято считать, что войну всегда приветствуют из корыстных соображений помещики и капиталисты. Но не тут-то было! Вот что писала газета «Киевлянин», орган помещиков и буржуазии, в начале 1904 г.: «Мы сделали огромную ошибку, забравшись в эту восточную прорву, и теперь нужно <…> возможно скорее оттуда выбраться»{17}.

Великая княгиня Елизавета Федоровна так определила Куропаткину настроение Москвы: «Войны не хотят, цели войны не понимают, воодушевления не будет»{18}. А как же те капиталисты, капиталы которых были задействованы на Дальнем Востоке? Через несколько дней после начала войны член правления Русско-китайского банка князь Ухтомский дал интервью корреспонденту газеты «Франкфуртер цайтунг», где, в частности, заявил: «Не может быть войны менее популярной, чем настоящая. Мы абсолютно ничего не можем выиграть, принеся огромные жертвы людьми и деньгами»{19}.

Таким образом, мы видим, что российское общество в подавляющей массе сразу противопоставило себя войне[6], а к неудачам на Дальнем Востоке относилось если и не со злорадством, то по крайней мере с глубочайшим безразличием. Как простолюдины, так и «высший свет».

Но этого ни в коем случае нельзя сказать о главе государства, последнем русском императоре Николае II! Он принимал события на Дальнем Востоке близко к сердцу, искренне переживал, узнавая о гибели людей и кораблей. Вот всего лишь две краткие выдержки из личного дневника государя: «31 января (1904 г.), суббота. Вечером получил скверное известие <…> крейсер «Боярин» наткнулся на нашу подводную мину и затонул. Все спаслись, исключая 9 кочегаров. Больно и тяжело! 1 февраля, в воскресенье <…> Первую половину дня все еще находился под грустным впечатлением вчерашнего. Досадно и больно за флот и за то мнение, которое может о нем составиться в России!.. 25 февраля (1905 г.), пятница. Опять скверные известия с Дальнего Востока. Куропаткин дал себя обойти и уже под напором противника с трех сторон принужден отступить к Телину. Господи, что за неудачи!.. Вечером упаковывал подарки офицерам и солдатам санитарного поезда Алике на Пасху»{20}. Как мы видим из вышеприведенных отрывков, император Николай II не только болел душой за каждого русского солдата, но и не гнушался собственноручно упаковывать им подарки! Но, как известно, «короля играет свита». А вот «свита» последнего русского самодержца оказалась, мягко говоря, не на высоте. Так, С.Ю. Витте в начале июля 1904 года упорно твердил, что России Маньчжурия не нужна и он не желает победы России. А в беседе с германским канцлером Бюловом Витте прямо заявил: «Я боюсь быстрых и блестящих русских успехов»{21}. Подобным образом вели себя и многие другие высшие сановники, зараженные масонским духом. Уже тогда активно произрастали «измена, трусость и обман», которые расцвели махровым цветом в начале 1917 года и заставили государя отречься от престола <…>

Однако вернемся непосредственно к теме нашего исследования.

Войны XX века по своему масштабу и характеру сильно отличались от войн предшествующих эпох. Они, как правило, имели тотальный характер и требовали напряжения всех сил государства, полной мобилизации экономики и постановки ее на военные рельсы. Крупный специалист в области военной экономики Е. Святловский писал по этому поводу: «В то время как прежде войско, даже отброшенное на значительное расстояние от своего отечества, сохраняло боеспособность, современные технические и хозяйственные потребности военных масс приводят их к тесной зависимости от собственной страны <…> Война влечет за собой необходимость мобилизации народного хозяйства (в частности, мобилизации населения, промышленности, сельского хозяйства, путей сообщения и финансов), для того чтобы взять от народного хозяйства максимум усилий, которых требует война <…> Под мобилизацией экономической силы разумеется приведение ее в состояние готовности служить военным целям и подчиняться военным задачам, а также рациональное использование экономических ресурсов в целях войны во все последующие ее периоды»{22}.

Однако в период Русско-японской войны ни о какой мобилизации экономики даже речи не шло!!!

Война была сама по себе, а страна — сама по себе. Контакты Военного министерства с другими министерствами были весьма ограниченны, о чем мы еще поговорим в дальнейшем. Фактически получается, что на суше войну вело только военно-сухопутное ведомство, а на море — только военно-морское, причем свои действия они друг с другом не согласовывали и между собой почти не общались, если не считать того, что Военное министерство возместило морскому стоимость 50 фугасных снарядов, переданных с кораблей береговой артиллерии Порт-Артура{23}. Вдобавок ко всему Россия оказалась абсолютно не готова к войне. О причинах и последствиях этого мы подробно расскажем во 2-й и 3-й главах.

Но наш главный вопрос — аппарат военно-сухопутного ведомства в экстремальной ситуации. Прежде чем говорить о работе Военного министерства в условиях войны, рассмотрим в общих чертах его организационное устройство и систему управления (см. Приложение 4).

Административное руководство армией распределялось в России между управлениями трех категорий: главными, военно-окружными и строевыми. Главные управления составляли аппарат Военного министерства, а военно-окружные представляли собой высшую местную инстанцию, являясь связующим звеном между Военным министерством и строевыми управлениями в армии. Во главе министерства стоял военный министр, назначаемый и увольняемый лично императором, который считался Верховным главнокомандующим военно-сухопутными силами. Основными задачами министра были направление и координация работы всей военной машины государства. С 1881 по 1905 год пост военного министра занимали последовательно П.С. Ванновский (1881–1898), А.Н. Куропаткин (1898–1904) и В.В. Сахаров (1904–1905), замененный в самом конце войны А.Ф. Редигером. Наметившийся в это время серьезный внутреннеполитический кризис породил неурядицы в военном управлении, отразившиеся и на положении военного министра. Дело в том, что военно-окружные управления подчинялись не только Военному министерству, но и командующим военными округами, а те, в свою очередь, — непосредственно императору и лишь формально военному министру{24}. Фактически в полном распоряжении министра оставался только центральный аппарат министерства и сопутствующие учреждения. Отсутствие четкой определенности во взаимоотношениях центральных и местных органов военного управления вело к децентрализации и способствовало образованию сепаратистских настроений в некоторых округах. В этих условиях большую роль при решении вопросов управления военным ведомством играли личное влияние главных действующих лиц и та степень расположения, которую уделял им император. Так, например, П.С. Ванновский, пользовавшийся симпатией и полным доверием Александра III, доминировал над большинством военных округов, однако в тех округах, которые возглавляли лица, имеющие большее влияние, его власть оспаривалась и даже сводилась на нет. Так было в возглавляемом великим князем Владимиром Александровичем Петербургском военном округе, а также в Варшавском. Командующий последним генерал-фельдмаршал И.В. Гурко однажды даже не допустил в свой округ генерала, посланного министром для ревизии управлений уездных воинских начальников{25}.

Влияние, которое имел при дворе А.Н. Куропаткин, было меньше, чем у Ванновского, и при нем обособились Московский и Киевский военные округа, возглавляемые великим князем Сергеем Александровичем и генералом от инфантерии М.И. Драгомировым{26}.

Апатичный, ленивый В.В. Сахаров и не пытался что-либо сделать, дабы предотвратить развал армии. При нем прибавился еще один «автономный» округ — Кавказский{27}.

Командующие вышеуказанными военными округами чувствовали себя в положении удельных князей и не только относились критически к указаниям военного министра, но даже иногда отменяли на своей территории высочайше утвержденные уставы. Так, М.И. Драгомиров в своем округе запрещал пехотным цепям ложиться при наступлении, невзирая на имеющиеся в уставе указания{28}.

Помимо всего прочего в самом Военном министерстве некоторые главки, возглавляемые лицами императорской фамилии, действовали в значительной степени независимо.

На деятельности военного министра отрицательно сказывалась плохая организация труда и рабочего времени, свойственная в описываемый период всему военному ведомству России. Министр был завален работой, часто мелочной. Ему приходилось лично выслушивать слишком много отдельных докладчиков, из-за чего страдали главные задачи — направление и координация всей работы военного ведомства{29}. Значительное количество времени отнимали многочисленные формальные обязанности. А.Ф. Редигер, сменивший в июне 1905 г. В.В. Сахарова на посту военного министра, писал по этому поводу: «<…> на военном министре лежала обязанность, от которой все прочие министры (кроме министра двора) были свободны: присутствовать на всех смотрах, парадах и учениях, происходивших в высочайшем присутствии. Это являлось абсолютно непроизводительной тратой времени, так как при всех этих торжествах и занятиях военному министру нечего было делать, и лишь несколько раз государь, пользуясь случаем, давал какие-либо приказания»{30}. Министр был обязан лично принимать просителей, но поскольку у него не хватало времени самому рассмотреть их дела, это являлось пустой формальностью{31} и т. д. Как видим, во время Русско-японской войны положение военного министра осложнялось многими обстоятельствами. Но кроме всего прочего немалое значение имели личные и деловые качества самого министра. С февраля 1904 по июнь 1905 г. пост военного министра занимал генерал-адъютант В.В. Сахаров. В прошлом боевой офицер и выпускник академии Генерального штаба, человек неглупый и образованный, он тем не менее совершенно не подходил для столь трудной и ответственной должности. По свидетельству современников, он был вял, ленив и мелочен{32}. Он дотошно проверял правильность наградных представлений, а в вопросах более серьезных проявлял непростительную беспечность{33}. Эти черты характера Сахарова не лучшим образом отразились на управлении министерством в годы войны.

Теперь перейдем к структуре аппарата Военного министерства. Основной частью министерства являлся Главный штаб, образованный в 1865 г. путем слияния Главного управления Генерального штаба и инспекторского департамента. Накануне Русско-японской войны Главный штаб состоял из пяти управлений: 1-го генерал-квартирмейстера, 2-го генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, военных сообщений и военно-топографического. В состав Главного штаба входили также комитет Главного штаба, мобилизационный комитет, хозяйственный комитет, особое совещание по передвижению войск и грузов и военная типография. При Главном штабе находились редакции газеты «Русский инвалид», журнала «Военный сборник» и Николаевская академия Генерального штаба{34}. Главный штаб занимался общими вопросами военного управления; мобилизациями, комплектованием, тактической и хозяйственной подготовкой. В его обязанности входили также военная разведка и разработка примерных планов ведения боевых действий со всеми европейскими и азиатскими соседями империи{35}.

В начале Русско-японской войны начальником Главного штаба стал протеже нового министра генерал-лейтенант П.А. Фролов. Деятельность Главного штаба во время войны будет подробно рассмотрена в отдельной главе.

Важной частью Военного министерства являлся Военный совет, образованный в 1832 г. Совет подчинялся непосредственно императору, а председателем его был военный министр. Совет занимался военным законодательством, рассматривал важнейшие вопросы по состоянию войск и военных учреждений, хозяйственные, тяжебные и финансовые дела, а также осуществлял инспекцию войск. Члены совета назначались императором. По положению 1869 г. Военный совет состоял из общего собрания и частных присутствий{36}. В общее собрание входили все члены совета во главе с военным министром. Частные присутствия состояли из председателя и не менее чем пяти членов, назначаемых лично императором сроком на один год. В частных присутствиях решались дела менее значительные, узкого характера[7].

Решения как общего собрания, так и частных присутствий вступали в силу только после высочайшего утверждения. Впрочем, в описываемый период все решения Военного совета утверждались быстро. Как правило, либо в тот же день, либо на следующий.

В этом можно убедиться, когда, изучая архивные документы, сравниваешь даты поступления бумаг к императору и даты утверждения их Николаем II. Вот уж где не было ни малейшей волокиты!

Теперь следует сказать о Канцелярии Военного министерства, образованной в 1832 г. Канцелярия занималась предварительным рассмотрением законодательных актов и разработкой общих распоряжений по министерству. Там же составлялись «всеподданнейшие доклады», рассматривались денежные и материальные отчеты главных управлений и начальников военных округов, через нее производилась текущая переписка по делам министерства{37}.

В период Русско-японской войны пост начальника Канцелярии занимал генерал-лейтенант А.Ф. Редигер. После назначения Редигера военным министром его место занял генерал-лейтенант А.Ф. Забелин.

Верховной судебной инстанцией для чинов военного ведомства являлся Главный военный суд. Структура, функции и порядок его работы определялись Военно-судебным уставом 1867 г.

Отдельными отраслями деятельности Военного министерства ведали соответствующие главные управления. Всего их было 7: артиллерийское, инженерное, интендантское, военно-медицинское, военно-судное, военно-учебных заведений и управление казачьих войск.

В обязанности Главного артиллерийского управления, которому непосредственно подчинялись артиллерийские управления военных округов, входило снабжение войск и крепостей предметами вооружения, боеприпасами и т. д. Управление контролировало работу казенных оружейных заводов. Состояло оно из семи отделений, мобилизационной, судной, канцелярской частей и архива. Возглавлял управление генерал-фельдцейхмейстер великий князь Михаил Николаевич, а непосредственное руководство осуществлял его помощник — генерал-майор Д.Д. Кузьмин-Короваев[8].

Снабжением войск и крепостей инженерным, автомобильным, телеграфным и воздухоплавательным имуществом занималось Главное инженерное управление, которому непосредственно подчинялись окружные и крепостные инженерные управления и которое в описываемый период возглавлял генерал-инспектор по инженерной части великий князь Петр Николаевич. В функции управления входили также строительство казарм, крепостей, укрепленных районов, организация научно-исследовательской работы в области транспорта и т. д. В управлении хранились генеральные планы и описания всех крепостей и укреплений империи. В его ведении находились Николаевская инженерная академия и кондукторский класс.

Руководство снабжением войск продовольствием, фуражом и амуницией осуществляло Главное интендантское управление. Ему непосредственно подчинялись окружные интендантские управлении, которые занимались заготовками вещевых и продовольственных запасов для войск. В период Русско-японской войны пост главного интенданта Военного министерства и начальника Главного интендантского управления занимал генерал-лейтенант Ф.Я. Ростовский.

Делопроизводство по делам Главного военного суда и распорядительная часть военно-судного ведомства находились в ведении Главного военно-судного управления{38}. В период Русско-японской войны Главным военным прокурором и начальником ГВСУ был генерал-лейтенант Н.Н. Маслов. В конце войны Маслова заменили генерал-лейтенантом В.П. Павловым[9].

Управление состояло из канцелярии и 5 делопроизводств, которые занимались военно-судным законодательством, делопроизводством и судопроизводством, пересмотром приговоров военных судов, политическими и уголовными делами в военном ведомстве, рассмотрением жалоб и ходатайств военной и гражданской администрации, а также частных лиц. В ведении управления находилась Александровская военно-юридическая академия и военно-юридическое училище[10].

Вопросами медицинского обслуживания армии, укомплектованием штатов военно-врачебных заведений и снабжением войск медикаментами занималось Главное военно-медицинское управление, возглавляемое главным военно-медицинским инспектором, лейб-медиком двора Е.И. В., тайным советником Н.В. Сперанским. При управлении находилась Военно-медицинская академия, готовившая кадры армейских врачей. Ему непосредственно подчинялись: Завод военно-врачебных заготовлений и окружные медицинские инспекторы со своим штатом.

Военно-учебными заведениями руководило Главное управление военно-учебных заведений. В его ведении находились пехотные и кавалерийские училища, кадетские корпуса, юнкерские училища, школы солдатских детей войск гвардии и т. д. Во главе управления в описываемый период стоял великий князь Константин Константинович[11].

Военным и гражданским управлением казачьих войск занималось Главное управление казачьих войск, возглавляемое генерал-лейтенантом П.О. Нефедовичем. Во время войны ГУКВ иногда выступало в качестве посредника между казачьими войсками и другими главками Военного министерства[12]. При министерстве находилась Императорская Главная квартира ИУК, возглавляемая генерал-адъютантом бароном В.Б. Фредериксом. Она делилась на две основные части: Личный Императорский конвой (во главе с бароном А.Е. Меендорфом) и Военно-походную канцелярию (во главе с флигель-адъютантом графом А.Ф. Гейденом). По Управлению Личным Императорским конвоем командующий ИГК исполнял обязанности и пользовался правами командира дивизии, корпусного командира и командующего военным округом. В период 1-й русской революции Военно-походная канцелярия координировала все карательные экспедиции[13].

Одним из самых больных вопросов для военного ведомства России был бюджет. Ассигнования на армию стали постепенно сокращаться еще со времен окончания войны 1877–1878 гг., а с 90-х годов XIX в. по инициативе министра финансов С.Ю. Витте началось резкое сокращение всех военных расходов. Военный министр П.С. Ванновский получил высочайше возложенное поручение: «Принять безотлагательно меры по уменьшению военных расходов…»{39} Меры были приняты. Если в 1877 г. военные расходы России по отношению ко всем прочим расходам государства составляли 34,6% и Россия в этом отношении занимала среди европейских стран 2-е место после Англии (38,6%){40}, то в 1904 г. военные расходы России составляли всего 18,2% от государственного бюджета{41}.

В росписи государственных расходов на 1904 г. Военное министерство, которому было выделено 360 758 092 руб., стояло на 3-м месте после Министерства путей сообщения (473 274 611 руб.) и Министерства финансов (372 122 649 руб.){42} -

Столь поспешное и непродуманное сокращение военного бюджета не лучшим образом отразилось на Вооруженных силах России вообще и Военном министерстве в частности. Во «Всеподданнейшем докладе» за 1904 г. по этому поводу говорилось следующее: «Существующие недостатки организации и снабжения нашей армии являются прямым следствием недостаточности ассигнований, уделявшихся ей со времен войны с Турцией. Ассигнования эти никогда не сообразовывались с действительными потребностями»{43}.

Недостаток финансов пагубно сказывался не только на развитии военной техники, снабжении армии, разведке и т.п. (о чем еще пойдет речь в последующих главах), но также на довольствии солдат и заработной плате офицеров. Денежное довольствие солдатам производилось по окладам, установленным в 1840 г., и при растущей дороговизне давно не удовлетворяло их даже самым насущным потребностям[14]. Не лучшим образом обстояли дела с заработной платой офицеров. Скажем, поручик пехоты получал около 500 руб. в год, причем в отличие от солдата был вынужден питаться за свой счет. Низкий уровень жизни офицерства являлся причиной значительной утечки кадров из военного ведомства. Правда, в начале 90-х годов XIX в. Военному министерству удалось несколько увеличить содержание офицерам и классным чиновникам и таким образом приостановить на время массовый отток наиболее способных и квалифицированных людей с воинской службы. Однако из-за яростного сопротивления министра финансов С.Ю. Витте реформа была проведена лишь частично. Да и вообще любая попытка увеличения военных ассигнований в мирное время встречала бешеный отпор со стороны министерства финансов.

Впрочем, это неудивительно. Напомним: масон Витте, по его собственному признанию, боялся военного усиления России, «быстрых и блестящих русских успехов». Кроме того, стараниями его многочисленных подельников в народ усиленно внедрялась мысль, что военное ведомство и без того финансируется чересчур хорошо. Способы применялись самые разные. От словесной и печатной до наглядной агитации. Последняя особенно обнаглела после печально знаменитого Манифеста 17 октября. Так, в одном из левых журналов за 1905 г. можно увидеть злую карикатуру, на которой изображены военные, хищнически растаскивающие государственный бюджет{44}. И подобным примерам несть числа! Изучив на основе периодических изданий тех лет общественное мнение, убеждаешься — многие поверили этой лжи.

Однако на самом деле военное ведомство находилось в жестких тисках бедности. Именно она (бедность) во многом объясняет ту чрезмерную централизацию решения хозяйственных вопросов, о которой упоминалось выше, и ожесточенные споры в Военном совете из-за каждого рубля{45}.

Недостаток кредитов мирного времени правительство попыталось наверстать резким увеличением финансирования в период войны. Только в течение 1904 года на военные расходы было выделено 445 770 000 руб., из которых израсходовали 339 738 000 руб. и осталось в кассах к 1 января 1905 г. 107 032 999 руб.{46}

Из этих денег 2,02% ушло на содержание управлений и заведений военного ведомства (вместе с окружными и строевыми)[15], 31,28% — на продовольствие для людей и лошадей, 13,97% — на денежное довольствие военнослужащих, 6,63% — на заготовление материальной части, 6,63% — на перевозки и депеши и т. д.{47}. Столь значительный остаток в кассах к концу года (107 032 000 руб.) вовсе не означал, что военное ведомство получило денег с избытком. Просто многие заказы русским и зарубежным заводам еще не были выполнены, а из-за срыва торгов недополучена значительная часть продовольствия.

Всего в 1904–1905 гг. война поглотила (вместе с расходами на морское ведомство, платежами по займам и т. д.) 2 млрд. рублей. Тем не менее увеличение военных ассигнований не решило полностью финансовых проблем, и военное ведомство по-прежнему далеко не все могло себе позволить.

Приведем один пример. Летом 1904 г. в Главном управлении военно-учебных заведений был поднят вопрос о передаче в ведение ГУВУЗа личного и преподавательского состава юнкерских училищ. До сей поры они находились в непосредственном подчинении у начальников окружных штабов, а ГУВУЗ ведал только учебной частью. Данное обстоятельство создавало массу неудобств{48}. Это хорошо понимали в Военном министерстве, но для осуществления подобного проекта требовалось увеличение финансовых ассигнований и расширение штатов ГУВУЗа примерно на 1/3.{49}

На докладной записке, подписанной великим князем Константином Константиновичем, военный министр поставил характерную резолюцию: «Я очень сочувствую этой мере, но меня останавливают расходы. Откуда при нынешних обстоятельствах мы возьмем деньги?»{50}. Вопрос долго обсуждался. В конце концов к нему решили вернуться после войны[16]. Таких примеров множество. К проблеме нехватки ассигнований мы еще будем неоднократно возвращаться в последующих главах.

По данным на 1901 г., аппарат Военного министерства насчитывал в своем составе 2280 человек: 1100 офицеров и чиновников и 1180 нижних чинов. (Сюда входил также личный состав состоящих при Военном министерстве академий и курсов, «Русского инвалида», «Военного сборника» и т. д.) Число сотрудников главных управлений составляло в среднем от 94 (Главное военно-медицинское управление) до 313 человек (Главное интендантское управление){51}. Большинство должностей в Военном министерстве, за исключением разве что самых незначительных, занимали выпускники академии Генерального штаба, т. е. люди квалифицированные и высокообразованные{52}, или же, когда дело касалось главных управлений, выпускники соответствующих ведомственных академий: военно-юридической, военно-медицинской, артиллерийской и интендантских курсов. Возрастной уровень их был самый разный, но он не опускался слишком низко.

Чтобы работать в министерстве, нужно было иметь опыт и заслуги. Дети же высокопоставленных родителей, как правило, предпочитали гвардию или императорскую свиту. В то же время в Военном министерстве было немало должностей, оккупированных более чем престарелыми генералами, которые освобождали их лишь в случае смерти от старости. Например Главный военный суд сплошь состоял из генералов, уже непригодных к службе ввиду преклонного возраста. Примерно то же самое наблюдалось и в Военном совете. Так, по данным Военного министерства на 1 января 1905 г., из 42 членов Военного совета 13 человек (т. е. примерно треть) находились в возрасте от 70 до 83 лет{53}. Накануне войны аппарат министерства был значительно увеличен. Выросло число сотрудников главных управлений. Например, штатный состав офицеров в Главном артиллерийском управлении[17] увеличился со 120 человек в 1901 г. до 153 к 1 января 1904 г.{54}.

Расширились штаты Главного штаба.

Во время войны в некоторых главках вновь увеличили штаты, однако штатный состав не всегда соответствовал списочному. В описываемый период для Военного министерства было нередким следующее явление: избыток начальников и некомплект подчиненных. Так, по данным за 1905 г., в Главном артиллерийском управлении числилось: генералов по штатам — 24; по спискам — 34; нижних чинов по штату — 144; по спискам — 134{55}. Кроме того, не все штатные должности были укомплектованы. Например, в том же ГАУ к 1 января 1904 г. работали 349 человек, в то время как по штату полагалось 354.

Во время войны разрыв между штатным и списочным составами увеличился. Это произошло в результате откомандирования из Военного министерства в действующую армию части офицеров и классных чиновников.

Например, из Главного интендантского управления отправили на фронт 14 человек{56}. В Главном инженерном управлении разница между штатным и списочным составом составила к 1 января 1905 г. 40 человек (по штату 253, по списку 213){57}.

Во время войны произошли значительные штатные перестановки в Военном министерстве. Это объяснялось как уже упоминавшимся откомандированием на театр военных действий, так и произошедшей в начале войны сменой руководства. Данный процесс был рассмотрен автором на примере Главного штаба при помощи сравнительного анализа списков чинов Главного штаба, составленных по 20 января 1904 г. и по 1 февраля 1905 г.[18]

С началом войны возникла насущная необходимость перестройки системы управления и обеспечения армии применительно к условиям военного времени.

В связи с Русско-японской войной действительно наблюдается ряд дополнений к структуре Военного министерства, однако перестройки как таковой не было. Изменения имели эпизодический характер, проводились довольно вяло и не поспевали за ходом событий.

31 января 1904 г. Николай II утвердил общий план железнодорожных перевозок на Дальний Восток{58}. Для объединения всей работы железных дорог в условиях войны появилась необходимость тесной связи между управлением военных сообщений Главного штаба и управлением железных дорог Министерства путей сообщения. С этой целью 10 февраля 1904 г. при Управлении военных сообщений была образована особая комиссия во главе с генерал-лейтенантом Н.Н. Левашевым — начальником управления{59}.

В состав комиссии входили сотрудники управления и представители Министерства путей сообщения. Решения комиссии, не вызывающие разногласий обоих ведомств, подлежали немедленному исполнению. Те вопросы, по которым члены комиссии не могли договориться, разрешались по соглашению министров. Иногда, при рассмотрении особо важных вопросов, на заседания приглашались представители Министерства финансов, Морского министерства и Государственного контроля. Приказом № 17 по военному ведомству за 1904 г. комиссии было присвоено наименование «Исполнительного комитета по управлению железнодорожными перевозками». В это же время при Главном штабе была образована эвакуационная комиссия, на которую возлагалось руководство эвакуацией больных и раненых с Дальнего Востока[19].

5 марта 1904 г. при Главном штабе создается Особый отдел, на который возлагалась обязанность сбора сведений об убитых, раненых и пропавших без вести. Сведения об офицерах и генералах публиковались в газете «Русский инвалид». Сведения о нижних чинах направлялись губернаторам для оповещения семей{60}. На этом перестройка аппарата приостановилась на довольно длительный срок. Следующее нововведение относится к 26 июля и не связано напрямую с событиями Русско-японской войны. В этот день император распорядился учредить Главный крепостной комитет, в функции которого входило всестороннее обсуждение вопросов, касающихся вооружения и снабжения крепостей и осадной артиллерии, а также согласование этих вопросов с соответствующими главками Военного министерства (артиллерийским, инженерным, медицинским и интендантским). В состав комитета вошли представители главных управлений, заинтересованных в крепостном деле{61}. Работать комитет начал только через 4 месяца. Первое заседание состоялось 30 ноября 1904 г., незадолго до сдачи Порт-Артура[20].

Осенью 1904 г. начала наконец работу созданная еще в 1898 г. комиссия по пересмотру «Наставления для мобилизации инженерных войск». Председателем комиссии стал генерал от инфантерии М.Г. фон Мевес{62}.

За неделю до начала боев под Мукденом, 29 января 1905 г., заведующий химической лабораторией Николаевской инженерной академии и училища статский советник Горбов передал начальнику Главного инженерного управления великому князю Петру Николаевичу записку со статистическими данными, характеризующими зависимость некоторых отраслей нашей промышленности от рынков Западной Европы. Автор записки высказал справедливую мысль, что государственная оборона России может оказаться в затруднительном положении в случае осложнений с западными государствами. Великий князь полностью с ним согласился, после чего довел записку до сведения военного министра и начальников других главков{63}. Военный министр признал необходимым рассмотреть поднятую проблему в особой комиссии, состоящей из представителей заинтересованных главных управлений (артиллерийского, инженерного, интендантского и военно-медицинского) с участием представителя Министерства финансов{64}.

Прошло почти полгода. До конца войны оставалось меньше двух месяцев, когда 22 июня 1905 г. комиссия, наконец, была образована и начала работу. Ее председателем был назначен генерал-лейтенант П. 3. Костырко{65}. Удивляет та медлительность, с которой проводились перестройки в аппарате Военного министерства, даже непосредственно связанные с ведением боевых действий. Так, только под конец войны, 1 апреля 1905 г., была учреждена инспекция для осмотра оружия в войсках Маньчжурских армий, на которую возлагалась функция наблюдения за сохранностью оружия в армии во время военных действий{66}.

Уже с начала войны стало ясно, что развитие вооруженных сил России значительно опередило организацию военного управления, которая не отвечала современным условиям, требовала упорядочения и значительного изменения. Когда в 1865 г. путем соединения двух департаментов — Генерального штаба и инспекторского, — был создан Главный штаб, это не вызвало никаких затруднений, давая одновременно экономию в финансах и облегчая согласование распоряжений по строевой и инспекторской частям{67}.

Однако со временем функции Главного штаба значительно расширились. Введение всеобщей воинской повинности, мобилизационной системы и создание для этой цели различных разрядов запасных; использование для военных перевозок постоянно расширяющейся сети железных дорог; все это при резком увеличении численности армии крайне усложнило работу Главного штаба и заставило довести его состав до таких размеров (по данным на 1905 г. — 27 отделений и 2 канцелярии), что управлять им стало довольно сложно, тем более что начальнику Главного штаба, помимо выполнения своих прямых обязанностей, приходилось постоянно заседать в высших государственных органах, где он заменял военного министра, а также исполнять обязанности последнего во время его болезни или отсутствия. Больше всего от этого страдала служба Генерального штаба. Начальник Главного штаба числился одновременно и начальником Генерального штаба, но фактически не имел возможности выполнять эту обязанность.

Война сразу обнажила все недостатки системы управления армией, и в военном ведомстве началось обсуждение назревшей реформы. Военному министру подавались различные проекты, общая суть которых сводилась к следующему: разделить центральное управление материальной частью и личным составом{68}.

Основными, на которых сконцентрировалось обсуждение, стали проекты нового начальника Главного штаба генерал-лейтенанта ф. Ф. Палицына и флигель-адъютанта императорской свиты полковника князя П.Н. Енгалычева.

Палицын советовал полностью отделить Генеральный штаб от Военного министерства, создав самостоятельное управление Генерального штаба, подчиненное непосредственно императору{69}. Кроме того, он считал необходимым восстановить Военно-ученый комитет, упраздненный в 1903 г.

Суть проекта П.Н. Енгалычева сводилась к следующему: не отделяя Генеральный штаб от Военного министерства, учредить в составе министерства новый орган: Главное управление Генерального штаба, вычленив его из нынешнего Главного штаба. Он совершенно справедливо предлагал сохранить единство власти военного министра как лица, отвечающего за всестороннюю готовность армии{70}, но вместе с тем провести разделение труда в оперативной и административно-хозяйственной областях. А также создать Комитет государственной обороны, координирующий деятельность различных государственных учреждений в военных целях. Обсуждение, как водится, тянулось долго, почти всю войну[21], и завершилось уже после Порт-Артура, Мукдена и Цусимы.

Кроме того, в ход обсуждения активно вмешался дядя императора, великий князь Николай Николаевич. Современники характеризовали его как человека интеллектуально ограниченного и психически неуравновешенного{71}. Тем не менее он пользовался большим влиянием при дворе. Благодаря вмешательству Николая Николаевича проведенная в конце концов реформа представляла собой некий гибрид из этих двух проектов, причем не самый лучший.

8 июня 1905 г. был создан Совет государственной обороны СГО, который должен был объединить деятельность Военного и Морского министерств{72}. Совет состоял из председателя (которым стал Николай Николаевич), шести назначаемых императором постоянных членов и ряда должностных лиц; военного министра, управляющего Морским министерством, начальников военно-сухопутного и морских главных штабов, а также генерал-инспекторов родов войск: пехоты, кавалерии, артиллерии и инженерной части. Согласно постановлению от 28 июня 1905 г. на заседания Совета могли приглашаться по распоряжению императора и другие министры, а также лица из высшего командного состава армии и флота{73}. Основная задача СГО заключалась в разработке мер по укреплению мощи русской армии, а также в переаттестации высшего и среднего командного состава. Необходимо отметить, что 1-ю часть задачи СГО не выполнил должным образом. Наиболее значительные меры по реорганизации армии были предприняты уже после его ликвидации[22]. Председатель же СГО основные усилия направил на то, чтобы пристроить на высшие государственные должности своих протеже{74}.

20 июня 1905 г. вышел приказ по военному ведомству об учреждении Главного управления Генерального штаба{75}. Как и предлагал Палицын, оно полностью не зависело от военного министра, которому отводилась теперь роль заведующего хозяйственной частью и личным составом. Начальник Генерального штаба сам имел права министра. В состав ГУГШ входили управление генерал-квартирмейстера Генерального штаба, управление военных сообщений, военно-топографическое управление и управление начальника железнодорожных и технических для связи войск{76}. Сверх того ГУГШ подчинялись академия Генерального штаба, офицеры корпуса Генерального штаба, занимающие штатные должности по Генеральному штабу, офицеры корпуса военных топографов, а также железнодорожных и «технических для связи войск».

Создание Главного управления Генерального штаба, несомненно, стало прогрессивным явлением в военной истории России. Вместе с тем полное отделение его от Военного министерства еще более усилило тот беспорядок в военном ведомстве, о котором говорилось в начале главы.

В конечном счете всем стало ясно, что необходимо восстановить единство верховной военной власти, проведя лишь разделение в оперативной и хозяйственной областях. (Именно это и предлагал с самого начала Енгалычев.) И в конце 1908 года император распорядился подчинить начальника Генерального штаба военному министру.

Таким образом, когда в 1904 году началась война с Японией, Россия не имела ни одного союзника из числа зарубежных стран, а внутри самой империи активно действовали те темные, разрушительные силы, которые вызвали трагедии 1917 года. Российское общество, уже изрядно оболваненное либеральной пропагандой, в основной массе противопоставило себя государству. Плохо функционировала устаревшая система военного управления. Не была проведена мобилизация экономики, отсутствовали чрезвычайные координационные органы. Фактически войну на суше вело только Военное министерство. Его организация в описываемый период оставляла желать лучшего. Для военного ведомства в это время характерны децентрализация в управлении, плохая организация труда и рабочего времени. К тому же резкое (почти в 2 раза)[23] сокращение военных расходов в предвоенные годы привело к тому, что военное ведомство находилось в жестких тисках бедности. (Поспешные финансовые вливания в период войны уже не могли существенно улучшить ситуацию.) Бедность военного ведомства пагубно отразилась как на техническом оснащении армии и положении военнослужащих, так и на работе аппарата министерства[24]. Любая просьба военного руководства об увеличении ассигнований встречала ожесточенное сопротивление со стороны Министерства финансов. Правда, накануне войны Военному министерству удалось добиться некоторого увеличения штатов, однако не все штатные должности были укомплектованы. Во время войны разрыв между штатным и списочным составом еще более увеличился из-за откомандирования в действующую армию многих офицеров и классных чиновников.

Война вызвала ряд дополнений в структуре министерства, однако их было немного, и перестройка велась вяло, зачастую не поспевая за ходом событий. Это относилось и к общей реформе военного управления, необходимость которой давно назрела. Вялое обсуждение проектов реформы тянулось на протяжении почти всей войны, и первые нововведения появились уже незадолго до Портсмутского мира. Кроме того, из-за некомпетентного вмешательства великого князя Николая Николаевича она была проведена не в лучшем из предложенных вариантов, что было исправлено лишь спустя несколько лет.

Глава II.

ГЛАВНЫЙ ШТАБ В ПЕРИОД ВОЙНЫ

Во время войны с Японией основными направлениями деятельности Главного штаба были: 1) комплектование действующей армии, переподготовка запасных и тактическая подготовка войск; 2) разведка, контрразведка, военная цензура и содержание военнопленных; 3) военные железнодорожные перевозки.

Рассмотрим подробно работу Главного штаба в 1904–1905 годах по основным ее направлениям.

К началу войны всего в русской армии состояло на службе: офицеров 41 тыс. 940, нижних чинов — 1 млн. 93 тыс. 359 чел.{77}. Численность войск, находившихся на Дальнем Востоке, была сравнительно невелика: к 1 января 1904 г. в Маньчжурии и Приамурье — всего около 98 тыс. русских солдат{78}, которые были разбросаны небольшими отрядами на огромной территории, имеющей более 1000 верст в поперечнике{79}. Япония же тогда имела наготове 4 армии общей численностью свыше 350 тыс. человек{80}. С начала войны для усиления действующей армии и пополнения убыли Главный штаб начинает мобилизации запасных.

Сразу заметим, что мобилизации запасных во время Русско-японской войны являлись основным источником комплектования действующей армии, так как в связи с обострением внешней и внутренней политической обстановки правительство не решалось двинуть на Дальний Восток кадровые части, оголив другие границы и центр страны.

В период войны с Японией проводились так называемые «частные мобилизации».

При частной мобилизации призыв запасных осуществлялся выборочно по местностям, т. е. из какого-либо уезда или волости вычерпывались полностью запасные всех призывных возрастов, а в соседней местности призыва не было вовсе{81}. Всего за время войны произошло 9 таких мобилизаций (последняя — буквально накануне заключения мирного договора, 6 августа 1905 г.){82}. Система частных мобилизаций была разработана теоретиками Главного штаба в конце XIX в. на случай «локальных войн, не требующих напряжения всех сил страны». Но на практике она не только оказалась неэффективной, но и повлекла за собой множество негативных последствий. В результате частных мобилизаций в действующую армию попало множество запасников старших сроков службы в возрасте от 35 до 39 лет, уже давно утративших боевые навыки и незнакомых с новым оружием, в частности с 3-линейной винтовкой, принятой на вооружение русской армией в 90-х годах XIX века{83}.

Огромное число бородатых великовозрастных солдат, оправданное в случае тотальной войны, но совершенно необъяснимое во время локального конфликта, повергало в изумление иностранных военных агентов, находившихся при штабе главнокомандующего{84}.

В то же время в уездах, не охваченных частными мобилизациями, оставались по домам молодые и здоровые парни, совсем недавно закончившие действительную службу. Боевые качества призванных запасных оставляли желать лучшего. По признанию Военного министерства, они были «физически слабыми <…> мало дисциплинированными и <…> недостаточно обученными»{85}. Причины крылись в слишком продолжительном пребывании нижних чинов в запасе, а также в слабости подготовки, получаемой на действительной службе (об этом мы еще будем говорить в дальнейшем). Все это не прошло мимо внимания широкой общественности. Поскольку истинная подоплека дела тогда была неизвестна, ходили упорные слухи, что военный министр В.В. Сахаров враждует с главнокомандующим А.Н. Куропаткиным и потому нарочно посылает на Дальний Восток самые плохие войска. Слухи были так настойчивы, что Сахарову в беседах с корреспондентами приходилось усиленно оправдываться{86}.

Закон о воинской повинности не делал различия между категориями запасных по семейному положению, что вызывало недовольство и возмущение многосемейных запасников старших сроков службы, вынужденных бросать семьи без средств к существованию. Это в немалой степени способствовало беспорядкам, принявшим при проведении частных мобилизаций самые широкие размеры.

Порочная система частных мобилизаций вкупе с революционной ситуацией и отрицательным отношением народа к войне привели к тяжелым последствиям. В отчете Главного военно-судного управления за 1904 г. говорилось, что мобилизации сопровождались «буйствами, разгромом винных лавок и частных жилищ, а также порчей железнодорожных приспособлений и тяжкими нарушениями воинской дисциплины»{87}. Уже в феврале 1904 г. командующий войсками Сибирского военного округа сообщал о разграблении запасниками нескольких станций{88}.

В. Вересаев в книге «На войне» так описывал поведение призванных запасных: «Город все время жил в страхе и трепете <…> Буйные толпы призванных солдат шатались по городу, грабили прохожих и разносили казенные винные лавки, они говорили: «Пущай под суд отдают — все равно помирать <…>» На базаре шли глухие слухи, что готовится большой бунт запасных»{89}. В следовавших на Дальний Восток эшелонах наблюдалось повальное пьянство; солдаты активно занимались мародерством{90}. Главный штаб попытался навести порядок, правда, как водится, с изрядным опозданием. 23 ноября 1904 г., то есть уже после сражений под Ляояном, на реке Шахе и за месяц до сдачи Порт-Артура, он подготовил указ (сразу утвержденный императором), который давал командующим военными округами, не объявленными на военном положении, право предавать мобилизованных военному суду за участие в беспорядках. К ним разрешалось применять такие меры наказания, как смертная казнь и отправка на каторжные работы{91}.

Впрочем, сопровождавшая мобилизации вакханалия беспокоила государя с самого начала. По личному распоряжению Николая 11 для наблюдения за ходом частных мобилизаций были командированы флигель-адъютанты императорской свиты, представившие впоследствии ряд ценных замечаний и предложений по улучшению мобилизационной системы в России. В дополнение к инструкции им предписывалось «упорядочить и облегчить для народа тяжести призыва запасных и удалить по возможности условия, могущие давать повод к беспорядкам»{92}.

Многие из командированных флигель-адъютантов пытались частными мерами восстановить справедливость при призыве, неоднократно ходатайствуя перед военными властями об освобождении запасных старших сроков службы и многосемейных{93}. Однако и здесь не обошлось без недоразумений. Освобождение по ходатайствам флигель-адъютантов проводилось не на сборных пунктах, а из частей войск или с пути следования эшелонов на Дальний Восток, что вызывало путаницу и недоразумения. Были случаи освобождения материально обеспеченных и даже зажиточных запасных, тогда как в тех же уездах более нуждающиеся и многосемейные отправлялись на войну, что, естественно, вызывало недовольство населения{94}. Распоряжения лиц свиты нередко противоречили друг другу и не всегда согласовывались с существующими законами. Начальник мобилизационного отдела управления 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба генерал-майор В.И. Марков в письме от 25 ноября 1904 г. просил начальника Военно-походной канцелярии Е.И. В. предписать командированным лицам свиты, в случае выявления значительного числа запасных старших сроков службы и многосемейных, ограничиться освобождением от службы лишь минимального числа, относительно же остальных сообщить соответствующим органам МВД для оказания помощи семьям{95}. Впоследствии для наблюдавших за мобилизациями флигель-адъютантов была выработана новая инструкция, где им категорически запрещалось вмешиваться в распоряжения воинских начальников, а «в случае обращения призывных с какими-либо личными ходатайствами <…> направлять таковых к воинскому начальнику или надлежащим властям, осведомляясь затем о решении их по этим ходатайствам»{96}.

В середине войны была предпринята попытка несколько сгладить недостатки самой мобилизационной системы. Высочайшим повелением от 30 ноября 1904 г. ограничен призыв запасных старших возрастов (освобождались от призыва лица, закончившие срочную службу в 1887, 1888, 1889 гг.){97}. Однако они освобождались от призыва лишь в случае наличия на призывных пунктах избытка физически годных к несению службы запасников. Запасные трех старших возрастов были полностью освобождены от призыва только во время 9-й частной мобилизации{98}, т. е. за неделю до подписания Портсмутского мирного договора.

Принимаемые меры существенно не улучшили положения. Беспорядки продолжались. Значительных размеров достигло членовредительство. Так, число членовредителей в одном лишь Житомирском уезде во время 7-й частной мобилизации достигло 1100 человек на 8800 призванных{99}, т. е. 12,5%.

Вплоть до конца Русско-японской войны частные мобилизации оставались основным источником комплектования действующей армии. Всего за это время призвали из запаса на действительную службу 1 045 909 нижних чинов{100}.

Теперь посмотрим, как обстояли дела с переподготовкой запасных, предназначенных для комплектование действующей армии и пополнения убыли в частях. По существующему порядку некомплект в частях действующей армии пополнялся из особых частей — так называемых запасных (или учебных) батальонов, формируемых в местностях, ближайших к театру военных действий{101}. В этих батальонах мобилизованные запасные перед отправкой в действующую армию должны были пройти необходимую переподготовку: освежить знания, полученные на действительной службе, и изучить новую военную технику. В начале войны в наместничестве и Сибирском военном округе существовали 19 учебных батальонов (Ив наместничестве и 8 в Сибирском в.о.), в которые поступали на переподготовку запасные нижние чины, проживающие на данной территории. В начале войны батальоны наместничества являлись единственным источником пополнения убыли в войсках. Подобное положение вещей заставило А.Н. Куропаткина сразу по прибытии в Маньчжурию телеграфировать военному министру об острой нехватке учебных частей. В ответ В.В. Сахаров сообщил: «<…>журналом мобилизационного комитета от 13 февраля 1904 г. выработан общий порядок укомплектования, в силу которого действующая армия будет пополняться исключительно из запасных батальонов наместничества, число которых увеличивать не предполагается». Далее он «успокаивал» Куропаткина тем, что «будут поступать пополнения из сибирских запасных батальонов»{102}. В конце концов в связи с настойчивыми просьбами А.Н. Куропаткина в Харбине сформировали еще 6 запасных батальонов, но этого явно не хватало. С упорством, заслуживающим лучшего применения, Главный штаб стремился сохранить прежний порядок и воздерживался от формирования новых учебных частей. Было решено ограничиться расширением штатов учебных батальонов в 3,5 раза, что пагубным образом отразилось на боевой подготовке. Запасные батальоны утратили значение учебных частей и превратились скорее в «депо» запасных, где солдаты только снабжались обмундированием, вооружением и снаряжением. И очень не скоро Главный штаб понял, наконец, свою ошибку. Уже после сдачи Порт-Артура, к концу декабря 1904 г. в Европейской России все же сформировали 100 запасных батальонов для пополнения убыли в частях действующей армии (правда, с удвоенным против штатного составом{103}).

Упорное нежелание Главного штаба своевременно увеличить количество учебных частей привело к тому, что на протяжении большей части войны запасные попадали в действующую армию фактически без переподготовки, что крайне отрицательно сказалось на их и без того невысоких боевых качествах.

Кроме того, сама система переподготовки, разработанная в свое время Главным штабом, по оценкам военных специалистов, была далеко не совершенна. Наиболее слабой ее стороной являлось отсутствие связи между полком и его запасным батальоном, в результате чего полк получал пополнение, так сказать, случайное, а запасной батальон не знал, на кого конкретно работает. Это не лучшим образом отражалось как на подготовке, укомплектовании, так и на сохранении традиций части{104}.

Помимо частных мобилизаций были и другие источники комплектования армии (как действующей, так и оставшейся на мирном положении). В 1904 г. правительство разрешило широкий прием на службу добровольцев, как подданных империи, так и иностранцев. Кроме того, лицам, находящимся под гласным надзором полиции по политическим делам, было разрешено поступать на службу в войска действующей армии. За это с них снимался надзор полиции со всеми его последствиями. Всего за время войны поступили на службу 9376 добровольцев. Из них иностранных подданных — 36, лиц, состоявших под гласным надзором полиции но политическим делам, — 37.{105}

В 1904–1905 гг. для пополнения армии (в основном войск, не участвующих в войне) проводились призывы новобранцев. Призывались лица рождения 1882–1883 гг. (из них примерно 48% имели льготу по семейному положению и не были призваны). В результате в 1904 г. на действительную службу поступили 424 898 человек. Недобор составил 19 301 человек, так как планировалось набрать 444 199 человек{106}.

В 1905 г. было призвано 446 831 человек. Недобор — 28 511 человек{107}.

В период Русско-японской войны остро встал вопрос комплектования офицерского состава. Только в частях, оставшихся на мирном положении, некомплект офицеров составил 4224 человека{108}. Это объяснялось формированием новых частей — для действующей армии, недостаточным выпуском из военных и юнкерских училищ, а также стремлением некоторых строевых офицеров переходить на нестроевые должности в управления, учреждения и заведения военного ведомства{109}.

Одним из способов пополнения офицерского корпуса в военное время стали уже известные нам частные мобилизации. Призыв офицеров запаса при частных мобилизациях проводился согласно поименным распределениям, сделанным в мирное время. Однако из-за значительного числа разрешенных отсрочек, неявок на призывные пункты по уважительным и неуважительным причинам, а также прямого уклонения от службы Главному штабу пришлось прибегнуть к дополнительным нарядам, главным образом посредством укомплектований, предназначенных по общему расписанию в те войсковые части, которые не переводились в военный состав по частным мобилизациям. Эти дополнительные наряды, не предусмотренные заранее, осложнили и без того нелегкую работу уездных воинских начальников. К тому же мобилизационная потребность значительно превысила ресурсы данного источника{110}.

Поэтому 27 октября 1904 г. Главный штаб объявил призыв всех офицерских чинов запаса пехоты (кроме гвардейской), но его хватило ненадолго, и уже к 1 ноября 1904 г. он был полностью исчерпан. Необходимо отметить, что из всех пехотных офицеров запаса, фигурировавших в списках военного ведомства, удалось призвать только 60%. Причины неявки остальных были следующие: 1) освобождение и отсрочки до окончания образования; 2) по ходатайству государственных учреждений; 3) по ходатайству Красного Креста; 4) неявки по очевидной негодности к службе в армии вследствие низкого нравственного ценза (неизлечимые алкоголики, впавшие в нищенство) и т. д.{111}.

Тогда для пополнения офицерского корпуса Главный штаб предпринял ряд дополнительных мер, а именно: ускорил выпуск из военных и юнкерских училищ путем сокращения срока обучения; главнокомандующему на Дальнем Востоке предоставили право своей властью производить в очередной чин обер-офицеров вплоть до капитана включительно{112}. На время войны были созданы штаты зауряд-прапорщиков. К производству в зауряд-прапорщики допускались унтер-офицеры, имеющие необходимый уровень образования. Кроме того, пополнение проводилось путем зачисления на службу из отставки, а также переименованием из гражданских в военные чины{113}. Было запрещено увольнение из запаса в отставку, кроме увольнения по болезни и лишения по суду права поступать на государственную службу{114}.

Однако все вышеуказанные меры существенно не изменили положения. До самого окончания войны Главный штаб так и не справился с некомплектом офицеров.

Вопрос комплектования офицерского состава действующей армии постоянно вызывал ожесточенные разногласия между командованием и Военным министерством. А.Н. Куропаткину почти всегда присылали меньше офицеров, чем он требовал. Так, накануне боев под Ляояном Куропаткин просил безотлагательно командировать из Европейской России 400 офицеров. Телеграмма была доложена императору, и последовало распоряжение об отправке в армию 302 офицеров{115}. В июне 1904 г. на театр военных действий прибыли части 10-го армейского корпуса, в которых не хватало 140 офицеров. На запрос Куропаткина военный министр ответил, что некомплект будет пополнен не присылкой соответствующего числа офицеров из Европейской России, а выпуском из училищ, определением на службу из запаса и отставки и т. д. Иначе говоря, на пополнение можно было рассчитывать лишь в неопределенном будущем{116}. В боях с 4 по 8 июля 1904 г. пехота потеряла 144 офицера. Эти потери поглотили весь резерв, а некомплект продолжал возрастать. А.Н. Куропаткин просил прислать для создания нового резерва еще 81 человека. Но Главный штаб лаконично ответил: «В армию будет отправлено 125 выпускников училищ», т. е. указал на тот же источник, из которого предполагалось покрыть некомплект в частях 10-го корпуса. Куропаткин вновь обратился в Главный штаб, доказывая, что обещанных 125 офицеров не хватит даже для 10-го корпуса, не говоря уж о некомплекте в других частях. В конце концов Главный штаб сообщил о создании нового резерва из 47 офицеров (вместо просимых 81), которые прибыли на Дальний Восток уже в сентябре — октябре 1904 г.{117}, т. е. уже после сражения под Ляояном и под конец операции на реке Шахэ.

Командируя офицеров на Дальний Восток, Главный штаб не проявлял особой разборчивости. Куропаткин писал по данному поводу: «Посылали к нам в армию совершенно непригодных по болезненности алкоголиков или офицеров запаса с порочным прошлым. Часть таких офицеров уже на пути в армию проявляла себя не лучшим образом, пьянствуя и хулиганя. Доехав до Харбина, эти офицеры застревали там, и, наконец, выдворенные в свои части, ничего, кроме вреда, не приносили, и их приходилось удалять»{118}.

Справедливости ради следует отметить, что удовлетворение всех требований командования действующей армии по части комплектования офицерского состава не всегда было в силах Главного штаба. Сказывалась общая нехватка офицеров, о которой уже говорилось выше. Кроме того, Главный штаб не решался сильно ослаблять войска Европейской России ввиду усиления внутриполитической напряженности. Неспокойно было и на границах Средней Азии, где англичане проявляли подозрительную активность.

К сожалению, не все объяснялось только этим. Немало сложностей в деятельность Главного штаба вносили неприязненные отношения главнокомандующего А.Н. Куропаткина и военного министра В.В. Сахарова[25].

Так, еще в бытность Куропаткина военным министром в Главном штабе был разработан план увеличения офицерского корпуса в случае войны. Сущность его заключалась в том, чтобы с началом мобилизации провести ускоренный выпуск из юнкерских училищ, после чего они начинали готовить к производству в офицеры по сокращенной программе вольноопределяющихся 1-го и 2-го разрядов, а также нижних чинов, имеющих необходимый уровень образования{119}. Впоследствии нечто похожее и было сделано{120}. В первое же время на настойчивые просьбы А.Н. Куропаткина привести в исполнение вышеуказанный план военный министр упорно отмалчивался, а затем амбициозно заявил, что пополнение офицерского состава — его забота, а не командующего армией{121}.

Большой вред приносил бюрократизм, глубоко укоренившийся в Главном штабе. Слепое следование устаревшим инструкциям принимало подчас зловещие формы. В данном случае характерен пример с так называемыми «воскресшими покойниками». Дело в том, что многие заболевшие генералы и штаб-офицеры, отправленные на излечение в Европейскую Россию, после выздоровления не спешили возвращаться на Дальний Восток. Они потихоньку оседали в столицах и больших городах, тем не менее числились в действующей армии и получали соответствующее содержание. В это время их частями командовали другие люди, которые, поскольку место считалось занятым, лишь «временно исполняли обязанности», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Куропаткин неоднократно просил Главный штаб установить определенный срок отсутствия, по истечении которого вакансии становились бы свободными. После длительной волокиты ходатайство главнокомандующего наконец удовлетворили, и «временно исполняющие» начали командовать частями на законных основаниях. Но когда закончилась война и был подписан Портсмутский договор, «воскресшие покойники» пожелали вернуться в строй и вступить в командование бывшими своими частями. По существующей в описываемый период инструкции вакантной являлась должность, «освободившаяся по случаю смерти, отставки, увольнения в отпуск до отставки или перечисления в запас лица, занимавшего эту должность, а также должность вновь созданная, но еще не замещенная»{122}.

На основании вышеуказанной инструкции в Главном штабе сочли претензии «воскресших покойников» вполне обоснованными, и из Петербурга в армию поступило распоряжение, на основании которого новый главнокомандующий Н.П. Линевич (назначенный вместо Куропаткина после поражения под Мукденом) был вынужден отдать приказ об отмене сделанных им ранее распоряжений о различных назначениях{123}.

Общая организация тактической подготовки войск входила в функции Главного штаба. В то время в армии Российской империи, как и в любой армии с остатками феодальной организации, еще сохранялось особое пристрастие к шагистике и парадам. Тактические учения проводились по устаревшим шаблонам. Недостаточное внимание уделялось огневой подготовке войск, преувеличивалось значение штыковой атаки{124}.

Преподаватель военной истории и тактики Киевского военного училища, полковник Генерального штаба В.А. Черемисов вскоре после Русско-японской войны писал: «Единственный принцип, заменявший нам теорию тактики и стратегии <…> выражался немногими словами: «навались миром, хотя бы и с дубинами, и всякий враг будет сокрушен»{125}. Маневры отличались надуманностью, схематичностью и полной оторванностью от реальной действительности. Слабо отрабатывалось взаимодействие трех основных родов войск: пехоты, кавалерии и артиллерии{126}. Кроме того, большие маневры проводились редко{127}.

* * *

Теперь перейдем к проблеме организации разведки в военном ведомстве, а также к вопросам обеспечения безопасности, т. е. расскажем о контрразведке и военной цензуре. Этот раздел особенно важен тем, что дает ответ на вопрос, который в нашей работе еще не затрагивался: почему Россия оказалась не готова к войне?

Организация и деятельность агентурной разведки дореволюционной России долгое время считались «белым пятном» отечественной истории. Первые научные публикации по данной проблеме появились сравнительно недавно{128}. Между тем, изучая историю войн и военного искусства, о разведке нельзя забывать, так как наличие надежных агентурных данных о противнике — один из решающих факторов как при подготовке к войне, так и при разработке стратегических операций. В 1904 г. Россия вступила в войну с Японией абсолютно неподготовленной. Это обстоятельство самым тяжелым образом отразилось на работе всех органов Военного министерства, которые были вынуждены с лихорадочной поспешностью перестраивать свою работу и наверстывать упущения мирного времени. И дело здесь вовсе не в том, что война явилась неожиданностью.

Во «Всеподданнейшем докладе» по Военному министерству за 1903 г. читаем: «Вследствие угрожающего положения, занятого Японией, и ее готовности перейти к активным действиям, начальникам главных управлений были сообщены предположения об отправлении на случай войны на Дальний Восток подкреплений. Соображения о подготовительных мероприятиях по всем главным управлениям и примерный порядок и последовательность отправления войск из Европейской России, равно как и общие основания подразделения войск на театре военных действий и организации высшего управления, представлены на Высочайшее благозаверение Всеподданнейшими докладами 14 октября № 202 и 16 октября № 203»{129}.

Итак, о войне знали заранее, меры принимали, но оказались совершенно не готовы! И это объяснялось отнюдь не нерадивостью руководства Военного министерства. Все дело в том, что Японию не считали серьезным противником. По мнению министра внутренних дел В.П. Плеве, война на Дальнем Востоке должна была быть «маленькой и победоносной», а посему и готовились к ней соответственно. Причиной же столь жестокого заблуждения стала та информация, которую получал Главный штаб от своих разведорганов накануне войны.

Посмотрим теперь, как была организована разведывательная служба военного ведомства России в первые годы двадцатого столетия.

Схематическое изображение системы организации военной разведки России по внешнему виду чем-то напоминало осьминога. Во главе — мозговой центр в лице генерал-квартирмейстера Главного штаба, от которого тянулись щупальца к штабам военных округов[26] и военным агентам[27] за рубежом, от которых, в свою очередь, расходились нити тайной агентуры. Кроме того, разведывательную информацию собирали дипломаты, чиновники Министерства финансов и морские атташе, имевшие собственную агентуру. Собранные сведения они посылали своему непосредственному начальству, которое, в свою очередь, переправляло их в разведывательный центр Главного штаба. Накануне Русско-японской войны таким центром был военно-статистический отдел управления 2-го генерал-квартирмейстера. В это время должность 2-го генерал-квартирмейстера занимал генерал-майор Генерального штаба Я.Г. Жилинский, а должность начальника военно-статистического отдела — генерал-майор Генерального штаба В.П. Целебровский. В состав отдела входили четыре отделения: 6-е (по военной статистике России), 7-е (по военной статистике иностранных государств), 8-е (архивно-историческое) и 9-е (оперативное){130}. Разведкой непосредственно занималось 7-е отделение, насчитывающее в своем составе 14 человек и возглавляемое генерал-майором Генерального штаба С.А. Ворониным{131}. Именно здесь сосредоточивались и обрабатывались сведения, поступающие из штабов военных округов и от военных агентов за рубежом. Следует отметить, что в XIX веке разведывательная служба России ни в чем не уступала своим зарубежным конкурентам. Однако к началу XX века положение существенно изменилось.

Наступила эпоха бурного развития военной техники и тотальных войн, охватывающих все стороны жизни государства. Значительно возросло значение агентурной разведки, увеличилось число ее объектов и способов ведения. Это потребовало резкого увеличения финансовых ассигнований, а также более прочной и надежной организации. Между тем русская разведка не успела вовремя перестроиться и к началу войны с Японией уже во многом не отвечала требованиям времени. Первой и главной причиной этого было скудное финансирование со стороны государства. До войны с Японией Главному штабу по 6-й смете «на негласные расходы по разведке» ежегодно отпускалась сумма в 56 950 руб. в год, распределявшаяся между военными округами от 4 до 12 тыс. руб. на каждый. Военно-статистическому отделу на нужды разведки выделялось около 1 тыс. руб. в год. Исключение представлял Кавказский военный округ, которому в персональном порядке отпускались ежегодно 56 890 руб. «для ведения разведки и содержания тайной агентуры в Азиатской Турции»{132}. (Для сравнения: Германия на «негласные расходы по разведке» только в 1891 г. выделила 5 251 000 рублей; Япония, готовясь к войне с Россией, затратила на подготовку тайной агентуры около 12 миллионов рублей золотом.{133})

Отсутствие необходимых денежных средств затрудняло вербовку, и зачастую резиденты[28] русской разведки были вынуждены отказываться от услуг потенциально перспективных агентов только потому, что им нечем было платить.

Помимо недостатка денежных средств были и другие причины, обусловившие отставание разведслужбы России.

Разведка велась бессистемно, при отсутствии общей программы. Военные агенты (атташе) посылали донесения то в Главный штаб, то в штабы ближайших военных округов. В свою очередь, штабы округов не всегда считали необходимым делиться с Главным штабом полученной информацией{134}. (В данном случае мы сталкиваемся с проявлением того сепаратизма, о котором уже говорилось в 1-й главе.)

Необычайно остро стояла кадровая проблема. Офицеры Генерального штаба, из числа которых назначались сотрудники разведорганов и военные атташе, в области агентурной разведки за редким исключением были малокомпетентны. Граф А.А. Игнатьев, работавший одно время в разведотделении штаба Маньчжурской армии, писал: «В академии (Генерального штаба. — И. Д.) с тайной разведкой нас даже не знакомили. Это просто не входило в программу преподавания и даже считалось делом грязным, которым должны заниматься сыщики, переодетые жандармы и другие темные личности. Поэтому, столкнувшись с реальной жизнью, я оказался совершенно беспомощен»{135}.

В наиболее плачевном состоянии оказалась в те годы организация сбора разведданных в Японии. Японской армии не придавали серьезного значения, и Военное министерство не считало нужным особо тратиться на разведку в этом направлении. Вплоть до начала войны здесь полностью отсутствовала сеть тайной агентуры. В 1902 г. командование Приамурского военного округа поставило вопрос о создании в Японии, Корее и Китае сети тайной агентуры из числа местных жителей и иностранцев для повышения эффективности сбора разведданных, а также на случай войны. Однако Главный штаб ходатайство отклонил{136}, опасаясь дополнительных расходов.

Русские военные агенты не знали японского языка. (В академии Генерального штаба его стали преподавать уже после войны 1904–1905 гг.) У них не было своих надежных переводчиков, а переводчики, предоставляемые в распоряжение военного агента местными властями, все сплошь являлись информаторами японской контрразведки. В данном случае весьма характерно донесение военного атташе из Японии от 21 марта 1898 г.: «Китайские идеографы (иероглифы. — И. Д.) составляют самую серьезную преграду для деятельности военного агента в этой стране (Японии. — И. Д.). Не говоря уже о том, что эта тарабарская грамота исключает возможность пользоваться какими-либо случайно попавшимися в руки негласными источниками, она ставит военного агента в полную и грустную зависимость от добросовестности <…> японца-переводчика <…> Положение военного агента может быть поистине трагикомическим. Представьте себе, что Вам предлагают приобрести <…> важные и ценные сведения, заключающиеся в японской рукописи, и нет другого выхода, при условии сохранения необходимой тайны, как послать рукопись в Петербург, где проживает единственный наш соотечественник, знающий настолько письменный японский язык, чтобы быть в состоянии раскрыть содержание японского манускрипта. Поэтому для военного агента остается лишь один исход — совершенно и категорически отказаться от приобретения всяких секретных письменных данных»{137}.

Кроме того, разведка затруднялась спецификой этой страны. Если в европейских государствах военный атташе, помимо негласных источников, мог почерпнуть большое количество информации из прессы и военной литературы, а в Китае продажные сановники императрицы Цы Си чуть ли не сами предлагали свои услуги, то в Японии все обстояло иначе. Официальные издания, доступные иностранцам, содержали лишь умело подобранную дезинформацию, а императорские чиновники, спаянные железной дисциплиной и проникнутые фанатичной преданностью к «божественному микадо», не проявляли, как правило, ни малейшего желания сотрудничать с иностранными разведчиками. Японцы, с древних времен с глубоким почтением относившиеся к искусству шпионажа, бдительно следили за всеми иностранными атташе, что еще больше затрудняло их работу.

В 1898 г. военным агентом в Японии был назначен подполковник Б.П. Ванновский, сын предшественника А.Н. Куропаткина на посту военного министра. Б.П. Ванновский раньше не имел никакого отношения к разведке. В 1887 г. он закончил Пажеский корпус, затем служил в конной артиллерии. В 1891 г. закончил с отличием академию Генерального штаба. Потом командовал эскадроном в драгунском полку. В Японию его назначили временно, так как находившийся там военный агент попросил шестимесячный отпуск по семейным обстоятельствам. Однако обстоятельства сложились так, что временное назначение перешло в постоянное, и Б.П. Ванновский оставался военным атташе вплоть до начала 1903 г. Отправляя Ванновского в Японию, А.Н. Куропаткин поставил на представлении начальника Главного штаба такую резолюцию: «Считаю подполковника Ванновского подходящим для исполнения обязанностей военного агента. Верю в его энергию и добросовестность»{138}.

Прибыв в Японию, Ванновский убедился, что его предшественник недаром стремился обратно в Россию. Несмотря на высокое жалованье (около 12 000 руб. в год), престижную должность и прочие блага, военный агент в Японии чувствовал себя очень неуютно. Образно выражаясь, он был подобен слепому, которого заставляют описывать то, что находится вокруг него. Из-за отсутствия сети тайной агентуры и незнания японского языка военный атташе видел лишь то, что ему хотели показать, и слышал лишь то, что нашептывали японские спецслужбы, изрядно преуспевшие в искусстве дезинформации. Ко всему прочему Ванновский, несмотря на энергию и добросовестность, о которых упоминал Куропаткин в своей резолюции, как и большинство строевых офицеров, был абсолютно некомпетентен в вопросах «тайной войны». Все это не могло не отразиться на результатах его работы.

С некоторых пор 2-й генерал-квартирмейстер Я.Г. Жилинский стал замечать, что из Японии поступает очень мало разведывательных донесений, а содержащаяся в них информация не представляет стратегического интереса{139}. Дипломатические отношения России с Японией уже балансировали на грани войны, и, хотя, по мнению большинства сановников, «обезьянье» государство не внушало особых опасений, подобное положение вещей вызвало у генерал-квартирмейстера некоторое беспокойство. Банковскому предложили исправиться, но из этого ничего не вышло. Тогда Жилинский, вместо того чтобы разобраться в основных причинах, предпочел заменить военного агента. Сведения стали поступать активнее, но, как выяснилось впоследствии, они мало соответствовали действительности.

Чтобы Россия не успела к началу войны стянуть на Дальний Восток необходимое количество войск и боеприпасов, японцы старательно дезинформировали русскую разведку относительно численности своей армии. Из тех сведений, которые попадали в руки наших апаше, явственно следовало: японская армия так мала, что справиться с ней не составит особого труда. В марте 1901 года начальник военно-статистического отдела генерал-майор С.А. Воронин на основании разведданных из Японии составил сводную справку, предназначенную для руководства Главного штаба. Из нее следовало, что общая численность японской армии во время войны вместе с запасными и территориальными войсками составит 372 205 человек, из числа которых Япония сможет высадить на материк не более 10 дивизий с 2 отдельными кавалерийскими и 2 отдельными артиллерийскими бригадами, т. е. около 145 тыс. человек при 576 орудиях{140}. Вполне естественно, что, исходя из таких данных, Главный штаб не считал нужным стягивать на Дальний Восток дополнительные силы.

Лишь через несколько месяцев после начала войны стала проясняться подлинная численность японской армии. В докладной записке по Главному штабу, составленной в конце июня 1904 г. на основании донесений военных агентов, говорилось следующее: «Численность японской армии на материке может составить около 400 тыс. человек при 1038 орудиях, не считая позиционной и осадной артиллерии и обозных войск. Сверх того имеется еще около 1 миллиона вполне годных для службы, но необученных людей <…> назначаемых в запасные части, для транспортов и т. д.»{141}

Это было уже ближе к истине. Однако вернемся к рассказу о работе разведки в Японии в предвоенные годы.

На смену Б.П. Ванновскому военным атташе в Яцонию назначили подполковника В.К. Самойлова, человека деятельного, энергичного и обладавшего, судя по всему, незаурядным даром разведчика. Самойлов развил в Японии активную деятельность. Резко увеличилось количество отправляемых в Главный штаб донесений. Ему удалось привлечь к сотрудничеству французского военного атташе в Японии барона Корвизара. В конце 1903 г. Корвизар за неоднократно оказанные русской разведке услуги был представлен Самойловым к награждению орденом св. Станислава 2-й степени. Барон Корвизар обещал оказывать подобные услуги и впредь{142}.

Самойлов видел дальше, чем его предшественники, и в декабре 1903 г. сообщил в Главный штаб: «За последние годы японская армия сделала большие успехи и является серьезным противником»{143}.

Он постоянно уведомлял наместника и Главный штаб о военных приготовлениях японцев. Однако в силу объективных причин, о которых уже говорилось выше (незнание японского языка и отсутствие сети тайной агентуры), главную тайну японцев, т. е. реальную численность их армии в военное время, Самойлову узнать не удалось. Он по-прежнему считал, что Япония способна отправить на материк не более 10 дивизий{144}.

Подобное заблуждение роковым образом отразилось на подготовке России к войне. Вскоре после начала боев на суше стало ясно: все планы Военного министерства, разработанные в мирное время, исходили из ложных предпосылок, и их надо срочно менять! Это вызвало лихорадку в работе министерства и тяжело отразилось на снабжении и комплектовании армии.

С началом войны организация разведки как на театре военных действий, так и в странах Дальнего Востока перешла в руки командования действующей армии. Для организации разведки в Маньчжурии были командированы некоторые сотрудники центрального разведоргана Главного штаба, в результате чего существенно изменился состав военно-статистического отдела{145}.

Работу разведотделений действующей армии тормозили те же факторы, что и в мирное время: отсутствие четкой организации, квалифицированных кадров и недостаток финансов. Разведывательные органы Маньчжурских армий работали дезорганизованно и без должной взаимосвязи друг с другом. В мирное время военно-статистический отдел управления 1-го генерал-квартирмейстера не разработал никакой системы организации и подготовки тайной агентуры в специфических условиях Дальнего Востока. Только в конце войны русское командование по примеру японцев предприняло попытки создания разведшкол для подготовки тайной агентуры из числа местных жителей.

Из-за недостатка денежных средств нашей разведке пришлось отказаться от массовой вербовки агентов из среды китайской буржуазии и крупных чиновников, которые зачастую сами предлагали свои услуги. Подавляющее большинство лазутчиков набиралось из простых крестьян. А те по причине низкого культурного уровня мало подходили для выполнения поставленных перед ними задач. В конечном счете наспех подобранная и неподготовленная агентура не принесла существенной пользы{146}. Один из современников писал по этому поводу: «Все походило на то, как будто мы, зная, что серьезные люди без тайной разведки войны не ведут, завели ее у себя больше для очистки совести, чем для надобности дела. Вследствие этого она у нас играла роль той «приличной обстановки», которую играет роскошный рояль, поставленный в квартире человека, не имеющего понятия о клавишах»{147}. Положение русского командования было поистине трагическим. Не имея своевременных и надежных агентурных данных о противнике, оно уподоблялось боксеру, выходящему на ринг с завязанными глазами. Русско-японская война явилась поворотным пунктом в развитии русской разведки. Тяжелый урок пошел на пользу, и после войны руководство военного ведомства предприняло действенные меры по реорганизации деятельности разведывательной службы[29].

Разведка во все времена была немыслима без контрразведки, которая является, с одной стороны, ее антиподом, а с другой — неизбежным спутником. Порой их деятельность переплетается так тесно, что бывает трудно провести между ними четкую грань. Один и тот же человек, как, например, завербованный русской разведкой в Австрии Альфред Редль[30], может являться сотрудником и разведки, и контрразведки: с одной стороны, сообщая стратегическую информацию (для разведки), а с другой — выдавая агентов противника (для контрразведки).

Мы уже охарактеризовали в общих чертах организацию и деятельность разведорганов накануне и во время войны. Теперь посмотрим, как была организована служба контрразведки.

Вплоть до начала XX века в Российской империи отсутствовала четкая организация контрразведки. Борьбой с иностранными шпионами занимались одновременно Главный штаб, полиция, жандармы, а также заграничная, таможенная и корчемная стража. Специального органа военной контрразведки тогда не существовало. В Военном министерстве контрразведкой занимались те же офицеры Генерального штаба, в ведении которых находилась разведка. Некоторых шпионов удавалось разоблачить благодаря сведениям, полученным от зарубежной агентуры, как, например, в деле А.Н. Гримма[31].

Однако государство не выделяло Главному штабу на борьбу со шпионажем никаких специальных ассигнований, а содействие в финансовом отношении Департамента полиции имело формальный характер{148}.

Кроме того, по мере развития в России революционного движения полиция и жандармы переключались в основном на борьбу с ним, уделяя все меньше внимания иностранным разведкам.

К началу Русско-японской войны японцы наводнили своими агентами все более или менее важные пункты намеченного ими театра военных действий. В Маньчжурии и Уссурийском крае японские шпионы проживали под видом торговцев, парикмахеров, прачек, содержателей гостиниц, публичных домов и т. д.

В 1904–1905 гг. русская контрразведка из-за отсутствия должной организации оказалась не в состоянии успешно противостоять вражеской агентуре.

В районе действующей армии контрразведывательная служба была полностью децентрализована[32]. Не хватало кадров и денег. Контрразведчикам не удалось завербовать опытных осведомителей и внедрить в японские разведорганы своих людей. В результате они были вынуждены ограничиться пассивной обороной, заключавшейся в аресте агентов противника, захваченных с поличным{149}.

В периодической печати за 1904–1905 гг. иногда попадаются сообщения о разоблачении японских агентов не только в действующей армии, но даже в Петербурге и других крупных городах. Однако их немного. Следует все же отметить, что к концу войны благодаря инициативе отдельных лиц работа японской разведки стала иногда давать осечки{150}. Тем не менее общая картина оставляла желать лучшего[33].

Успехам японской разведки, помимо пассивности и плохой работы русской контрразведки, в огромной степени способствовали безответственность средств массовой информации и отсутствие должного контроля за утечкой секретных сведений из Военного министерства. Разглашение планов военного ведомства достигло в описываемый период поистине колоссальных размеров. Например, 12 января 1904 г. корреспондент японской газеты «Токио Асахи» сообщил в свою редакцию, что согласно циркулирующим в Порт-Артуре слухам в случае войны главнокомандующим русскими сухопутными войсками на Дальнем Востоке будет назначен нынешний военный министр генерал-адъютант А.Н. Куропаткин, а военным министром вместо него станет начальник Главного штаба генерал-адъютант В.В. Сахаров{151}. (Именно так и произошло в скором времени.) Утечке информации в немалой степени способствовало отсутствие должного контроля за деятельностью состоящих при русской армии иностранных военных атташе. В 1906 г. генерал-майор Генерального штаба Б.А. Мартынов писал по этому поводу: «Положение иностранных военных агентов в нашей армии было совершенно ненормальное. В то время как японцы держали их под постоянным контролем, показывая и сообщая лишь то, что находили для себя полезным, у нас им была предоставлена почти полная свобода»{152}.

Это усугублялось тем, что многие чины военного ведомства крайне безответственно относились к сохранению секретной информации. Примером несдержанности и безответственности может служить поведение одного из высших руководителей военной разведки, начальника военно-статистического отдела Главного штаба генерал-майора В.П. Целебровского. Как известно, в период Русско-японской войны обострились отношения России с Великобританией, являвшейся союзником Японии. В 1904 г. усилилась военная активность англичан в государствах, граничащих с нашей Средней Азией, в результате чего Главный штаб предпринял ряд мер по усилению боеготовности Туркестанского военного округа{153}. В сентябре 1904 г. военный атташе одного иностранного посольства посетил по делу в Главном штабе генерал-майора Целебровского. Во время беседы с ним иностранец пристально смотрел на висевшую рядом карту Кореи: «Напрасно Вы присматриваетесь к карте Кореи, — сказал генерал Целебровский. — Лучше взгляните вот на эту карту Средней Азии, где мы готовимся вскоре побить англичан». Замечание это произвело настолько сильное впечатление на военного атташе, что он непосредственно из Главного штаба отправился в английское посольство, чтобы осведомиться: в какой степени справедливо известие о предстоящей войне России с Англией, так откровенно переданное ему лицом, занимающим высоко- положение в военной иерархии{154}.

Из-за отсутствия необходимого контроля со стороны самих военных сведения секретного характера легко становились достоянием российской печати, которая в то время являлась одним из наиболее ценных источников информации для любой иностранной разведки. Приведем выдержку из отчета разведотделения штаба 3-й Маньчжурской армии: «Печать с каким-то непонятным увлечением торопилась объявить все, что касалось наших Вооруженных сил <…> Не говоря уже о неофициальных органах, даже специальная военная газета «Русский инвалид» считала возможным и полезным помещать на своих страницах все распоряжения Военного министерства. Каждое новое формирование возвещалось с указанием срока его начала и конца. Все развертывание наших резервных частей, перемещение второочередных формирований вместо полевых, ушедших на Дальний Восток, печаталось в «Русском инвалиде». Внимательное наблюдение за нашей прессой приводило даже иностранные газеты к верным выводам, — надо думать, что японский Генеральный штаб <…> делал, по сведениям прессы, ценнейшие заключения о нашей армии»{155}. Подобное поведение прессы объяснялось несовершенством российской военной цензуры.

Остановимся более подробно на этом вопросе. 1 февраля 1904 г. при Главном управлении по делам печати Министерства внутренних дел состоялось совещание по вопросу организации военной цензуры во время Русско-японской войны. На совещании присутствовали представители Военного и Морского министерств{156}. В результате был выработан план организации системы военной цензуры на время военных действий. Сущность его заключалась в следующем: все известия и статьи, предназначенные к помещению в периодические издания и касающиеся военных приготовлений, передвижения войск и флота, а также боевых действий, подлежали предварительному рассмотрению компетентными военными властями, а именно: полевым и морским штабами наместника на Дальнем Востоке, Особой комиссией из чинов Военного и Морского министерств, с участием Главного управления по делам печати и аналогичных комиссий при штабах военных округов. Основное внимание уделялось цензуре телеграмм о ходе военных действий{157}.

3 февраля 1904 г. начала свою работу Петербургская особая комиссия{158}. Первоначально она заседала в здании Главного штаба, но вскоре перебралась на Главный телеграф, что было удобно для телеграфного ведомства и давало выигрыш во времени при передаче разрешенных комиссией телеграмм в редакции газет{159}. Одновременно с работой в комиссии члены ее (офицеры Генерального штаба) продолжали выполнять свои прежние должностные обязанности, связанные со службой в Главном штабе.

Вскоре аналогичные комиссии были организованы при штабах военных округов. Созданы должности цензоров на театре военных действий. Они также не были освобожденными. Во многих случаях обязанности цензоров выполняли адъютанты разведывательных отделений (как, например, граф А.А. Игнатьев). После разделения маньчжурских войск на три армии при каждой из них была учреждена временная военная цензура{160}. Общее руководство военной цензурой находилось в компетенции представителя Военного министерства при Цензурном комитете генерал-лейтенанта Л.Л. Лобко.

Как видим, система военной цензуры существовала и на первый взгляд выглядела вовсе не плохо. Тем не менее работала она крайне неэффективно. Основными факторами, обусловившими неэффективность системы военной цензуры в описываемый период, были дезорганизация в работе ее центральных и местных органов, отсутствие четкой регламентации во взаимоотношениях цензурных комиссий и средств массовой информации, а подчас и простая халатность.

Так, начальник штаба Сибирского армейского корпуса в рапорте в Главный штаб от 4 ноября 1904 г. сообщил: «В телеграммах корреспондентов, передаваемых для газет, никогда не имеется знака «Р», означающего разрешение к печати и установленного примечанием к пункту 3 правил о военной цензуре. Таким образом, члены особых комиссий не имеют возможности проследить, какие телеграммы прошли через военную цензуру на театре военных действий, а какие проскользнули мимо нее»{161}.

Следует также отметить, что на театре военных действий цензуре подвергались только телеграммы, а проверка статей была прерогативой особых комиссий. При этом остро сказывалось отсутствие четкой организации. Приведем выдержку из рапорта в Главный штаб представителя Военного министерства при Цензурном комитете генерал-лейтенанта Л.Л. Лобко: «Статьи каждого журнала, подлежащие разрешению Особой комиссии, посылаются в оную самими редакторами. Очевидно, что при таком порядке всегда можно ожидать путаницы со стороны редакций, или возможны заявления комиссий о непринадлежности им статей. Ведь не цензоры посылают в комиссию статьи, а редакции журналов, и потому цензоры не отвечают за содержание статей, ибо никто не может отвечать за действия другого лица, если последнее ему не подчинено»{162}.

В результате многие статьи, содержащие информацию, не подлежащую оглашению, проникали в печать, минуя комиссии военной цензуры, и, судя по всему, редакторы не понесли за это особой ответственности.

Иногда имели место и просто вопиющие случаи. Так, в октябре 1904 г. в приложении к газете «Русь» было опубликовано подробное «Расписание Маньчжурской армии». Более ценный подарок для японской разведки трудно было себе представить. Это вызвало такое возмущение командования, что незамедлительно последовала телеграмма военному министру, где содержалось требование не допускать впредь подобного безобразия{163}. Министр приказал провести расследование. И вскоре выяснилось, что «Расписание Маньчжурской армии» было составлено германским Генеральным штабом по сведениям о потерях, опубликованных газетой «Русский инвалид», и напечатано немецким журналом «Militaer Wochenblatt», откуда и перепечатала его газета «Русь»{164}.

Особая комиссия сочла, что «Расписание» и так уже известно японским шпионам, а потому нет причин запрещать публикацию{165}.

Приведенный пример наглядно свидетельствует, какие бесценные услуги оказывала разведке противника отечественная пресса!

Таким образом, в период Русско-японской войны в военном ведомстве Российской империи отсутствовала эффективная система контроля за утечкой информации. Это создавало на редкость выгодные условия для работы вражеской агентуры.

Одной из обязанностей Главного штаба в военное время являлось содержание пленных солдат и офицеров противника, но в период Русско-японской войны этот вопрос не создавал особых затруднений. Дело в том, что за всю войну было взято в плен всего 115 японских офицеров и 2217 солдат{166}.

Почти все японские военнопленные размещались в селе Медведь Новгородской губернии на казарменном положении при 119-м пехотном резервном полку. (Последняя партия пленных в составе 4 офицеров и 225 солдат не успела туда прибыть и к моменту заключения Портсмутского мира находилась в Маньчжурии.)

Что касается наших военнопленных[34], то забота о них с самого начала была снята с плеч Главного штаба. Вскоре после начала войны с Японией при Министерстве иностранных дел была создана особая комиссия для разработки Временного положения о военнопленных Русско-японской войны. Результатом работы комиссии, в составе которой находились представители Военного министерства, Морского, внутренних дел, финансов и Главного управления Российского общества Красного Креста, стало Временное положение о военнопленных Русско-японской войны, утвержденное императором 12 мая 1904 г.{167}. Согласно ему организация справочного бюро о наших военнопленных и вся забота о них были поручены исполнительной комиссии Главного управления Русского общества Красного Креста.

* * *

Теперь обратимся к вопросу о железнодорожных перевозках, которые всегда, и особенно в Русско-японскую войну, имели огромное значение для действующей армии.

Начальник Управления военных сообщений Главного штаба генерал-лейтенант Н.Н. Левашев писал по данному поводу: «Три четверти успеха кампании зависят от быстроты мобилизации и успеха сосредоточения армий к намеченному театру военных действий. В этом ныне секрет и залог победы, ибо при тех огромных массах войск, которые принимают участие в кампании <…> все остальные элементы, не исключая и личности главнокомандующего, начинают оказывать влияние лишь в последующий период боев, маневров и т. д.»{168}. Между тем именно в этой области дела обстояли донельзя плохо. Такой длинной коммуникационной линии не было ни в одну из предшествующих войн. И расчет на это обстоятельство занимал не последнее место в военных планах Японии. Еще в 1903 г. прояпонски настроенные корейские газеты писали, что в грядущей войне с Японией России будет трудно подвозить войска за 10 000 верст и для переброски необходимого числа войск от Москвы до Дальнего Востока потребуется не менее 3 месяцев{169}. Так и произошло в действительности. К тому же подвозная линия была одна и по своему устройству не удовлетворяла предъявляемым к ней войной требованиям{170}.

В Маньчжурии подготовленных дорог, кроме КВЖД, вовсе не существовало, а что касается последней, то она не была приспособлена к развитию грузового движения: на станциях не было ни платформ, ни запасных путей, а на всем протяжении — достаточного количества подвижного состава{171}. Транссибирская железнодорожная магистраль и КВЖД в начале войны пропускали 3 пары поездов в сутки, в то время как еще в 1870 году провозоспособность германских железных дорог определялась в 10 пар для одноколейного пути и в 20 пар для двухколейного{172}. Кроме того, рельсовый путь, по которому осуществлялся подвоз, прерывался Байкалом, и переправа через него отнимала много времени.

Организацией военных перевозок ведало Управление военных сообщений Главного штаба. Несмотря на то что вопрос железнодорожных перевозок во время Русско-японской войны был одним из самых больных, деятельность этого управления заслуживает всяческих похвал. А.Н. Куропаткин в письме к императору называл Управление военных сообщений единственным «светлым исключением»{173} в аппарате Главного штаба. Автор предвидит недоумение читателей, вызванное подобным утверждением, но все дело в том, что Управление военных сообщений в мирное время никак не могло повлиять на развитие железнодорожной сети, и ответственность за слабость коммуникационной линии на Дальнем Востоке лежит на Министерстве путей сообщения. Управление военных сообщений занималось организацией перевозок войск и военных грузов, а влиять на развитие железных дорог могло только во время войны, да и то лишь по согласованию с МПС[35]. Во время Русско-японской войны это подразделение Главного штаба сделало все от него зависящее для увеличения пропускной способности железных дорог.

Как уже говорилось выше, озеро Байкал прерывало коммуникационную линию, и ко второй половине войны была построена Круго-Байкальская железная дорога. На Самаро-Златоустовскую и дороги Сибирской магистрали экстренно командировался подвижной состав с дороги Европейской России. Несмотря на недостаток отпускаемых правительством средств, велось строительство стратегических шоссе. Во время войны чрезвычайно остро встал вопрос о расширении и переустройстве железнодорожных узлов, так как в условиях военного времени особенно четко проявилось их несовершенство. Преодолевая бюрократические рогатки, Н.Н. Левашев добился усовершенствования московского и варшавского узлов. В 1904 г. по настоянию Управления военных сообщений были рассмотрены проекты переустройства узловых станций Петербурга, Бреста, Минска, Навтлуга и т. д.{174}. Большая часть этих проектов была утверждена. Хотя, конечно, управление чисто физически не могло за полтора года решить всех проблем железнодорожной системы России, результаты его деятельности были значительны. К 1905 г. пропускная способность коммуникационной линии увеличилась в 6 раз и достигла 18 пар эшелонов в сутки.

Управление приняло ряд мер по охране железных дорог. На военном положении были объявлены Самаро-Златоустовская, Забайкальская и Круто-Байкальская железные дороги, а также КВЖД и Круто-Байкальский почтовый тракт. Проведены мобилизация и отправка на Дальний Восток железнодорожных рот. Железнодорожные батальоны были выделены в особую категорию войск. К концу войны разработано Положение о железнодорожных войсках. Все это было как нельзя кстати в условиях революционной ситуации и массовых беспорядков на железных дорогах. Во время забастовок и волнений железнодорожных служащих на железнодорожные войска была возложена работа по поддержанию и возобновлению движения поездов{175}.

Лишь благодаря им железные дороги, по которым отправлялись грузы в действующую армию, не были парализованы во время революции.

Во время Русско-японской войны Главный штаб показал себя не с лучшей стороны[36]. Разработанная им система частных мобилизаций привела к тяжелым последствиям. Помимо того, что в результате этих мобилизаций действующая армия оказалась укомплектована наихудшим из возможных контингентов солдат, выборочный характер призыва и отсутствие дифференциации по возрасту и семейному положению еще более усилили недовольство населения, порожденное революционной ситуацией и непопулярностью войны. Принятые Главным штабом меры по пресечению беспорядков при призыве не принесли пользы, так как корень зла заключался в общей постановке мобилизационного дела в России.

Отсутствие необходимого количества учебных частей, прямым виновником которого являлся Главный штаб, привело к тому, что запасные солдаты попадали в действующую армию без необходимой переподготовки. На низком уровне находилась и тактическая подготовка войск.

В период Русско-японской войны Главный штаб не сумел справиться с некомплектом офицерского состава. Принимаемые меры оказались неэффективны. Немалый вред работе Главного штаба приносили бюрократизм и слепое следование устаревшим инструкциям. Характерный пример этого — история с «воскресшими покойниками». На низком уровне оказались разведка, контрразведка и военная цензура. Основными причинами, затруднявшими работу разведки, были недостаток финансовых ассигнований и квалифицированных кадров, а также отсутствие четкой организации. Особенно плохо был организован сбор разведданных в Японии, что объяснялось пренебрежительным отношением к этой стране. В результате Россия вступила в войну абсолютно неподготовленной. Кроме того, пришлось лихорадочно менять все планы и расчеты Военного министерства.

Те же причины, что и в мирное время, тормозили работу разведки в период войны, а неэффективность организации нашей контрразведки обеспечивала японским шпионам почти полную безнаказанность. Дезорганизация в работе центральных и местных органов военной цензуры, а также отсутствие четкой регламентации во взаимоотношениях цензурных комиссий и средств массовой информации привели к тому, что цензура оказалась не в состоянии предотвратить проникновение секретной информации на страницы печати, что создало на редкость выгодные условия для работы вражеской агентуры.

Единственное структурное подразделение Главного штаба, которое заслуживает положительной оценки, — Управление военных сообщений. Несмотря на объективные трудности, ему удалось добиться значительных результатов: в 6 раз увеличить пропускную способность коммуникационной линии, обеспечить безопасность железных дорог и наладить их работу, несмотря на постоянные забастовки железнодорожников.

Вопросы, связанные с военнопленными, не создали особых проблем для Главного штаба, но это объяснялось тем, что японцев было взято в плен мало, а наши военнопленные находились в ведении Российского общества Красного Креста.

В целом можно выделить три основные причины неудовлетворительной работы Главного штаба во время войны: плохая организация работы, недостаток финансовых ассигнований в мирное время, а также бюрократизм и слепое следование устарелым инструкциям.

Глава III.

АДМИНИСТРАТИВНО-ХОЗЯЙСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ВОЕННОГО МИНИСТЕРСТВА ПО ОБЕСПЕЧЕНИЮ ДЕЙСТВУЮЩЕЙ АРМИИ

В этой главе мы продолжим рассмотрение работы аппарата Военного министерства в экстремальных условиях и обратимся к тем его структурным подразделениям, которые ведали административно-хозяйственной частью.

Во время войны основными направлениями административно-хозяйственной деятельности Военного министерства были: 1) снабжение действующей армии оружием, боеприпасами и инженерным имуществом, 2) обеспечение ее продовольствием и обмундированием, 3) организация медицинского обслуживания армии.

* * *

Руководство снабжением войск оружием и боеприпасами осуществляло Главное артиллерийское управление (ГАУ). Ему непосредственно подчинялись артиллерийские управления военных округов. В ведении ГАУ находились также оружейные и пороховые заводы военного ведомства.

Война застала управление врасплох. Масштабы и характер войны, а следовательно, и предъявляемые командованием действующей армии требования явились для него полной неожиданностью, как, впрочем, и для всего Военного министерства. Поскольку Японию не считали опасным противником, к войне с ней серьезно не готовились, полагая разгромить противника малыми силами, малой кровью и на чужой территории. Поэтому при составлении министерством планов по развитию Вооруженных сил, как, например, по перевооружению полевой артиллерии и т.п., такой «незначительный» фактор, как угроза войны на Дальнем Востоке, в расчет не принимался.

К началу войны не было закончено перевооружение полевой артиллерии (по планам военного ведомства оно должно было завершиться к 1907 г.). А к январю 1904 года полевую артиллерию успели перевооружить лишь на 1/3. В то же время командование действующей армии требовало, чтобы войска, отправляемые на Дальний Восток, были снабжены новыми орудиями. Это вызвало суматоху и горячку в Главном артиллерийском управлении, вынужденном изъять новые орудия у войск Виленского и Варшавского военных округов. Но в конце концов ГАУ с задачей почти справилось. Только войскам 2-го Сибирского корпуса пришлось отправляться в поход со старыми пушками{176}. К условиям, затруднившим работу управления во время войны, относились и его собственные упущения, сделанные в мирное время. Так, размер принятого в русской армии боекомплекта для артиллерии (660 снарядов на орудие)[37], установленный на основании опыта прежних войн и всевозможных теоретических соображений, оказался совершенно недостаточным, вследствие чего в армию пришлось высылать непредвиденно большое количество боеприпасов{177}. (Это относилось не только к снарядам, но и к винтовочным патронам.) Не хватало снарядов к орудиям старого образца, поскольку перед войной из-за недостатка денежных средств и ввиду скорого перевооружения артиллерии заказов на снаряды к старым орудиям сделано не было{178}. Это создало еще одну трудноразрешимую проблему для Главного артиллерийского управления.

Однако самой серьезной проблемой стало то обстоятельство, что заводы военного ведомства не справлялись с усиленными заказами периода войны. Большинство из них обладало ограниченными техническими средствами, слабой материальной базой и едва ли было в состоянии выполнять даже обычные ежегодные заказы мирного времени{179}. Кроме того, все винтовочные заводы России к 1904 г. значительно уменьшили и без того невысокую производительность. Снижению производительности способствовали также забастовки (частое явление в описываемый период). По этой причине выполнение заказов ГАУ, сделанных во время Русско-японской войны, было заранее обречено на провал. Для примера приведем следующие цифры, относящиеся к заводам, изготовлявшим стрелковое оружие. В 1904 г. казенным оружейным заводам заказали 293 343 винтовки. Однако к 1 декабря 1904 г. они изготовили только 175 313.{180} Патронов в 1904 г. было заказано: винтовочных (боевых) — 269 797 437; револьверных (боевых) — 7 487 437. К 1 декабря 1904 г. изготовлено: винтовочных патронов — 235 518 981, револьверных патронов — 7 074 178.{181}

На 1905 г. заводам было заказано винтовок — 499 085, изготовлено — 287 093, заказано винтовочных патронов — 965 350 586, изготовлено — 424 426 300, заказано револьверных патронов — 8 658 160, изготовлено — 7 119 062.{182}

(Правда, из вышеприведенных цифр видно, что хоть заказы и не были полностью выполнены, производительность заводов, изготовлявших стрелковое оружие и патроны, в 1905 г. значительно увеличилась по сравнению с 1904 г. Это произошло благодаря мерам, принятым ГАУ, речь о которых пойдет ниже.)

Не справлялись с заказами и заводы, производившие материальную часть артиллерии. В 1904 г. они должны были покрыть оставшийся за ними недодел от нарядов 1903 г., а также изготовить то, что было заказано Военным министерством для удовлетворения потребностей военного времени. Что из этого получилось, можно увидеть из следующей таблицы{183}:

Недоделано за 1903 г.

Заказано на 1904 г.

Изготовлено всего в 1904 г.

Пушки

177

1396

362

Лафеты

379

1569

500

Шрапнели

270 000

2 219 000

1 186 000

А вот данные за 1905 г.{184}:

Заказано на 1905 г.

Изготовлено в 1905 г.

Пушки

1495

54

Лафеты

1680

0

Шрапнели

1 050 000

755 500

Заводы не только не смогли выполнить заказы, данные им на 1905 г., но и не выполнили задолженность за 1904 г.{185}. Более того, еще в 1904 г. выяснилось, что полностью исполнить весь заказ на этот год заводы смогут не раньше, чем к 1906 г.

Годовая потребность в бездымном порохе во время войны составляла примерно 325 000 пудов в год, однако пороховые заводы империи (Охтенский, Шостенский и Казанский) могли изготовить всего 160 000 пудов{186}, да и то лишь при самой напряженной работе, отрицательно сказывавшейся на состоянии станков, механизмов и самих мастерских.

Как мы видим, обстановка сложилась самая неблагоприятная. Как же вело себя в такой ситуации Главное артиллерийское управление? Работа его во время войны заключалась в первую очередь в исполнении запросов командования действующей армии, а также в мероприятиях по перевооружению частей артиллерии и испытанию новых, более совершенных типов орудий, лафетов и снарядов. Кроме того, продолжались работы по укомплектованию парков артиллерийским имуществом и по снабжению крепостей и осадной артиллерии орудиями новых образцов. Чтобы справиться со всеми этими задачами, нужно было срочно изыскать необходимые ресурсы.

Первым делом ГАУ приняло ряд мер по увеличению производительности своих военных заводов. Война полностью изменила план перевооружения артиллерии, потребовав значительного ускорения данного процесса. Соответственно пришлось увеличить и производство 22-секундных алюминиевых трубок для снабжения боевым комплектом всех уже перевооруженных батарей. С этой целью ГАУ ввело на время войны «дополнительный штат трубочного завода»{187}. Кроме того, были приняты меры для максимального увеличения производительности труда. Завод работал теперь 24 часа, в 3 смены{188}.

Капсюли для ружейных и артиллерийских патронов изготовлялись только в мастерских Охтенского завода взрывчатых веществ. Несмотря на то, что усилиями Главного артиллерийского управления производительность завода была доведена до предела, капсюлей не хватало, особенно для патронов скорострельной артиллерии. Кроме того, сосредоточение производства капсюлей в одном месте влекло за собой опасность того, что случайная остановка работы на заводе (из-за аварии или забастовки) автоматически приведет к остановке заводов, производивших ружейные и артиллерийские патроны. Поэтому ГАУ решило наладить производство капсюлей еще и на Михайловском-Шостенском пороховом заводе, где имелись свободные здания инженерного ведомства, в которых размещалось в былые времена «Шостенское капсюльное заведение»{189}. Новые мастерские требовалось обеспечить техническими средствами, увеличить состав канцелярии завода и его медчасти. Для этого был введен «дополнительный штат» Михайловского-Шостенского завода.

Петербургский орудийный завод являлся единственным из всех технических заведений артиллерийского ведомства, которое сохранило старую организацию, управляясь как отдел местного артиллерийского арсенала. По мере развития производства связь завода с петербургским арсеналом стала крайне обременительна и мешала работе завода{190}. ГАУ организовало здесь управление по общему принципу, отделило завод от арсенала и присвоило заводу новый штат, соответствующий реальным потребностям{191}.

Большие экономические выгоды (до 180 000 руб. в год) сулили автоматические машины для наполнения патронов порохом, для чего ГАУ выписало из Германии, с завода в Карлсруэ, машины системы Вернюра{192}.

Были приняты меры по максимальному повышению производительности оружейных заводов (Тульского, Ижевского и Сестрорецкого).

На возведение новых построек, покупку станков и т. д. им выделили 1 114 000 рублей{193}.

Громадный расход боеприпасов в период Русско-японской войны превзошел все расчеты и заставил ГАУ поднять вопрос о строительстве новых заводов: патронного, порохового, меленитового, трубочного и капсюльного. Правда, построили их уже после войны{194}.

Меры, принятые Главным артиллерийским управлением по увеличению выпуска оружия и боеприпасов, не могли существенно улучшить положения и полностью обеспечить потребности военного времени, так как запоздали на несколько лет. И в данном случае управление делало во время войны то, что следовало сделать задолго до ее начала. Само собой, было бы наивным ожидать скорой отдачи.

Тем временем командование действующей армии требовало все больше оружия и боеприпасов, а также такие виды вооружений, которые в России до сих пор не производились.

Поскольку, как уже говорилось, военные заводы не справлялись с заказами, удовлетворить потребности армии приходилось, либо закупая и заказывая необходимые предметы за границей и на частных заводах, либо изымая их у частей войск, не участвующих в войне. Следует отметить, что в сложившейся ситуации ГАУ действовало весьма оперативно и стремилось как можно быстрее выполнять заказы командования. В 1904 г. закупки за границей по сравнению с 1903 г. увеличились почти в 6 раз (с 2 516 990 руб. до 15 033 966 руб.){195}. Военный совет никогда не отказывал управлению в ассигнованиях и незамедлительно утверждал все представления товарища генерал-фельдцейхмейетера.

За границей приобретали такие виды вооружения, которые отечественная промышленность либо вовсе не производила, либо не могла изготовить в должный срок. Одним из них были пулеметы. Этот новый для того времени вид оружия приобрел в годы Русско-японской войны огромное значение. До войны пулеметы в России не производились, и в армии их было немного. (Так, к началу войны дальневосточные войска имели на вооружении всего 8 пулеметов.)[38] Помимо изъятия пулеметов из Варшавского военного округа, ГАУ произвело большие закупки за рубежом. Основным поставщиком стал «Датский синдикат». Однако покупать пулеметы за границей стоило почти в 3 раза дороже, чем если бы их делали в России. Поэтому в 1904 г. ГАУ заключило контракт с фирмой «Виккерс, сыновья и Максим», по которому управление получило право на производство в России пулеметов «максим», уплачивая в течение 10 лет фирме за каждый из них 80 фунтов стерлингов. По истечении 10-летнего срока управление получало права на эту модель в полную собственность. Изготовлять пулеметы решили на Тульском оружейном заводе. Началась подготовка к внедрению{196}. Однако наладить производство удалось лишь к концу войны.

Помимо всего прочего, пришлось заказывать за границей даже боеприпасы для скорострельной артиллерии, поскольку парковые запасы западных военных округов уже к 1905 г. были полностью исчерпаны, и артиллерия в них, по выражению А.Ф. Редигера, стала «лишь декорацией»{197}.

Закупки и заказы предметов вооружения за границей, как и отечественные заводы в описываемый период, не являлись надежным источником снабжения армии. На приобретение и доставку оружия из-за рубежа требовалось большое количество времени. Кроме того, зарубежные поставщики не всегда отличались добросовестностью и порой затягивали выполнение заказов.

В качестве примера можно рассказать о поставке в Россию гаубиц. Эти новейшие дальнобойные орудия были крайне необходимы нашей армии на Дальнем Востоке. В России их тогда не было, и японцы, обеспеченные гаубицами в достаточной степени, получали большие преимущества, обстреливая русские позиции с недосягаемого для нашей артиллерии расстояния. В мае 1904 г. Главное артиллерийское управление заказало германскому заводу Круппа две шестиорудийные гаубичные батареи{198}. Затем было заказано еще 6 батарей. Выполнение заказа чрезмерно затянулось, намного превзойдя обусловленные сроки. И лишь в июле 1905 г., за месяц до окончания войны, на Дальний Восток прибыла первая гаубичная батарея, к тому же недостаточно обеспеченная снарядами{199}.

В России кроме заводов военного ведомства существовали еще частные оружейные заводы. И к их помощи обращалось ГАУ во время войны. Но это тоже не являлось выходом из положения, поскольку из-за непрерывных забастовок рабочих эти заводы работали из рук вон плохо. Так, гаубицы были заказаны не только за границей, но и Путиловским заводам. В материалах для «Всеподданнейшего доклада за 1905 г.» читаем: «По условиям заказа сдача заводами гаубиц должна была закончиться к 1 августа 1905 г., но ввиду нарушения правильной деятельности Путиловских заводов целым рядом забастовок изготовление гаубиц значительно замедлилось, и в настоящее время (то есть по окончании войны! — И. Д.) принимается материальная часть только на первую из восьми заказанных батарей»{200}.

Таким образом, все указанные источники ни в коей мере не могли удовлетворить потребностей действующей армии. Поэтому во время Русско-японской войны армию приходилось снабжать в основном за счет запасов, имевшихся на складах артиллерийского ведомства, а также за счет войск, не участвовавших в боевых действиях. В этом случае ГАУ действовало через посредство окружных артиллерийских управлений, которые являлись непосредственными исполнителями его распоряжений об отправке на Дальний Восток оружия и боеприпасов. На первый взгляд это казалось выходом из положения, тем более что другого способа обеспечить армию просто не было. В то же время это привело к значительному обескровливанию боевого потенциала империи. В начале войны Главное артиллерийское управление еще тешило себя иллюзией возместить в ближайшем будущем потери западных округов, получив то, что было заказано заводам. Однако скоро выяснилось, что это невозможно. Изъятие в широких масштабах оружия и боеприпасов для действующей армии истощило неприкосновенные запасы, обеспечивавшие мобилизационную готовность войск почти во всех военных округах{201} (забегая вперед, отметим, что это относилось не только к оружию и боеприпасам. В аналогичной ситуации оказались и другие Главные управления, ведавшие различными отраслями снабжения, о чем мы еще будем говорить в дальнейшем).

В качестве примера приведем отрывок из рапорта командующего войсками Киевского военного округа В.А. Сухомлинова военному министру от 30 апреля 1906 г.: «Считаю долгом доложить, что, по сведениям, сосредоточенным в окружном штабе, состояние неприкосновенных запасов в общем следует признать совершенно неудовлетворительным. Недостаток оружия: 92 079 винтовок, 4969 револьверов и 7445 шашек <…> ставит пехоту, а отчасти и кавалерию, в крайнее затруднение при мобилизации. Мобилизация же переформированных и вновь сформированных частей артиллерии и большей части запасных войск совершенно невозможна до пополнения недостатков <…> Государственное ополчение осталось без патронов, ополченская же конница, саперы и крепостные артиллерийские роты даже и без оружия, а батареи без артиллерии. Благодаря недостатку патронов (82 млн. 447 тыс. 645 штук) <…> войска нельзя считать обеспеченными даже и на первый период войны <…> Чрезвычайных артиллерийских запасов не существует. В передовом запасе имеется только часть имущества для артиллерии»{202}.

Для пополнения израсходованных запасов потребовалось немало времени. По данным Военного министерства, к лету 1906 г. (т. е. почти через год после войны) недоставало на складах: винтовок — 849 351, 3-линейных револьверов — 24 303, шашек — 101 133{203}, снарядов для скорострельной артиллерии — 875 000, легковых шрапнелей — 29 555{204} и т. д. Пороха после войны осталось в стратегическом запасе 20% от установленной нормы{205}.

К июлю 1906 г. удалось пополнить запасы боевых 3-линейных винтовочных патронов в Варшавском, Виленском, Киевском и Туркестанском военных округах, правда, по устаревшим нормам 1901 года. Тем не менее в других округах даже по этим нормам не хватало до комплекта — 169 101 356 патронов{206} (данные взяты по Казанскому, Петербургскому, Омскому и Иркутскому округам). В результате, бросив большую часть имевшихся в наличии материальных ресурсов на Дальний Восток, Россия оказалась почти безоружна на своих западных и азиатских границах.

Руководство снабжением армии предметами связи и инженерными средствами осуществляло Главное инженерное управление. Ему непосредственно подчинялись окружные и крепостные инженерные управления. Помимо шанцевого, саперного и строительного имущества к разряду инженерных средств в то время относились самые разные предметы воинского снаряжения, начиная с аэростатов и кончая водолазными аппаратами и пуленепробиваемыми жилетами (панцирями). В ведении управления находились Главный инженерный склад, окружные и крепостные инженерные склады. Ему непосредственно подчинялись «Главные начальники инженеров» военных округов со своим штатом. Собственных заводов инженерное ведомство не имело. Во время войны ГИУ продолжало по-прежнему выполнять текущую работу по усовершенствованию крепостей, строительству казарм и стратегических шоссе и т. д., однако основной его обязанностью, как и других главных управлений, стало обеспечение потребностей действующей армии (а кроме того, улучшение образцов инженерного имущества и разработка новых его типов). Следует отметить, что военные расходы значительно затормозили текущую работу в районах, не охваченных войной. Так, кредит на постройку стратегических шоссе был снижен за годы войны в 1,5 раза (с 2 400 000 руб. в 1904 г. до 1 600 000 руб. в 1905 г.){207}, на постройку казарм — почти в 2 раза (с 7 806 000 руб. в 1904 г. до 4 000 000 руб. в 1905 г.){208}, на работы по усовершенствованию крепостей — в 1,3 раза (с 7 756 500 руб. в 1904 г. до 6 060 000 руб. в 1905 г.){209}.

Что касается нужд действующей армии, то в этой области управление занималось ее снабжением инженерным имуществом, формированием инженерных частей (понтонных, воздухоплавательных, саперных, телеграфных, телефонных и минных рот и батальонов, а также инженерных парков) и комплектованием их рядовым и командным составом. По отношению к инженерным частям управление выполняло иногда некоторые интендантские функции, снабжая их, например, двуколочным обозом взамен парных и троечных повозок, непригодных в условиях дальневосточного театра военных действий{210}.

Проблемы, с которыми столкнулось в начале войны Главное инженерное управление, оказались во многом сходны с проблемами Главного артиллерийского управления. Не были запасены в достаточном количестве средства сообщения и связи, как то: полевые железные дороги, имущество воздухоплавательных батальонов, телеграфы, телефоны{211} и т. д. Пришлось в спешном порядке заказывать их заводам и закупать за границей. На это ушло немало времени, и армия получила все вышеуказанное со значительным запозданием. Особенно плохо обстояли дела с телефонами. До войны армия обеспечивалась ими в недостаточном количестве, а пехота не снабжалась вообще. Справедливости ради следует отметить, что вины ГИУ здесь не было. До войны оно неоднократно просило Военный совет выделить средства для снабжения пехоты телефонами, однако Военный совет денег не давал, и приходилось откладывать это мероприятие до лучших времен{212}.

В результате в начале войны телефоны оказались в армии лишь благодаря личной инициативе командиров полков. Аппараты были разных систем, часто неналаженные, иногда даже неисправные{213}. На полк приходилось не более одного-двух телефонов. Во многих случаях командирам полков, находящимся на передовой линии, приходилось докладывать командиру дивизии обстановку через конных ординарцев. Было много случаев, когда связь отсутствовала между дивизиями и даже корпусами{214}. Несмотря на все усилия ГИУ, армия была обеспечена средствами связи в достаточной степени лишь после поражения под Мукденом{215}.

Как и в случае с ГАУ, работу ГИУ во время войны осложнили его собственные недоработки мирного времени.

11 мая 1905 г. генерал-инспектор по инженерной части великий князь Петр Николаевич в своей речи при открытии совещания для разработки вопросов влияния современного военного искусства на развитие военного дела признался, что комплект шанцевого инструмента, положенный по табелю, оказался недостаточен{216}. В результате в ходе военных действий в армию пришлось высылать непредвиденно большое количество шанцевого инструмента.

Во время войны вопросы формирования и комплектования инженерных частей ввиду их немногочисленности не вызвали особых затруднений. Формирование проходило вполне успешно, а офицеры и военные инженеры незамедлительно командировались на Дальний Восток в соответствии с запросами командования. Задержки в их прибытии обусловливались лишь удаленностью театра боевых действий и перегруженностью железнодорожной сети.

Что касается снабжения армии, то Главное инженерное управление (как и артиллерийское) стремилось как можно быстрее выполнять запросы командования. В отличие от других главков, в начале войны ГИУ проявило немалую предусмотрительность. В докладной записке по управлению от 10 апреля 1904 г. читаем: «…за период бывших в 1900 г. военных действий в Китае убыль инженерного имущества (порча, утрата) достигла в среднем до 70% общего количества, состоявшего в войсках действующей армии. Принимая во внимание, что на заготовку большинства предметов инженерного имущества потребуется срок около года, признается необходимым приступить теперь же к образованию некоторого запаса инженерного имущества на замену могущего быть израсходованным, утраченным и попорченным за время похода и военных действий, хотя бы в размере 35% от всего состоящего имущества в войсках, находящихся в составе Маньчжурской армии. По представленной Главным инженерным управлением при отзыве от 17 февраля за № 2535 ведомости разного рода расходов, вызываемых военными обстоятельствами, на вышеуказанную потребность отнесено 826 000 руб.»{217}. Далее в записке перечисляется, что и как управление собирается заготовлять. Незамедлительно было сделано представление в Военный совет, который и утвердил его 15 апреля 1904 г.{218}.

В июне 1904 г. было ассигновано дополнительно 776 125 руб. на заготовку в запас 713 мин{219}. Подобная предусмотрительность сослужила управлению хорошую службу, особенно когда пришлось пополнять инженерное имущество, утраченное после поражения под Мукденом{220}.

История зачастую бывает противоречива и неоднозначна. В этом случае не является исключением и деятельность Главного инженерного управления в период Русско-японской войны. Наряду с известной добросовестностью и предусмотрительностью, оно проявляло порой консерватизм и нерешительность, особенно если дело касалось каких-либо нововведений. Приведем пример. В начале XX в. появился новый вид вооружения — ручные гранаты (они считались почему-то инженерным имуществом и находились в компетенции ГИУ).

В управлении долго дискутировался вопрос о промышленном производстве ручных гранат, но, наконец, там пришли к выводу, что гранаты — вещь хоть и полезная, но необязательная{221}. Поэтому промышленное их производство не было налажено, и гранаты пришлось изготовлять в действующей армии кустарным способом{222}. Сделанные таким образом гранаты отличались низким качеством и иногда взрывались в руках{223}. Лишь в конце войны Главное инженерное управление поняло, что допустило ошибку, и в июне 1905 г.{224} с разрешения Военного совета на производство ручных гранат было отпущено 96 969 рублей{225}. Изготовленные по всем правилам 20 000 гранат в действующую армию отослать не успели, так как война уже закончилась{226}. Тем не менее стоит отметить, что по мере развития боевых действий ГИУ постепенно избавлялось от консерватизма. Так, благодаря его инициативе в конце войны в армии появились пуленепробиваемые нагрудные панцири, прототип современных пуленепробиваемых жилетов{227} (см.: Приложение 3).

Рассмотрим теперь основные источники, используемые Главным инженерным управлением для снабжения действующей армии.

Управление заказывало и приобретало необходимые предметы в России и за границей, а также пользовалось запасами инженерных складов и иногда неприкосновенными запасами войск, оставшихся на мирном положении.

В 1904 г. закупки за границей по сравнению с 1903 г. возросли в 1257 раз (с 1117 руб. в 1903 г. до 1 404 408 руб. в 1904 г.{228}). За границей закупались главным образом телефонные, телеграфные и электроосветительные аппараты, электрические кабели и проводники, всевозможные электрические приборы, а также кабели и тросы для мин. В России не было фабрик, производящих подобные вещи, и имелись лишь заводы, занимавшиеся их сборкой из деталей, изготовленных за рубежом{229}.

В некоторых случаях за границей приходилось приобретать то, что отечественные заводы не могли произвести в должный срок и в необходимом количестве. Например, Охтенский завод[39] не справлялся с изготовлением пироксилина. Поэтому 2500 пудов пришлось заказать за границей. На это Военный совет ассигновал 100 000 руб.{230}.

Все остальное закупалось и заготовлялось с торгов в самой России. В мирное время инженерное ведомство широко использовало такую практику. Закупка с торгов позволяла сэкономить деньги, так как предпочтение отдавалось всегда фирме, предложившей наименьшую цену, и до войны это был самый распространенный способ приобретения инженерного имущества. Однако организация торгов (предварительные распоряжения, печатание объявлений и т. д.) даже при благоприятных обстоятельствах занимала не менее 1,5–2 месяцев, что было абсолютно неприемлемо в условиях военного времени{231}. В связи с этим в феврале 1904 г. начальник Главного инженерного управления обратился к военному министру и в Военный совет с просьбой предоставить управлению право приобретать инженерное имущество для действующей армии не с торгов, а наличной покупкой.

26 февраля 1904 г. Военный совет положил: «Мнение Главного начальника инженеров утвердить»{232}. В течение всей войны большая часть инженерного имущества приобреталась наличной покупкой. Военный совет незамедлительно утверждал все представления Главного начальника инженеров об ассигновании необходимых средств. Так же, как и в случае с Главным артиллерийским управлением, финансирование проводилось за счет «военного фонда». Лишь некоторые предметы инженерного имущества (например, мостовые деревянные принадлежности для понтонных батальонов) продолжали заготовляться с торгов{233}. Впрочем, поставщики не подвели, и (по данным за 1904 г.) все поставки, за исключением одной (на 3000 руб.), были выполнены своевременно. «Таким образом, — говорилось во «Всеподданнейшем докладе по Военному министерству за 1904 г.» — несмотря на то, что общее количество заказанных в минувшем году (1904. — И. Д.) предметов оказалось в 20 раз больше, чем в предшествующие годы, можно признать всю операцию заготовки <…> выполненной удачно»{234}.

Правда, работу ГИУ во многом облегчало то обстоятельство, что в описываемый период большое количество инженерного имущества производилось в войсках действующей армии, а именно: шрапнельные фугасы, разборные вышки, средства для преодоления искусственных препятствий и т. д.

В результате всего вышеизложенного Главному инженерному управлению в отличие от других главков Военного министерства гораздо реже приходилось прибегать к изъятию неприкосновенных запасов. То, что было изъято, удалось в значительной степени восполнить до конца войны. В результате к началу 1906 г. положенное по табелю инженерное имущество состояло в инженерных складах и в частях войск или полностью, или почти полностью{235}.

Помимо снабжения армии ГИУ вело работу по улучшению образцов инженерного имущества. Идя навстречу требованиям командования действующей армии о возможном облегчении полевого телеграфного кабеля и телефонного изолированного проводника, управление разработало новые их типы, что дало возможность увеличить на 50% количество кабеля, перевозимого в кабельных отделениях телеграфных рот, довести его количество до 48 верст вместо 32, а также сократить количество транспортных средств в телефонных и телеграфных частях. Кроме того, облегчение телефонного проводника позволило наматывать его на катушку вдвое больше, чем раньше{236}.

Поступавшие с Дальнего Востока сведения о неудобствах в обращении с облегченным телеграфным аппаратом заставили управление разработать новый образец. При этом была упрощена схема электрических соединений, уменьшено электрическое сопротивление, а также внесены различные конструктивные улучшения в составные части аппарата. Кроме того, был выработан новый тип обычного телеграфного аппарата. Было решено, что новые образцы будут постепенно заменять старые. Затем был разработан и испытан новый образец аппарата для оптического телеграфирования, причем оказалось, что по качеству передачи он во много раз превосходит старый. В 1904–1905 гг. проводились испытания беспроволочного телеграфа, которые увенчались успехом{237}.

Управление проводило также проверку изобретений и открытий в области воздухоплавания. Боевой опыт выявил необходимость регламентировать воздухоплавательную службу, определить, когда и как следует ею пользоваться. С этой целью управлением были разработаны соответствующие инструкции и положения.

* * *

Руководство снабжением армии продовольствием, обмундированием и амуницией осуществляло Главное интендантское управление. В его непосредственном подчинении находились интендантские управления военных округов. Снабжение армии интендантским имуществом по сравнению с оружием и боеприпасами считалось делом второстепенным, а посему Главному интендантскому управлению приходилось работать в гораздо худших условиях, чем Главному артиллерийскому и Главному инженерному управлениям. Интендантству постоянно выделялось меньше ассигнований, чем требовалось, а ходатайства начальника управления о дополнительном финансировании зачастую встречали жесткое сопротивление Военного совета. По указанным причинам интендантство оказалось гораздо хуже подготовлено к войне, чем другие главки Военного министерства. Кроме того, и до, и во время войны оно постоянно находилось в положении «бедного родственника». При этом руководители военного ведомства не учитывали не только теоретических расчетов квалифицированных специалистов по снабжению, но и опыта предшествующих войн. Так, уже после войны с Турцией в 1877–1878 гг., где интендантская служба показала себя не лучшим образом, стало ясно, что необходима заблаговременная подготовка к войне по интендантской части. Тем не менее из-за нехватки денег в данной области мало чего сделали. Удалось провести лишь часть намеченных мероприятий, главным образом для подготовки западного театра военных действий{238}. На западном направлении были созданы неприкосновенные запасы провианта и фуража для мобилизованных полевых войск на два месяца (для крепостных — на 6 месяцев). Устроены мукомольни и полевые хлебопекарни. Построены сухарные заводы. Создан запас мясных и овощных консервов. На других направлениях тоже имелись запасы, но в гораздо меньших размерах. Вещевое довольствие было запасено только по числу солдат, призываемых по мобилизации, но чрезвычайный запас (для пополнения утраты, порчи и т.п.) отсутствовал. Подобный запас существовал до последней Русско-турецкой войны, но в 1877–1878 гг. был израсходован и из-за недостатка финансов не возобновлялся, несмотря на делавшиеся время от времени заявления{239}. Запаса белья не было. Теплых вещей для зимней кампании не заготовляли впрок, несмотря на опыт войны 1877–1878 гг. Вопрос о них даже никогда не ставился на повестку дня{240}.

Организация обоза находилась в переходном состоянии. Много повозок было устаревших типов, отсутствовали обозные запасы, а имевшиеся в войсках парные повозки оказались для Маньчжурии непригодными, и их пришлось заменять двуколками. Транспортные средства для перевозки больных и раненых состояли из четверочных, малоподвижных лазаретных линеек, уже давно признанных непригодными. Еще задолго до Русско-японской войны было признано необходимым изменить основную организацию обозов, установленную положением 1886 г., и заменить все троечные и четверочные повозки — парными. Это мероприятие было подготовлено, но к началу войны не закончено.

Тем не менее руководство Военного министерства, проводившее политику максимальной экономии, предпочитало закрывать глаза на бедственное положение интендантской службы, особенно когда дело касалось Дальнего Востока, не вызывавшего особых опасений в военном отношении. Лишь незадолго до начала войны, когда ввиду резкого обострения русско-японских отношений стало ясно, что на Дальнем Востоке назрел вооруженный конфликт, были предприняты некоторые меры для обеспечения и этого направления на случай боевых действий. Руководство Военного министерства, как уже неоднократно упоминалось выше, не представляло себе истинного характера и масштабов войны с Японией, а потому и подготовительные меры были соответственные.

В результате к началу Русско-японской войны Маньчжурская армия имела запасы продовольствия всего на 8–9 месяцев, причем рассчитанные на небольшое число солдат. Они быстро израсходовались при мобилизации местных войск{241}. Не были оценены должным образом и особенности будущего театра военных действий. В результате война застала интендантство неготовым даже к удовлетворению самых насущных потребностей действующей армии, как то: одежда, обувь, белье и пищевые продукты, не говоря уж о новых потребностях, появившихся в ходе войны (летняя одежда, непромокаемые вещи и т. д.).

В свое время не был разработан план организации снабжения в ходе военных действий на Дальнем Востоке. По этой причине во время Русско-японской войны все мероприятия Главного интендантского управления находились в тесной зависимости от планов снабжения, составляемых местными органами: полевым интендантством, интендантством тыла Маньчжурских армий и приамурским окружным интендантством. В результате сложилась общая картина сумбура и неразберихи, которая достаточно ясно показана в отчете Главного интендантского управления за 1904–1905 гг.: «Интендантское снабжение в Русско-японскую войну не могло происходить по заранее составленному плану, который определил бы хоть приблизительно общую потребность и позволил последовательно, систематически распорядиться ее удовлетворением. В феврале 1904 г. никто не думал, что на Дальнем Востоке придется сосредоточить свыше 1 000 000 солдат и 400 000 лошадей. Новые войска посылались под давлением неудач, и по окончании одной частной мобилизации никто не знал, потребуется ли новая и когда именно. Численность войск постоянно изменялась, и поэтому ни один из расчетов, сделанных на более или менее продолжительный срок, не оправдался на деле. Полевое интендантство неоднократно пыталось регулировать снабжение общим планом, но всегда неуспешно. Потребность менялась беспрерывно, и планы сводились в конечном результате к отдельным мероприятиям»{242}.

В годы войны Главное интендантское управление сталкивалось с огромными трудностями при получении чрезвычайных кредитов, выделявшихся на войну с Японией, а также при удовлетворении общих потребностей подведомственных учреждений, как то: путевое довольствие, расплата с железными дорогами, содержание семей интендантских чиновников, отправляемых на театр военных действий, и т. д. Поскольку кредиты назначались не в полных цифрах операции, а частями, то приходилось или отдалять платежи, или прибегать к заимствованию из сумм, предназначенных для других целей. В конечном итоге получались «значительная задолженность и крайняя запущенность всех счетов»{243}. В отличие от Главного артиллерийского и Главного инженерного управлений интендантство ничего не заказывало за границей, так как все необходимое можно было найти на внутреннем рынке, но из-за нехватки денег оно стремилось производить закупки только по «наидешевейшей цене». Надо сказать, что этот термин на протяжении всей войны неизменно фигурирует в журналах заседаний Военного совета, когда речь идет об интендантских заготовках{244}. Поэтому не только в мирное, но и в военное время приобретение большей части предметов обмундирования, снаряжения и продовольствия проводилось с торгов. Торги часто срывались «из-за неявки желающих торговаться» или «по причине чрезмерности цен». (Эти формулировки также взяты из журналов заседаний Военного совета.) Такая система закупок отнимала слишком много времени и была неприемлема в условиях войны.

В качестве характерного примера можно привести историю приобретения интендантством продовольствия для действующей армии. В начале мая 1904 г. А.Н. Куропаткин в телеграмме на имя военного министра просил в ближайшие 4 месяца, т. е. до окончания сосредоточения частей, входящих в состав Маньчжурской армии, выслать 1 млн. 500 тыс. пудов ржи, 200 тыс. пудов крупы и 2 млн. 500 тыс. пудов овса. Военный министр приказал главному интенданту «закупить все, что возможно»{245}. На заседании Военного совета 13 мая 1904 г. было решено закупку требуемых продуктов провести с торгов в Алтайском округе и в Томской казенной палате{246}.

К 19 июля 1904 г. выяснилось, что торги успеха не имели: в Алтайском округе — «по причине неявки желающих торговаться», а в Томской казенной палате — из-за невыгодности цен. Тогда главный интендант предложил Военному совету «обязать сибирское начальство организовать новые торги со сроками сдачи продуктов не позже 30 сентября 1904 г. и, кроме того, образовать специальную комиссию, которой поручить заготовку в Сибири вышеуказанных продуктов по наивыгоднейшим для казны ценам. В случае успеха — заготовленное количество снять с проектируемых торгов»{247}.

26 августа 1904 г., через пять дней после сражения под Ляояном, состоялось третье заседание Военного совета по данному поводу, где было отмечено: «<…> по сведениям сибирского окружного интенданта, торги вновь не состоялись из-за неявки желающих торговаться, а также невыгодности для казны цен» и что на 1 сентября 1904 г. назначены новые торги. На заседании было сказано, что из-за высоких цен «признается невозможным поставить продукты к 30 сентября»{248}. По ходатайству главного интенданта Военный совет принял решение: окончательный срок сдачи продуктов перенести на 30 ноября 1904 г.{249}. Однако на заседании Военного совета 28 октября 1904 г. было установлено, что выкупить 1 млн. 500 тыс. пудов ржаной муки и 2 млн. 500 тыс. пудов овса к указанному сроку невозможно и лишь к апрелю 1905 г. интендантство сможет оплатить некоторую их часть — 675 тыс. пудов муки и 960 тыс. пудов овса.

Тем не менее Ф.Я. Ростовский успокоил членов Военного совета: «<…> но заявлению полевого интенданта Маньчжурской армии особой спешности в приобретении продуктов в Сибири, порученных заготовлению, не встречается»{250}. Непонятно, что побудило полевого интенданта сделать подобное заявление, поскольку уже в ноябре 1904 г. главнокомандующий А.Н. Куропаткин доводил до сведения Главного интендантского управления, что с 1 декабря 1904 г. необходимо ежедневно отправлять в действующую армию по 2 поезда с мукой. Без этого, сообщил он, «не признаю возможным считать продовольствие трех маньчжурских армий обеспеченным уже с середины января будущего года»{251}. Ф.Я. Ростковский распорядился заготовить 3 млн. пудов муки, и к 15 декабря 1904 г., за неделю до сдачи Порт-Артура, Главному интендантскому управлению удалось договориться с поставщиками о поставке 2 млн. 950 тыс. пудов{252}.

Итак, мы видим, что А.Н. Куропаткин обратился в Военное министерство в начале мая 1904 г., еще до того, как произошли главные сражения на суше, рассчитывая получить заказанные продукты не позже чем через 4 месяца, т. е. к концу августа 1904 г. Но из-за того, что продовольствие заготовлялось с торгов, командование смогло получить первую партию чуть ли не через год (если учесть, что доставка продовольствия на Дальний Восток занимала от двух до трех месяцев). Первая партия продуктов, заказанных командованием в начале мая 1904 г., была отправлена в действующую армию в конце января 1905 г.: 684 000 пудов муки, 26 000 пудов крупы и 54 000 пудов овса{253}. Соответственно прибытия этих продуктов к месту назначения следовало ожидать не раньше, чем в начале апреля, а то и мая 1905 г., т. е. когда боевые действия в Маньчжурии практически завершились. (Исключение составляли 390 000 пудов овса, которые интендантству удалось где-то раздобыть и выслать на Дальний Восток в середине июля 1904 г.{254})

Начиная с конца января 1905 г. и по начало сентября 1905 г. мука, крупа и овес большими партиями регулярно высылались на Дальний Восток. Прибывали они туда с апреля — мая по октябрь — ноябрь 1905 г. Всего за это время было отправлено: 2 314 356 пудов муки, 293 001 пуд крупы и 1 952 863 пуда овса{255}. Таким образом, налицо наглядный результат системы приобретения интендантского имущества в военное время с торгов. Следует также добавить, что далеко не все из того, что было отправлено, интендантство приобрело непосредственно в описываемый период. Поставщики то и дело подводили и не выполняли своих обязательств, тем более что потребности Маньчжурской армии зачастую превышали наличие необходимых товаров на рынке{256}. Так, из 2 314 356 пудов муки, отправленных на Дальний Восток, лишь 1 386 318 пудов были непосредственно заготовлены интендантством во время войны{257}. Остальное было изъято из неприкосновенных запасов западных военных округов, о чем мы еще будем говорить в дальнейшем.

Похожая история произошла и при заготовке теплой одежды для действующей армии (полушубков, валенок, рукавиц и т. д.). Запрос командования действующей армии поступил в Военное министерство в конце мая 1904 г. Заготовка проводилась с торгов, и 1-я партия теплой одежды (235 098 полушубков, 18 430 рукавиц и 65 638 пар валенок) отправилась в действующую армию в конце сентября 1904 г.{258}. Учитывая сроки доставки, прибытия ее на место назначения следовало ожидать где-то к Новому году. Партии теплых вещей продолжали высылаться на Дальний Восток вплоть до начала февраля 1905 г., пока главный полевой интендант не уведомил Военное министерство, что «отправлять на театр войны теплых вещей больше не нужно, потому что вследствие медленной и неаккуратной доставки грузов железной дорогой таковые прибудут слишком поздно»{259}.

В то же время, если бы интендантство приобрело теплые вещи путем наличной покупки в начале лета 1904 г., когда они были заказаны, то появилась бы возможность доставить их в действующую армию своевременно.

Даже в тех случаях, когда торги проходили удачно и в намеченный срок, заготовка занимала значительный период времени — до двух месяцев{260}. Система приобретения предметов интендантского довольствия с торгов сохранялась в течение всей Русско-японской войны. Только в самом крайнем случае интендантство покупало за наличные.

К объективным причинам, затруднявшим работу Главного интендантского управления и зачастую сводившим на нет все ее результаты, относились слабость железнодорожной сети в Сибири и на Дальнем Востоке и в связи с этим то огромное количество времени, которое требовалось для доставки интендантского имущества в действующую армию. Как мы уже говорили, доставка грузов на Дальний Восток занимала от двух до трех месяцев. Из-за крайней загруженности неразвитой железнодорожной сети вместо 6–8 поездов в сутки, необходимых для перевозки интендантских грузов на Дальний Восток, назначалось в среднем от 1,5 до 3 эшелонов, причем ни один из них не прибыл в Харбин в том составе, в котором отправлялся, а некоторые грузы и вовсе пропадали{261}. В результате многие предметы интендантского довольствия попали в действующую армию, когда потребность в них уже миновала. А.Н. Куропаткин в письме Николаю II от 30 октября 1904 г. писал: «Наши запасы, двинутые из Европейской России, застряли с весны на Сибирской железной дороге. Непромокаемые накидки, высланные для лета, будут получаться теперь, когда нужны полушубки. Боюсь, что полушубки на всю армию мы получим, когда потребуются непромокаемые накидки»{262}.

Сроки доставки грузов отражались не только на состоянии действующей армии, но и непосредственно на работе Главного интендантского управления, поскольку связь между запросами командования и мерами, принимаемыми для их выполнения, постоянно нарушалась. Требования с театра военных действий следовали одно за другим, но не всегда новое требование было действительно новым. Последнее из поступивших требований часто включало в себя часть предыдущего, которое считалось невыполненным, так как заказ не был получен на месте назначения{263}. Это создавало еще больше суматохи и неразберихи в работе управления.

Большие трудности для управления создавали многочисленные забастовки рабочих на заводах и в мастерских, изготовлявших предметы интендантского довольствия{264}.

Во время войны Главному интендантскому управлению, чтобы хоть как-то удовлетворить потребности действующей армии, пришлось почти полностью разорить запасы западных военных округов, заготовленные на случай мобилизации и большой европейской войны. Так, уже в сентябре 1904 г. на Дальний Восток отправили 2/3 неприкосновенных запасов сухарей Варшавского, Виленского, Московского, Киевского и Одесского военных округов (500 тыс. пудов){265}.

Что касается запасов обмундирования и снаряжения, то их, как упоминалось выше, почти не было. Данное обстоятельство привело в период Русско-японской войны к самым серьезным последствиям. Неожиданно выяснилось, что интендантство просто не в состоянии одеть войска все увеличивающейся действующей армии в должный срок. Это было уже из ряда вон выходящим случаем! Пришлось принимать экстренные меры. Положением Военного совета от 10 июня 1904 г. было разрешено обеспечить Маньчжурскую армию за счет вещей и материалов, поставляемых для войск Европейской России по сроку 1905 г., т. е. позаимствовать определенную их часть и отдалить до некоторой степени сроки обеспечения вещевым довольствием войск Европейской России{266}. Однако из-за значительного увеличения численности действующей армии уже к началу ноября 1904 г. все вещи и материалы, заготовленные для войск Европейской России, были изъяты. На заседании Военного совета 11 ноября 1904 г. главный интендант Ф.Я. Ростовский доложил, что в связи с этим срочное довольствие войск Европейской России может быть обеспечено не раньше второй половины 1905 г. Он предложил выдать им вещевое довольствие деньгами, по ценам частных обмундировальных мастерских{267}. Такая мера создавала немало проблем для войск Европейской России, поскольку если даже интендантство не могло снабдить их к нужному сроку, то для большинства воинских частей это оказалось вовсе не под силу. На данном основании Военный совет отклонил предложение главного интенданта и постановил: «<…>вещевое довольствие войск должно быть вполне обеспечено тем или иным способом, хотя бы для этого пришлось испросить в установленном порядке разрешения на временное отступление от установленных образцов обмундирования»{268}.

В дальнейшем проблема заготовки обмундирования еще более обострилась, и в конце 1904 — начале 1905 года для снабжения запасников, отправляемых на Дальний Восток, и новобранцев у ряда воинских частей Европейской России было изъято второсрочное обмундирование с выплатой взамен денежной компенсации{269}. Иными словами, для того, чтобы одеть действующую армию, пришлось частично раздеть войска, не участвующие в войне.

Состояние интендантских запасов к концу войны представляло собой печальную картину, и, чтобы восстановить их, потребовалось немало времени. К началу 1906 г. в неприкосновенных запасах военных округов не хватало 350 тысяч комплектов обмундирования, столько же комплектов снаряжения, 350 тысяч пар сапог{270}, 911 465 пудов муки, 1 729 489 пудов сена, 1 271 244 пудов овса и ячменя и т. д.{271}. Если взять в процентах, то, например, в Варшавском военном округе к началу 1906 г. в неприкосновенных запасах полевых войск остались лишь 24% положенного количества мундиров, 13% шинелей, 17% шаровар, 17% фуражек, 1% хозяйственных двуколок. Госпитальных вещей, консервов, сухарей, а также большей части обозного имущества не осталось вообще{272}. Похожая ситуация имела место и в других военных округах. (См. Приложение 4.)

Не следует думать, что все недостатки в сфере интендантского снабжения армий объяснялись только объективными причинами, за которые не несло ответственности само интендантское управление. Это далеко не так. Взаимоотношения командования действующей армии с Главным интендантским управлением в период Русско-японской войны были сложными. Управление, особенно в начале войны, крайне неохотно реагировало на запросы полевого интенданта и требовало непременно распоряжения самого А.Н. Куропаткина{273}. Таким образом, чрезмерная погруженность главнокомандующего в решение мелких хозяйственных вопросов, которая отнимала время от оперативной работы и неоднократно ставилась ему в вину историками и военными, проистекала исключительно по вине чиновников Военного министерства. В начале войны вопросы снабжения армии нередко вызывали длительную бюрократическую переписку. Например, на просьбу выслать 30 тыс. пар сапог главный интендант Ф.Я. Ростковский запрашивал командование: «<…> для какой надобности требуются означенные сапоги»{274} и т. д.

Наиболее яркий пример волокиты и бюрократизма — история поставки в армию непромокаемых накидок. В июне в Маньчжурии начинается период дождей. До начала войны с Японией солдаты в это время отсиживались в казармах и фанзах, что, естественно, невозможно в условиях военного времени. Наиболее дальновидные из военных прекрасно понимали это. 11 марта 1904 г. Военный совет министерства рассматривал представление Киевского военно-окружного совета о снабжении войск, отправляемых на Дальний Восток, некоторыми видами добавочного вещевого довольствия, в том числе и непромокаемыми накидками. Военный совет отказал на том основании, что «ходатайства начальника Дальнего Востока в деле не имеется»{275}, и постановил «предложить Главному интенданту по вопросу о непромокаемых накидках сделать сношение с высшим начальством на Дальнем Востоке»{276}. Ростковский телеграммой от 18 марта 1904 г. запросил командование, действительно ли вышеуказанные накидки необходимы{277}. Куропаткин ответил утвердительно и просил прислать. Главный интендант ответил отказом и в телеграмме от 29 апреля 1904 г. предложил вместо непромокаемых накидок приспособить солдатские палатки, проделав в них прорези для головы (!){278}. Куропаткин в телеграмме на имя военного министра от 6 мая 1904 г. сообщил, что подобная замена невозможна, и потребовал немедленно выслать накидки, так как до периода дождей осталось полтора месяца и без накидок «неизбежна усиленная заболеваемость»{279}. Имея, однако, основания не доверять военному министру, А.Н. Куропаткин 7 мая 1904 г. направил телеграммы великому князю Сергею Александровичу и командующему войсками Киевского военного округа В.А. Сухомлинову, в которых описывал сложившуюся ситуацию и просил помочь{280}. 8 мая 1904 г. Сергей Александрович телеграфировал Куропаткину: «Приму все зависящие от меня меры, чтобы снабдить войска непромокаемыми плащами. Сопровождаю государя по объезду частей 17 корпуса. Сергей»{281}. В тот же день поступила телеграмма и от Сухомлинова, где он сообщал, что ходатайствовал о накидках, но Военный совет ему отказал{282}. Однако великий князь принял крутые меры, и уже 9 мая 1904 г. Ф.Я. Ростковский поспешно сообщил, что «распоряжение по приобретению накидок делается». Другой телеграммой от того же числа главный интендант запрашивал: «какого цвета требуются непромокаемые накидки? В продаже имеются серые и черные»{283}.

Однако с учетом времени, необходимого на приобретение и доставку, накидки прибыли в действующую армию слишком поздно.

К чему привел бюрократизм Главного интендантского управления, красноречиво свидетельствовал французский военный корреспондент Людовик Нодо: «Сколько раз охватывало меня глубокое чувство жалости, когда я видел, с каким терпением несчастные русские солдаты в период летних дождей мокли под ливнями, которые сразу пробивали их бедные отрепья. Да, разумеется, в России знали, что в Маньчжурии бывает период дождей, и принимали против этого меры. В армию были направлены непромокаемые одежды, но, к несчастью, слишком поздно и в слишком незначительном количестве. В результате большая часть солдат была вымыта и перемыта всеми летними и осенними дождями»{284}.

С течением времени, когда стало ясно, что военные действия принимают широкие масштабы и затяжной характер, бюрократическая волокита значительно уменьшилась. Главный интендант уже не запрашивал командование, «для какой надобности требуются означенные сапоги». Однако главные проблемы: неудобный и не приспособленный к условиям военного времени механизм заготовок, финансовые затруднения, отсутствие на складах необходимых запасов и т. д. — остались в неприкосновенности.

Говоря о работе Главного интендантского управления, нельзя не отметить негативную роль Военного совета министерства.

В это время, по свидетельству графа А.А. Игнатьева: «в России Военный совет представлял складочное место для престарелых и негодных для действительной службы генералов»{285}. Может, Игнатьев и сгущает краски, но, по данным Военного министерства на 1 января 1905 г., свыше 30% членов Военного совета находились в возрасте от 70 до 83 лет{286}.

Страсть к экономии, неизбежная в условиях недостатка финансов, порой доходила у них до маразма, а главной жертвой всегда становилось Главное интендантское управление. Если оружие и боеприпасы в условиях войны были, как говорится, хлебом насущным, да и великие князья, возглавлявшие артиллерийский и инженерный главки, могли при случае оказать давление на Военный совет, то интендантское снабжение кое-кто считал делом второстепенным, а генерал-лейтенант Ф.Я. Ростовский не обладал таким влиянием, как Михаил Николаевич и Петр Николаевич Романовы.

Военный совет не раз затягивал рассмотрение представлений интендантства[40] и урезал даже в конце войны количество заготовляемого для армии имущества. Приведем примеры. В октябре — ноябре 1904 г. и.о. главного полевого интенданта действующей армии К.П. Губер долго слал в Военное министерство телеграммы с просьбами о срочной высылке табака для нижних чинов{287}, не получая на них никакого ответа. В данном случае нельзя обвинить Ф.Я. Ростовского в бездеятельности, поскольку представление о закупке табака он внес в Военный совет еще 8 ноября 1904 г. Между тем заседание. Военного совета по этому вопросу состоялось лишь через месяц — 9 декабря 1904 г.{288}.

Или другой пример. В начале 1905 г. командование действующей армии вновь потребовало непромокаемые накидки для летней кампании (на сей раз имелись в виду накидки нового образца, поскольку те, что были высланы в 1904 г., оказались малопригодны). Всего просили 1 млн. 100 тыс. штук, т. е. накидки должны были заготовляться в том же количестве, что и летняя одежда, на значительно возросшую по сравнению с началом войны действующую армию. В целях экономии Военный совет «дал добро» на 800 тыс. накидок по «наидешевейшей цене». (Кстати, по этой цене удалось заказать только 528 тыс. штук.){289}

Немалый вред делу снабжения армии приносила неудовлетворительная организация интендантского ведомства Российской империи. Его штатный состав, несмотря на некоторое увеличение накануне и во время войны, все же был недостаточен по сравнению с интендантствами развитых капиталистических стран. Во время войны резко вырос объем работы центрального и местных органов, однако закон не предусматривал увеличения во время войны их персонала, а напротив, признавал возможным уменьшать его, посылая людей в действующую армию{290}.

В 1904–1905 гг. на Дальний Восток и в Сибирский военный округ были командированы 234 интендантских чиновника, в том числе 14 из Главного управления{291}. (Для справки: во время войны персонал Главного интендантского управления был увеличен на 7 классных и 12 нижних чинов, т. е. всего на 19 человек{292}. Если учесть, что на Дальний Восток отправили 14 человек, то получается: фактически во время войны число сотрудников управления возросло лишь на 5 человек, чего было явно недостаточно в условиях во много раз увеличившегося объема работ.) Из-за нехватки кадров Главное интендантское управление оказалось неспособно оперативно справляться даже с текущей управленческой работой. Были случаи, когда Военный совет выносил управлению порицания за чрезмерную медлительность при разработке вопросов снабжения{293}.

Поэтому оно было вынуждено обратиться за помощью к другим государственным учреждениям. На помощь интендантству были привлечены органы Министерства внутренних дел, Министерства финансов, Министерства земледелия и государственных имуществ, а также предводители дворянства и земские деятели. Министерство земледелия и государственных имуществ заготовляло для Маньчжурской армии убойный скот, мороженое мясо, солонину, сало, масло, помогало разведению огородов в Маньчжурии. МВД помогло овсом. Министерство финансов заготовляло спирт, а особые уполномоченные от дворянства и земства — муку и овес{294}.

Но названные ведомства оказывали помощь, так сказать, на благотворительных началах, и потому были случаи, когда военное ведомство не могло получить от них всего того, в чем нуждалось. Так, на заседании Военного совета 29 января 1905 г. было решено поручить департаменту земледелия Министерства земледелия и государственных имуществ заготовить для действующей армии 146 тысяч пудов соленой баранины. В начале марта, т. е. спустя почти два месяца, департамент сообщил, что отказывается выполнить задание из-за отсутствия специалистов. В результате интендантство решило вообще отказаться от заготовки соленой баранины{295}. Таким образом, содействие гражданских ведомств не всегда было надежным, хотя нельзя не отметить, что они оказали интендантству существенную помощь в снабжении армии.

Остается рассмотреть вопрос о качестве той продукции, которую интендантство поставляло в действующую армию. Оно часто было невысоко и вызывало много нареканий в адрес интендантства со стороны сперва солдат, а затем и широкой общественности. При виде червивой муки, сапог, разваливающихся при первом соприкосновении с водой и грязью, облезлых полушубков со следами язв и струпьев и т. д. солдаты дружно проклинали воров-интендантов, искренне веря, что низкое качество вещей — прямое следствие воровства и взяточничества. Того же мнения придерживалось большинство публицистов{296}.

Коррупция действительно имела место. Так, осенью 1904 г. выяснилось, что писарь старшего разряда Главного интендантского управления П. 3. Беспалов похищал из столов документы, снимал копии и продавал их поставщикам интендантства. Кроме того, он составлял и продавал поставщикам справки о количестве вещей, подлежащих заготовлению, сроке сдачи вещей, а также о том, какое окружное управление будет производить заготовку{297}.

Возможно, были и другие злоупотребления чиновников Главного интендантского управления, но в свое время их не раскрыли, и у автора нет конкретных фактов на сей счет. Есть, правда, сведения о злоупотреблениях по хозяйственной части некоторых генералов и офицеров на театре военных действий. Так, крупные махинации проводил главный смотритель продовольственных магазинов полковник Н.С. Сокол. Дело получило огласку еще во время войны, в результате чего с полковника взыскали крупную сумму и отстранили его от занимаемой должности{298}. В фондах ЦГВИА хранятся показания свидетелей о деятельности начальника транспортов Маньчжурской армии генерал-майора Н.А. Ухач-Огоровича, который платил подрядчикам за доставку грузов чрезмерно завышенные суммы (в 4 раза), а затем они делились с ним прибылью{299} и т. д. Но подобные вещи происходят во время любой войны, и Русско-японская не является здесь чем-то из ряда вон выходящим. Тем не менее именно Русско-японская война вызвала наибольшую критику в адрес интендантства. Так в чем же дело? Либеральная общественность отвечала на этот вопрос однозначно. Известный в те времена корреспондент газеты «Русь» Феликс Купчинский в изданной вскоре после войны книге «Герои тыла» утверждал, что интендантство прогнило с ног до головы, и, приводя вполне достоверные сведения об ужасном качестве некоторых видов продукции, всю вину за это возлагал на продажность интендантских чиновников. Но на самом деле было далеко не все так просто! Выше уже говорилось о финансовых трудностях Главного интендантского управления, препятствиях со стороны Военного совета при получении средств на приобретение интендантского имущества и традиции закупать все по «наидешевейшей цене» (которая, кстати, ставилась в обязанность интендантству). Как известно, «скупой платит дважды». В данном случае, хотя и не по своей вине, ГИУ не стало исключением. По «наидешевейшей цене» оно могло приобрести, как правило, лишь самый низкокачественный товар, и управлению приходилось идти на это, чтобы уложиться в жесткие финансовые рамки, поставленные Военным советом. Например, из Всеподданнейшего доклада по Военному министерству за 1904 г. видно, что во время войны интендантство, следуя указаниям Военного совета, установило льготные условия для землевладельцев и сельских хозяев, заключавшиеся главным образом в понижении кондиционных качеств ржи, поставлявшейся в армию{300}.

«Наидешевейшая цена» отразилась и на зимней одежде. Приведем выдержку из санитарно-статистического очерка, выпущенного Главным военно-санитарным управлением в 1914 г.: «Изготовленные из плохого материала, плохо скроенные и плохо пригнанные полушубки настолько недостаточно защищали от холода, что нижние чины предпочитали им китайские ватные куртки»{301}. Низкого качества оказались сапоги для солдат. Сделанные из непрочного материала, они легко пропускали воду и быстро разваливались. В результате даже в конце войны из-за недостатка пригодных к использованию сапог солдатам выдавали китайские улы{302} и т. д.

Следует еще раз оговориться, что «наидешевейшая цена», хоть и основная, но не единственная причина. Вполне возможно, что при заключении контрактов интенданты за взятку иногда приобретали продукцию хуже, чем могли бы, однако только этим нельзя все объяснить, особенно если учесть изложенные ранее факты.

Некоторые из проблем, связанных с обмундированием и снаряжением, объяснялись халатностью Главного интендантского управления, которое не позаботилось своевременно о выработке легких и удобных образцов на_ случай войны в условиях Дальнего Востока. Вес солдатского снаряжения был слишком велик и достигал в летнее время двух, а в зимнее — двух с половиной пудов{303}. К началу 1904 г. летняя форма продолжала оставаться белого цвета, в результате чего солдат представлял собой великолепную мишень для стрелков противника. В начале войны на страницах газеты «Русский инвалид» велись оживленные дискуссии по данному поводу. Перекраска обмундирования в защитный цвет проводилась уже во время войны в полевых условиях. Солдатская шинель, изготовленная из толстого, грубого сукна, была удобна по форме, однако тяжела и мало защищала от холода, а намокнув от дождя, значительно прибавляла в весе и не скоро просыхала{304}. На летнюю кампанию 1904 г. войскам Маньчжурской армии были выданы суконные фуражки с чехлами. В телеграмме А.Н. Куропаткина в Военный совет они охарактеризованы следующим образом: «Опыт показал, что <…> суконные фуражки мало предохраняют от солнечных ударов и оказались настолько не соответствующим для лета головным убором, что люди при первой возможности заменяли их коническими соломенными шляпами местного изготовления, и я вынужден был терпеть это»{305}.

Папахи с длинной шерстью (знаменитая маньчжурская папаха) были малопригодны как с гигиенической, так и с военной точки зрения. Длинная шерсть легко загрязнялась и нависала на глаза, во избежание чего солдаты подстригали свои папахи спереди{306}. По словам графа А.А. Игнатьева, «даже в отношении такой элементарной вещи, как обмундирование, русская армия оказалась столь плачевно подготовленной, что через 6 месяцев войны солдаты обратились в толпу оборванцев»{307}. Правда, раздетыми солдаты не остались, и стараниями полевого интендантства действующей армии недостаток в обмундировании и теплых вещах был быстро возмещен за счет местной гражданской одежды.

Общей организацией медицинского дела в армии, комплектованием ее медицинскими кадрами и снабжением медицинским имуществом занималось Главное военно-медицинское управление. В его непосредственном подчинении находились Завод военно-врачебных заготовлений и медицинские инспекторы военных округов со своим штатом. Через посредство Завода военно-врачебных заготовлений управление приобретало медицинское имущество, а через окружных инспекторов осуществляло руководство на местах.

Говоря о работе управления в 1904–1905 гг., рассмотрим для начала кадровую проблему. О некомплекте медицинских чинов красноречиво свидетельствует приводимая таблица{308}.

К 1 января 1904 г.

всего в военном ведомстве

по штатам

по спискам

некомплект

Врачей

3579

3378

201

Фармацевтов

242

238

4

Фельдшеров

9906

7835

2071

К 1 января 1905 г.

Врачей

3701

3516

185

Фармацевтов

244

240

4

Фельдшеров

9585

8509

1076

Подготовкой врачей для военного ведомства занималась находившаяся в ведении 1 ГВМУ Военно-медицинская академия. Несмотря на большое количество студентов (по данным на 1906 г. — 908 человек{309}, в то время как в Военно-юридической академии в том же году —. около 90 человек{310}), Военно-медицинская академия не могла удовлетворить потребности армии в кадрах врачей. Для того чтобы понять, в чем тут дело, необходимо обратить внимание на специфику академии и состав обучавшихся в ней студентов.

Студенты Военно-медицинской академии разделялись на «казеннокоштных» и «своекоштных». «Казеннокоштные» получали образование за счет военного ведомства и по окончании академии были обязаны отслужить определенный срок в военно-медицинских учреждениях. «Своекоштные» платили за обучение сами и имели право работать где угодно. Кроме того, существовали еще так называемые стипендиаты. За одних платили различные воинские части, а за других — гражданские учреждения. Первые также были обязаны отслужить в военном ведомстве, а вторые — нет.

Если рассмотреть численность студентов академии по категориям, то получается, что она выпускала гораздо больше гражданских врачей, чем военных. Для примера возьмем данные за 1906 г.

Всего в этом году в академии обучалось 908 человек. Из них «казеннокоштных» и военных стипендиатов 403 человека. «Своекоштных» и гражданских стипендиатов — 505 человек{311}. Если сравнить эту цифру с размерами армии, которую содержала Россия в мирное время, станет ясно, почему в ней не хватало врачей.

Неизбежно возникает вопрос: почему же руководство академии не увеличило число «казеннокоштных» студентов, чтобы удовлетворить таким образом потребности военного ведомства? Главной причиной, конечно, являлся недостаток ассигнований, который был общей бедой всех учреждений Военного министерства. Увеличение числа «казеннокоштных» студентов при сохранении прежнего размера отчислений на их обучение повлекло бы за собой ухудшение качества образования. Это была главная причина, но не единственная. Несмотря на то что академия находилась в компетенции военного ведомства, профессура в ней собралась гражданская и придерживалась пацифистских настроений. Поэтому конференция академии не раз проявляла желание выйти из-под влияния Военного министерства и превратить академию в учреждение гражданского профиля. Во второй половине XIX в. неоднократно ставился вопрос о передаче академии в ведение министерства просвещения, и только военный министр П.С. Ванновский окончательно пресек эти попытки. Тем не менее в описываемый период среди руководства академии сохранились прежние настроения. Оно видело свою основную задачу в расширении научно-исследовательской работы и не прилагало никаких усилий для увеличения кадров военных врачей. Дополнительные же ассигнования, которые удавалось получить академии, расходовались, как правило, на расширение клинической деятельности. Кроме того, студенты Военно-медицинской академии отличались повышенной революционностью и всегда создавали массу хлопот для Главного военно-медицинского управления. На протяжении второй половины XIX в. они постоянно бастовали, и многих приходилось отчислять. Пик студенческого буйства пришелся на период Русско-японской войны, которая совпала по времени с событиями 1-й русской революции. Волнения в академии начались в 1904 г., а в январе 1905 г. студенты объявили забастовку и в качестве протеста отказались от занятий. Занятия возобновились лишь в сентябре 1905 г., но вместе с ними возобновились митинги и сходки, в результате чего академию пришлось временно закрыть{312}.

На основании вышеизложенного становится ясно: Военно-медицинская академия не была тем учебным заведением, которое могло бы обеспечить армию достаточным числом квалифицированных врачей.

Что касается военно-фельдшерских школ, то они не могли удовлетворить потребности военного ведомства из-за недостатка ассигнований.

Нехватка медицинских кадров ставила ГВМУ в крайне трудное положение. С началом войны управление провело ряд изменений в организации учебного процесса в Военно-медицинской академии, причем выпуск врачей был проведен досрочно, весной. К 1 января 1904 г. помимо студентов при академии находились для повышения квалификации 137 врачей, в т.ч. 115 от военного ведомства. Из числа последних в действующую армию отправили 107 человек. Были отправлены на театр военных действий 133 студента академии в качестве помощников врачей и санитаров, но к 1 января 1905 г. из них остались на Дальнем Востоке только 59 человек. Остальные под теми или иными предлогами вернулись.

А в 1905 г., как мы уже знаем, работа академии была практически парализована.

Во время Русско-японской войны укомплектование действующей армии медицинскими чинами, помимо выпусков из Военно-медицинской академии и военно-фельдшерских школ, проводилось путем призыва врачей из запаса и отставки. Кроме того, на Дальний Восток командировались военно-медицинские кадры из Европейской России, а вакансии нижних медицинских чинов замещались подготовленными в войсках фельдшерскими учениками, фельдшерами, оставленными на сверхсрочную службу, и новобранцами, знающими аптечное дело{313}.

Несмотря на принятые меры, с нехваткой кадров справиться не удалось. Здесь нет ничего удивительного, так как число запасных пропорционально числу находящихся на действительной службе и некомплект врачей в войсках, само собой, порождали некомплект в запасе.

На фоне всего этого по меньшей мере странным кажется поведение Главного военно-медицинского управления, которое в самом начале войны отказалось от услуг иностранных врачей, желавших поступить добровольцами в русскую армию{314}.

Следует отметить, что некоторые сложности в сфере кадровых вопросов (особенно когда дело касалось организации) объяснялись исключительно халатностью ГВМУ.

При укомплектовании армии врачами, призванными из запаса, управление проявило себя не лучшим образом. Среди призванных врачей были специалисты самых разных профилей: психиатры, гигиенисты, акушеры, педиатры и т. д., однако распределение их по госпиталям, лазаретам и полкам осуществляли без учета специальности, руководствуясь только мобилизационными списками{315}. Не меньшая халатность имела место и при назначении на руководящие медицинские должности в действующей армии. Так, в управлении главного начальника санитарной части при штабе главнокомандующего на большинстве ответственных постов оказались лица, не имевшие никакого отношения к медицине. Сам начальник санитарной части действующей армии генерал-лейтенант Ф.Ф. Тренов, в прошлом губернатор, по свидетельству В.В. Вересаева, «в деле медицины был круглый невежда»{316}.

В вину Главному военно-медицинскому управлению можно поставить неудовлетворительную организацию осмотра призванных из запаса солдат на сборных пунктах. В описываемый период отсутствовала особая категория запаса для лиц, признанных ограниченно годными{317}. Из-за недостатка врачебного персонала на призывных пунктах медосмотр имел чисто формальный характер. Врачебная комиссия осматривала только тех, кто заявлял о своей болезни. Это было бы еще полбеды, но так как многие военные медики считали всех без исключения солдат лодырями и симулянтами{318}, даже совсем больные люди редко освобождались от призыва{319}.

Один из флигель-адъютантов императорской свиты, наблюдавший за ходом мобилизации, писал в отчете: «<…> мною было замечено несколько случаев призыва лиц с явными физическими недостатками, например, отсутствием глаза. По словам же воинского начальника, в число призываемых могли даже попасть безрукие и безногие»{320}. В результате в действующей армии оказалось значительное число солдат, непригодных к службе. Например, при осмотре врачами нижних чинов, прибывших на комплектование сибирских армейских корпусов, выяснилось, что 58,25% по состоянию здоровья к службе совершенно непригодны{321}.

При призыве новобранцев имели место случаи прямо-таки издевательского отношения к солдату со стороны военных медиков. Так, в 1904 г. из поступившей в Главный штаб переписки выяснилось, что некоторые военно-медицинские учреждения при возвращении в полицейские управления[41] новобранцев, находившихся на обследовании, давали им указания отправлять таких новобранцев в армию по этапу, в результате чего новобранцы помещались в места заключения и высылались далеко в составе арестантских партий{322}.

Вместе с тем в работе Главного военно-медицинского управления наблюдались и положительные моменты. Во время Русско-японской войны управление приняло быстрые и эффективные меры для борьбы с эпидемиями заразных заболеваний.

В 1904 г. в Туркестанском военном округе появилась холера, от которой погибли 23 военнослужащих и 212 местных жителей. Незамедлительно был принят ряд энергичных мер для локализации и последующего уничтожения очагов заразы. Ввиду движения холеры из Персии были открыты врачебно-наблюдательные пункты на сухопутной границе Закаспийской области и в портах Каспийского моря. Врачебный надзор был установлен и на поездах Закаспийской железной дороги. Для усиления местного медицинского персонала управление командировало в Туркестанский военный округ 29 врачей и 50 фельдшеров{323}.

11 ноября 1904 г. в Уральской области среди киргизов-пастухов появились первые признаки чумы. Следуя личному указанию императора «принять все меры к недопущению распространения эпидемии»{324}, ГВМУ немедленно командировало в зону эпидемии врачей-бактериологов, фельдшеров, сестер милосердия и выслало противочумную сыворотку. Кроме того, военное ведомство передало в распоряжение уральского военного губернатора 10 000 рублей на первоначальные расходы. К 26 декабря заболевания прекратились{325}.

С 15 августа до 14 сентября 1905 г. наблюдались чумные заболевания в Маньчжурии, в русском поселке близ станции Джалейнок КВЖД, а также на станции Маньчжурия. Всего за это время заболели 15 человек и умерли 13. В район эпидемии были отправлены 18 врачей, 35 фельдшеров, 2 дезинфекционных отряда, 2 вагона с дезинфекционными камерами, лаборатория и большое количество дезинфекционных средств. Зараженные пункты были оцеплены, и установлена карантинная служба{326}.

В результате принятых мер в конце сентября 1905 г. эпидемия прекратилась. В качестве превентивной меры, направленной против распространения в войсках заразных болезней, управление разрабатывало, печатало и высылало в армию различного рода методическую литературу, как то: «Наставление об охране здоровья войск действующей армии», «Инструкции о мероприятиях против развития и распространения заразных заболеваний в армии» и т. д.

В 1904–1905 гг. управлению пришлось позаботиться о размещении больных и раненых, прибывших с Дальнего Востока. В связи с этим в некоторых медицинских учреждениях Европейской России было увеличено число больничных мест и медицинского персонала. Клинический военный госпиталь при Военно-медицинской академии в марте 1905 г. был расширен на 200 мест, а еще 100 мест добавили путем сокращения приема гражданских больных. Эти триста мест предназначались для наиболее тяжелых пациентов, представляющих вместе с тем наибольший интерес в научно-медицинском плане. Госпитали на театре военных действий находились в ведении Медицинского управления действующей армии.

Теперь рассмотрим вопрос о снабжении действующей армии медицинским имуществом. В данном отношении дальневосточный театр военных действий оказался подготовлен не лучше, чем во всех остальных, и к началу войны там отсутствовали какие-либо запасы{327}. Чтобы восполнить недостающее и обеспечить армию всем необходимым, ГВМУ потребовалось приложить немало усилий, хотя они, как мы увидим в дальнейшем, не могли идти ни в какое сравнение с проблемами, возникшими перед другими главками. Согласно сложившейся практике управление заготовляло предметы медицинского имущества через Завод военно-врачебных заготовлений[42]. В 1904–1905 гг. практически все медицинское имущество приобреталось при помощи этого учреждения, и лишь в исключительных случаях, ввиду особой срочности, управление могло купить необходимые предметы за наличные, получив предварительно разрешение Военного совета{328}. В конце войны, 16 июня 1905 г., Главное военно-медицинское управление обратилось в Военный совет с просьбой разрешить ему приобретать предметы, необходимые для борьбы с заразными заболеваниями, непосредственно, не спрашивая каждый раз разрешения Военного совета. Через некоторое время Военный совет согласился, но все равно о каждой такой покупке управление должно было сообщать ему{329}.

Ассортимент медицинского имущества, которое заготовлялось ГВМУ и высылалось в действующую армию, был чрезвычайно широк. Сюда входили лекарства, сыворотки, перевязочные и дезинфекционные средства, наборы для очистки питьевой воды, хирургические инструменты, рентгеновские кабинеты, ледоделательные машины и т. д. Следует отметить, что снабжение войск и лечебных учреждений внутренних округов (несмотря на большие партии медицинского имущества, отправляемого на Дальний Восток, и на определенные трудности в работе Завода военно-врачебных заготовлений и аптечных магазинов, возникшие в результате забастовок рабочих и железнодорожников) выполнялось в должный срок, и лишь в некоторых случаях имели место незначительные задержки при доставке{330}. Не возникало больших проблем и при заготовке медицинского имущества для войск Дальнего Востока, хотя доставка его к месту назначения отнимала много времени. При решении вопросов, связанных с заготовками, медицинское ведомство встречало намного меньше препятствий, чем, скажем, интендантство, поскольку лекарств и хирургических инструментов требовалось поставить гораздо меньше, чем одежды и продуктов питания. За всю войну общий расход на приобретения медицинского имущества составил 3 620 900 руб., а ветеринарного — 82 266 руб.{331}. Для сравнения: лишь то интендантское имущество, которое было отправлено в действующую армию с 4 по 18 августа 1904 г., обошлось Главному интендантскому управлению в 4 581 350 руб.{332}. Как и другие главки Военного министерства, ГВМУ во время Русско-японской войны было вынуждено позаимствовать часть медицинских запасов у войск, не участвующих в боевых действиях. Это делалось для более оперативного обеспечения потребностей действующей армии. Изъятое удалось быстро пополнить, и к концу войны медицинское ведомство оказалось в несравненно лучшем положении, чем другие главные управления. По сведениям Главного штаба, «мобилизационная готовность медицинских неприкосновенных запасов <…> к 1 июля 1906 г. оказывается удовлетворительной и частью даже совершенно обеспеченной»{333}. О том же свидетельствуют и материалы для «Всеподданнейшего доклада за 1906 г.»{334}.

* * *

В этой главе мы рассмотрели работу четырех главных управлений Военного министерства по снабжению действующей армии и комплектованию ее теми категориями военных специалистов, которые не входили в компетенцию Главного штаба. В работе этих главков было много общего: все они страдали от недостатка ассигнований и собственных упущений мирного времени, все оказались неготовы к войне, везде имело место непонимание масштабов, характера и потребностей начавшейся войны, которое привело к суматохе и горячке при выполнении заказов командования и значительно замедлило его.

Все, кроме Главного интендантского, были вынуждены делать закупки за границей; всем пришлось прибегнуть к изъятию неприкосновенных запасов для снабжения действующей армии. Оперативность выполнения заказов командования по всем управлениям была заторможена удаленностью театра военных действий и неразвитостью коммуникационной линии.

Но в то же время у каждого управления имелась своя специфика, и потому они рассматривались по отдельности, а не в совокупности.

Заводы Главного артиллерийского управления из-за слабой материально-технической базы и забастовок рабочих оказались не в состоянии обеспечить потребности действующей армий. Меры, принятые управлением по повышению их производительности, не смогли существенно улучшить положения, так как запоздали на несколько лет. Не помогли ни закупки за границей, ни заказы частным оружейным заводам. В сложившейся ситуации единственно надежным источником снабжения стали неприкосновенные запасы артиллерийских складов и войск, не участвующих в боевых действиях. Изъяв большую их часть, ГАУ сумело в значительной степени удовлетворить потребности действующей армии. В то же время это обескровило боевой потенциал империи, и Россия осталась почти безоружна на своих западных и азиатских границах.

Несколько легче перенесло войну Главное инженерное управление. Вопросы формирования и комплектования инженерных частей, ввиду их немногочисленности, не вызвали особых затруднений. Управлению приходилось отправлять меньше грузов на театр военных действий, так как значительная часть инженерного имущества изготовлялась непосредственно в войсках действующей армии. Успеху работы управления способствовала предусмотрительность его чиновников, приступивших с самого начала войны к созданию запасов инженерного имущества на случай его утери и порчи[43] во время боевых действий. К сожалению, такая предусмотрительность проявлялась не всегда, и в случае с ручными гранатами недальновидность тех же чиновников привела к неприятным последствиям. К изъятию неприкосновенных запасов Главное инженерное управление прибегало гораздо реже, чем Главное артиллерийское. Поэтому недостачу удалось в значительной степени возместить уже к концу войны.

В наиболее тяжелом финансовом положении оказалось Главное интендантское управление. Ему всегда выделялось меньше ассигнований, чем требовалось, а просьбы начальника ГИУ об отпуске дополнительных средств встречали стойкое сопротивление членов Военного совета. Поэтому интендантство было гораздо хуже подготовлено к войне, чем, скажем, артиллерийский и инженерный главки. Во время войны финансовое положение Интендантства не во многом изменилось к лучшему, в результате чего основная часть предметов снабжения приобреталась с торгов по «наидешевейшей цене», что пагубно отражалось и на сроках выполнения заказов командования, и на качестве закупаемой продукции. В 1904–1905 гг. интендантству пришлось изъять большую часть неприкосновенных запасов и даже забрать часть обмундирования у войск Европейской России.

Немалый вред снабжению армии наносил бюрократизм чинов Главного интендантского управления, который, впрочем, значительно уменьшился по мере развития военных действий. По-прежнему имела место коррупция, но не она, а закупки по «наидешевейшей цене» оказались главной причиной низкого качества интендантского довольствия.

Из-за нехватки кадров интендантство, часто не справляющееся с текущей работой, было вынуждено прибегать к помощи других государственных учреждений. Однако она оказывалась на благотворительных началах, и не всегда Главное интендантское управление получало ее в нужном объеме.

В период Русско-японской войны интендантское снабжение было наиболее слабым местом в работе Военного министерства.

Для Главного военно-медицинского управления самой острой проблемой в период войны 1904–1905 гг. стал недостаток кадров, объяснявшийся низким уровнем финансирования военно-медицинского образования, а также тем, что по ряду причин Военно-медицинская академия не отвечала стоявшим перед ней задачам и не была заинтересована в подготовке кадров для военного ведомства. При решении организационных вопросов управление проявило себя с разных сторон: с одной — эффективно организовало борьбу с эпидемиями, но с другой — допускало грубые просчеты при распределении кадров, а также при организации медицинского обследования запасных и новобранцев. Снабжение действующей армии медицинским имуществом было организовано хорошо и не вызвало осложнений во взаимоотношениях командования действующей армии с Военным министерством. Это объяснялось не только расторопностью Главного военно-медицинского управления, но и неизмеримо меньшим по сравнению с другими главками объемом поставок.

Однако в целом административно-хозяйственную деятельность Военного министерства по обеспечению действующей армии в описываемый период следует признать неудовлетворительной[44].

Заключение

Все вышеизложенное позволяет сделать следующие выводы.

Историография Русско-японской войны весьма обширна. Однако эта тема не являлась предметом постоянного внимания историков. Наибольшее количество работ приходится на период между этой и Первой мировой войнами. Затем интерес к данной проблеме затухает и пробуждается ненадолго лишь в связи с очередными ухудшениями российско-японских отношений.

Ни одна из опубликованных работ не затрагивает сколько-нибудь серьезно нашей темы, и лишь некоторые содержат обрывки информации, имеющей отношение к аппарату военного управления. Поэтому изучение проблемы основано почти исключительно на многочисленных и разнообразных источниках. Наибольший интерес представляет обширный комплекс архивных документов.

В начале двадцатого столетия наступила эпоха бурного развития военной техники и тотальных войн. Если в прежние времена армия, даже заброшенная на значительное расстояние от своего отечества, сохраняла боеспособность, то в XX веке технические и хозяйственные потребности войск привели к тесной их зависимости от экономического потенциала страны. Войны новой эпохи влекли за собой необходимость мобилизации всего народного хозяйства (промышленности, сельского хозяйства, финансов и самого населения). В таких условиях резко возрастала роль управленческого аппарата Военного министерства, и теперь оно должно было работать в плотном, непосредственном контакте с другими частями государственного механизма. Но в России оно оставалось по-прежнему «одним из многих» и действовало само по себе, практически без помощи других государственных учреждений.

Во время Русско-японской войны не были проведены мобилизация экономики и перестройка ее на военные рельсы, отсутствовали специальные координационные органы. Связь Военного министерства с другими ведомствами практически отсутствовала, если не считать установления более тесных контактов с Министерством путей сообщения и эпизодической помощи интендантству со стороны ряда государственных учреждений. Кроме того, в результате конкретных исторических условий Военное министерство оказалось не только в межведомственной, но и в полной общественной изоляции.

Из-за недальновидности правительства и стараниями агентов влияния (вроде С.Ю. Витте) в конце XIX века резко сократились военные расходы, в результате чего военное ведомство оказалось в жестких тисках бедности. Нищенский бюджет повлек за собой чрезмерную централизацию в расходовании средств, бездействие на тех участках, на которые денег не хватало, и в конечном счете — общий застой в военном деле.

Оставляла желать лучшего и сама организация военной машины. Отсутствие четкой регламентации во взаимоотношениях ее центральных и местных органов вело к пагубной в условиях войны децентрализации в управлении, медлительности и неповоротливости аппарата. Именно эти обстоятельства были корнем всех бед.

Конечно, имели место и другие факторы, как то: бюрократизм, слепое следование устаревшим инструкциям, грубые ошибки аппаратчиков и т. д. Однако эти явления характерны в той или иной степени для любой управленческой структуры, имеющей достаточно долгий стаж работы. Но в условиях застоя эти качества обостряются.

Во время Русско-японской войны практически не произошла перестройка аппарата Военного министерства на военные рельсы. Правда, в связи с войной наблюдался ряд дополнений в управленческой структуре, но они имели эпизодический характер и осуществлялись довольно вяло. То же самое можно сказать о реформе военного управления, необходимость которой давно назрела и ясно проявилась с началом войны. Вялотекущее обсуждение проектов реформы затянулось надолго, и первые нововведения появились уже накануне Портсмутского мира. Кроме того, из-за некомпетентного вмешательства правящих верхов реформа была проведена не в лучшем из предлагаемых вариантов.

В период Русско-японской войны Военное министерство не справлялось должным образом с исполнением своих обязанностей, что оказало непосредственное и отрицательное влияние на ход боевых действий. Непродуманная система частных мобилизаций привела к тому, что действующая армия оказалась укомплектована наихудшим из возможных контингентов солдат. Отсутствие необходимого количества учебных частей, прямым виновником которого был Главный штаб, привело к тому, что запасные солдаты попадали в действующую армию без необходимой переподготовки. Военное министерство не смогло справиться с некомплектом офицерского состава и медицинских кадров, допускало грубые ошибки при решении организационных вопросов.

Недостаточное финансирование и плохая организация военной разведки повлекли за собой абсолютную неготовность к войне. Кроме того, пришлось лихорадочно менять все планы и расчеты Военного министерства.

Из-за дезорганизации в работе военной цензуры она не сумела предотвратить проникновение секретной информации на страницы печати, что создало на редкость выгодные условия для работы вражеской агентуры, а неэффективность нашей контрразведки обеспечила ей почти полную безнаказанность.

Армия, находясь в прямой зависимости от поставок оружия, боеприпасов и снаряжения из Европейской России (что в принципе характерно для всех войн России в XX веке), не получала оперативно того, что требовалось для успешного ведения боевых действий. Нельзя сказать, что Военное министерство проявило в этой области бездействие и халатность, но результаты его работы оставляли желать лучшего. Дело в том, что все принимаемые меры имели «догоняющий» характер и большую часть своей энергии Военному министерству приходилось тратить на наверстывание упущений мирного времени, что было невозможно сделать за столь короткий срок. В конечном счете действующую армию удалось вооружить лишь посредством изъятия неприкосновенных запасов войск, не участвующих в боевых действиях, что оставило Россию практически безоружной на ее европейских и азиатских границах.

Наиболее тяжелая ситуация сложилась в сфере снабжения войск обмундированием, снаряжением и продовольствием, что объяснялось недопониманием значения интендантства со стороны руководства Военного министерства и финансированием его по «остаточному» принципу. Даже в условиях военного времени интендантству приходилось закупать почти все с торгов по «наидешевейшей» цене, что привело к неимоверному затягиванию сроков поставок и низкому качеству предметов интендантского довольствия.

В то же время нельзя не отметить ряд положительных моментов в деятельности Военного министерства, например хорошую работу Управления военных сообщений, энергичную и эффективную борьбу с эпидемиями, предусмотрительность и добросовестность некоторых чиновников. Но, к сожалению, это лишь исключения из правила.

Таким образом, Военное министерство в период Русско-японской войны не сумело оперативно и эффективно, полностью и своевременно обеспечить потребности подведомственных ему учреждений (в нашем случае это главным образом действующая армия), поскольку для обеспечения эффективности его работы были необходимы:

а) достаточное и своевременное финансирование, четкое понимание условий и потребностей войны еще до ее начала; своевременное проведение подготовительных мероприятий;

б) рациональная организация управленческой структуры, быстрая перестройка ее самой и методов ее работы на военные рельсы;

в) тесные связи и взаимопомощь с другими государственными учреждениями, поддержка общественного мнения и патриотический подъем населения.

Ничего этого в описываемый период не было.

Работа управленческого аппарата Военного министерства во время войны самым непосредственным образом влияла на состояние действующей армии и явилась хотя не единственной, но одной из вазкнейших причин поражения.

Приложения

Приложение 1.

Структура Военного министерства к началу Русско-японской войны

Император

Военный министр

Императорская Главная квартира

Главный штаб

Главный Военный суд

Канцелярия Военного министерства

Военный совет

Командующие военными округами и их штабы

Главное управление военно-учебных заведений

Главное управление казачьих войск

Главное военно-судное управление

Главное артиллерийское управление

Главное инженерное управление

Главное интендантское управление

Главное военно-медицинское управление

Приложение 2.

Из сатирического журнала «Клюв» № 2. 1905. С. 7.

<…>

Порт-артурцы проглядели,

Как на них нашла гроза,

Оглянуться не успели,

Как зима катит в глаза.

С Порт-Артуром попрощайся,

Получив большущий нос.

Гром победы раздавайся,

Веселися, храбрый Росс.

Куропаткин горделивый

Прямо в Токио спешил.

Что ты ржешь, мой конь ретивый?

Что ты шею опустил?

Вот уж он на бранном поле —

Слава северных дружин.

Страшно, страшно поневоле

Средь неведомых равнин.

Куропаткину обидно,

Что не страшен он врагам.

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

А Ояма наступает

Ночью и при свете дня.

Посмотри: вон, вон, играет,

Дует, плюет на меня

<…>

Приложение 3.

Рапорт командира 4-го восточно-сибирского саперного батальона начальнику штаба 4-го сибирского армейского корпуса о боевых качествах пуленепробиваемых «нагрудных панцирей», поступивших в армию в конце русско-японской войны 1904–1905 г.г. 28 сентября 1905 г.

Панцири получены из управления инспектора инженеров 4-й армии. Кто изобретатель — неизвестно. Главным образом защищает грудную клетку и отчасти — область сердца (может, живота? — И. Д.). Нижнюю часть полости живота закрывает слабо, а при более значительном росте совершенно не закрывает. Спереди панцирь имеет накладку из особой шелковой ткани, а с внутренней стороны — матрасик. Панцирь прикрепляется с помощью ремней, концы которых застегиваются на крючки у верхних краев панциря. Крючки прикреплены заклепками. Панцирь сделан, по-видимому, из вязкой стали. Вес панциря — 17 фунтов, толщина — 3,5 мм. Опытная стрельба произведена с дистанции 50, 100 и 450 шагов. Результаты получены таковы: панцирь на эти дистанции не пробивается. На дистанции 50 и 100 шагов при ударе пули металл поддается и пули оставляют углубления: на 50 шагов больше и на 100 шагов меньше. На 450 шагов вдавливание металла не замечается. На 50 шагов пули деформируются, свинец расплавляется, разбрасывая брызги кругом. Брызги эти задерживаются, хотя и не вполне, накладкой панциря. На 100 шагов получается такая же картина. Все пули, попадающие вправо и влево, сильно рикошетируют. Заклепки, прикрывающие крючки — очень слабы и легко сбиваются при попадании.

В общем полагаю, что панцирь как защита на самых коротких дистанциях мало пригоден; не защищая вполне жизненные области организма, благодаря своей конструкции и весу в большой степени стесняет движения и подвижность именно в самый нужный момент.

Подпись неразборчива.

ЦГВИА. Ф. 16176. оп. 1. Д. 15. Л. 265–266.

Приложение 4.

Ведомости о наличии интендантских неприкосновенных запасов в военных округах{335} к июлю 1906 г. в процентном отношении к положенному количеству (в %)

а) Московский военный округ

Наименование имущества

В войсках

В штабах и управлениях

В тыловом учреждении

В государственном ополчении

полевых

резервных

запасных

Готовые вещи

Мундиры

62,1

64,6

45,8

61,9

68,0

19,6

Шаровары

63,0

65,1

46,4

61,9

74,7

100,0

Шинели

61,9

65

46,3

61,9

74,4

81,0

Фуражки

63,5

70,1

45,7

61,9

61,3

18,6

Обувь готовая

58,0

60,8

46,1

61,9

53,0

100,0

Обувь товаром

50,4

61,4

44,9

61

56,0

0

Комплекты снаряжения

62,6

65,1

74,4

61,9

89,1

2,3

Обоз с упряжью

Двуколки патронные

19,6

37,8

0

0

0

0

аптечно-санитарные

17,0

30,0

0

0

25,8

0

хозяйственные

8,0

33,7

0

20,1

11,1

0

Повозки парные

21,0

36,7

0

12,6

28,0

0

троечные

0

52,4

0

0

0

36,4

четверочные

0

0

0

0

34,7

0

Лазаретные линейки парные

14,6

17,1

0

0

0

0

четверочные

0

0

0

71,4

45,5

0

Госпитальное имущество

Офицерское белье

0

0

0

0

83,6

0

Солдатское белье

64,9

44,3

0

0

88,2

0

Суконные вещи

64,9

39,8

0

0

85,7

0

Металлические вещи

48,8

45,7

0

0

35,1

0

Санитарные принадлежности

47

45,4

0

0

37,1

0

Госпитальные палатки

0

0

0

0

64,9

0

Продовольствие

Сухари

0

84,1

0

35,0

56,5

0

Консервы

0

0

0

0

0

0

б) Казанский военный округ

Наименование имущества

В войсках

В штабах и управлениях

В тыловом учреждении

В государственном ополчении

полевых

резервных

запасных

Готовые вещи

Мундиры

0

6,2

100

0

0

0

Шаровары

0

6,2

100

0

0

0

Шинели

0

6,2

100

0

0

0

Фуражки

0

6,2

100

0

0

0

Обувь готовая

0

6,2

100

0

0

0

Обувь товаром

0

6,2

100

0

0

0

Комплекты снаряжения

0

6,2

100

0

0

0

Обоз с упряжью

Двуколки патронные

0

0

0

0

0

0

аптечно-санитарные

0

0

0

0

55,5

0

хозяйственные

0

0

0

0

0

0

Повозки парные

0

0

0

0

55,3

0

троечные

0

3,2

0

0

0

0

четверочные

0

0

0

0

55,5

0

Лазаретные линейки парные

0

0

0

0

0

0

четверочные

0

1,6

0

0

55,5

0

Госпитальное имущество

Офицерское белье

Заготовление всех позаимствованных госпитальных вещей Главным интендантским управлением сделаны наряды, и большая часть вещей уже поступила, а остальные скоро прибудут, поэтому вещи эти здесь не показаны как недостающие

Солдатское белье

Суконные вещи

Металлические вещи

Санитарные принадлежности

Госпитальные палатки

Продовольствие

Сухари

0

44,4

0

0

0

0

Консервы

0

0

0

0

0

0

в) Петербургский военный округ

Наименование имущества

В войсках

В штабах и управлениях

В тыловом учреждении

В государственном ополчении

полевых

резервных

запасных

Готовые вещи

Мундиры

27,0

15,0

68,0

36,0

55,0

71,0

Шаровары

28,0

16,0

65,0

45,0

55,0

91,0

Шинели

28,0

17,0

68,0

46,0

59,0

100,0

Фуражки

28,0

17,0

70,0

36,0

56,0

100,0

Обувь готовая

23,0

21,0

68,0

36,0

59,0

100,0

Обувь товаром

20,0

0

60,0

36,0

55,0

0

Комплекты снаряжения

24,0

1

31,0

36,0

55,0

0

Обоз с упряжью

Двуколки патронные

0

0

0

0

0

0

аптечно-санитарные

0

0

0

0

5

0

хозяйственные

0

0

0

0

5

0

Повозки парные

0

0

0

0

54,0

0

троечные

0

0

0

0

0

0

четверочные

0

0

0

0

0

0

Лазаретные линейки парные

0

0

0

1 0

0

0

четверочные

0

0

0

0

3,0

0

Госпитальное имущество

Офицерское белье

0

0

0

0

12,0

0

Солдатское белье

0

0

0

0

12,0

0

Суконные вещи

0

0

0

0

12,0

0

Металлические вещи

0

0

0

0

12,0

0

Санитарные принадлежности

0,1

23,0

0

0

6,0

0

Госпитальные палатки

0

0

0

0

6,0

0

Продовольствие

Сухари

12,0

0

0

0

20,0

0

Консервы

81,0

100,0

0

97,0

100,0

0

г) Киевский военный округ

Наименование имущества

В войсках

В штабах и управлениях

В тыловом учреждении

В государственном ополчении

полевых

резервных

запасных

Готовые вещи

Мундиры

57,0

41,0

60,0

35,0

0

0

Шаровары

63,0

41,0

60,0

35,0

0

0

Шинели

63,0

41,0

60,0

35,0

0

0

Фуражки

47,0

39,0

30,0

35,0

0

0

Обувь готовая

61,0

41,0

60,0

35,0

0

0

Обувь товаром

50,0

39,0

30,0

35,0

0

0

Комплекты снаряжения

37,0

40,0

67,0

32,0

0

0

Обоз с упряжью

Двуколки патронные

11,0

5,0

0

0

0

0

аптечно-санитарные

9,0

1,0

0

42,0

0

0

хозяйственные

46,0

0

0

3,0

0

0

Повозки парные

6,0

0

0

52,0

0

0

троечные

0

0

0

11,0

0

0

четверочные

0

0

0

0

0

0

Лазаретные линейки парные

5,0

0

0

0

0

0

четверочные

0

1,0

0

27,0

0

0

Госпитальное имущество

Офицерское белье

30,0

40,0

0

45,0

0

0

Солдатское белье

57,0

30,0

0

57,0

0

0

Суконные вещи

20,0

14,0

0

12,0

0

0

Металлические вещи

10,0

10,0

0

15,0

0

0

Санитарные принадлежности

11,0

12,0

0

10,0

0

0

Госпитальные палатки

10,0

20,0

0

13,0

0

0

Продовольствие

Сухари

0

0

0

0

0

0

Консервы

0

0

0

0

0

0

д) Варшавский военный округ

Наименование имущества

В войсках

В штабах и управлениях

В тыловом учреждении

В государственном ополчении

полевых

резервных

запасных

Готовые вещи

Мундиры

24,0

14,0

0

54,0

0

0

Шаровары

17,0

26,0

0

54,0

0

0

Шинели

13,0

22,0

0

64,0

0

0

Фуражки

0

17,0

24,0

0

0

5,0

Обувь готовая

24,0

29,0

0

0

0

0

Обувь товаром

5,0

1,0

30,0

0

0

0

Обоз с упряжью

Двуколки патронные

0

0

0

0

0

0

аптечно-санитарные

0

0

0

0

8

0

хозяйственные

1.0

0

0

0

0

0

Повозки парные

0

0

0

0

8,0

0

троечные

0

0

0

0

0

0

четверочные

0

0

0

0

0

0

Лазаретные линейки парные

2,0

0

0

0

0

0

четверочные

0

0

0

0

0

0

Госпитальное имущество

Офицерское белье

0

0

0

0

0

0

Солдатское белье

0

0

0

0

0

0

Суконные вещи

0

0

0

0

0

0

Металлические вещи

0

0

0

0

0

0

Санитарные принадлежности

0

0

0

0

0

0

Госпитальные палатки

0

0

0

0

0

0

Продовольствие

Сухари

0

0

0

100,0

4,0

0

Консервы

0

0

0

0

0

0

е) Одесский военный округ

Наименование имущества

В войсках

В штабах и управлениях

В тыловом учреждении

В государственном ополчении

полевых

резервных

запасных

Готовые вещи

Мундиры

100,0

68,0

53,0

15,0

57,0

0

Шаровары

100,0

75,0

70,0

15,0

58,0

0

Шинели

100,0

80,0

52,0

15,0

66,0

0

Фуражки

100,0

68,0

62,0

15,0

52,0

0

Обувь готовая

100,0

68,0

61,0

100,0

0

0

Обувь товаром

50,0

35,0

83,0

0

63,0

0

Комплекты снаряжения

70,0

55,0

96,0

20,0

95,0

0

Обоз с упряжью

Двуколки патронные

0

0

0

100,0

0

0

аптечно-санитарное

1,0

4,0

0

0

0

0

хозяйственные

0

0

0

0

0

0

Повозки парный

1.0

0

0

100,0

44,0

0

троечные

13,0

0

0

0

0

0

четверочные

0

0

0

0

0

0

Лазаретные линейки парные

0

0

0

0

0

0

четверочные

1

4

0

100

0

0

Госпитальное имущество

Офицерское белы:

50,0

25,0

0

0

75,0

0

Солдатское белье

50,0

25,0

0

0

50,0

0

Суконные вещи

50,0

25,0

0

0

50,0

0

Металлические вещи

50,0

25,0

0

0

75,0

0

Санитарные принадлежности

75,0

25,0

0

0

75,0

0

Госпитальные палатки

50,0

25,0

0

0

0

0

Сухари

45,0

0

0

0

0

0

Консервы

10,0

0

0

0

0

0

ж) Виленский военный округ

Наименование имущества

В войсках

В штабах и управлениях

В тыловом учреждении

В государственном ополчении

полевых

резервных

запасных

Готовые вещи

Мундиры

43,0

32,0

7

0

98,0

0

Шаровары

55,0

64,0

7,0

0

96,0

0

Шинели

45,0

56,0

7,0

0

99,0

0

Фуражки

40,0

32,0

7,0

0

97,0

0

Обувь готовая

55,0

40,0

3,0

0

98,0

0

Обувь товаром

13,0

32,0

0

0

0

0

Комплекты снаряжения

50,0

80,0

0

0

0

0

Обоз с упряжью

Двуколки патронные

0

0

0

0

0

0

аптенно-санитарные

0

0

0

0

0

0

хозяйственные

0

0

0

0

0

0

Повозки парные

0

0

0

0

0

0

троечные

0

0

0

0

0

0

четверочные

0

0

0

0

0

0

Лазаретные линейки парные

0

0

0

0

0

0

четверочные

0

0

0

0

0

0

Госпитальное имущество

Офицерское белье

0

0

0

0

0

0

Солдатское белье

0

0

0

0

0

0

Суконные вещи

0

0

0

0

0

0

Металлические вещи

0

0

0

0

0

0

Санитарные принадлежности

0

0

0

0

0

0

Госпитальные палатки

0

0

0

0

0

0

Продовольствие

Сухари

0

0

0

0

0

0

Консервы

0

0

0

0

0,7

0

з) Туркестанский военной округ

Наименование имущества

В войсках

В штабах и управлениях

В тыловом учреждении

В государственном ополчении

полевых

резервных

запасных

Готовые вещи

Мундиры

19,0

13,0

100,0

30,0

65,0

0

Шаровары

19,0

13,0

100,0

30,0

73,0

0

Шинели

19,0

13,0

100,0

30,0

65,0

0

Фуражки

19,0

13,0

100,0

30,0

65,0

0

Обувь готовая

19,0

13,0

100,0

30,0

46,0

0

Обувь товаром

43,0

13,0

100,0

28,0

54,0

0

Комплекты снаряжения

22,0

13,0

100,0

30,0

69,0

0

Обоз с упряжью

Двуколки патронные

0

0

0

0

0

0

аптечно-санитарные

9,0

0

0

0

0

0

хозяйственные

0

0

0

0

0

0

Повозки парные

61,3

100,0

0

0

0

0

троечные

0

0

0

0

0

0

четверочные

100,0

0

0

0

0

0

Лазаретные линейки парные

0

0

0

0

0

0

четверочные

100,0

0

0

0

0

0

Госпитальные вещи

Офицерское белье

2–3

0

0

0

1–17

0

Солдатское белье

2,0

0

0

0

2–37

0

Суконные вещи

2–3

0

0

0

3–9

0

Металлические вещи

1–4

0

0

0

1–100

0

Санитарные принадлежности

0

0

0

0

0

0

Госпитальные палатки

0

0

0

0

0

0

Продовольствие

Сухари

29,0

10,0

0

22,0

0

0

Консервы

92,0

100,0

0

95,0

0

0

и) Кавказский военный округ

Наименование имущества

В войсках

В штабах и управлениях

В тыловом учреждении

В государственном ополчении

полевых

резервных

запасных

Готовые вещи

Мундиры

11,3

0

0

0

0

0.

Шаровары

12,0

0

0

0

0

0

Шинели

12,3

0

0

0

0

0

Фуражки

11,3

0

0

0

0

0

Обувь готовая

6,5

0

0

0

0

0

Обувь товаром

4,4

0

0

0

0

0

Комплекты снаряжения

0

0

0

0

0

0

Обоз с упряжью

Двуколки патронные

1,0

0

0

0

0

0

аптечно-санитарные

9,0

0

0

0

0

0

хозяйственные

38,0

0

0

0

0

0

Повозки парные

6,0

0

0

0

0

0

троечные

0

0

0

0

0

0

четверочные

1,0

0

0

0

0

0

Лазаретные линейки парные

0

0

0

0

0

0

четверочные

о

0

0

0

0

0

Госпитальное имущество

Офицерское белье

0

0

0

0

0

0

Солдатское белье

0

0

0

0

0

0

Суконные вещи

0

0

0

0

0

0

Металлические вещи

0

0

0

0

0

0

Санитарные принадлежности

0

0

0

0

0

0

Госпитальные палатки

0

0

0

0

0

0

Продовольствие

Сухари

8,0

0

0

0

0

0

Консервы

47,0

0

0

0

0

0

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 6. Д. 837. Л. 160, 159, 153, 154, 155, 156, 157, 158, 175.

Использованные источники и литература

1. Законодательные

1. Полный свод законов Российской империи. — Изд. 4. СПб., 1904. — Т. 1–16.

2. Свод военных постановлений 1869 г. — Изд. 2. СПб., 1893. — Ки. 1.

3. Законодательные акты переходного времени 1904–1908 гг. — Изд. 3. СПб., 1909.

2. Ведомственные документы

4. Приказы по военному ведомству за 1903 г. — № 1–500.

5. Приказы по военному ведомству за 1904 г. — № 1–824.

6. Приказы по военному ведомству за 1905 г. — № 1–850.

7. Свод штатов военно-сухопутного ведомства за 1893 г. — Книга 1. СПб., 1893.

8. Общий состав чинов Главного артиллерийского управления Военного министерства и мест ему подведомственных по 1 мая 1905 г. СПб., 1905.

9. Общий состав чинов Главного штаба по 20 января 1904 г. СПб., 1904.

10. Общий список чинов Главного штаба по 1 февраля 1905 г. СПб., 1905.

11. Список чинов интендантского ведомства по 1 апреля 1906 г. СПб., 1906.

3. Справочные издания

12. Списки генералов по старшинству. СПб., 1902.

13. Списки генералов по старшинству. СПб., 1903.

14. Списки генералов по старшинству. СПб., 1904.

15. Списки генералов по старшинству. СПб., 1905.

16. Списки генералов по старшинству. СПб., 1906.

17. Списки генералов по старшинству. СПб., 1910.

18. Списки генералов по старшинству. СПб., 1916.

19. Списки полковников по старшинству. СПб., 1902.

20. Списки полковников по старшинству. СПб., 1903.

21. Списки полковников по старшинству. СПб., 1904.

22. Списки полковников по старшинству. СПб., 1905.

23. Списки полковников по старшинству. СПб., 1906.

24. Списки полковников по старшинству. СПб., 1910.

25. Списки полковников по старшинству. СПб., 1916.

26. Сборник Весь Петербург. СПб., 1906.

4. Официально опубликованные отчеты и обзоры

27. Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905.

28. Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1904 г. СПб., 1906.

29. Отчет государственного контроля по исполнению государственной росписи и финансовых смет за 1904 г. СПб., 1905.

30. Война с Японией. Санитарно-статистический очерк. Петроград, 1914.

31. Краткий обзор деятельности Полевого интендантства в Русско-японскую войну 1904–1905 гг. Харбин, 1905.

32. Замечания министра финансов по делу об увеличении штатов и окладов содержания чинам Главных управлений Военного министерства. СПб (без года).

33. Военнопленные. Обзор деятельности Центрального справочного бюро о военнопленных во время Русско-японской войны. СПб., 1907.

5. Дневники и воспоминания

34. Витте С.Ю. Воспоминания. — Т. 2. — М., 1961.

35. Вересаев В.В. На войне. (Записки.) — Изд. 3. — М., 1917.

36. Дневник императора Николая II. Берлин, 1923.

37. Куропаткин А.Н. Итоги войны. Берлин, 1909.

38. Сухомлинов В.А. Воспоминания. Берлин, 1924.

39. Центрархив. Русско-японская война. Из дневников А.Н. Куропаткина и Н.П. Линевича. Л., 1925.

6. Периодическая печать

40. «Русский инвалид»: Газета Военного министерства. СПб.,

1904, 1–192; 1905, 1–190.

41. «Военный сборник»: Журнал Военного министерства. СПб., 1904, 1–12; 1905, 1–12, 1914, № 3.

42. Газета «Московские ведомости». 1891, № 29.

43. «Клюв»: Сатирический журнал. 1905, № 2.

44. «Свобода»: Еженедельный социалистический журнал.

1905, № 2.

45. «Бурелом»: Сатирический журнал. СПб., 1905, №1,2.

46. «Нагаечка»: Сатирический журнал. 1905, № 2; 1906,

№ 3.

47. «Военно-исторический журнал»: Орган министерства обороны СССР. М., 1989, № 5, № 10.

7. Архивные документы

48. Центральный государственный военно-исторический архив (ЦГВИА)

49–51. Ф. ВУА — Военно-ученый архив.

— ОП. Военно-ученого архива (неномерная). — Д. 27953, 29090.

— ОП. 6. — Д. 7.

52–68. Ф. 1. — Канцелярия Военного министерства.

— ОП. — Д. 4, 64005, 65292, 65316, 65343, 65424, 65425, 65685, 66540, 66982, 66991, 66994, 66995, 67066, 67371, 67835, 68616, 68619.

69–75. Ф. 400. — Главный штаб.

— ОП. 4. — Д. 108, 319, 330, 331, 354, 508.

— ОП. 6. — Д. 837.

76–92. Ф. 831. — Военный совет.

— ОП. 1. — Д. 938, 939, 940, 941, 942, 943, 944, 945, 946, 947, 948, 949, 950, 951, 952, 983, 954.

93. Ф. 970. — Военно-походная канцелярия.

— ОП. 3. — Д. 872.

94–98. Ф. 499. — Главное интендантское управление.

— ОП. 1. — Д. 1837, 1838.

— ОП. 3. — Д. 873, 874.

— ОП. 8. — Д. 230.

99–102. Ф. 487. — Коллекция Документов по Русско-японской войне 1904–1905 гг.

— ОП. 1. — Д. 2, 231, 432, 2528.

103–108. Ф. 14930. — Управление главного полевого интенданта Маньчжурской армии.

— ОП. 1. — Д. 5, 26, 36, 57, 87, 95.

109 — ПО.Ф. 16176. — Управление главного инспектора инженерной части Войск Дальнего Востока.

— ОП. 1. — Д. 15, 67.

111–113. Ф. 316. — Военно-медицинская академия.

— ОП. 41. — Д. 2180, 2318, 2504.

114. Ф. 348. — Александровская Военно-юридическая академия.

— ОП. 1. — Д. 556.

115. Ф. 76. — Личный фонд В.А. Косаговского.

— ОП. 1. — Д. 217.

116–117. Ф. 89. — Личный фонд А.А. Поливанова.

— ОП. 1. — Д. 7, 11.

118–125. Ф. 165. — Личный фонд А.Н. Куропаткина.

— ОП. 1. — Д. 1074, 1085, 1086, 1114, 1162, 1191, 1230, 1946.

126. Ф. 280. — Личный фонд А.Ф. Редигера.

— ОП. 1. — Д. 4.

8. Монографии, научные публикации, исследования

127. Амбелек-Лазарев. Сказания иностранцев о русской армии в войну 1904–1905 гг. СПб., 1912.

128. Апушкин В.А. Русско-японская война 1904–1905 гг. М., 1911.

129. Бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале XX в. М., 1986.

130. Влияние Русско-японской войны на нравственное самосознание русского гражданина. Тифлис, 1904.

131. Вотинов А. Японский шпионаж в Русско-японскую войну. 1939.

132. Геруа А. После войны о нашей армии. СПб., 1906.

133. Деревянко И.В. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М., 2004.

134. Деревянко И.В. Русская разведка и контрразведка в войне 1904–1905 гг. Документы, (в сб.: Тайны Русско-японской войны). М., 1993.

135. Зайончковский П.А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий. М., 1973.

136. Иммануэль. Русско-японская война в военном и политическом отношениях. СПб., 1906.

137. Клембовский В.Н. Тайные разведки (Военное шпионство). Изд. 2. СПб., 1911.

138. Купчинский Ф. Герои тыла. СПб., 1908.

139. Левицкий Н.А. Русско-японская война 1904–1905 гг. Изд. 3. М., 1938.

140. Мартынов Е.И. Из печального опыта Русско-японской войны. СПб., 1906.

141. Менье Р. Извлечения из сочинения «Русско-японская война». СПб., 1907.

142. Незнамов А. Из опыта Русско-японской войны. СПб., 1906.

143. Нодо Л. Они не знали. М., 1904.

144. Парский Д.П. Причины наших неудач в войне с Японией. СПб., 1906.

145. Романов Б.А. Очерки дипломатической истории Русско-японской войны. М.—Л., 1947.

146. Русско-японская война (составлена английским Генеральным штабом). СПб., 1908.

147–161. Русско-японская война 1904–1905 гг. (Работа военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны).

— Т. 1. События на Дальнем Востоке, предшествовавшие войне и подготовка к войне. СПб., 1910.

— Т. 2. Ч. 1. Первый период. От начала военных действий до боя под Вафангоу 1 июня 1904 г. СПб., 1910.

— Т. 2, Ч. 2. Первый период. Бой под Вафангоу и военные действия до боя у Тишичао. СПб., 1910.

— Т. 3. Ч. 1–2. Ляоянский период до 16 августа 1904 г. СПб., 1910.

— Т. 3. Ч. 3. Ляоянское сражение и отступление русской армии к Мукдену. СПб., 1910.

— Т. 4, Ч. 1. Шахэ-Сандепу. СПб., 1910.

— Т. 4. Ч. 2. Шахэ-Сандепу. Зимний период. СПб., 1910.

— Т. 4. Дополнение к части второй. (Набег на Инкоу.) СПб., 1910.

— Т. 5. Ч. 1. Мукденское сражение до отхода к реке Хуиьхэ. СПб., 1910.

— Т. 5. Ч. 2. Мукденское сражение от отхода к реке Хуньхэ до сосредоточения на Сыпингайских позициях. СПб., 1910.

— Т. 6. Сыпингайский период. СПб., 1910.

— Т. 7. Ч. 1. Тыл действующей армии. Организация и деятельность управлений действующей армии. СПб., 1910.

— Т. 7. Ч. 2. Тыл действующей армии. Пути сообщения. 1910.

— Т. 8. Ч. 1–2. Оборона Квантуна и Порт-Артура. СПб., 1910.

— Т. 9. Ч. 1–4. Второстепенные театры военных действий (Владивосток, Сахалин, Корея, Южно-Уссурийский край). СПб., 1910.

162. Рябиков П.Ф. Разведывательная служба в мирное время и тайная агентура в мирное и военное время. М., 1923. — Ч. 1, 2.

163. Свечин А. Русско-японская война 1904–1905 гг. Ораниенбаум, 1910.

164. Святловский Е. Экономика войны. М., 1926.

165. Сорокин А.И. Русско-японская война 1904–1905 гг. М., 1956.

166. Сурин М. Война и деревня. М., 1907.

167. Тарнавский А. Русско-японская война. СПб., 1905.

168. Теттау Э. Куропаткин и его помощники. Ч. 1–2. СПб., 1913–1914.

169. Теттау Э. От Мукдена до Портсмута. СПб., 1914.

170. Теттау Э. Восемнадцать месяцев в Маньчжурии с русскими войсками. СПб., 1907.

171. Ухтомский Э. Перед грозным будущим. СПб., 1904.

172. Черемисов В. Русско-японская война 1904–1905 гг. Киев, 1907.

173. Шухов В. Скорбные листы русской армии. Тифлис, 1909.

174. Шацилло К.Ф. Россия перед Первой мировой войной. М., 1974.

РУССКАЯ РАЗВЕДКА И КОНТРРАЗВЕДКА В ВОЙНЕ 1904–1905 гг.

Сборник документов

ВВЕДЕНИЕ

Работа секретных служб Российской империи до сих пор остается «белым пятном» отечественной истории. Между тем во все времена агентурная разведка и тесно связанная с ней контрразведка играли огромную роль при подготовке и ведении войны. Государственные деятели и военачальники стремились получать наиболее полную информацию о потенциальном и реальном противнике, принимая одновременно меры к исключению утечки подобной информации о себе.

В XVIII и начале XIX в. в России сбором агентурных сведений в мирное время занимались дипломаты, а в военное — офицеры квартирмейстерской части военного ведомства (впоследствии они стали называться офицерами Генерального штаба). Кроме того, командование пользовалось услугами так называемых «конфидентов» — лиц, вербуемых среди иностранных граждан и служивших исключительно за деньги. В это время еще не существовали специальные разведывательные органы. Руководство военным шпионажем находилось в руках высшего армейского командования.

Постепенно офицеры Генерального штаба начинают использоваться для разведки и в мирное время. Дело в том, что по мере развития военного дела доставляемые дипломатами сведения все меньше устраивали командование, поскольку не имели систематического характера и, как правило, являлись результатом деятельности людей, малосведущих в армии. «Конфиденты» же во все времена считались агентами второго сорта. Командование им мало доверяло, и они использовались лишь как платные источники информации, нуждавшиеся в постоянном контроле.

В 1810 г., когда уже не оставалось сомнений в том, что Наполеон не остановится перед вторжением в Россию, русский военный министр Барклай де Толли командировал в помощь дипломатам офицеров, которые были временно зачислены на различные дипломатические должности. «Добывайте сведения во что бы то ни стало и какой угодно ценой», — наставлял их Барклай де Толли. Особенно отличился в этом полковник граф А.И. Чернышев[45], часто бывавший в Париже, где он развил активную разведывательную деятельность. В числе его осведомителей оказался даже чиновник французского военного министерства. Незадолго до начала войны А.И. Чернышев доставил своему руководству полный план нападения Наполеона на Россию.

После разгрома Наполеона в Европе наступило политическое затишье. Поле деятельности тайной войны переместилось на азиатские границы империи. После турецкой кампании 1828–1829 гг. много внимания уделялось разведке на Кавказе. Одним из агентов кавказского наместника графа И.Ф. Паскевича[46] был поручик артиллерии Г.В. Новицкий, человек большой личной храбрости. Переодетый горцем, он в течение месяца путешествовал по Кавказу и, благополучно избежав гибели, доставил своему начальству много ценных сведений. В целях разведки в районах Средней Азии русское военное ведомство отправило туда ряд офицеров, поставлявших данные по Афганистану, Хиве, Бухаре, Хоросану и т. д.

Выдающейся по своей смелости и полученным результатам была командировка прапорщика Виткевича, поехавшего в 1837 г. под видом хивинского купца в Афганистан. Ему было поручено выяснить, как будут реагировать правительства Афганистана и Персии на поход русских войск в Хиву. Пережив множество опасных приключений, Виткевич блестяще выполнил задание.

В середине XIX в. вновь осложняется политическая обстановка в Европе. В связи с этим русское военное ведомство вынуждено было активизировать разведку на западном направлении. Граф Чернышев, ставший за эти годы военным министром, вспоминает свой опыт разведчика, и к дипломатическим миссиям, как и в 1810 г., прикрепляются офицеры Генерального штаба.

Этот способ разведки оказался весьма эффективным, и им активно пользовались почти все европейские государства. (Формально офицеры считались, конечно, не шпионами, а официальными представителями армии за рубежом.)

В 1864 г. офицеры, прикомандированные к дипломатическим миссиям, получили официальный статус военных уполномоченных. Со временем их стати называть военными агентами (или атташе). Они числились теперь в составе дипломатического корпуса и пользовались всеми его правами: экстерриториальностью, дипломатической неприкосновенностью и т. д. Военный агент внимательно изучат армию той страны, в которой находился, наблюдая за маневрами, учениями и парадами, за отдельными ее представителями в обществе и при случайных встречах. Он изучат военную литературу и прессу и по возможности пользовался услугами тайных агентов-осведомителей («конфидентов»). Однако, согласно установившемуся международному правилу атташе, уличенного в связях с тайной агентурой, немедленно выдворяли за пределы страны. Работа военного агента требовала от него живого ума, такта и наблюдательности, широкого образования, отличного знания военного дела и иностранных языков. В качестве примера можно назвать полковника П.П. Альбединского, русского военного уполномоченного во Франции в конце 50-х гг. XIX в. Будучи умным и образованным человеком, пользуясь большим успехом в светском обществе Парижа, он сблизился с высшими военными чинами, у которых искусно выпытывал сведения об организации войск и усовершенствовании огнестрельного оружия.

В марте 1857 г. он сумел завербовать одного из ординарцев французского императора и с того момента получил доступ к сокровенным тайнам французской армии.

Успешно использовались также так называемые «негласные военные агенты». Их направляли в те пункты, куда нельзя было назначить официальных военных атташе. При этом прибегали к помощи Министерства иностранных дел, которое назначало фиктивно выходящих в отставку офицеров на должности консулов и вице-консулов. Разведку проводили также штабы военных округов[47], но их возможности ограничивались, как правило, близлежащими пограничными государствами[48].

В течение XIX столетия общее руководство разведывательной службой постепенно переходило из рук армейского командования в генерал-квартирмейстерскую часть Военного министерства. Ко второй половине XIX в. окончательно сложилась структура русской агентурной разведки. Ее схематичное изображение чем-то напоминает осьминога. Во главе — мозговой центр в лице генерал-квартирмейстера. От него расходятся щупальца к штабам военных округов и к военным агентам за рубежом, от которых, в свою очередь, тянутся нити тайной агентуры.

Кроме работы военных агентов, по-прежнему широко использовались официальные и секретные командировки офицеров за границу. При официальных командировках офицеры посылались на маневры иностранных армий, в различные международные комиссии в составе делегаций, для изучения иностранных языков и т. п. Им рекомендовалось вести работу легальными способами и во избежание международных скандалов не пользоваться услугами тайных агентов. Поэтому всегда оставались области, куда возможно было заглянуть лишь тайным образом и под ложными предлогами только командируемым с секретными поручениями офицерам и тайным агентам.

Накануне Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в Болгарию были командированы полковники Артамонов и Бобриков, перед которыми была поставлена задача изучить переправы через Дунай и пути движения войск на Тырново — Габрово — Адрианополь.

Работа офицеров, отправлявшихся в секретные командировки, была сопряжена с огромным риском. В отличие от военных агентов, они не пользовались правом дипломатической неприкосновенности, и в случае разоблачения их ожидало суровое наказание.

В целом следует отметить, что в XIX в. разведка в России была организована не хуже, чем в развитых в военном отношении европейских государствах. В ее работе были и успехи, и неудачи. Так, накануне войны с Наполеоном русское командование было прекрасно подготовлено в области разведки, что в немалой степени способствовало победе. Неплохо работала агентура в азиатских государствах (за исключением Дальнего Востока). А вот донесения военных агентов из Турции и балканских стран накануне Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в значительной степени дезориентировали командование относительно численности, организации и боеспособности турецкой армии. К началу войны в тылу противника не была заблаговременно организована сеть тайной агентуры, и исправлять положение пришлось уже в ходе военных действий. В конечном счете благодаря энергии и предприимчивости полковника Паренсова, который был назначен руководителем тайной разведки в Турции и на Балканах, удалось создать надежную сеть агентуры и наладить непрерывный поток необходимой командованию информации.

Во время Русско-турецкой войны, как и в предшествующих войнах, кроме неподвижной агентуры, постоянно проживающей на территории противника, использовались агенты-ходоки, засылаемые в тыл противника на короткий срок для выполнения определенного задания. Наиболее яркой такой фигурой был К.Н. Фаврикодоров, в прошлом участник обороны Севастополя и георгиевский кавалер. Рискуя жизнью, он совершил целый ряд блестящих рейдов по турецким тылам и доставил командованию большое количество ценных сведений.

Разведчики типа Фаврикодорова, действовавшие из патриотических побуждений, выгодно отличались от «конфидентов», о которых уже говорилось выше. «Конфиденты», считавшиеся агентами второго сорта, работали исключительно из корыстных побуждений. К числу таких агентов можно отнести майора Карина, чиновника Военного министерства Австро-Венгерской империи, завербованного русской разведкой в начале XX в. Роковую роль в его судьбе сыграла красавица жена. Чтобы иметь возможность оплачивать ее шикарные туалеты, любящий муж стал изменником и продавал русской разведке различные секретные сведения, известные ему в силу служебного положения. В основном «конфиденты» не подпадали под категорию предателей, так как действовали в государствах, не являвшихся их родиной. Среди них было немало авантюристов и искателей приключений, причем иногда довольно ярких личностей. Так, в период Русско-японской войны 1904–1905 гг. одним из лучших тайных агентов России в Японии был французский журналист Бале. Он отлично владел японским языком, в совершенстве знал культуру и быт японцев и доставлял русскому командованию весьма ценную информацию.

Иногда услуги русской разведке оказывали представители разведывательных служб союзных государств. Так, в начале XX в. в тесном контакте с нашей разведкой работал французский военный атташе в Японии барон Корвизар. В июне 1903 г. по ходатайству русского военного агента в этой стране, полковника В.К. Самойлова, он был представлен к награждению орденом Св. Станислава 2-й степени.

С началом XX в. наступает эпоха бурного развития военной техники и тотальных войн. В связи с этим значительно возросло значение агентурной разведки, увеличилось число ее объектов и расширились способы ведения. Появилась насущная необходимость в более совершенной организации сбора и обработки разведданных. Между тем в первые годы двадцатого столетия агентурная разведка Российской империи уже во многом не удовлетворяла требованиям времени. Ею по-прежнему занимались военные атташе, дипломаты (а также представители Министерства финансов за рубежом) и штабы военных округов. Однако разведка велась бессистемно и при отсутствии общей программы. В военных округах наблюдался определенный сепаратизм, и они зачастую не считали необходимым делиться с Главным штабом[49] добываемой информацией. Кроме того, в мирное время штабы военных округов не имели специальных разведывательных отделений. На работе разведки отрицательно сказывался недостаток ассигнований[50]. (Как известно, с 90-х гг. XIX в. по инициативе С.Ю. Витте[51] началось резкое сокращение всех военных расходов.) Необычайно остро стояла кадровая проблема. Офицеры, занимавшиеся агентурной разведкой, не получали никакой специальной подготовки. Курс тайной разведки был введен в Академии Генерального штаба только после Русско-японской войны 1904–1905 гг.

В наиболее плачевном состоянии оказалась организация сбора разведданных в Японии. Несомненно, что здесь сыграла свою роль недооценка ее как сильного и опасного противника. Японской армии не придавали серьезного значения. Поэтому военное ведомство не считало необходимым расходовать большие средства на разведку в этом направлении. Вплоть до начала войны здесь полностью отсутствовала сеть тайной агентуры. Русские военные агенты не знали японского языка. (В Академии Генерального штаба его стали преподавать только после войны 1904–1905 гг.) У них не было своих надежных переводчиков, а переводчики, предоставляемые в распоряжение военного агента местными властями, все сплошь были информаторами японской контрразведки[52]. Кроме того, разведка затруднялась спецификой этой страны. Если в европейских государствах военный агент, помимо негласных источников, мог почерпнуть большое количество информации из прессы и военной литературы, а в Китае продажные сановники императрицы Цы Си[53] чуть ли не сами предлагали свои услуги, то в Японии все было иначе. Официальные издания, доступные иностранцам, содержали лишь тонко подобранную дезинформацию, а императорские чиновники, спаянные железной дисциплиной и проникнутые фанатичной преданностью «божественному микадо», не проявляли никакого желания сотрудничать с иностранными разведками.

Японцы с древних времен с глубоким почтением относились к искусству шпионажа и бдительно следили за всеми иностранными атташе, что еще более затрудняло их работу. В 1898 г. военным агентом в Японии был назначен полковник Б.П. Ванновский. Его отец был военным министром. Сам он в 1887 г. закончил Пажеский корпус[54], затем служил в конной артиллерии. В 1891 г. закончил с отличием Академию Генерального штаба. В Японию его назначили вместо генерал-майора Янжула, попросившего шестимесячный отпуск по семейным обстоятельствам. Получилось так, что временное назначение перешло в постоянное, и Ванновский оставался военным агентом вплоть до 1903 г. Отправляя Ванновского в Японию, А.Н. Куропаткин[55], только что сменивший его отца на посту военного министра, поставил на представлении начальника Главного штаба резолюцию, в которой писал, что верит в добросовестность Б.П. Ванновского и считает его кандидатуру вполне подходящей для должности военного агента.

Прибыв в Японию, Ванновский вскоре убедился, что его предшественник недаром так стремился в Россию. Несмотря на высокое жалованье, престижную должность и прочие блага, положение военного агента в Японии было незавидным. Он был подобен слепому, которого заставляют описать окружающее. Из-за отсутствия сети тайной агентуры и незнания японского языка военный агент в Японии видел лишь то, что ему хотели показать, и слышал лишь то, что нашептывали местные спецслужбы, изрядно преуспевшие в области дезинформации. Ко всему прочему, Ванновский, несмотря на энергию и добросовестность, о которых упоминал Куропаткин в своей резолюции, как и большинство строевых офицеров, был абсолютно некомпетентен в вопросах «тайной войны». Все это не могло не отразиться на результатах его работы.

С некоторых пор генерал-квартирмейстер Главного штаба стал замечать, что из Японии поступает очень мало разведывательных донесений и содержащаяся в них информация не представляет стратегического интереса. Дипломатические отношения России с Японией уже балансировали на грани войны, и, хотя, по мнению большинства сановников, это государство не внушало особых опасений, подобное положение дел вызывало у генерал-квартирмейстера некоторое беспокойство. Ванновскому предложили исправиться, но у него ничего не получилось. Тогда генерал-квартирмейстер, вместо того чтобы разобраться в основных причинах, предложил заменить военного агента. Сведения стали поступать активнее, но, как, выяснилось впоследствии, они мало соответствовали действительности. Чтобы Россия не успела к началу войны стянуть на Дальний Восток необходимое количество войск и боеприпасов, японцы старательно занижали данные о численности своих войск. Преемник Ванновского, подполковник В.К. Самойлов, обладавший незаурядным даром разведчика, но в силу объективных причин, о которых мы уже говорили раньше, так и не сумевший добиться существенных результатов, рапортом от 24 мая 1903 г. сообщил в Главный штаб: «Все, что касается численного состава армии в Японии, составляет большой секрет, и достать какие-либо сведения можно только случайно. Сведения же, сообщенные мне иностранными военными агентами, хотя и разнящиеся от наших, не могут считаться достоверными»{336}.

В результате к началу войны с Японией Россия оказалась совершенно не подготовленной по части разведданных, что роковым образом отразилось затем на ее итогах.

Введенные в заблуждение японской дезинформацией руководители русского военного ведомства вплоть до самой войны не предпринимали никаких действенных мер для увеличения численности и мощи дальневосточной армии.

В начале военных действий сведения о противнике, получаемые от военных агентов (в Корее и Китае), доставлялись в разведотделение штаба армии через разведотделение штаба наместника[56], что вызывало определенную неразбериху. Контакты разведотделений затруднялись той враждебностью, которая была характерна для взаимоотношений командующего Маньчжурской армией А.Н. Куропаткина и наместника адмирала Е.А. Алексеева, который формально считался главнокомандующим. После назначения в октябре 1904 г. А.Н. Куропаткина главнокомандующим донесения военных агентов стали поступать в его штаб. Усиливало неразбериху и то, что чиновники МИДа, Министерства финансов и военные агенты из европейских стран по-прежнему направляли донесения своему непосредственному начальству в Петербург, в результате чего командование действующей армии постоянно запрашивало Военное министерство о разведданных.

В первое время организацией тайной разведки в штабе Маньчжурской армии ведал полковник Генерального штаба

A. Д. Нечволодов, который накануне войны был назначен военным агентом в Корею, но не успел доехать к новому месту службы. В конце апреля 1904 г. он командировал в Японию и Корею трех тайных агентов из числа иностранцев — Шаффанжона, Барбье, Мейера, — которые посылали в штаб информацию кружным путем через Европу.

Вскоре после этого общая организация дальней разведки была поручена генерал-майору Генерального штаба В.А. Косаговскому, в распоряжение которого были назначены офицеры Генерального штаба (в том числе полковник А.Д. Нечволодов) и переводчик с европейских языков Барбье. С самого начала работы у В.А. Косаговского возникли серьезные осложнения с генерал-квартирмейстером Маньчжурской армии генерал-майором В.И. Харкевичем. В июне 1904 г.

B. А. Косаговский писал в своем дневнике: «Владимир Иванович Харкевич боялся, как бы я не стал ему поперек дороги, и употребил все от него зависящее, чтобы затормозить мне это дело. И, увы, он благополучным образом достиг этой гнуснейшей цели на пагубу русскому делу. Харкевич не только не дал мне ни одного способного офицера Генштаба, но еще и подставлял всюду ножку, подрывая мой престиж и восстанавливая против меня Куропаткина, Сахарова[57] и вообще весь штаб. А меня он довел до такого нервного возбуждения, что я готов был задушить Харкевича»{337},

Косаговский действовал независимо от разведотделения армии и передавал добываемую информацию непосредственно Куропаткину. Кроме него, вербовку тайной агентуры осуществляли разведотделение и военные агенты за рубежом.

Со временем число тайных агентов в дальневосточных странах значительно увеличивается. В документах военного ведомства они известны под именами Бале, Эшар, Колинз, Дори, Гидис и т. д.

Тайные агенты прикреплялись к определенным военным атташе или дипломатам, через которых передавали информацию и получали вознаграждение. Так, например, тайный агент в Иокогаме Бале был связан с военным атташе в Тяньцзине полковником Ф.Е. Огородниковым, Дори — с атташе в Париже полковником Лазаревым и т. д.

Однако сведения, добываемые тайными агентами, освещали в основном организацию тыла японской армии. Их донесения поступали в штаб главнокомандующего кружным путем (через Китай или Европу) и почти всегда опаздывали. В начале 1905 г., после неудачного для России сражения под Мукденом[58], японцам удалось захватить часть штабных обзоров с делами разведотделения. Русские агенты в Японии оказались на грани провала, и многих пришлось отозвать. В их числе оказался уже известный нам журналист Бале.

В начале Русско-японской войны руководство разведкой непосредственно на театре военных действий осуществляло разведотделение управления генерал-квартирмейстера штаба Маньчжурской армии. Работало оно неэффективно. Сводки данных о противнике составлялись нерегулярно и предназначались только для высшего командования. Штабы дивизий, корпусов и отрядов до 26 октября 1904 г. не получали из штаба армии разведданных и были вынуждены довольствоваться сведениями своей войсковой разведки[59] (т. е. безотносительно к общей стратегической обстановке).

В октябре 1904 г., после разделения маньчжурских войск на три армии, при каждой из них создается свое разведотделение. Формально их деятельность объединялась разведотделением штаба главнокомандующего, но на практике они действовали без связи друг с другом, если не считать обмена сводками. По свидетельству сотрудника русской разведки полковника Генерального штаба П.И. Изместьева, сводки отличались низким качеством, и бывали случаи, когда в них «документально устанавливалось то, что на другой день документально опровергалось». Между разведотделениями существовала конкуренция, и они постоянно стремились «щегольнуть друг перед другом богатством добываемых сведений». Кроме того, собственные разведотделения были в штабе Приамурского военного округа и штабе тыла войск Дальнего Востока. Разведка осуществлялась также штабами войсковых частей. Все они действовали практически независимо друг от друга. В результате налицо была полная дезорганизация в руководстве разведкой.

В мирное время Генеральный штаб не разработал никакой системы организации тайной агентуры в специфических условиях дальневосточного театра военных действий. У русского командования не оказалось ни квалифицированных кадров лазутчиков, ни разведшкол для подготовки агентуры из числа местных жителей. Между тем японцы еще задолго до начала войны создали в Маньчжурии сеть резидентуры и подготовили кадры разведчиков. В Инкоу и Цзиньчжоу существовали созданные японцами специальные школы для подготовки тайной агентуры из китайцев. Русское командование только в мае 1905 г. создает подобную школу. Возглавил ее редактор издававшейся на средства русской оккупационной администрации газеты «Шенцзинбао»[60], который был в области разведки абсолютно некомпетентен. Вполне понятно, что школа не оправдала надежд командования, и в конце июля 1905 г. ее закрыли.

Таким образом, во время Русско-японской войны у русского командования не было какой-либо системы подготовки тайной агентуры. Агенты вербовались, как правило, из среды простого крестьянского населения и по причине низкого культурного уровня мало подходили для несения разведывательной службы. Пагубно сказывался недостаток ассигнований. Именно из-за этого русская разведка была вынуждена отказаться от вербовки агентов из наиболее грамотной части населения — крупной китайской буржуазии и высокопоставленных чиновников, которые зачастую сами предлагали свои услуги.

В конечном счете наспех подобранная и неподготовленная агентура не принесла существенной отдачи.

Один из современников писал по этому поводу, что русские, зная, что серьезные люди без тайной разведки войны не ведут, завели ее у себя больше для очистки совести, чем для надобности дела. Вследствие этого она играла роль «приличной обстановки», какую играет роскошный рояль, поставленный на квартире человека, не имеющего понятия о клавишах.

Положение русского командования было поистине трагическим. Не имея современных и надежных агентурных данных о противнике, оно уподоблялось боксеру, выходящему на ринг с завязанными глазами[61]. Несомненно, что неудовлетворительная работа разведки явилась одной из основных причин поражения России в этой войне.

Теперь рассмотрим в общих чертах работу контрразведки.

По законам Российской империи лица, уличенные в шпионаже в военное время, все без исключения подлежали смертной казни. В мирное же время к смерти приговаривали только чинов военного ведомства, уличенных в продаже иностранным разведкам особо важных государственных секретов, разглашение которых влекло за собой тяжелые последствия для России. Во всех прочих случаях шпионы из числа гражданских лиц приговаривались к тюремному заключению на срок от 2 до 15 лет, а для шпионов из числа военнослужащих было предусмотрено наказание от полутора лет исправительных работ в арестантских ротах до пожизненной каторги. Уличенные в шпионаже представители дипломатического корпуса и военные агенты немедленно выдворялись за пределы страны. По сравнению с западноевропейским российское законодательство в отношении шпионов отличалось определенной гуманностью, так как предусматривало различную степень ответственности для военных и гражданских лиц.

Вплоть до начала двадцатого столетия в Российской империи отсутствовала четкая организация контрразведывательной службы. Иностранными шпионами занимались одновременно Генеральный штаб, полиция, жандармы и пограничная охрана. Специального органа военной контрразведки в это время не существовало. В военном ведомстве контрразведкой занимались те же офицеры Генерального штаба, в ведении которых находилась разведка. Однако государство не выделяло им на организацию борьбы со шпионами никаких специальных ассигнований, а снабжение Департамента полиции финансами имело формальный характер{338}.

По мере развития в России революционного движения полиция и жандармы переключились в основном на борьбу с ним и все меньше внимания уделяли иностранным разведкам.

Однако к началу XX в. в связи с общим развитием агентурной разведки возникла насущная необходимость более прочной и надежной организации контрразведки. Это было тем более необходимо, что Германия и Япония, занявшие к этому времени лидирующее место в области организации агентурной разведки, раскинули по территории России огромные шпионские сети.

К началу Русско-японской войны японцы наводнили своими агентами все более или менее важные пункты намеченного ими театра военных действий. В Маньчжурии и Уссурийском крае японские шпионы проживали под видом торговцев, парикмахеров, прачек, содержателей гостиниц, публичных домов и т. д. Из-за отсутствия должной организации русская контрразведка в 1904–1905 гг. оказалась не в состоянии успешно противостоять вражеской агентуре. В районе действующей армии контрразведывательная служба была в значительной степени децентрализована. Общий жандармско-полицейский надзор был возложен на полковника Шершова, офицера отдельного корпуса жандармов, прикомандированного к Управлению этапами штаба главнокомандующего. Борьба с агентами из числа китайского населения была поручена известному китайскому коммерсанту Тифонтаю, который активно сотрудничал с русским командованием. Поимкой неприятельских лазутчиков занимались также агенты начальника транспортов действующей армии генерал-майора Генерального штаба Н.А. Ухач-Огоровича, разведотделение штаба Маньчжурской армии (до сентября 1904 г.) и штабы частей.

Для контрразведки в период Русско-японской войны были характерны в принципе те же недостатки, что и для разведки, только положение здесь было еще хуже. Подробное описание работы контрразведывательных органов читатель найдет в отчетах разведотделений, публикуемых в данной книге.

В целом в период Русско-японской войны организация борьбы со шпионажем оказалась малоэффективной. Решающую роль сыграли отсутствие специального органа контрразведки, недостаток кадров, денежных средств и организационная путаница.

На протяжении всей войны контрразведка велась вяло и бессистемно, что обусловило на редкость высокую эффективность деятельности японской разведки и способствовало широкой осведомленности японского командования о силах и намерениях русских войск.

Среди причин поражения России в войне можно назвать и неудовлетворительную организацию контрразведки[62].

Ниже мы предлагаем наиболее яркие и содержательные документы, которые рисуют подробную картину деятельности русской разведки и контрразведки в 1904–1905 гг. Все документы публикуются впервые.

РАБОТА СЛУЖБ РАЗВЕДКИ И КОНТРРАЗВЕДКИ В 1904–1905 гг.

В настоящем разделе мы предлагаем вниманию читателей комплекс документов, созданных верховными органами руководства разведки на театре военных действий.

В первую очередь это Отчет разведывательного отделения штаба Маньчжурской армии с начала войны по 26 октября 1904 г.[63] и Отчет разведывательного отделения штаба главнокомандующего, охватывающие период с 26 октября 1904 г. по 25 февраля 1905 г. Эти документы рисуют подробную картину работы русских секретных служб на Дальнем Востоке в 1904–1905 гг. Кроме того, в раздел включен ряд других документов, которые дополняют и уточняют информацию, содержащуюся в отчетах, а также рассказывают в общих чертах о работе японской разведки в тылу русской армии.

* * *

Секретно

ОТЧЕТ № 1

О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОГО ОТДЕЛЕНИЯ ШТАБА МАНЬЧЖУРСКОЙ АРМИИ (С НАЧАЛА ВОЙНЫ ПО 26 ОКТЯБРЯ 1904 г.) И ШТАБА ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО (С 26 ОКТЯБРЯ 1904 Г. ПО 25 ФЕВРАЛЯ 1905 г.){339}

I. ОРГАНИЗАЦИЯ РАЗВЕДКИ

А. Организация дальней разведки

Организация дальней разведки в начале войны была сосредоточена в штабе Наместника ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА на Дальнем Востоке, которому непосредственно подчинялись наши военные агенты в Китае. Поэтому сведения о противнике, сообщаемые военными агентами, доставлялись в штаб армии через штаб Наместника.

По расформировании же штаба Наместника и подчинении военных агентов в Китае новому Главнокомандующему генерал-адъютанту Куропаткину, сведения их получались в штабе Главнокомандующего.

В непосредственном распоряжении штаба Маньчжурской армии с начала войны состоял для ведения дальней разведки наш военный агент в Корее Генерального штаба полковник Нечволодов, который был назначен на эту должность накануне открытия военных действий, но не успел доехать к новому месту служения.

Последний в конце апреля 1904 г. командировал в Японию и Корею трех тайных агентов, иностранных подданных: Шаффанжона, Барбея[64] и Мейера (Франка), которые условным языком сообщали свои сведения кружным путем через Европу.

Кроме названных лиц, сведения о противнике из Японии, Кореи и Китая доставляли: бывший посланник при корейском императоре Д.С.С.[65] Павлов, представитель Министерства финансов в Пекине, член Правления Русско-китайского банка статский советник Давыдов и наши консулы: в Тяньцзине — коллежский советник Лаптев и в Чифу — надворный советник Тидеман.

Специально для разведки в Корее в середине апреля 1904 г. Д.С.С. Павловым было предложено состоявшему при нашей миссии в Сеуле русскому подданному, корейцу М.И. Киму «установить непрерывные секретные сношения с местными корейскими властями и с тайными корейскими агентами, которые, согласно заранее сделанному в Сеуле условию, имеют быть посылаемы к Маньчжурской границе как от корейского императора, так и от некоторых расположенных к нам влиятельных корейских сановников»[66].

Для этой цели имелось в виду командировать Кима к р. Ялу для связи с нашими войсками, действовавшими тогда в этом районе.

Но так как после Тюренченского боя[67] мы отошли от р. Ялу, то Ким был командирован в Приамурский военный округ для организации разведки в Северной Корее. Сведения из Кореи получались, кроме того, через посредство бывшего нашего военного агента в этой стране Генерального штаба подполковника Потапова, имевшего знакомых среди иностранцев в Сеуле.

В конце июня 1904 г. организация «дальней разведки на всем фронте Маньчжурской армии» (Доклад генерал-квартирмейстера Маньчжурской армии от 29 июня 1904 г.) была поручена Генерального штаба генерал-майору Косаговскому, коему был отпущен аванс в размере 50 000 рублей.

В распоряжение генерал-майора Косаговского были назначены: состоявший при разведывательном отделении капитан 12-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Нечволодов, Генерального штаба: полковник Нечволодов, подполковники Потапов и Панов и капитан Одинцов, кроме того, переводчик европейских языков при разведывательном отделении г-н Барбье.

Подробности организации разведки генерала Косаговского и данные ему инструкции остались разведывательному отделению неизвестными, так как давались, по-видимому, самим Командующим армией или начальником его штаба. Донесения генерала Косаговского, кажется, поступали тоже непосредственно к Командующему армией; по крайней мере в разведывательном отделении было самое незначительное число его донесений.

В конце 1904 — начале 1905 г. старшим адъютантом разведывательного отделения подполковником Линда были заведены сношения с французскими подданными Эшаром и Пларром о привлечении их к дальней разведке.

Подполковник Линда был тоже командирован в штаб Приамурского военного округа и крепость Владивосток для организации на месте тайной разведки в Северной Корее.

Б. Организация ближней разведки

В начале кампании, соответственно тогдашнему расположению наших войск: восточного отряда на р. Ялу и южного авангарда на линии Инкоу — Кайчжоу, ближняя разведка посредством лазутчиков — китайцев и корейцев была возложена: в восточном отряде на капитана 7-го B.C. стрелкового полка Кузьмина, а в южном авангарде на начальника 9-й B.C. стрелковой дивизии генерал-майора Кондратовича.

Капитан Кузьмин, как бывший инструктор корейских войск и знаток корейского языка и быта, являлся лицом вполне подходящим для организации и ведения этого дела в Корее, где высаживалась, по имеющимся сведениям, 1-я японская армия генерала Куроки.

В распоряжение капитана Кузьмина были назначены два природных и расположенных к нам корейца, флигель-адъютанты корейского императора — полковник Виктор Ким и поручик Николай Ким.

После отхода наших войск из Кореи и от р. Ялу капитан Кузьмин с назначенными в его распоряжение офицерами корейской службы был командирован в штаб Приамурского военного округа для организации разведки в Северной Корее.

Тайная разведка в южном авангарде, как указано выше, была возложена в начале марта 1904 г. на генерал-майора Кондратовича по той причине, что он, как служивший раньше в Маньчжурии, имел знакомства между китайцами и местными миссионерами.

Районом его наблюдения было назначено побережье Ляодунского залива от устья р. Сяолинхе до мыса Хемотен. Что касается организации и ведения тайной разведки при разведывательном отделении штаба Маньчжурской армии, то она была возложена (в апреле 1904 г.) на капитана 12-го B.C. стрелкового полка Нечволодова. Этот обер-офицер был довольно продолжительное время помощником нашего бывшего военного агента в Китае генерал-майора Вогака и служил долго на Дальнем Востоке.

Капитану Нечволодову была дана особая инструкция.

Тайная разведка посредством китайцев в начале кампании шла неуспешно, преимущественно по следующим причинам:

1. Не было подготовленных заранее сведущих агентов.

2. Агенты из китайцев были исключительно временны и вовсе не заинтересованы в своем деле, да вдобавок их было весьма мало.

3. Вследствие постоянства успеха, сопровождавшего японское оружие, агенты-китайцы боялись предлагать нам свои услуги, тем более что японцы расправлялись с беспощадной жестокостью со всеми китайцами и их родственниками, которых подозревали в сношениях с русскими.

Доказательством этому может послужить прилагаемый рапорт Генерального штаба подполковника Панова «О разведке при помощи китайских разведчиков».

В этом рапорте подполковник Панов подробно разбирает причины неуспешного ведения разведки посредством китайцев и предлагает прибегать к применяемому японцами средству — захвату заложников.

На более прочных основаниях был поставлен этот вид разведки в июле месяце, когда она была возложена вместо одного на двух офицеров, а именно на штабс-капитанов 18-го B.C. стрелкового полка Афанасьева и 20-го B.C. стрелкового полка Россога, причем районы наблюдения были разделены между ними: штабс-капитан Афанасьев наблюдал преимущественно за центром и левым флангом противника (армиями Оку и Нодзу), а штабс-капитан Россов — за правым (армией Куроки).

Успешному ведению разведки способствовало нахождение при штабе лектора Восточного Института ученого китайца Ци[68], через посредство которого штабс-капитан Афанасьев имел возможность добывать надежных агентов-китайцев (старались преимущественно привлекать бывших офицеров китайской службы) и облегчался разбор китайских донесений.

Для ускорения получения сведений от посылаемых китайцев и для освещения района, имевшего в данное время особое значение, названные офицеры командировались часто в передовые отряды, откуда они рассылали в расположение противника сеть лазутчиков.

При сформировании штаба Главнокомандующего штабс-капитаны Афанасьев и Россов остались в 1-й Маньчжурской армии, причем первый из них вскоре был назначен помощником нашего 1-го военного агента в Китае в г. Шанхай-Гуань, откуда вел дальнюю разведку, согласно особой инструкции разведывательного отделения штаба Главнокомандующего.

Ведение ближней разведки посредством китайцев, кроме разведывательных отделений еще и разведывательным отделением штаба Главнокомандующего было признано неудобным, так как донесения китайцев, высылаемых на разведку, получались по истечении значительного промежутка времени (недели и больше), вследствие отдаленности штаба Главнокомандующего от расположения противника. Ближняя разведка посредством китайцев при разведывательном отделении Главного штаба была учреждена только после Мукденских боев и возложена на штабс-капитана Блонского.

Кроме офицеров, находившихся в прямом распоряжении разведывательного отделения, сведения от китайцев доставляли еще следующие лица: представитель военного комиссара Мукденской провинции в г. Ляоян штабс-капитан Пеневский (с начала войны), штабс-капитан Блонский (с конца мая 1904 г.), военный комиссар Мукденской провинции полковник Квецинский (с конца июля 1904 г.), начальник транспортов Маньчжурских армий Генерального штаба генерал-майор Ухач-Огорович и хабаровский купец Тифонтай (с ноября 1904 г.).

Штабс-капитан Пеневский, благодаря своему служебному положению и тому обстоятельству, что Ляоянский Тифангуан был расположен к нам, доставлял довольно достоверные сведения, в особенности из района действий армии Куроки. Нельзя не отметить, что первые агенты-китайцы, дававшие сведения о японских частях с названием номеров полков и дивизий, были лазутчики штабс-капитана Пеневского.

Тайная разведка посредством лазутчиков велась тоже штабами корпусов, отдельных отрядов и передовой конницей.

Деньги на эту надобность отпускались из штаба армии. В штабах корпусов и отрядов было предложено организацию и ведение тайной разведки возложить на особого офицера, преимущественно Генерального штаба. Штабом армии давались иногда войскам инструкции: например, в мае месяце кавалерийским отрядам генерал-майора Мищенко на восточном фронте, а генерал-майора Самсонова на западном, и в сентябре — корпусам.

Одновременно велась разведка через китайцев, служащих в Заамурском округе пограничной стражей, которые еще в мирное время имели своих тайных агентов среди местного населения.

В. Разведка флангов

С самого начала войны придавалось большое значение нашему правому флангу, ввиду того, что в штаб Маньчжурской армии поступали донесения о движении китайских войск генералов Юаньшикая и Ма к нейтральной полосе и даже в тыл нашего расположения (на Бамиенчен Сыпин-гай), а истинные намерения китайского правительства нам были неизвестны. Положительных данных о том, что Китай до конца войны сохранит строгий нейтралитет, не было; наоборот, предполагали, что при удобном случае и при условии производства Японией десанта, где-либо на западном побережье Ляодунского залива, Китай станет открыто на сторону Японии.

Для проверки слухов о движении Юаньшикая и Ма и вообще для освещения нашего правого фланга были приняты следующие меры:

а) В конце февраля 1904 года был отправлен прикомандированный к штабу Маньчжурской армии штатный слушатель Восточного Института штабс-капитан Колонтаевский в район р. Ляохэ — и Китайской железной дороги — Синминтин — Гоубаньцзы — Инкоу.

б) Еще до начала войны был сформирован отряд пограничной стражи под начальством подполковника Переверзева для наблюдения р. Ляохэ и охраны железной дороги на участке Инкоу, Ташичао, Ляоян, Мукден.

При отряде находился Командующий 21 сотней пограничной стражи поручик Коншин, который имел кадровых разведчиков из китайцев, корейцев и нижних чинов пограничной стражи, знающих китайский язык, и вел разведку в районе нижнего течения Ляохэ.

С открытием военных действий штабом Маньчжурской армии было предложено поручику Коншину усилить кадры своих разведчиков и продолжать разведку в районе р. Ляохэ — Синминтинской ж. д., высылая по временам разведчиков и в расположение войск генерала Ма. Ввиду ожидаемого движения генерала Ма на Ляоян — Мукден отряд полковника Переверзева был усилен полевыми войсками и переименован в Ляохэйский отряд, который продолжал усиленно вести тайную разведку посредством китайцев на нашем правом фланге.

в) Так как не было точных сведений о численности китайских войск генералов Юаньшикая и Ма, в особенности войск последнего, численность которых преувеличивалась иногда агентами-китайцами до 100 тысяч, то в конце марта 1904 г. был командирован штабс-капитан Россов в качестве датского корреспондента и купца в районы расположения войск Ма и Юаньшикая для выяснения на месте точной дислокации, численности, состояния и качества китайских войск названных генералов.

г) Для этой же цели в апреле месяце того же года был командирован есаул Уральского казачьего войска Ливкин, под видом русского купца, снабженный удостоверениями Мукденского Цзяньцзиня и генерала Юаньшикая.

д) В целях разведки специально Монголии в районе Куло (в 150 верстах и более к западу от Синминтина) и севернее, где находились передовые конные части генерала Ма, было поручено коммерческому заготовителю Маньчжурской армии А.Г. Громову попутно с покупкой скота, которая им производилась в Монголии, собирать также сведения о противнике и местности. Для этой цели Громов давал своим агентам особую инструкцию.

е) С появлением японских хунхузских шаек под начальством японских офицеров на нашем правом фланге с целью нападения на железную дорогу было решено в июне месяце 1904 г., ввиду обширности района наблюдения к западу от железной дороги, разделить ее параллелью г. Телина между есаулом Ливкиным и г. Громовым; первому поручалось наблюдение южной части, второму — северной.

ж) Для усиления разведки правого фланга было вменено в обязанность помощнику нашего военного агента в Китае капитану Едрихину и начальнику почтово-телеграфного отделения в Шанхай-Гуане г. Крынину наблюдать особенно за побережьем окрестностей г. Инкоу — Цинваидао, так как в обоих пунктах опасались высадки японских войск.

Наш крайний левый фланг освещался в течение всей кампании отрядом Генерального штаба полковника Мадри-това. Район его наблюдения менялся по мере нашего отступления. Полковник Мадритов был, по прежней своей деятельности еще в мирное время, знаком с районом и имел надежных агентов-китайцев, которые составляли в его отряде отдельную единицу.

Г. Подготовка нашего тыла в отношении разведки

Еще до очищения нами фронта Инкоу — Ташичао (в начале июля 1904 г.) разведывательным отделением штаба Маньчжурской армии было обращено внимание на важное значение подготовки тыла в разведывательном отношении. Особенное значение в силу своего географического положения, а также стратегического и коммерческого значения приобретал порт Инкоу.

Для устройства постоянной агентуры в этом порту был командирован капитан Нечволодов, который имел в виду подходящего для этого дела европейца, бывшего военного.

Проект капитана Нечволодова[69] был отклонен генерал-квартирмейстером штаба Маньчжурской армии, ввиду того, что дальняя разведка была тогда возложена на генерал-майора Косаговского.

При дальнейшем нашем отступлении эта задача подготовки тыла была возложена Командующим армией в Айсянцзяне на штабс-капитана Блонского, а в октябре в Мукдене на полковника Квецинского.

Агенты, нанятые штабс-капитаном Блонским из местных жителей окрестностей Айсянцзяна, по очищении нами Ляояна, никаких сведений о противнике не дали.

Насколько попытка полковника Квецинского увенчалась успехом, осталось неизвестным.

II. ПЕРЕВОДЧИКИ

С самого начала войны временно Командующий Маньчжурской армией генерал-лейтенант Линевич[70] возбудил ходатайство перед Наместником ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА на Дальнем Востоке о привлечении в армию в качестве переводчиков восточных языков студентов и слушателей-офицеров Восточного Института, причем студентам было установлено жалованье в размере 155 рублей в месяц и пособие на проезд в армию.

Число интеллигентных переводчиков восточных языков, в особенности японского, было столь незначительно, что их даже не хватало на тогдашний малочисленный состав Маньчжурской армии.

В конце мая 1904 г. было командировано на театр военных действий Главным штабом 5 корейцев — учеников Казанской учительской семинарии.

Так как ко времени прибытия названных корейцев в штаб армии войска Маньчжурской армии уже очистили Корею, то надобности в названных переводчиках не ощущалось: один был эвакуирован по болезни, трое были уволены, как окончившие учительскую семинарию сельскими учителями в Уссурийский край, и только один остался в армии.

При разведывательном отделении штаба Маньчжурской армии состоял в качестве переводчика иностранных языков служащий в Пекинском отделении Русско-китайского банка г-н Р.И. Барбье. Деятельность последнего сводилась преимущественно к переводу статей из английских и французских газет, имеющих отношение к военным событиям. В конце сентября Барбье был командирован в Пекин для сообщения штабу сведений о противнике. Барбье сообщат преимущественно официальные донесения японских начальников, указы и распоряжения японского правительства и т. п.

В заключение нельзя не упомянуть о простых китайцах-переводчиках, состоящих в ведении разведывательного отделения. Переводчики эти были конные и назначались сопровождать офицеров Генерального штаба, командированных на разведку, причем для перевозки офицерских вещей содержалось некоторое число «фудутунок» с проводниками-китайцами.

III. БОРЬБА СО ШПИОНАМИ ПРОТИВНИКА

Так как между иностранцами могли оказаться шпионы противника, то с объявлением войны возник вопрос принять меры по отношению иностранных подданных, проживавших в Маньчжурии в качестве служащих на нашей железной дороге, миссионеров, купцов и других, а также необходимо было решить, куда высылать всех тех лиц, которые заподозревались в шпионстве.

Представленный по этому поводу доклад и.д. начальника штаба Маньчжурской армии генерал-майором Холщевниковым 17 февраля 1904 г. и утвержденный временно Командующим армией генерал-лейтенантом Линевичем, того же февраля, устанавливал по вышеупомянутым вопросам следующие положения:

1) Иностранцев, служащих на Китайской Восточной железной дороге, Наместником разрешено оставить в Маньчжурии под личною ответственностью Управляющего названной дорогой полковника Хорвата.

Прочих иностранцев, проживающих в Маньчжурии, и могущих приехать корреспондентов иностранных газет ни в коем случае не разрешать приезда в район сосредоточения армии на время, пока сосредоточение не окончится.

2) В отношении миссионеров соблюдать полную осторожность, прибегая к решительным мерам лишь в том случае, когда подозрение их в шпионстве или вообще в такой деятельности, которая, несомненно, направлена во вред нашим интересам, будет иметь веское документальное подтверждение.

3) Всех лиц, пребывание коих в районе действия армии по тем или иным соображениям будет признано неудобным, выселять в города и селения Западной Сибири, не расположенные по линии железной дороги, причем иностранцам предлагать выехать за пределы Российской империи через нашу западную границу.

С открытием военных действий в Маньчжурии выяснилось, что большое число китайцев и переодетых китайцами японцев занимаются шпионством, следя с сопок за движением наших войск, расположением наших батарей и т. п., сигнализируют об этом при помощи флагов, зеркал и проч.

Это невыгодное для наших войск обстоятельство вызвало приказание войскам Маньчжурской армии от 25-го июня 1904 г. за № 371, в котором Командующий армией приказывал при появлении подобных лиц на горах стрелять по ним.

К сожалению, это приказание не исполнялось войсками с должною последовательностью и энергией.

С начала войны, а в особенности по мере развития военных действий, доставлялись войсками в разведывательное отделение штаба Маньчжурской армии лица различных национальностей, преимущественно китайцы и корейцы, задержанные по подозрению в шпионстве, воровстве, сигнализации, порче телеграфов, мостов и т. п.

Эти лица препровождались большею частью без всяких указаний, где, когда и кем и по какой причине они арестованы.

Поэтому приходилось разведывательному отделению, вопреки ст. 202 Положения о полевом управлении войск в военное время, непроизводительно тратить ежедневно массу времени на опрос этих лиц, в целях установления их личности и выяснения их виновности.

Такой ненормальный порядок вещей, отвлекавший чинов разведывательного отделения от прямых их обязанностей и возлагавший на них чуждые их деятельности обязанности военно-полицейского характера, вызвал приказание войскам Маньчжурской армии от 6-го сентября 1904 г. за № 540, в котором Командующий армией приказывал всех задержанных лиц препровождать к органам, ведающим военно-полицейскими надзорами в армии, в разведывательное же отделение препровождать вместе с протоколами опросов лишь тех лиц, кои могут дать сведения о противнике.

Надзор за шпионами противника, в особенности в начале войны, был весьма слаб за недостатком необходимого числа военно-полицейских чинов и сыскных агентов.

Правда, разведывательным отделением была сделана еще в конце мая 1904 г. робкая попытка установить негласный надзор за неприятельскими шпионами (через посредство прикомандированного к отделению переводчика корейского языка Г. Фоменко), но осязательных результатов достигнуто не было.

IV. СБОР И ОБРАБОТКА СВЕДЕНИЙ О ПРОТИВНИКЕ. СВОДКИ

Получаемые сведения от агентов дальней разведки, донесения от войск и агентов штаба и сообщения печати сопоставлялись и обрабатывались в разведывательном отделении и выливались в форму «сводок сведений о противнике».

Таким образом, в штаб Маньчжурской армии все сведения о противнике поступали в сыром виде.

По сформировании штабов Главнокомандующего и трех Маньчжурских армий до Мукденского боя включительно сведения в разведывательное отделение штаба Главнокомандующего поступали из армий в обработанном виде, в форме сводок. Все же остальные многочисленные данные дальней и ближней тайной агентуры штаба Главнокомандующего, разведки штаба тыла, Приамурского военного округа и Заамурского округа пограничной стражи получались в форме прямых донесений, почти без всякой обработки. Такой же характер носили и донесения полковника Квецинского, за исключением его ежемесячных сводок с приложением схем.

Наряду с этим получались копии всех тех войсковых донесений о противнике, которые уже послужили материалом для сводок штабов армий.

Необходимо подчеркнуть, что весьма многие сведения о противнике поступали, минуя генерал-квартирмейстера, непосредственно на усмотрение Командующего Маньчжурской армией, а впоследствии Главнокомандующего, без предварительной критики и обработки в разведывательном отделении. Сюда относятся отчасти донесения полковника Квецинского, генерал-майора Ухач-Огоровича, генерал-майора Косаговского, ротмистра Дроздовского и др.

Данные о противнике при разборе делились по степени достоверности:

1) на документальные, т. е. достоверные, не возбуждающие никакого сомнения (пленные, японские документы, карты, предметы обмундирования и снаряжения и проч.) и

2) на предположительные — донесения военных агентов, сведения от лазутчиков, опросы пленных и т. п.

Последние источники давали лишь указания, на основании которых можно было делать более или менее правдоподобные предположения.

В начале кампании документальные данные совершенно отсутствовали и таковые начали получаться только в середине мая 1904 г.

В сводках получались следующие сведения:

1) О численности и группировке японских войск, преимущественно по армиям (вначале по группам: южная и восточная).

2) Об укреплениях.

3) О планах японцев.

4) Об устройстве тыла.

5) Об организации японских войск и ходе мобилизации в Японии.

6) О новых формированиях (с конца 1904 г.).

7) О китайских войсках генералов Ма и Юаныпикая (в начале кампании, когда опасались враждебных действий с их стороны).

8) О настроении местного населения (Маньчжурии, Монголии и Кореи) и

9) Разные сведения.

Необходимо отметить, что вследствие неоднократно подмеченного факта недробления японцами войсковых единиц (дивизий, бригад) было принято при документальном установлении одного полка дивизии (бригады) считать налицо в ближайшем районе и другие части этой дивизии (бригады).

Кроме сводок о противнике, разведывательными отделениями штабов Маньчжурской армии и Главнокомандующего были изданы справочные сведения для войск, а именно штабом Маньчжурской армии:

1) «Перечень начальников дивизий и командиров бригад японской армии» (два издания).

2) «Организация японских сухопутных вооруженных сил» (два издания к 1 июня и к сентябрю 1904 г.).

штабом Главнокомандующего: «Боевое расписание японских армий по сведениям к 1-му декабря 1904 г.»

Сводки о противнике печатались в штабе Маньчжурской армии почти ежедневно только в 4-х экземплярах (для Командующего Маньчжурской армией, начальника его штаба, генерал-квартирмейстера и разведывательного отделения штаба армии).

Сводки в войска не рассылались, так как бывший генерал-квартирмейстер признавал это излишним. С сентября месяца для ориентировки корпусов и отдельных отрядов ежедневно посылались бюллетени об общем положении дел с краткими сведениями о противнике.

В штабе Главнокомандующего до Мукденского боя включительно сводки печатались в большем количестве и рассылались но одному экземпляру в штабы 3-х Маньчжурских армий. Эти последние, если находили необходимым, перепечатывали их и рассылали в корпуса и отдельные отряды.

Порядок этот имел то неудобство, что сведения в войсках получались со значительным опозданием.

Кроме того, не могло быть и речи об обязательности распространения сводок штаба Главнокомандующего в отдельных войсковых частях.

К сводкам иногда прилагались схемы.

V. ПЕРЕПИСКА ПО РАЗНЫМ ДЕЛАМ, НЕ ИМЕЮЩИМ НЕПОСРЕДСТВЕННОГО ОТНОШЕНИЯ К РАЗВЕДКЕ

Разведывательные отделения штабов Маньчжурской армии и Главнокомандующего, кроме вопросов, имеющих непосредственное отношение к разведке, ведали еще личным составом отделений, денежной отчетностью, перепиской по гражданским делам с военными комиссарами, перепиской с нашими военными агентами в Китае, сверх того, в отделении была сосредоточена переписка об иностранных военных агентах, о корреспондентах и крепости Порт-Артур.

С самого начала войны разведывательное отделение штаба Маньчжурской армии было, как упомянуто выше в отделе III настоящего отчета, завалено работой по опросу приводимых почти ежедневно в большом количестве лиц различных национальностей, по установлению их личности, выяснению их виновности и составлению соответственных протоколов.

Много времени отнимало тоже совершенно непроизводительно для прямого назначения разведывательного отделения ведение денежной отчетности по разведке, выдача жалованья переводчикам, проводникам, довольствие лошадей и мулов и т. п.

Согласно § 202 Положения о полевом управлении войск в военное время разведывательное отделение ведало военными корреспондентами. Вся переписка о них как с министерством иностранных дел, так и с Главным штабом была вначале сосредоточена в штабе Наместника ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА на Дальнем Востоке, откуда корреспонденты командировались с удостоверениями штаба Наместника в штаб Маньчжурской армии.

Деятельность разведывательного отделения последнего штаба сводилась к следующему:

Прибывшим корреспондентам выдавались новые удостоверения, взамен выданных штабом Наместника, бралась подписка о том, что они не будут распространять никаких известий о военных приготовлениях, численности, расположении и передвижениях войск, о намерениях и планах войсковых начальников и пр., затем по желанию их и с согласия войсковых начальников они распределялись по корпусам и отрядам.

Во исполнение приказания Наместника от 29-го февраля 1904 г. за № 22 для цензуры известий военного характера, отправляемых по почте из Ляояна для опубликования в печати, Командующий армией приказал (приказание войскам Маньчжурской армии от 19-го марта 1904 г. за № 94) назначить комиссию в следующем составе: председатель — военный агент в Корее Генерального штаба полковник Нечволодов и члены: штаб-офицер для поручений при Управлении генерал-квартирмейстера Генерального штаба полковник Ромейко-Гурко, помощник старшего адъютанта разведывательного отделения Генерального штаба капитан Михайлов и чиновник по дипломатической части при Командующем армией коллежский советник Грушецкий.

Цензором известий, отправляемых по телеграфу, был назначен Председатель цензурной комиссии III Генерального штаба полковник Нечволодов и заместитель его, на случай отсутствия, старший адъютант разведывательного отделения Генерального штаба подполковник Слесарев.

Названная комиссия должна была руководствоваться «Правилами для опубликования в печати военных известий», приложенных к приказанию Наместника № 22. Так как все газетные корреспонденции на основании вышеозначенных «Правил» не были избавлены от военной цензуры и на местах выхода газет, то оказалось излишним иметь комиссию для цензурирования корреспонденции, отправляемых по почте.

Ввиду вышеизложенного в отмену приказания от 19-го марта 1904 г. за № 94 Командующий армией приказал назначить (приказание войскам Маньчжурской армии от 27-го марта № 108) цензором известий, отправляемых с театра военных действий только по телеграфу, сначала Генерального штаба подполковника Слесарева, затем Генерального штаба подполковника Люпова, заместителем, на случай отсутствия старшего адъютанта, помощника его Генерального штаба капитана Михайлова.

Ввиду последовавшего разрешения Наместника военным и частным лицам отправлять с театра войны телеграммы на иностранных языках и в иностранные государства, для цензурирования таких телеграмм приказанием войскам Маньчжурской армии от 13 мая 1904 г. № 231 был назначен Генерального штаба капитан граф Игнатьев и чиновник по дипломатической части при Командующем армией коллежский советник Грушецкий, вместо последнего цензором иностранных телеграмм был назначен Генерального штаба капитан барон Винекен, прикомандированный к разведывательному отделению 14-го мая (приказание войскам Маньчжурской армии от 22 мая 1904 г. № 258).

Цензура телеграмм корреспондентов, находящихся при штабах корпусов и отрядов, была возложена на начальников соответствующих штабов или лиц по их назначению.

Подробный отчет о корреспондентах и о цензуре представляется начальником цензурного отделения штаба Главнокомандующего.

В разведывательном отделении штаба Маньчжурской армии, а затем штаба Главнокомандующего была сосредоточена также переписка по Порт-Артуру.

Эта последняя касалась, как видно из нижеследующего, снабжения осажденной крепости разного рода припасами и поддержания с ней связи.

Для снабжения Порт-Артура боевыми припасами (снарядами, патронами, вытяжными трубками и др.) было сделано несколько попыток: в июле месяце 1904 г. через посредство начальника транспортов Маньчжурской армии генерал-майора Ухач-Огоровича и купца Тифонтая, осенью того же года через посредство начальника Забайкальской области генерал-лейтенанта Холщевникова, наконец, третья через Владивосток.

Ни одна из попыток не увенчалась успехом, так как они отчасти были преждевременно раскрыты китайцами, отчасти не удалось прорваться через блокаду.

Подробностей о распоряжениях, сделанных штабом Главнокомандующего, не имеется, так как дела разведывательного отделения штаба Главнокомандующего до Мукденского боя включительно пропали при отступлении от Мукдена 25-го февраля 1905 г.

Снабжение Порт-Артура медикаментами, продовольствием, полушубками, сапогами и проч. было поручено посланнику Д.С.С. Павлову, представителю Министерства финансов в Пекине статскому советнику Давыдову, нашим военным агентам в Китае и консулам: в Чифу — надворному советнику Тидемену и в Тяньцзине — коллежскому советнику Лаптеву.

С перерывом телеграфного сообщения с Артуром в конце апреля 1904 г. связь с крепостью могла поддерживаться исключительно посылкою отдельных лиц. Для этой цели посылались преимущественно офицеры-добровольцы с шифрованными донесениями для взаимной ориентировки штабов крепости и Командующего (впоследствии Главнокомандующего) армией о положении дел на театре военных действий, предстоящих планах, текущих событиях, сведениях о противнике и проч.

От штаба Маньчжурской армии (в период с мая по сентябрь 1904 г.) было послано несколько офицеров (5-го сибирского казачьего полка хорунжий Штенгер в июне месяце, 8-го сибирского казачьего полка хорунжий Костливцев в июле месяце, хорунжий князь Радзивилл, корнет Христофоров и уссурийского железнодорожного батальона поручик Экгардт в сентябре месяце), из которых только поручик Экгардт не достиг Артура, так как по дороге был взят японцами в плен. Кроме того, были командированы по собственному желанию несколько нижних чинов.

Для ускорения доставки сведений из армии в Порт-Артур таковые передавались шифрованными телеграммами из штаба армии в Чифу консулу Тидеману и полковнику Огородникову в Тяньцзине для отправления их на джонках в крепость. Но, судя по тому, что из осажденной крепости поступали жалобы на отсутствие сведений из штаба Маньчжурской армии (впоследствии Главнокомандующего), в ноябре Главнокомандующий приказал посылать в Артур донесения ежедневно, но вследствие тесной блокады они большей частью не доходили по назначению.

Из Порт-Артура известия получались теми же путями; отчасти офицерами, гражданскими лицами, прибывавшими из осажденной крепости, отчасти китайцами, посылаемыми сухим путем, а также миноносцами и джонками через Чифу.

В предвидении, что Порт-Артур будет отрезан, в конце февраля было доставлено из порт-артурской военно-голубиной станции в распоряжение штаба Маньчжурской армии 45 почтовых голубей. Голуби эти были дрессированы из Ляояна в Порт-Артуре в течение 2-х лет и по прибытии в Ляоян помещены в голубятне пограничной стражи.

При очищении нами г. Ляояна корзины с голубями не успели взять на поезд, и голуби были выпущены нижним чином, ухаживавшим за ними. Из 45 голубей долетело до Порт-Артура 3 голубя.

Из всего вышеизложенного видно, насколько разведывательное отделение было обременено перепиской по вопросам, не имеющим никакого отношения к разведке. Это отвлекало чинов от прямых их обязанностей по сбору и обработке сведений о противнике и не могло не отразиться неблагоприятно на работе последних.

Такой ненормальный порядок вещей сознавался и давал себя чувствовать с самого начала войны. Поэтому, в целях более правильной постановки дела были приняты следующие меры:

1) Упомянутым в III отделе настоящего отчета приказанием войскам Маньчжурской армии от 6-го сентября 1904 г. № 540 полицейско-судебные функции по опросу задерживаемых подозреваемых лиц были окончательно изъяты из ведения разведывательного отделения.

2) В сентябре месяце 1904 г. денежная отчетность по всему управлению генерал-квартирмейстера и заведование лошадьми для переводчиков и проводников были возложены на особого офицера казначея 124-го Воронежского пехотного полка штабс-капитана Андерсона, прикомандированного в Управление генерал-квартирмейстера.

3) С расформированием штаба Наместника заведование корреспондентами и цензура иностранных корреспонденции и телеграмм были окончательно изъяты из ведения разведывательного отделения и переданы во вновь учрежденное цензурное отделение при штабе Главнокомандующего.

4) Что касается, наконец, переписки по Порт-Артуру, то таковая была возложена в конце ноября 1904 г., когда было признано необходимым посылать донесения в Порт-Артур ежедневно, на генерала для поручений при начальнике штаба Главнокомандующего Г.М. Воронова.

* * *

Секретно

ОТЧЕТ № 2

О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОГО ОТДЕЛЕНИЯ УПРАВЛЕНИЯ ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРА ПРИ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМ С 4 МАРТА 1905 Г. ПО 31 АВГУСТА ТОГО ЖЕ ГОДА{340}

I. ОРГАНИЗАЦИЯ РАЗВЕДКИ

После Мукденских боев дело разведки было поставлено в весьма затруднительное положение, главным образом по следующим причинам:

1) Вследствие быстрого отступления наших армий на расстояние более 100 верст (Мукден — Сыпингай), связь с противником была прервана, и соприкосновение с ним почти совершенно потеряно.

2) Мукденские события настолько сильно повлияли на впечатлительные умы китайцев, что почти все старые разведчики разбежались, а новых нельзя было подыскать, так как китайцы даже за крупное вознаграждение не решались поступать на нашу службу тайными агентами из-за боязни японцев, беспощадно и жестоко расправлявшихся со всеми туземцами, подозреваемыми в каких-либо сношениях с русскими.

3) Пропажа обоза штаба Главнокомандующего при отступлении от Мукдена 25-го февраля с. г. сделала дальнейшее пребывание некоторых наших агентов в Японии небезопасным, так как в делах разведывательного отделения, попавших, как можно было думать, в руки японцев, содержались донесения с обозначением фамилий означенных агентов.

С одной стороны, ввиду вышеизложенных причин, а с другой — вследствие той важности, которую приобретали при новой стратегической обстановке наши фланги (Монголия и район Ажехэ — Гирин — Гуангай — Дьяпигоу — Тунфасы — Хуньчун — Нингута), а равно и тыл наших армий, в целях более прочной и широкой постановки дела разведки пришлось принять целый ряд мер по организации:

а) дальней разведки,

б) ближней разведки,

в) разведки флангов и

г) подготовки нашего тыла в отношении разведки на случай отхода армий.

Л. Организация дальней разведки

Предметом дальней разведки являлся сбор сведений о противнике в Японии, Корее и Китае.

Организация и ведение этой разведки была поручена еще штабом Наместника ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА на Дальнем Востоке отчасти нашим военным агентам в Китае, Генерального штаба генерал-майору Десино (в Шанхае) и полковнику Огородникову (в Тяньцзине), отчасти же бывшему нашему посланнику при корейском императоре Д.С.С. Павлову (в Шанхае).

Военные агенты в Китае, кроме исполнения своих прямых обязанностей по разведке, возложенных на них еще в мирное время, доставляли также специально сведения о противнике, согласно получаемым от штаба Главнокомандующего указаниям.

Член Правления Русско-китайского банка в Пекине статский советник Давыдов, поставив себя добровольно в распоряжение сначала Наместника ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА на Дальнем Востоке, затем генерал-адъютанта Куропаткина и впоследствии генерала от инфантерии Линевича, взялся сообщать сведения военного характера о противнике и выполнять разные специальные поручения. Главным помощником г-на Давыдова в организации тайной разведки был служащий Русско-китайского банка г-н Фридберг, который получал ценные сведения от секретаря японского военного агента в Чифу.

Независимо от этого г-н Давыдов посылал китайцев-разведчиков в Маньчжурию, которым поручалось, сверх сбора сведений о противнике, наносить вред в тылу неприятеля посредством поджогов его складов, порчи железных дорог и проч. (действительно, удалось сжечь 1-го октября 1904 г. крупные склады в Шахецзахе).

Г-н Давыдов, как служивший до войны в Японии, продолжал поддерживать и во время войны связь с некоторыми иностранцами и японцами, благодаря чему сведения г-на Давыдова отличались всегда большою достоверностью и интересом.

Бывший наш посланник в Корее Д.С.С. Павлов в продолжение всей кампании доставлял нам сведения о противнике благодаря тем связям, которые он имел в Корее и Японии. Одним из лучших агентов его в Японии был французский подданный журналист Бале.

Еще до Мукденских боев, а в особенности после них, пребывание Бале в Японии становилось столь опасным, что г-ну Павлову пришлось вызвать Бале из Японии, благодаря чему мы лишились весьма полезного агента.

Из Шанхая г-н Бале приехал в Петербург, откуда был командирован Главным штабом в штаб Главнокомандующего (прибыл 30 июня с. г.).

Как отлично владеющий японским языком и будучи выдающимся знатоком японской армии, а также народного быта, истории и литературы Японии, г-н Бале принес нам большую пользу своими сообщениями о японской армии, переводами статей из японских газет военного содержания и чтением ряда лекций о Японии в штабе Главнокомандующего и в штабах 1-й, 2-й и 3-й армий. Лекции эти были напечатаны для распространения между офицерами, весьма поверхностно знакомыми с нашим противником.

В начале войны бывшим военным агентом в Корее Генерального штаба полковником Нечволодовым были приглашены на нашу службу тайными агентами в Японии, Корее и на острове Формозе иностранные подданные Барбье, Шаффанжон и Франк.

В апреле месяце г-н Павлов командировал на пароход из Батавии Шаффанжона, а в г. Амой Барбье для разведок о японской эскадре по просьбе генерал-адъютанта Рожественского.

Так как доставлявшиеся названными агентами сведения не были особенно ценны и не окупались, то эти агенты были рассчитаны в июне месяце с. г.

Необходимо еще упомянуть о наших консулах в Чифу и Тяньцзине надв. сов. Тидемане и Лаптеве, которые тоже доставляли сведения о противнике, хотя и случайного характера, но нередко весьма интересные и ценные.

Справедливость требует отметить, что сведения, доставляемые Г.Г. Павловым и Давыдовым, отличались особой достоверностью и интересом.

После Мукденских боев в целях усиления дальней разведки в Японии были приняты следующие меры. Для этой цели были приглашены французские подданные Эшар и коммерческий представитель Французской Республики во Владивостоке г-н Пларр. Первый из них, с которым вошел в сношение еще Генерального штаба полковник Линда, был немедленно послан в Японию, т. е. еще в феврале месяце с. г., а второй вследствие разных осложнений и затяжек не мог быть отправлен ранее июня месяца, почему и не было получено от него никаких донесений.

Г-ну Пларру 30-го июня с.г. была дана инструкция для разведки, причем обращалось особенное внимание на сбор сведений в Японии о новых формированиях.

В апреле месяце был, кроме того, командирован в Японию под псевдонимом сербского корреспондента Маринковича поручик 11-го B.C. стрелкового полка Субботич, вызвавшийся добровольно на это столь важное и опасное предприятие.

Связь штаба с этими лицами была установлена: с Эшаром через полковника Огородникова, с Пларром через французского консула в Шанхае и подполковника Страдецкого в Хабаровске, а с Маринковичем через г-на Давыдова.

Ввиду той важности, которую приобретал при новой стратегической обстановке тыловой район японских армий и для облегчения работ наших военных агентов в Китае, в конце мая с. г. разведка в Маньчжурии была разделена между помощником 1-го военного агента в Китае капитаном Афанасьевым, которому была поручена эта разведка еще в январе месяце с. г.[71], и штабс-капитаном 20-го B.C. стрелкового полка Россовым, командированным для этой цели в июне месяце с. г. в г. Чифу, как удобный пункт для ведения разведки в портах Маньчжурии и в устье р. Ялу посредством джонок. При этом было предложено передать лучших своих агентов-китайцев: генерал-майору Десино — штабс-капитану Россову, а полковнику Огородникову — капитану Афанасьеву.

Штабс-капитану Россову было поручено наблюдение за портами Маньчжурии: Инкоу, Дальний, Талиенван, Бицзыво, Дагушань, Татунгоу, Шахэцзы и др., а также разведка специально Ляодунского полуострова и Восточной Маньчжурии примерно к востоку от меридиана Фынхуанчень. К западу от этого меридиана капитану Афанасьеву было предложено усилить наблюдение за противником, особенно за его левым флангом.

Для организации тайной разведки в тылу японских армий капитаном Афанасьевым были учреждены постоянные агентуры: в Инкоу, Ташичао, Ляояне, Фынхуанчене, Син-минтине, Мукдене, Синцзинтине, Факумыне, Телине и в других местах, в зависимости от хода и развития действий.

Для наблюдения за контрабандой и линией железной дороги Шанхай-Гуань — Гоубаньцзы — Синминтин и бухтой Цинвандао у капитана Афанасьева были агенты по названной железнодорожной линии и в бухте Цинвандао.

В июне месяце была сделана попытка сквозного пропуска агентов через японское расположение: они высылались из Шанхай-Гуаня в расположение японских войск, где должны были наниматься на какие-либо должности у японцев и затем, пробыв некоторое время при какой-нибудь японской войсковой части, прорываться в разведотделения штабов армий и Главнокомандующего.

Для этой цели капитану Афанасьеву было предложено пропускать подобных разведчиков через Канпинсян, Факу-мынь, Сяотайцзы, Тунцзякоу, Телин, Кайюань, Пакошу, Синцзинтин, Синминпу, Хуайженсянь, Тунхуасянь.

Этот последний опыт, за кратковременностью его применения вследствие прекращения военных действий, не дал каких-либо положительных данных, на основании которых можно было бы судить о его пригодности.

Главными задачами, поставленными дальней разведке, были:

1) мобилизация в Японии;

2) призыв в Японии людей всех контингентов запаса (иобигун, кобигун, кокумин, ходзютай) и новобранцев;

3) формирование новых резервных и полевых частей;

4) учет отплывающих из Японии подкреплений в Маньчжурию и в Корею, места их высадки и назначения и _

5) в общих чертах политическое, экономическое и финансовое положение Японии и Кореи.

Б. Организация ближней разведки

Предметом ближней разведки являлся сбор сведений о противнике непосредственно в районе расположения и действий его армий.

Органами ее были главным образом разведывательные отделения:

1) штаба Главнокомандующего и

2) штабов 1-й, 2-й и 3-й Маньчжурских армий, тыла и Приамурского военного округа.

Средствами служили:

1) войсковая разведка (захват пленных, добывание разного вида документов, предметов снаряжения, обмундирования и т. п.);

2) тайная разведка посредством лазутчиков-китайцев и

3) сведения из печати, преимущественно иностранной.

а) войсковая разведка

После Мукденских боев, когда наши армии стали на Сыпингайских позициях и, как было указано выше, тайная разведка не успела еще вполне наладиться, и связь с противником была почти потеряна, было предписано армиям и штабу Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи вести возможно энергично войсковую разведку посредством конницы и охотничьих команд.

Равно в течение всего периода нахождения наших армий на Сыпингайских позициях, когда являлась особенная настоятельность в освещении всего фронта противника или какого-нибудь важного в данную минуту участка его, давались неоднократно штабом Главнокомандующего предписания армиям производить усиленные войсковые разведки с непременным условием добычи языка.

б) тайная разведка посредством лазутчиков-китайцев сосредоточивалась преимущественно в армиях.

На 1-ю и 2-ю армии, как стоявшие в передовой линии, была возложена разведка фронта, соответствующего фланга и ближайшего тыла противника, на 3-ю — как находившуюся в резерве, главными силами за правым флангом нашего расположения, — разведка в Монголии, преимущественно ближайшей к Маньчжурии полосы.

Армиям была дана инструкция, в которой указывалось на необходимость тесной связи между тайной и войсковой разведкой, причем тайная разведка возлагалась на высшие штабы, а войсковая — на низшие войсковые единицы.

В целях постановки тайной разведки на более прочных и серьезных основаниях, считалось необходимым при штабах отдельных отрядов и корпусов возложить ведение ее на одного, специально назначенного для этой цели офицера, который являлся бы и ответственным за сообщаемые им сведения о противнике.

В области ближней разведки роль разведывательного отделения штаба Главнокомандующего сводилась к контролю над разведывательной деятельностью штабов армий, взаимной ориентировке всех органов разведки и вообще к объединению их деятельности.

Таким образом достигалось тройное наблюдение над фронтом и ближайшим тылом противника (корпусами, штабами армий, штабом Главнокомандующего).

Также признавалось необходимым иметь в непосредственном распоряжении штаба Главнокомандующего известное число свободных разведчиков-китайцев, которые держались бы наготове для посылки в случае необходимости освещения какого-либо района, имеющего в данное время особое значение.

Заведование разведчиками-китайцами и ведение тайной разведки при штабе Главнокомандующего предполагалось первоначально возложить на прикомандированных к Управлению генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем штабс-капитанов 11-го B.C. стрелкового полка Блонского и 20-го B.C. стрелкового полка Россова.

Оба этих офицера владели отлично китайским языком, были знакомы с местными условиями и руководили тайной разведкой почти с самого начала войны.

Район наблюдения предполагалось разделить примерно линией железной дороги. Но ввиду того, что штабс-капитан Россов получил другое назначение, а именно был командирован в Монголию вместо г-на Корелина, то разведка целиком была поручена штабс-капитану Блонскому.

Отчет штабс-капитана Блонского о деятельности разведчиков-китайцев при штабе Главнокомандующего и приемов ведения этой разведки при сем прилагается.

Под непосредственным руководством штабс-капитана Блонского велась также разведка с помощью Хабаровского 1-й гильдии купца Тифонтая.

Этот последний, благодаря своим широким торговым связям по всей Маньчжурии, имел возможность доставлять сведения из района расположения японских войск, в котором некоторые из его агентов поселялись под видом мелких торговцев, арбщиков и т. п. Тифонтай поставлял также надежных агентов-китайцев.,

Тифонтаю давались, как и другим органам разведки, инструкции (письменная и устная) разведывательным отделением штаба Главнокомандующего.

Наряду с вышеназванными двумя лицами, действующими под непосредственным руководством штаба Главнокомандующего, сведения о противнике от китайцев доставлялись еще начальником транспортов Маньчжурских армий Генерального штаба генерал-майором Ухач-Огоровичем и военным комиссаром Мукденской провинции Генерального штаба полковником Квецинским.

Первый из них, имея сношения, благодаря роду своей деятельности, с разными слоями китайского населения, мог получать много сведений о противнике.

Сведения эти носили в большинстве случаев характер случайный и доставлялись без предварительной систематической обработки.

С формированием Управления транспортов армии (в июле месяце) генерал-майору Ухач-Огоровичу было предложено прекратить разведку, а своих разведчиков передать армиям и полковнику Квецинскому.

На более прочных основаниях было поставлено дело разведки китайцами у военного комиссара Мукденской провинции полковника Квецинского. Будучи представителем русской власти в Маньчжурии, полковник Квецинский имел возможность при непрерывных сношениях с китайской администрацией получать сведения о противнике, отчасти от последней, отчасти же от специально нанятых для этой цели китайцев-разведчиков.

Разведка велась под непосредственным руководством самого полковника Квецинского, помощником которого по этой части являлся особо назначенный офицер Генерального штаба (сначала причисленный к Генеральному штабу капитан Михайлов, а впоследствии Генерального штаба капитан Сапожников).

Нельзя не отметить важное нововведение, впервые примененное полковником Квецинским, — учреждение школы для подготовки постоянных разведчиков из китайцев. К сожалению, школа была учреждена только после Мукденских боев, и нельзя не признать, что такого рода школы могли бы служить наилучшим средством для подготовки кадров надежных и сведущих разведчиков.

в) сведения из печати

Нельзя не отдать должное японской печати, которая замечательным умением хранила в тайне все, что касалось армии и военных действий[72].

«С первых же дней войны японская печать получила беспрекословное приказание Правительства: хранить в тайне все, что касается организации, мобилизации и передвижения морских и сухопутных сил их родины.

Правительство предостерегало прессу от разглашения военных тайн, подчеркивая, насколько печать может вредить военным операциям, ссылаясь на примеры последней японо-китайской войны. Оно взывало к патриотизму печати не оглашать никаких сведений, которые, как бы они ни были интересны для публики, могли даже одними намеками принести пользу противнику, давая ему указания о намерениях или предполагаемых движениях японцев.

Насколько честно японская печать отозвалась на призыв Правительства, красноречиво доказано той непроницаемой тайной, которою были окутаны все движения кораблей адмирала Того и армии маршала Ойяма».

Хотя вышеприведенные строки (из газеты «The Japan Times» от 5-го июля н. с. 1905 г. № 2512) на самом деле вполне оправдались, все же из прессы можно было черпать кое-какие сведения о противнике. Сюда относились официальные донесения японских начальников (в особенности в начале войны), разбросанные сведения, объявления и т. д. в японских газетах и корреспонденции иностранных военных корреспондентов, побывавших на театре военных действий с японской стороны и напечатавших свои наблюдения без цензуры по возвращении на родину.

Последние давали преимущественно сведения о японской тактике, духе японской армии, ее житье-бытье и т. п.

Сведения об организации и численности были сравнительно редки.

Ввиду той важности, которая признавалась за прессой, как источником добывания сведений о противнике, разведывательное отделение штаба Главнокомандующего пользовалось печатью и добывало из газет сведения, хотя и запоздалые, но весьма иногда ценные, особенно из японских, английских и немецких.

Для этой цели выписывались названным отделением иностранные газеты.

Кроме того, было предложено начальнику цензурного отделения представлять генерал-квартирмейстеру при Главнокомандующем вырезки из всех получаемых названным отделением иностранных газет, содержащие сведения о японской армии.

Оценивая два главных вида разведки: открытую войсковую и тайную посредством лазутчиков, можно прийти к следующим выводам:

1) Только правильное и разумное сочетание обоих этих видов разведки может дать положительные результаты.

2) И войска, и лазутчики в состоянии только в том случае добывать ценные сведения, если они умело направлены и снабжены надлежащими инструкциями.

Сведения, доставляемые как войсками, так и лазутчиками, не получившими надлежащих инструкций, сводятся к простому, бессвязному перечню численности войск (без указания частей) и названий деревень, урочищ и т. п.

Такие сведения лишены всякого значения. Наоборот, и войска, и лазутчики в умелых руках, снабженные надлежащими инструкциями, точно определенными задачами, могут давать сведения первостепенной важности.

Самые ценные сведения, устанавливающие или подтверждающие присутствие какой-либо части войск противника в известном месте, давались, бесспорно, войсковой разведкой посредством документальных данных.

К последним относились: пленные, предметы снаряжения и обмундирования с номерами, клеймами, грудными личными значками и т. д., записные солдатские книжки, дневники с кратким изложением действий войсковой части, карты (найденные в сумках убитых офицеров) с нанесением войск, конверты от писем с обозначением точного адреса воинского чина (армия, дивизия, полк, рота), бандероли от газет, казенная переписка (например, захват полковой канцелярии 2-го резервного пехотного полка у д. Хекоутай) и т. п.

Большинство пленных при опросе давали охотно и довольно полные и достоверные сведения.

Опыт показал, что мягкостью и сердечностью к пленным, в особенности играя на их самолюбии, можно было добиться большего, чем строгостью и запугиванием.

Опыт войны, равным образом, показал, что только надлежащим образом подготовленные, ознакомленные с организацией японских войск и направленные с определенной задачей, лазутчики были в состоянии давать полные, достоверные и полезные сведения о неприятеле, добывая документальные данные в виде конвертов от писем, ярлыков, блях и т. п. или указывая номер части (полка, дивизии, армии).

Насколько сведения от китайцев-лазутчиков бывали, при соблюдении вышеназванных требований, полные и полезные, можно судить по прилагаемой в копии схеме[73] расположения войск противника перед фронтом 1-й Маньчжурской армии, составленной капитаном Афанасьевым исключительно на основании донесений от лазутчиков и но чертежам, составленным самостоятельно агентами-китайцами.

В. Разведка флангов

Новая стратегическая обстановка после Мукденских боев, в связи с подтвержденным опытом войны стремлением японцев совершать более или менее глубокие обходы флангов, заставила обратить самое серьезное внимание на наши фланги.

Особенное значение имел наш правый фланг, т. е. Монголия. Во-первых, получались многочисленные сведения о движении крупных отрядов противника (до 20 тыс. с артиллерией) через Монголию на Бодунэ-Цицикарь с целью развития действий на наши пути сообщения. Во-вторых, не было точно известно, как проходит граница между Монголией и Маньчжурией, т. е. линия, разделяющая театр военных действий от нейтрального Китая.

Была добыта японская карта, по которой монголо-маньчжурская граница тянулась в 30 верстах к западу от р. Дунляохэ, между тем как по нашим картам граница совпадала с названной рекой.

Наконец, сведения о Монголии в топографическом и статистическом отношениях были настолько скудны, что не представлялось возможным уяснить себе, насколько вероятны передвижения крупных отрядов по Монголии.

Вследствие вышеизложенного и в целях более подробного исследования Монголии был предпринят ряд мер.

Еще до Мукденских боев в середине февраля с. г. для проверки сведений о движении значительного японского отряда через Монголию на Цицикарь было предложено нашему консулу в г. Урге г-ну Люба послать надежных русских разведчиков в разные стороны Монголии для сбора сведений о противнике.

Организованный консулом разведочный отряд, под начальством г-на Долбежева 2-го, выступил из Урги 18 февраля с.г. и, перерезав сеть караванных путей, ведущих из Долон-Нора на север и проходящих с западной стороны Большого Хингана, достиг Цицикаря по истечении сорока дней.

Разведка выяснила, что слухи об обходном движении японцев через Восточную Монголию неверны и не подтвердились. Попутно разведчики собрали подробные статистические данные о количестве рогатого скота и о ценах на него, а также об отношении местного населения к маньчжурским событиям и о симпатии его к той или другой из воюющих сторон.

После Мукденских боев (в начале апреля месяца) были командированы в Монголию штабом Главнокомандующего с целью разведки о противнике и местности причисленный к Генеральному штабу штабс-капитан Губерский и 20-го B.C. стрелкового полка штабс-капитан Россов.

На штабс-капитана Губерского (5-го апреля) было возложено выяснение следующих вопросов:

1) не происходит ли какое-либо движение японцев западнее р. Дунляохэ;

2) удобна ли вообще местность для такого движения, между предполагаемой нами границей Монголии по р. Дунляохэ и границей, принимаемой японцами по захваченной у них карте (т. е. в 30–40 вер. западнее р. Дунляохэ);

3) установить, насколько возможно, где в действительности проходит граница Монголии;

4) каким способом наиболее удобно наблюдать эту полосу.

Разведка выяснила:

1) что, по сведениям китайцев, в Монголии японских войск нет, кроме больших шаек хунхузов[74] в районе Чженцзятунь, руководимых японскими офицерами;

2) движение по направлению Факумынь — Чженцзятунь — Цицикар по полосе к западу от р. Дунляохэ (за 40 вер.) вполне удобно;

3) в действительности граница Монголии находится западнее меридиана г. Чженцзятунь и

4) наиболее удобно производить наблюдение полосы между р. Дунляохэ и границей Монголии — из г. Чженцзятунь, который следует занять.

Для более глубокой разведки в Монголии был послан в конце апреля штабс-капитан Россов и переводчик монгольского языка при штабе Главнокомандующего студент С-Петербургского Императорского Университета Владимир Шангин под видом датского корреспондента и состоящего при нем переводчика.

Маршрут их следования был следующий: ст. Фанцзятунь — гора Харбашань — г. Чженцзятунь — через хошун Бинту-Ван — на ст. Байцзыну Синминтинской жел. дороги.

Их разведка выяснила:

1) что в Монголии крупных японских отрядов нет. Есть только шайки хунхузов, состоящих на службе у японцев и действующих под руководством японских офицеров;

2) что дороги но границе Монголии удобны для движения, но наступление крупных отрядов невозможно за недостатком местных средств;

3) монгольские князья южных хошунов склоняются скорее на сторону японцев. Что касается постоянной разведки в Монголии, то она была возложена на штаб 3-й армии, штаб тыла Маньчжурских армий, пограничную стражу и на военного комиссара Хейлунцзянской (Цицикарской) провинции.

Все эти учреждения и лица имели своих постоянных агентов в Монголии, частью же получали сведения от монгольских князей и администрации, с которыми успели завязать дружественные отношения еще в мирное время.

Ввиду особой важности Долон-Норского района, через который ведут лучшие караванные пути к Цицикару, для наблюдения за этим районом наш консул в Урге, по соглашению с Главным начальником тыла, командировал в апреле месяце в Долон-Нор, под видом ученого-путешественника, служащего Русско-китайского банка г-на Москвитина.

Еще с разрешения Наместника штабом Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи была снаряжена особая экспедиция подполковника Хитрово, которая в конце прошлого 1904 г. была направлена в Монголию для наблюдения за действиями противника в этой стране. Местом пребывания экспедиции была выбрана ставка монгольского князя, хошуна Чжасту, Вана-Удая, откуда посылались разведчики и разъезды во всех направлениях. Кроме сведений о противнике, экспедиция заводила дружественные отношения с монгольскими чиновниками и населением, составляла кроки местности и сообщала статистические данные о крае.

К разведке в Монголии был, между прочим, привлечен и коммерческий заготовитель для войск Маньчжурских армий А.Г. Громов.

Г-н Громов являлся для названной цели весьма подходящим лицом, как человек, знакомый еще в мирное время с Монголией и имевший сношения с монгольскими князьями.

Г-н Громов снабжал своих агентов, командируемых в Монголию и в Маньчжурию для покупки скота, особыми инструкциями для попутного сбора сведений о противнике.

Один из агентов г-на Громова, главноуполномоченный его фон Грунер, который находился для покупки скота в г.Чженцзятуни, доносил непосредственно генерал-квартирмейстеру при Главнокомандующем все попадавшиеся к нему сведения о. противнике в ближайшем районе в Монголии.

Непосредственно в распоряжении штаба Главнокомандующего для ведения разведки на правом фланге, находился еще прикомандированный к Управлению генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем чиновник особых поручений Дмитрий Янчевецкий, владеющий китайским языком и знакомый с местными условиями.

Районом его наблюдения посредством китайцев-разведчиков была полоса впереди нашего правого фланга, примерно к западу от Мандаринской дороги (Сяотайцзы, Пабоатунь, Юшитай) до монгольской границы.

Г-н Янчевицкий вел разведку, согласно получаемых каждый раз особых инструкций.

Наконец, нельзя не упомянуть еще о разведке, производимой штабом Забайкальской области.

Главным предметом разведки, веденной названным штабом, служила Гандчжурская ярмарка, где, вследствие большого стечения народа, можно было опасаться присутствия переодетых японских агентов, вербующих хунхузов для нападения на нашу железную дорогу и на ст. Маньчжурию, находящуюся недалеко от этой ярмарки.

Наблюдение за нашим левым флангом, преимущественно за районом Ажехэ — Гирин — Гуангай — Дьяпигоу — Тунфасы — Хуньчунь — Нингута, было поручено штабу тыла.

Вторым органом, ведающим за разведку на этом фланге, являлся военный комиссар Гиринской провинции Генерального штаба полковник Соковнин.

Сведения, доставляемые полковником Соковниным, отличались полнотою, достоверностью и разнообразием по характеру сообщаемого, благодаря тем широким связям, которые он за свое долгое пребывание на Дальнем Востоке успел установить с китайской администрацией и с представителями всех слоев местного населения.

Успешному ведению разведки много способствовало географическое положение г. Гирина, откуда военным комиссаром посылались китайцы-разведчики и разъезды из состава непосредственно ему подчиненных войск, для разведки о противнике, а также в сторону верховьев реки Ялу и Тумени для поддержания связи с нашими войсками, действовавшими в Корее.

Сверх разведки полковнику Соковнину было поручено еще в мае месяце с. г. принять всевозможные меры склонить на нашу сторону китайца Хандэнгю, предложив ему и его людям щедрое денежное вознаграждение, так как имелись сведения, что Хандэнгю и его люди поступают на службу к японцам.

Хандэнгю, главарь независимой Дьяпигоуской вольницы, игравший роль еще в 1900 году во время боксерского движения и бывший в состоянии выставить до 10 тысяч собственных хунхузов, приобретал для нас большое значение вследствие нахождения его области на нашем левом фланге.

В июне месяце с. г. полковник Соковнин вошел в сношение с Хандэнгю, поставив ему следующие условия:

1) его люди не должны оказывать содействия японцам,

2) они не должны поступать на японскую службу,

3) они должны вести непрерывную разведку и сообщать нам все сведения об японцах и

4) на организацию разведки мы дадим сумму по его назначению и примем меры, дабы населению не чинилось никаких притеснений.

В июле месяце Хандэнгю согласился на поставленные нами условия и аккуратно посылал своих людей для разведки.

Параллельно с названными органами, ведавшими специально за разведку на флангах, таковая велась еще соответствующими армиями и отрядами (1-й и 2-й армиями, отрядами полковника Мадритова, генерал-лейтенанта Ренненкампфа и генерал-адъютанта Мищенко).

Необходимо еще упомянуть о специально разведочных отрядах, действовавших преимущественно на флангах.

Такие отряды были сформированы из китайцев, согласно особо утвержденных Главнокомандующим штатов, причем право формирования туземных сотен было предоставлено исключительно командующим армиями и главному начальнику тыла.

Туземные сотни были сформированы (еще до Мукденских боев в феврале) генерал-майором Ухач-Огоровичем, штабом тыла, штабом Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи и штабом 3-й армии. Для действия в Монголии штабом тыла были сформированы на тех же основаниях сотни из монголов.

В непосредственном ведении штаба Главнокомандующего находился туземный китайский отряд Пинтуй («все сбивающий перед собой»).

Отряд этот был сформирован добровольно на собственные средства купцом Тифонтаем, желавшим «послужить на пользу русских».

По сформировании его (10 июня с. г.) отряд был послан на наш левый фланг в районе действия генерала Ренненкампфа для освещения района Хайлунчень — Тунхуасянь — Хуайженсянь — Синминпу, в котором, по имевшимся тогда сведениям, было сосредоточено до трех новых японских дивизий.

Во главе отряда стоял полковник китайской службы Чжан-чжен-юань, лично известный Главнокомандующему.

Для наблюдения за действиями отряда при нем состоял сначала штабс-капитан 11-го B.C. стрелкового полка Блонский, а потом поручик 35-го B.C. стрелкового полка Суслов.

Туземные отряды в общем не оправдали возлагавшихся на них надежд по разведке и сколько-нибудь ценных сведений о противнике вообще не дали. Независимо сего постоянно поступали жалобы от населения на милиционеров-китайцев, состоявших на нашей службе, за чинимые ими грабежи и насилия, что заставило в конце концов отказаться от содержания на нашей службе китайских отрядов. К концу августа 1905 г. все эти отряды были распущены. Из туземных отрядов лучше других, организованней, являлся отряд Пинтуй, в котором, благодаря энергии и личному влиянию Чжан-чжен-юаня, поддерживалась во все время его существования железная дисциплина. Главная причина неудовлетворительной деятельности китайских отрядов заключалась в недостатке офицеров, знающих китайский язык, которые могли бы быть назначены состоять при названных отрядах для руководства и наблюдения за их деятельностью. В непосредственном распоряжении штаба Главнокомандующего состоял еще отдельный (сборный) дивизион разведчиков, сформированный еще генерал-адъютантом Куропаткиным из лучших войсковых разведчиков. Дивизион состоял из двух сотен, из коих первая оставалась в распоряжении штаба Главнокомандующего, а вторая была назначена в распоряжение штаба 1-й Маньчжурской армии.

Г. Подготовка нашего тыла в отношении разведки на случай отхода армий

Опыт войны доказал, насколько отсутствие надлежащей подготовки тыла в отношении разведки отражалось вредно на ее продолжении после нашего неоднократного отступления. Было замечено, что соприкосновение с противником прерывалось каждый раз после боев на более или менее продолжительное время до возобновления связи с противником через посредство подыскания новых агентов.

Ввиду этого и в особенности по причине возможности дальнейшего нашего отхода к Куанченцзы было признано необходимым тотчас же после Мукденских боев озаботиться подготовкой ближнего тыла, примерно до параллели Куанченцзы. Купцу Тифонтаю было предложено штабом Главнокомандующего устройство агентов-резидентов в нашем ближнем тылу и при самих японских войсках, при каждой дивизии и резервной бригаде. Эти агенты должны были следить и немедленно доносить о всяком передвижении японской дивизии или бригады, при которой они состояли. Тифонтай нашел последнее невыполнимым, ввиду тех строгих мер, которые японцы предпринимали против наших лазутчиков. То же было предложено штабам армий, которые должны были учредить постоянных агентов-резидентов в важнейших пунктах ближайшего тыла, преимущественно узлах дорог, причем агентам-резидентам давалась для руководства особая инструкция.

II. ПЕРЕВОДЧИКИ

В настоящую кампанию обеспечение армий переводчиками являлось вопросом первостепенной важности. С языками противника и местного населения войска европейской России были совершенно незнакомы, а в рядах войск Восточной Сибири число лиц, знающих эти языки, было весьма ограниченное.

Названный вопрос осложнялся еще тем обстоятельством, что на театре военных действий приходилось иметь дело, кроме китайского, также с корейским и монгольским языками. Таким образом, являлась потребность в переводчиках четырех восточных языков: японского, китайского, корейского и монгольского.

Насколько вопрос переводчиков был поставлен неудовлетворительно, можно заключить из нижеприводимых цифровых данных.

а) японский язык

Переводчиков японского языка на всю армию имелось всего 11 человек, из коих 8 Восточного Института и 3 вольнонаемных (из них один знал только разговорный язык). Таким образом, даже не было возможности снабдить переводчиками японского языка столь крупные единицы, как корпуса и отряды.

Из всех одиннадцати переводчиков только один, г-н Тихай, а впоследствии с мая месяца с. г. с приездом Г. Хан-пиль-меня, двое могли разбирать японскую рукопись. Это последнее обстоятельство имело специально для разведки ту невыгоду, что только эти два лица могли читать японские рукописные документы, какими являлись казенная переписка, частные письма, дневники и т. п., служившие важнейшими документальными данными для определения частей войск противника.

Между строевыми офицерами почти вовсе не было знающих японский язык.

б) китайский язык

Более благоприятно обстояло дело с переводчиками китайского языка, так как число офицеров из Восточного Института, знающих этот язык, было значительно большее. Почти все корпуса имели интеллигентных переводчиков-офицеров или студентов названного института. Кроме того, при строевых частях состояли простые китайцы в качестве переводчиков для сношений с местным населением.

Нельзя не отметить, что этот элемент был малонадежный: были даже неоднократно указания, что через посредство этих последних передавались японцам сведения о наших войсках и кроме того, эти китайцы злоупотребляли нередко своим положением во вред местному населению, что вызывало жалобы и портило наши отношения к нему. Это вполне понятно, так как названная категория переводчиков комплектовалась исключительно из местных китайцев, служивших в мирное время у русских — подрядчиками, приказчиками и т. п. Жалованье им платили от 30 до 70 рублей без лошади.

в) корейский язык

Что касается переводчиков корейского языка, то их было достаточно: 1) потому, что в Корее приходилось действовать незначительному числу войск, и 2) в Южно-Уссурийском крае живут корейцы, русские подданные, которые очень охотно поступали в войска переводчиками.

Лиц, знающих корейский язык письменно, было сравнительно немного.

Но недостаток в ученых переводчиках не ощущался особенно остро, так как несравненно большей части армии вовсе не приходилось действовать в Корее и поэтому сношений с корейским населением и властями почти не было.

г) монгольский язык

Знающих язык литературно, т. е. разбирающих монгольскую письменность, было только двое: студент С.-Петербургского Императорского Университета В. Шангин и окончивший Восточный Институт Хионин. Что же касается разговорного языка, то таких переводчиков можно было находить в достаточном количестве между казаками-бурятами.

Недостаток лиц, знающих монгольский язык, был менее ощутим, так как нашим войскам мало приходилось иметь дело с монголами.

Нельзя не отметить, что особенно ощущался недостаток в лицах, знающих японский и китайский языки.

Основательное знание японского языка, в особенности умение разбирать японскую рукопись, являлось необходимым условием для разбора японских документов, которые представляли самый ценный материал для разведки.

Между тем таким знатоком японского языка и рукописи, как выше указано, был на все три армии только один — г-н Тихай, великолепно знающий японский язык, знакомый с Японией и с организацией японской армии (как уроженец г. Токио, сын бывшего псаломщика при Посольской церкви).

Г-н Тихай все время находился с начала кампании при штабе Маньчжурской (потом 1-й Маньчжурской) армии, куда и посылались неразобранные рукописные документы из других армий. В начале мая с. г. прибыл в штаб Главнокомандующего второй переводчик японского языка, умеющий разбирать японскую рукопись, служивший переводчиком при нашем консульстве в Чемульпо, бывший лектор Восточного Института, корейский подданный Ханпиль-мень.

Сравнительно небольшое количество офицеров, владеющих китайским языком, затрудняло в высшей степени разведку через китайцев, так как успешно мог вести таковую только офицер, знающий китайский язык.

Нельзя не отметить ту пользу, какую принес армии Восточный Институт (во Владивостоке). Строго говоря, слушатели последнего — офицеры и студенты — были единственные надежные и интеллигентные переводчики.

В заключение необходимо упомянуть о книгах-переводчиках, коими снабжались войска.

Общий их недостаток заключался в том, что слова и предложения изображались не иероглифами, а русскими буквами. Так как этим способом не могло точно передаваться произношение восточного языка, то слова и предложения часто оставались непонятными. Исключение составлял переводчик[75] китайского языка, составленный Яковом Брандтом (в Пекине), в котором слова и предложения изображены не только русскими буквами, но и китайскими иероглифами.

Этот последний способ имеет то огромное преимущество, что неправильность произношения русскими китайских слов пополняется прочтением китайцем соответствующих иероглифов в книге переводчиков.

III. БОРЬБА СО ШПИОНАМИ ПРОТИВНИКА

Хотя на точном основании § 202 Положения о полевом управлении войск в военное время (приказ по В.В. 1890 г. № 62) в круг деятельности разведывательного отделения не входит принятие мер для борьбы со шпионами противника, но вопрос этот был в течение почти всей кампании так неудовлетворительно поставлен, что было признано необходимым дать некоторые руководящие указания в этом отношении.

Недостаток жандармско-полицейского надзора за малочисленностью личного состава (только с конца 1904 г. начали прибывать на театр военных действий полуэскадроны полевых жандармов, коих было всего только четыре и то под конец войны) и отсутствие опытных сыскных агентов делали борьбу со шпионами неприятеля почти невозможной.

Не лучше обстоял порядок судебного разбора дела со шпионами: между началом возбуждения судебного дела и окончанием его протекал нередко большой промежуток времени — иногда до 6-ти месяцев и более, между тем как скорый суд в делах о шпионах, в особенности, является вопросом первостепенной важности.

Ввиду вышеизложенного и в целях лучшей постановки дела надзора за шпионами и более скорого разбора судебных дел о них, было признано необходимым принять неотложно надлежащие меры.

Поэтому после Мукденских боев розыск неприятельских шпионов, преимущественно из европейцев (евреев, греков, армян, турок и проч.) и негласный надзор за ними имелось в виду возложить на некоего Персица (рядового 4-го Заамурского железнодорожного батальона) под непосредственным руководством заведующего жандармско-полицейским надзором Маньчжурских армий отдельного корпуса жандармов подполковника Шершова.

Названный Персиц казался по своим способностям, знанию иностранных языков и своей службе до войны в сыскной полиции лицом, вполне подготовленным для намеченной цели.

Ввиду имевшихся сведений, что очагом шпионства неприятеля являлся г. Харбин, Персиц был командирован в этот город, причем на организацию и ведение этого дела ассигновалось ежемесячно в распоряжение подполковника Шершова 1000 рублей.

Но попытка эта окончилась полной неудачей, вследствие того, что Персиц оказался нравственно несостоятельным и не сумел подыскать хороших сыскных агентов.

С большим успехом велась борьба с неприятельскими шпионами из китайцев. Лучшим приемом было признано ведение ее посредством китайцев же.

Дело это было поручено купцу Тичюнтаю, агенты которого действительно вскоре раскрыли несколько шпионских гнезд, среди них самые значительные в Маймайкае и в Гунчжулине.

Поимкой неприятельских лазутчиков занимались также агенты начальника транспортов Маньчжурских армий Генерального штаба генерал-майора Ухач-Огоровича.

В течение мая с. г. были получены неоднократно сведения о том, что японцы высылают в большом количестве лазутчиков-китайцев в расположение наших армий, в тыл их и на все железнодорожные станции, преимущественно на участке Харбин — Гунчжулин, для сбора сведений о наших войсках, особенно для наблюдения за вновь прибывающими из России подкреплениями.

Ввиду этого отношением от 7-го июня с.г. за № 6883 был запрошен начальник военных сообщений при Главнокомандующем по следующим пунктам:

1) Какие приняты меры названным управлением относительно наблюдения и задержания японских шпионов.

2) На какие органы эти обязанности возложены в расположении армий, в тылу и на железнодорожных станциях.

3) Какие инструкции даны органам, на которые возложены законом наблюдение за шпионами и задержание их.

4) Принятие каких мер считалось бы желательным для более успешной борьбы со шпионами противника.

В ответ на это отношение была препровождена и.д. начальника этапов «Инструкция для руководства комендантам этапов для борьбы со шпионством».

Инструкция эта была препровождена военному следователю полковнику Огиевскому на заключение.

Инструкция с приложением заключения полковника Огиевского была препровождена для сведения и руководства в штабы: армий, Приамурского военного округа, тыла армий, Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи и военным комиссарам.

Для ускорения, а главное для объединения всех дел о неприятельских шпионах в руках одного лица, было возбуждено ходатайство о прикомандировании к Управлению генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем специального военного следователя.

Выбор пал на военного следователя 3-й Маньчжурской армии при 4-м армейском корпусе полковника Огиевского, который уже был несколько лет помощником военного прокурора, четвертый год состоял военным следователем, был уже знаком с организацией шпионства в Японии и по месту постоянного служения при штабе 4-го армейского корпуса жил близ штаба Главнокомандующего.

Сосредоточение всех дел о шпионах неприятеля в руках одного опытного лица имело еще то большое преимущество, что мы узнавали новые приемы ведения тайной разведки японцами, по мере того, как они выяснились из разбора судебных дел и которые японцы, как установлено, часто видоизменяли.

Прилагается доклад полковника Огиевского «Об организации шпионства в японской армии».

Кроме того, штаб получал сведения о всех подозрительных лицах из разбора судебных дел и захваченных вещественных доказательств.

Независимо от этого, находились на учете у полковника Огиевского все подозреваемые в шпионстве лица, сведения о которых получались разведывательным отделением от наших военных агентов, комиссаров, консулов и проч.

За все время прикомандирования полковника Огиевского к Управлению генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем было рассмотрено 8 дел о неприятельских шпионах, всего о 25 обвиняемых, из коих осуждено и казнено 16 человек, а оправдано 9.

Из дел о шпионах было установлено, что японским лазутчикам из китайцев для сбора сведений о наших войсках указывалось обращать внимание главным образом на цвет и шифровку погон.

Дабы затруднить японцам пользоваться этим самым безопасным и надежным средством для установления частей наших войск, был поднят вопрос о снятии нашими войсками погон наподобие японской армии, но такая мера была признана неудобной ввиду дисциплины.

В заключение нельзя не отметить, что борьба со шпионами затруднялась в высшей степени еще тем обстоятельством, что японцы могли пользоваться для целей тайной разведки своими соотечественниками. Эти последние, по наружности похожие на китайцев, переодевались в китайское платье, привязывали косу и в среде настоящих китайцев делались неузнаваемыми для неопытного глаза наших войск. Местное население их не только не выдавало, но даже часто скрывало.

Случаи поимки таких шпионов были очень редки, за всю кампанию — 4, и всегда были случайными[76]. Но как видно, отчасти из опросов пойманных разведчиков-японцев, отчасти же из других источников, японцы, в особенности накануне больших наступательных операций, высылали всегда густую цепь переодетых китайцами разведчиков, преимущественно из офицеров и нижних чинов кавалерии.

IV. СБОР И ОБРАБОТКА СВЕДЕНИЙ О ПРОТИВНИКЕ. СВОДКА

Главной задачей разведывательного отделения была группировка всех разнообразных сведений о противнике, поступающих в штаб Главнокомандующего, и возможно частое сообщение их, в обработке, войскам. Выливалось это в виде «сводок сведений о противнике».

Настоящий отдел имеет целью рассмотреть следующие вопросы:

1. Источники, которые служили материалом для сводки.

2. Группировку сведений.

3. Характер содержания и принятую форму сводки.

4. Снабжение сводками войск.

А. Материал для сводки

Сведения о противнике, поступавшие в штаб, делились:

1) на получившие предварительную обработку в низших штабах и 2) на сырой материал.

Первые обычно представлялись в форме «сводок», т. е. донесения из первоисточников, уже оказывались выжатыми; все наиболее достоверное и существенное в них отобрано и сделаны выводы на основании критического сопоставления с другими данными.

Так как в штаб продолжало поступать много донесений непосредственно от войск пограничной стражи и с целью снять с разведывательного отделения непроизводительную работу группировки и разбора сведений, которые должны были быть сведены в низших штабах, было предложено (в марте 1905 г.) штабу Заамурского округа представлять сведения в виде сводок.

Вследствие этих указаний донесения чинов пограничной стражи стали поступать в штаб округа в этой форме.

К той же форме перешел и Мукденский комиссар.

Поступление же в штаб Главнокомандующего донесений непосредственно от войск было ограниченно.

В последнее время материал для сводки уже распределялся так:

1. Предварительно обработанный Сводки штабов: 1-й армии, 2-й армии, 3-й армии;

Приамурского военного о. (с 1 июля); Заамурского окр. пограничн. стражи (с 2-го апреля); Мукденского военн. комиссара (с апреля).

2. Сырой

Донесения:

а) Дальней и ближней агентуры штаба Главнокомандующего.

б) штаба тыла.

в) Войсковых штабов: отрядов ген. Ренненкампфа и Мищенко.

Опросы пленных (копии). Выборки из газет.

Копии с донесений непосредственно от штабов отрядов генералов Ренненкампфа и Мищенко имели значение, так как отряды эти носили характер отдельных фланговых[77].

Опросы пленных, показания которых уже входили в сводки армий, препровождались в копиях в штаб Главнокомандующего ввиду того, что показания эти давали богатый материал по вопросам организации японских армий.

Пользование японской печатью было крайне затруднено тем, что в нее не проникала военная тайна, кроме того, офицеры Генерального штаба разведывательного отделения были в руках малочисленных и сравнительно мало знающих переводчиков.

Б. Группировка сведений

Сведения о противнике при разборе было принято делить по степени вероятия на так называемые документальные, т. е. несомненные, и вероятные, приводившие к предположительным заключениям.

Документальные сведения получались посредством: захвата пленных, различных знаков отличий войск, записных книжек, писем и т. п.

Сведения эти служили основой при сведении в одно всех разнообразных данных. В канву документальных сведений вплетались, с тем или другим показателем достоверности, предположительные.

Эти последние получались из опросов пленных и донесений тайных агентов и, хотя весьма мало, из печати. Показаниям пленных, на основании опыта, давалась большая вера, так как показания их часто документально подтверждались. Сведения же тайной разведки, зависящие от надежности лазутчиков, по степени вероятия ставились на последнее место[78].

После боя под Мукденом к лазутчикам, разведывающим расположение армий Ойямы, были предъявлены требования доставки документов. Донесения, сопровождаемые таким подтверждением, были оцениваемы выше.

Отдельную, сравнительно незначительную, группу сведений составляли выборки из прессы. Более ценные были почерпнуты из японских и английских газет.

Такие вопросы разведки, как устройство тыла противника, расположение глубоких резервов, подход подкреплений, новые формирования, мобилизация частей в Японии, освещались главным образом донесениями тайных агентов;

организация — главным образом показаниями пленных и документами;

группировка сил, укрепления на фронте — преимущественно непосредственно войсковой разведкой, доставлявшей пленных и другие документальные данные.

Естественно, что самые точные сведения имелись в разведывательном отделении относительно группировки войск в ближайшей полосе и об организации (на основании результатов войсковой разведки) и менее достоверные — о глубоких резервах и о том, что делалось в далеком тылу до Японии включительно.

Как известно, после Мукдена связь с противником была совершенно потеряна; поэтому не лишен интереса характерный порядок, в котором картина положения японцев восстановилась[79].

В первых числах марта вошла в соприкосновение конница сторон и вырисовалась только линия передовых конных частей.

В середине марта вполне определилась линия пехотного охранения и места авангардов на важнейших операционных направлениях, а на крайнем востоке обнаружены части армии Кавамуры (в долине Хуньхе).

25 марта уже документально были установлены японские войсковые части в трех точках фронта, а именно: авангард армий Ойямы (Нодзу в районе Кайюань-Телин) и конные авангарды: бригада Тамуры (по дороге на Цзинцзятунь) и бригада Акиямы на (Цулюшу).

2 апреля (сводка № 36) в общих чертах намечались районы двух фланговых армий — Ноги и Кавамуры. Об армиях Оку и Куроки делалось предположение (на основании сведений лазутчиков и метода сопоставления), что обе они в резерве за серединой. Другими словами, рисовалось, что армии Ойямы были расположены в крестообразном порядке.

16 апреля (сводка № 47) первое документальное сведение об армии Куроки подтвердило существовавшее о ней предположение.

К 28 апреля расположение армий, кроме Оку и Куроки, остававшихся в резерве, было определено уже по дивизиям (сводки № 53).

2 мая выяснился выход из резерва армии Куроки и расположение двух ее дивизий (сводка № 56).

Наконец к 11 мая (сводка № 63) установлено появление головы армии Оку.

Таким образом, к этому времени порядок развертывания японских армий не возбуждал никаких сомнений. В резерве считались: 3, 4, 8 гвардейские полевые дивизии и все резервные части, не считая 1-й резервной дивизии Ялучжанской армии.

К середине мая, т. е. через 2,5 месяца после потери связи с противником, группировка была более или менее подробно восстановлена.

В общих чертах (по армиям) она была восстановлена 2-го апреля, т. е. через месяц.

В области организации и новых формирований группировка сведений, большинство которых было от тайных агентов, позволила сделать к августу месяцу несколько выводов, подтвердившихся затем документально (сводки №№ 70, 74, 85, 99, 100). Так, была подмечена реорганизация резервных войск и установлено сформирование весной и в течение лета пяти новых полевых дивизий №№ 13–17.

Труднее всего было следить за подходом подкреплений к армиям Ойямы.

Благодаря тому, что в японскую печать никогда не проскальзывали подобные указания[80], в документах также их почти не встречалось, а пленные, видимо, искренно не знали об этом, приходилось сопоставлять между собою исключительно сведения лазутчиков. Работа же этих последних была крайне затруднена отсутствием наружных отличий в японских войсках (сводка № 96).

Факт прибытия на Маньчжурский театр трех новых полевых дивизий (14-й, 15-й и 16-й) и их места были окончательно удостоверены лишь документами, захваченными в конце августа на фронте 1-й армии (сводка № 100).

До этого же времени прибытие подкреплений в виде новых дивизий, хотя и было признано (вследствие значительного числа показаний лазутчиков) весьма вероятным и притом именно в числе 3-х (сводка № 79 и др.), но не поддавалось определению: точное время их прибытия, пути подхода и районы сосредоточения.

Сравнение выводов, явившихся результатом разбора сведений о группировке армий Ойямы на фронте и сведений о подходе подкреплений, т. е. о том, что делалось у него в тылу, характеризует уверенность и твердость первых и гадательность вторых.

Думается, что гадательность выводов, построенных на донесениях из односторонних источников и при этом еще из наименее надежных (лазутчики), вполне естественна.

В. Характер содержания и форма сводки

Исследования велись по следующим вопросам.

1. Группировка на театрах Маньчжурском и Корейском. Укрепления.

2. Подход подкреплений.

3. Планы японцев.

4. Устройство тыла.

5. Организация и состав войск.

6. Численность.

7. Новые формирования.

8. Тактика японской армии.

Сообразно с этим разделялись и отделы в сводках. При этом практика показала, что загромождение одной сводки ответами на все или даже несколько перечисленных вопросов, неудобно и что, наоборот, цельность как исследования, так и впечатления достигаются лучше при сводке, затрагивающей одну какую-нибудь сторону разведки или немногие из них зараз, такой тип сводки, стремящийся к возможной сжатости и избегающий разброски, и был принят как наиболее отвечавший требованиям штаба Главнокомандующего.

Сведения, которые не могли быть включены в перечисленные крупные отделы и случайного характера, как то: настроение войск и жителей, вооружение, флот, данные исторического интереса и т. п., составляли отдел «разных известий».

В некоторых объяснениях нуждаются отделы: группировки и численности войск.

Группировка войск армии Ойямы составлялась в том предположении, что отдельные армии сосредоточены, т. е. части, которые в действительности могли быть в резерве, но могли быть и в сравнительном удалении на сообщениях, предполагались в резерве[81].

Численность войск в ружьях давалась двумя цифрами: 1) штатного состава и 2) с 25% сверхштатной надбавкой, о которой с начала войны накапливались довольно определенные сведения.

В общем, для противника принимались самые благоприятные условия.

Что касается формы сводки, то, преследуя цель сжатости изложения, разведывательное отделение стремилось вынести из текста, что возможно, в схемы и таблицы.

Достигалась и наглядность, что особенно было важно для группировки войск. Схем группировки было дано за период с апреля по 1-е августа — 13, таким образом, примерно три раза в месяц давалась общая схема расположения противника.

Всего же различных отдельных схем было издано 22.

Кроме того, схемы частных положений помещались в тексте.

Таблиц с цифровыми данными за то же время (численность, состав) было помещено 12.

Наконец, те из исследований, которые требовали более пространного изложения, было принято выносить в приложения.

За рассматриваемое время были изданы следующие приложения:

1. Заметка о японской тактике (к сводке 4-го мая № 57).

2. Развертывание боевого порядка дивизии в наступательном бою (к сводке № 64).

3. Данные об организации запасных войск и мерах, предпринимаемых для увеличения боевого элемента в армиях (к сводке № 66).

4. О рекрутском резерве (к сводке № 85).

5. Воинская повинность. Состав сухопутных вооруженных сил Японии, прохождение службы (к сводке № 90).

6. Заметка о японской стратегии и тактике (к сводке № 95).

Кроме сводок о противнике, назначение которых заключалось в том, чтобы непрерывно держать войска в курсе дела, разведывательное отделение издавало справочные сведения для войск, а именно:

«Организация японских сухопутных вооруженных сил», «Краткое описание форм обмундирования» и «Перечень начальников»[82].

Все эти данные, напечатанные в одной брошюрке, были изданы за время с марта по август дважды;

первое издание — исправленное и дополненное по 12-е апреля 1905 г.;

второе — исправленное и дополненное по 20-е июля 1905 г.

Г. Снабжение сводками войск

В основании решения этого вопроса была положена мысль возможно широкой ориентировки войск относительно противника, т. е. положено было стремиться к самому широкому распространению сводок в войсках. Внешней причиной слабого распространения сводок до Мукдена включительно был недостаток технических средств. Сводки печатались на гектографе, дающем лишь небольшое число линючих оттисков.

В целях получения возможно большего числа экземпляров, в марте разведывательным отделением штаба Главнокомандующего был приобретен мимиограф, дающий хотя до 1000 оттисков, но требовавший сложной и долгой работы.

Во всяком случае, снабжение штабов армий сводками удалось усилить в расчете, примерно, по одной на каждый из штабов корпуса и дивизии.

В апреле была приобретена Управлением генерал-квартирмейстера от штаба 71-й пехотной дивизии походная типография. Будучи предоставлена в пользование главным образом разведывательному отделению, она окончательно разрешила вопрос снабжения войск сводками в достаточном количестве.

Первая печатная сводка вышла 7-го мая (№ 60)[83].

С этих пор сводки высылались в штабы армий в расчете по одной на все войсковые штабы до пехотных и кавалерийских полков, артиллерийских полевых и парковых бригад включительно, всего до 500. Прямым следствием этого было предъявление требования — обязательного ознакомления всех офицеров со сведениями о противнике.

Следует отметить еще, что было признано полезным посылать сводки о противнике во все управления штаба Главнокомандующего, а также в центральные и окружные штабы России.

Что касается схем к сводкам, то печатание их в таком же количестве (до 500), как и сводки, — оказалось невозможным.

Схемы исполнялись большей частью в две краски и печатались на шапирографе, приобретенном для разведывательного отделения. Шапирограф дает с одного оригинала не более 70 хороших оттисков. Поэтому для увеличения их числа приходилось вычерчивать оригинал в двух или трех экземплярах и с каждого из них снимать оттиски. Таким образом, общее число схем колебалось от 140 до 210 и значительная часть сводок оставалась без схем[84].

V. МЕРЫ ДЛЯ УСИЛЕНИЯ НАШЕГО ВЛИЯНИЯ В КИТАЕ, МАНЬЧЖУРИИ И МОНГОЛИИ. ПЕРЕПИСКА ПО РАЗНЫМ ДЕЛАМ, НЕ ИМЕЮЩИМ НЕПОСРЕДСТВЕННОГО ОТНОШЕНИЯ К РАЗВЕДКЕ

А. Меры для усиления нашего влияния в Китае, Маньчжурии и Монголии

Японцы, по-видимому, еще до войны, а в особенности во время последней, прибегали к негласным субсидиям для привлечения на свою сторону иностранной печати на Дальнем Востоке в целях распространения своего влияния, сообщения благоприятных для них сведений и освещения текущих событий в выгодном для них виде, не говоря уже о распространении ложных слухов в целях демонстративных.

В виде противовеса было решено и с нашей стороны пользоваться иностранной печатью для поддержки русских интересов.

Еще приказанием Наместника ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА на Дальнем Востоке, подтвержденным затем 15-го декабря 1904 г. генерал-адъютантом Куропаткиным и 29-го июля 1906 г. генералом от инфантерии Линевичем, с 10-го сентября 1904 г. издавалась за наш счет газета «China Review» под руководством 1-го военного агента в Китае Генерального штаба полковника Огородникова. Издание газеты обходилось в месяц около 2 500 долларов. Цель, преследуемая изданием «China Review», заключалась в том, чтобы, на основании получаемых сведений от штаба Главнокомандующего, нашего посольства в Пекине, консулов и проч., передавать события войны в правдивом виде, так как англо-японская пресса на Дальнем Востоке была всегда склонна изображать наши неудачи в преувеличенных размерах и в самых мрачных для нас красках, при этом с большим уклонением от истины.

Для упрочения нашего влияния собственно в Маньчжурии и для распространения среди местного китайского населения достоверных и нам благоприятных сведений о положении дел на театре военных действий издавалась, с разрешения Наместника, на китайском языке в г. Мукден газета «Шенцзинбао» под руководством Мукденского военного комиссара Генерального штаба полковника Квицинского[85]. Личный состав редакции газеты состоял из вольнонаемных китайцев, а типография была частная.

Так как газета эта, являясь единственным по всей Маньчжурии печатным органом на китайском языке, приобрела большое распространение среди местного населения, то японцы начали преследовать посредством угрожающих писем редакцию и сотрудников-китайцев.

К газете относилось также весьма несочувственно китайское чиновничество, увидавшее в ней посягательство на права своего абсолютно бесконтрольного влияния и давления на настроение общества, и приняло поэтому все зависящие от него меры к прекращению газеты.

Ввиду названных причин издание газеты «Шенцзинбао» в конце прошлого года было прекращено, так как личный состав редакции разбежался, а хозяин типографии отказался продолжать печатать газету.

В начале нынешнего года бывший Главнокомандующий генерал-адъютант Куропаткин приказал возобновить издание «Шенцзинбао» и приобрести собственную типографию для того, чтобы печатание ее обходилось дешевле и чтобы редакция не зависела от частных предпринимателей.

Типография была приобретена в Шанхае и перевезена в Тяньцзин вместе с нанятыми редактором и 17 китайцами-наборщиками.

Занятие японцами г. Синминтина в феврале месяце с. г. задержало перевозку типографии и персонала.

После Мукденских боев новый Главнокомандующий нашел при тогдашнем положении вещей крайне необходимым безотлагательное возобновление издания китайской газеты.

С этой целью для перевозки типографии и личного состава редакции (18 человек) из Тяньцзина через Монголию в Харбин было отпущено 8000 лан. Но до конца войны типография не была доставлена в Харбин и возобновление издания газеты «Шенцзинбао» не состоялось.

Главными же проводниками нашего влияния в Маньчжурии являлись представители русской власти — военные комиссары: Мукденской, Гиринской и Хейлунцзянской (Цицикарской) провинций. В мирное время, когда в Маньчжурии находилось сравнительно малое число наших войск, а обстоятельства допускали некоторое промедление в решении дел, всеми делами, касающимися отношений русских и китайских властей, населения и наших войск, ведал в каждой из 3-х провинций военный комиссар, у которого имелся определенный незначительный штаб служащих.

С началом войны положение дел, сперва в Мукденскои, а затем и в Гиринской провинциях резко изменилось: некоторые местности оказались сплошь занятыми войсками, жители обширных районов выселены, местные продовольственные средства пошли на потребность войск и т. п. При сложившейся, таким образом, благодаря войне, обстановке, военный комиссар со своим ограниченным штатом служащих мирного времени уже не мог решать сильно умножившееся число дел. Прежде всего вопрос о недостаточности штата военного комиссара возник в Мукденскои провинции. Вследствие ходатайства Мукденского комиссара в начале этого года был объявлен новый, обширный штат военного комиссара Мукденской провинции.

С постепенным отходом наших войск к северу занятая нами территория Мукденской провинции постепенно уменьшалась, и, наоборот, Гиринская провинция приобретала важное значение, так как в ней приходилось производить различного рода работы, заготовки и прочее.

Ввиду изложенного были объявлены новые штаты для Мукденскои (сокращенные) и Гиринской провинций. Кроме военного комиссара, в каждой провинции (кроме Цицикарской) были учреждены должности окружных помощников военных комиссаров и военные пристава.

Окружные помощники Военных комиссаров были учреждены: в Мукденскои провинции, в Хуайженсяне, Масыкае и Таулу; а в Гиринской: в Куанчецзы, Бодунэ и Нингуте.

Военные же пристава: в Мукденскои провинции: в Чженцзятуне, Бамиенчене, Херсу, Хайлунчене, а в Гиринской: в Гуангае, Лунване, Хуаничане, Улагае и Таингоу.

Эта последняя мера, т. е. учреждение окружных помощников военных комиссаров и приставов, имела целью урегулирование отношений между войсками и местным населением, в особенности ограждение последнего от обид и притеснений со стороны войск и тем самым поднять авторитет русской власти в глазах китайцев.

Что касается настроения последних по отношению к нам, то нельзя не отметить, что китайцы относились к воюющим сторонам в общем безразлично, осторожно выжидая результатов борьбы и на чью сторону склонится успех, перед которым китайцы, как все азиаты, преклоняются беспрекословно.

Так как в течение войны счастье неизменно оставалось за японским окружением, то большинство китайцев, в особенности чиновничество под давлением Пекина, а местное население скорее из страха, чем из-за симпатий, были на стороне японцев.

Иначе дело обстояло в Монголии, в которой происходит борьба между коренным монгольским населением и китайским правительством, стремящимся к окитаянию населения и захвату монгольских земель для колонизации их китайцами. Южные хошуны Монголии, окитаявшиеся уже в значительной степени и находящиеся под более сильным влиянием Пекина, тяготели скорее к японцам, северные же, отстоявшие свою самостоятельность более широко, искали в русских поддержку против Китая и, безусловно, сочувствовали нам. Тяготению к России способствует, между прочим, соседство и связь с нашими бурятами-монголами. Из монгольских князей наиболее к нам расположенным казался князь хошуна Чжасту Ван-Удай, который в мае месяце с. г. сам прибыл в Главную Квартиру, чтобы представиться Главнокомандующему. Необходимо отметить, что при ставке этого монгольского князя находилась монгольская экспедиция подполковника Хитрово, о которой упоминалось выше (отд. 1. лит. В). Поэтому, казалось, после смерти (24 февраля с. г.) князя хошуна Джалайт наиболее подходящим для нас кандидатом в Председатели Чжеримского сейма (10 хошунов) являлся князь Удай, но китайское правительство назначило, за неимением у князя Джалайта прямого наследника, временным заместителем — его помощника князя Южного Горлоса[86], который и должен был править сеймом впредь до получения из Пекина указа Богдыхана[87] о назначении нового Председателя.

Так как князь Южного Горлоса не был особенно расположен к нам, то были сделаны в мае месяце с.г. попытки провести кандидатуру князя Удая на Председателя Чжеримского сейма, но тогдашнее наше политическое положение при пекинском дворе, в связи с тем обстоятельством, что Удай не пользовался расположением китайского правительства, заставило нас отложить это дело до окончания войны.

Единственно, что, казалось, можно было сделать в наших интересах, это воспрепятствовать утверждению князя Южного Горлоса Председателем Чжеримского сейма, но вопрос до настоящего времени стоит открытым.

В целях же расположить в нашу пользу князя Южного Горлоса, была сделана попытка заключить с ним договор, в силу которого он получал от нас ежемесячную субсидию в размере 5 тысяч рублей с обязательством охраны Китайской Восточной железной дороги на протяжении ее, противолежащем землям как княжества Южного Горлоса, так и всего Чжеримского сейма, т. е. от ст. Шитодчензы до ст. Гунчжулин.

Этим договором достигалась двойная цель: расположение князя Южного Горлоса, временно исполняющего должность Председателя Чжеримского сейма, в нашу пользу и охрана железной дороги.

В заключение нельзя не отметить особенно тот благоприятный случай, который представился нам в течение войны и которым было решено воспользоваться для установления более тесных отношений с монголами и для усиления нашего авторитета в их глазах.

Известно, что после занятия Лхасы англичанами, Далай-Лама[88] бежал и избрал временным местом жительства г. Ургу. Так как имелись сведения, что Далай-Лама был готов перейти под наше покровительство и переселиться в один из дацанов Забайкалья, то возникла мысль воспользоваться этим и сделать попытку к переселению его в наши пределы, тем более что имелись сведения о готовившемся переселении Далай-Ламы в более отдаленные от нас южные хошуны Монголии, находящиеся под более строгим надзором китайских властей.

Доказательством симпатий Далай-Ламы к русским может послужить ответ его, данный монгольской депутации князя Удая: «Все тибетцы и монголы должны держаться только одного народа, именно русских и ни в коем случае не китайцев, англичан и японцев».

Для ведения этого сложного, но чрезвычайно важного для армии и России дела, переселения Далай-Ламы в пределы России, имелось в виду пригласить в армию тайного советника Позднеева, известного в России знатока Монголии и Дальнего Востока.

Запрошенные по этому поводу министр иностранных дел и Наместник на Дальнем Востоке не отнеслись, однако, сочувственно к вышеизложенному проекту, причем министерство иностранных дел находило наиболее соответственным — возвращение Далай-Ламы в Лхасу (секретная телеграмма министра иностранных дел Главнокомандующему от 16-го апреля с. г. за № 3817).

Таким решением вопроса, как указано в телеграмме Главнокомандующего генерала от инфантерии Линевича на имя Наместника ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА на Дальнем Востоке от 22 апреля за № 4780»,мы упускаем, может быть, навсегда случай получить возможность влиять в наших политических целях на весь религиозный мир Монголии, и, напротив того, восстанавливая религиозный центр в Лхасе, находящийся под непосредственным влиянием англичан, передаем это оружие в их руки».

Б. Переписка по разным делам, не имеющим непосредственного отношения к разведке

Разведывательное отделение штаба Главнокомандующего, кроме вопросов, имеющих непосредственное отношение к разведке, ведало еще личным составом отделения, денежной отчетностью по разведке, перепиской по гражданским делам с военными комиссарами, с нашими военными агентами в Китае, а также в отделении было сосредоточено делопроизводство, касающееся иностранных военных представителей.

При иностранных военных агентах состоял Генерального штаба подполковник Базаров.

Между иностранными военными представителями находился принц Фридрих Леопольд Прусский, командированный на театр военных действий германским Императором Вильгельмом II.

Его Королевское Высочество прибыл в Главную Квартиру, на ст. Годзядян, 16 мая с. г., совершив путешествие через Монголию по маршруту: Пекин — Калган — Урга т-Кяхта — Верхнеудинск — Чита — Харбин, так как предполагаемое следование принца по кратчайшему пути, т. е. по Синминтинской железной дороге, не могло состояться, в силу нахождения названной линии в руках японцев.

В последних числах мая принц посетил, между прочим, конный отряд генерал-адъютанта Мищенко, где присутствовал в деле, в ночь со второго на третье июня, под Ляо-ян-во-пынем. 31 августа с. г. принц Фридрих Леопольд Прусский покинул Главную Квартиру и, посетив крепость Владивосток и г. Хабаровск, отбыл с театра военных действий в г. С-Петербург.

Свиту принца составляли офицеры германской и русской службы.

ОБЩЕЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В заключение всего изложенного в представляемом отчете о деятельности разведывательных отделений штабов Маньчжурской армии и Главнокомандующего нельзя не указать на некоторые выводы, которые можно сделать на основании опыта войны 1904–1905 гг. и которые могли бы в будущем оказаться небесполезными для успешной организации и ведения разведки.

I. ОРГАНИЗАЦИЯ РАЗВЕДКИ

А. Дальней

1) Дальняя разведка должна быть устроена на прочных основаниях еще в мирное время.

2) В военное время она является естественным продолжением того, что было сделано в мирное время. Желательно, чтобы военный агент или его помощник, в руках которых сосредоточивалась в мирное время разведка, по объявлении войны становился во главе разведывательного отделения штаба Главнокомандующего или армии.

3) Еще в мирное время необходимо разработать способы доставки донесений дальних агентов.

4) Касаясь специально войны с Японией, следует отметить необходимость объединения мирной тайной разведки в Японии, Корее и Китае в одних руках, так как вероятный театр военных действий в будущую войну с Японией — Корея и Китай. Самым подходящим — сосредоточить эту разведку в штабе Приамурского военного округа.

Записка о подобной организации была подана еще до Японо-русской войны 1904 г. генерал-майором Вогак. Опыт показал, что необъединение разведки Дальнего Востока было причиной тому, что сведения, с какими мы начали войну, были малочисленны, разрозненны, малоосновательны и недостаточно обоснованны.

5) Еще в мирное время в стране будущего противника желательно наметить надежных тайных агентов, сведущих, интеллигентных, которые покрывали бы страну сетью пунктов наблюдений. Эти агенты должны продолжать свою деятельность и по открытии военных действий, дабы не было перерыва в разведке и чтобы не тратилось непроизводительно время на приискание агентов в самую горячую пору мобилизации неприятеля.

Поэтому они должны были быть выбраны из таких людей, которые по своей национальности и роду занятий не могут быть принуждены покинуть свои постоянные места жительства.

С объявлением войны на этих тайных агентов должна быть возложена разведка мобилизации, призыва разных контингентов, формирований новых частей, посылки подкреплений, подготовки и работы железных дорог, политического и экономического состояния страны и проч.

Заранее же должны быть выработаны меры по доставке сведений (шифр, условный язык и др.) на случай разрыва между государствами.

Подобно тому, как было в эту войну, желательно возложить во время войны разведывание тех же вопросов (п. 5) на наших военных агентов в государствах, смежных с объявившим нам войну.

Б. Ближней

а) Прием, практикуемый войсковой разведкой в мирное время, т. е. стремление только глазом определить численность войск противника в том или другом пункте и фронте, занимаемом им, оказался недостаточным.

Разведка числа неприятельских войск на глаз имеет еще значение для небольших отрядов, но для создания картины общего положения армии противника этого совершенно недостаточно. При современных боевых условиях надо раз и навсегда расстаться с мыслью о возможности разъездам «заглядывать в тыл» и «в резервы противника». Такие задачи по плечу лишь крупным конным отрядам, высылка коих не может происходить часто. Результаты войсковой разведки только тогда полны и ценны, когда ею определяются войсковые части противника. Последнее достигается добычей пленных и документов.

Для того, чтобы захватывать из вещей только то, что имеет значение документа, необходимо знакомство войск еще в мирное время с организацией армии возможного противника, с наружными отличиями, форм одежды, если они есть[89], и с теми предметами, которые следует отыскивать и подбирать. Еще в мирное время должна быть осознана войсками вся важность этих требований[90].

После боя на реке Шахэ[91] войскам были предъявлены соответственные требования, и войска стали массами доставлять в разведывательные отделения предметы первостепенной важности для определения частей; прежде же многое застревало в войсках «на память» или даже бросалось как бесполезное.

Вместе с тем донесения начальников о противнике сделались тверже и обоснованнее.

б) Разведка лазутчиками.

1) Лазутчик должен быть грамотный, знающий язык противника, надлежаще ознакомлен с организацией и формой одежды противника. Подготовка может вестись в школах по типу устроенной в последнее время мукденским комиссаром. Показание лазутчика должно быть документально обосновано, насколько это возможно.

2) Лазутчик должен быть заинтересован в том, чтобы добросовестно выполнить поручение.

Штабс-капитан Афанасьев в штабе 1-й армии и штаб 4-го Сибирского армейского корпуса имели, например, по одному вполне надежному лазутчику, служившему из чувства мести за обиды, причиненные японцами их семьям.

Взятие заложников и крайняя суровость за обман до конца войны не имели у нас места. Японцы, насколько известно, широко применяли эти два средства и с пользой.

Плата лазутчикам должна отвечать качеству сведения: близорукая экономия вредит только делу.

3) Кроме разведчиков, посылаемых из штабов в расположение противника, крайне желательно иметь постоянных агентов в важнейших пунктах этого расположения (так называемых резидентов). Для передачи донесений полезно учреждение передаточных контор (род летучей почты), как это было организовано у японцев.

Кроме того, желательно иметь лазутчиков при самих войсках (например, в качестве мелких торговцев, возчиков, разносчиков и т. п.).

в) Печать. Пользование сведениями из печати было, как выяснено в своем месте, ограничено, главным образом потому, что японцы обратили самое серьезное внимание еще в мирное время на сохранение военного секрета.

Действительно, в то время, как наши газеты, не исключая и официальных, с поразительной откровенностью сообщали сведения от себя и перепечатывая официальные распоряжения, о составе и численности, усилении, группировке армий, мобилизациях в России, провозоспособности железной дороги и т. п., японская печать хранила о всем касавшемся войны глубокое молчание, военная цензура, единая для всей Японии, не пропускала даже зачастую имен начальников, не говоря уже о номерах частей и названиях пунктов. Японский Главный штаб сознавал, что недостаточно организовать разведку, но еще необходимо затруднить противнику таковую[92].

Вот причина, но которой сведения из печати были скудны и почему такие вопросы, как подход подкреплений и тыл, могли освещаться исключительно тайной разведкой, т. е. менее всего надежной.

Но если сведения частной печати могли внушить японцам сомнения, то уже вполне достоверными и несомненными оказывались официальные сообщения «Русского инвалида» и «Военного сборника», печатавшие Высочайшие приказы, приказы по военному ведомству и по главным управлениям, содержавшие много такого, что должно было бы быть сохранено в тайне до конца войны.

Японцы же еще до войны, в конце 1903 г., прекратили печатание в официальном органе военных мероприятий и крупных назначений. В начале войны в газеты еще проскальзывали официальные донесения японских генералов, которые могли служить до некоторой степени материал лом для нас, но впоследствии редакция подобных сообщений не давала возможности сделать из них какие-либо выводы.

Кто бы ни был нашим противником в будущей войне, но нашему разведывательному отделению придется, вероятно, считаться с таким же отсутствием каких бы то ни было военных известий в прессе противника, как это было в только что окончившуюся Японо-русскую войну.

Желательно и нам быть в будущем в равных условиях и не давать врагу лишнего козыря по разведке вследствие полного несоблюдения нашими газетами военной тайны.

Пример японцев, подчиняющих в военное время всю печать особым законам, весьма поучителен.

Другой причиной недостаточного использования и того скудного материала из японских газет, которым мы располагали, было незнакомство личного состава разведывательного отделения, не считая переводчиков, с японским языком.

Некоторые сведения в японской печати были так искусно прикрыты псевдонимами и условными оборотами, что требовали тонкого знания языка и самой страны.

Разбираться в них мог лишь один коллежский регистратор г-н Тихай, не считая г-на Бале, который пробыл при штабе всего около месяца.

На будущее желательно:

1) чтобы чины разведывательного отделения могли бы следить за всею печатью противника и др. — без помощи особого переводчика;

2) чтобы пользование прессой было самое широкое и внимательное;

3) чтобы наш собственный военный секрет тщательно соблюдался не только печатью, но и всеми воинскими чинами до рядовых включительно[93].

Г-н Бале из отдела «объявлений» получил данные о разрядах контингентов по физической годности.

В японских солдатских письмах не встречалось ни названий частей, ни названий деревень. Те и другие обозначались 00. Из писем было видно, что японские солдаты сами отлично сознавали всю важность военной тайны.

II. ПЕРЕВОДЧИКИ

1) В мирное время желательно наметить лиц для занятия должностей переводчиков, хотя бы в расчете на штабы армий, если нельзя на корпуса; в особенности это необходимо по отношению восточных языков (например, турецкого, персидского, афганского и пр.). Переводчики должны быть образованные и преимущественно русские подданные.

2) Необходимо принять энергичные меры к усилению изучения среди офицерства корейского, китайского, японского и других языков.

III. БОРЬБА С НЕПРИЯТЕЛЬСКИМИ ШПИОНАМИ

Вопрос этот имеет то отношение к работе разведывательного отделения, что разбирает одно из средств затруднить противнику его разведку о нас.

1) Поимка шпионов не должна быть предоставлена случаю. Даже это нуждается в прочной организации.

2) Орган, которому поручается это дело, имеет специальных агентов (в данном случае, на востоке, из туземцев) для поимки шпионов.

3) Войска получают указания на приметы, по которым можно узнать шпиона и их приемы разведывания, и должны быть заинтересованы в поимке шпионов.

4) В районе армий необходим полицейский надзор за всеми подозрительными лицами. В эту войну полевых жандармов было мало[94], и притом многие не занимались своими прямыми обязанностями.

5) Суд над шпионами должен быть скорый.

IV. СБОР, ОБРАБОТКА И СВОДКА СВЕДЕНИЙ О ПРОТИВНИКЕ

1) Материал для сводки разведывательного отделения штаба Главнокомандующего должен быть очищен по возможности от донесений прямых, т. е. направленных непосредственно в большой штаб без предварительной обработки и выводов на низших ступенях.

Неизбежным исключением будут донесения дальних тайных агентов, для которых скорость доставки сведений является одним из первых условий. Тем не менее желательно, чтобы и дальние агенты, помимо сообщений своих сведений по телеграфу, вели более подробный журнал в форме сводок с самостоятельными выводами; журнал этот по частям периодически должен быть по почте или по телеграфу сообщаем в разведывательное отделение штаба Главнокомандующего.

По содержанию сводку удобнее расчленять на отделы.

Сводка должна быть немногословна и наглядна, для чего необходимо прибегать к схемам и таблицам.

Время от времени необходимо давать в сводке полную картину всего расположения, чтобы, с одной стороны, напомнить ее войскам, а с другой — облегчить вновь прибывающим лицам и частям быстрое ознакомление с обстановкой. Такие сводки в особенности не должны затемняться мелочами и перечислениями изменений; лучшее решение — это один чертеж без всякого текста или таблица.

2) От степени распространения сводок зависит степень ознакомления войск со сведениями о противнике. Только при широком снабжении войск сводками возможно предъявить требования обязательного с ними знакомства. Широким оно может быть лишь в том случае, если разведывательное отделение (или Управление генерал-квартирмейстера) располагает достаточными техническими средствами для печатания текста и чертежей.

Типография и литография походного типа дадут возможность удовлетворять войска сводками и схемами в самом широком размере, до ротных командиров включительно.

Кроме рассмотренной деятельности разведывательного отделения на него же на основании ст. 202 Положения о полевом управлении войск в военное время возложены:

а) сбор статистических сведений о театре войны;

б) заведование корреспондентами.

Что касается первой задачи, то для исполнения ее разведывательное отделение не располагало средствами. Между тем дело это настолько обширно, что требовало особых органов, каковыми и являлись комиссары провинций, в войсках — корпусные коменданты.

Здесь уместно указать и на некоторое несоответствие этой задачи с работой разведывательного отделения; опыт показал, что специализация его исключительно на противнике ведет к выигрышу дела; наоборот, разброска и неизбежные в таком случае уклонения в сторону переписки и занятий по предметам, не касающимся противника, безусловно, вредили делу[95].

Вот почему, казалось бы, круг деятельности разведывательного отделения должен быть ограничен предметами, прямо или косвенно относящимися к его главной задаче.

Разведывательное же отделение должно пользоваться, между прочим, результатами занятий других специальных органов (топографические и статистические данные), но в той мере, в какой это будет необходимо для освещения положения противника. Что касается военных корреспондентов, то опыт войны показал, что заведование ими и цензура их корреспонденции и телеграмм настолько обременительны, что пришлось в конце концов учредить специальное цензурное отделение.

Опыт войны, безусловно, показал, что присутствие военных корреспондентов на театре военных действий, как собственных, так и в особенности иностранных, является нежелательным.

Первые за погоней сенсационных известий, не останавливаясь ни перед какими соображениями, невольно могут выдавать иногда одними намеками важные военные тайны, под личинами вторых легко и удобно скрываются неприятельские соглядатаи.

Равно нежелательно присутствие на театре военных действий иностранных военных агентов. Держание их в тылу возбуждает бесконечные жалобы и неудовольствия, нахождение же их при войсках небезопасно. В эту кампанию удостоверено несколько прискорбных случаев с иностранными военными агентами:

1) Один из агентов позволил себе бестактный поступок относительно нашей армии в присутствии других иностранных военных агентов и наших офицеров.

2) Другой был обличен в недозволенном добывании сведений.

3) Двое остались при отступлении от Мукдена 25-го февраля в плену и выдали японцам, как оказалось впоследствии, военную тайну первостепенной важности.

В заключение нельзя не отметить, что разведка наша о противнике находилась в самых неблагоприятных условиях:

1) Отсутствие подготовки этого важного дела еще в мирное время.

2) Незнание местного и неприятельского языков нашими войсками.

3) Почти что полное отсутствие мер по затруднению разведки противника.

4) Ведение войны в стране, население которой склонялось скорее на сторону противника.

5) Отступательный образ действий, которого мы держались в течение всей войны.

Следует, безусловно, признать, что наступающий, имея преимущество почти во всем, имеет также преимущество и в разведке. Ему достаются поля сражений, полные документов, ему же принадлежат полосы отхода противников, полные рассказов.

Насколько удавалось, несмотря на все эти трудно поборимые препятствия, восстанавливать каждый раз перед решительной минутой картину истинного положения противника, покажет только будущее, когда беспристрастный суд истории поставит свой безапелляционный приговор.

Генерал-квартирмейстер при Главнокомандующем Генерального штаба

генерал-майор Орановский

* * *

1 сентября 1905 г. ст. Годзядан

ОТЧЕТ ШТАБС-КАПИТАНА БЛОНСКОГО ОБ ОРГАНИЗАЦИИ ТАЙНОЙ РАЗВЕДКИ ПРИ ПОМОЩИ КИТАЙСКИХ АГЕНТОВ ЗА ПЕРИОД С ФЕВРАЛЯ ПО СЕНТЯБРЬ 1905 г.{341}

ТАЙНАЯ РАЗВЕДКА ЧЕРЕЗ КИТАЙСКИХ АГЕНТОВ

Разведка о неприятеле через тайных агентов в период после оставления Мукдена и до конца войны в штабе Главнокомандующего была возложена на меня, как владеющего китайским языком. Первоначально предполагалось разделить фронт неприятельских армий на две части, приблизительно равные, и предоставить разведку в каждой из них отдельному лицу: в одной штабс-капитану Россову, в другой мне. Вскоре штабс-капитан Россов получил особое назначение и отправился в Китай, и мне одному пришлось заниматься разведкой на всем фронте.

На практике выяснилось, что при том огромном протяжении фронта армий, какое они заняли после Мукденских боев, разведка едва ли может успешно производиться одним лицом, находящимся в штабе Главнокомандующего. Значительное, более 100 верст, удаление объектов разведки от лица, производящего ее через агентов, затрудняло производство разведки уже потому, что агенту надо пройти это расстояние, прежде чем достичь желанного пункта, и затратить на это 7–10 дней времени; затем, употребивши несколько дней на самую разведку и 7–10 дней на обратный путь, агент мог явиться с добытыми им сведениями слишком поздно.

Таким образом, я мог получать сведения от своих агентов приблизительно через три недели после отправления каждого из них из штаба Главнокомандующего. Изменить мое местонахождение представлялось неудобным, потому что я в то же время исполнял должность переводчика штаба Главнокомандующего, а во-вторых, это мало изменило бы положение мое в смысле приближения к объектам разведки; выехавши в центр позиций, я был бы одинаково удален от флангов, а основавшись на одном из флангов, я по-прежнему был бы удален от другого фланга и центра. Менять мое местонахождение мне было неудобно уже потому, что агентам трудно было бы разыскивать меня. Вследствие вышеизложенного я занимался разведкой преимущественно центра и левого крыла японских армий.

Система разведки заключалась в четырех главных моментах: 1) приискание агентов, 2) подготовка агентов, 3) командирование агентов на разведку и 4) вознаграждение за доставленные сведения.

Приискание агентов после отхода от Мукдена стало более затруднительным, чем до этого. Задача эта никоим образом не может быть возложена на офицера, не имеющего в своем распоряжении доверенного китайца. Дело в том, что китайцы, к которым офицер обращается лично с предложением принять его в качестве тайного агента — относятся в большинстве случаев с недоверием к такому предложению и к обещаемому вознаграждению, а кроме того, в таком случае неизвестно, с кем приходится иметь дело. После Мукдена мне пришлось работать в районе, в котором никогда раньше я не бывал и не имел связи с китайским населением, китайцы же, помогавшие мне в приискании агентов до отхода от Мукдена, остались там, и я потерял с ними связь.

Таким образом, я принужден был найти и нового помощника по приисканию агентов, в чем мне оказали содействие известный купец Тифонтаи и китайский полковник Чжан-Чжен-юань. Лучшими агентами можно было бы считать китайских офицеров новой школы[96], как более знакомых с военным делом, но я лично не мог добыть таких агентов, так как не мог вступить с ними в личные отношения за дальностью расстояния (Тяньцзинь, Баодинфу). Главный контингент агентов составляли китайские солдаты, мелкие торговцы и простые деревенские жители, прельщаемые возможностью получать солидное вознаграждение, превышающее ежедневный заработок. Все эти агенты не имели представления о японской армии и способны были доставлять сведения, не имеющие никакой цены: «в д. X. — 100 человек солдат, в д. Y. — 50 конных» и т. п. Ввиду изложенного агентов приходилось подвергать специальной подготовке.

Подготовка агентов к производству разведки заключалась в том, что агентам преподавались перед отправлением в разведку краткие сведения об организации японской армии, о подразделении ее на дивизии, бригады, полки и т. д. и для облегчения этого дела им выдавалась таблица наименований японских частей и военных учреждений. Имея такую таблицу, агенту, заметившему ту или другую японскую часть и узнавшему точное ее название, оставалось лишь найти в таблице соответствующую графу и проставить в особо оставленных местах №№ и название места, где указанная часть замечена. Кроме того, агентам растолковывалось, на что именно надо обращать внимание (какие у частей войск отличия, как можно определить часть, наружные отличия, надписи на занятых помещениях, форменные бланки на официальных китайских бумагах, адрес на конвертах и обложках газет). Если агент проявлял способность к усвоению данных ему сведений, он получал командировку.

Командирование агента заключалось в том, что ему прежде всего давалась вполне определенная задача: разведать путь в таком-то направлении, выяснить, какие устроены переправы на №№ рек, возводятся ли в избранном районе укрепления, где именно и какие, какие части находятся в известном районе и т. п. Помимо этой вполне определенной задачи, агенту предписывалось попутно замечать и все происходящее в районе, который ему придется пройти по пути к выполнению его специальной задачи. Срок для выполнения возложенного поручения давался от 2-х недель до 1 месяца, смотря по обстоятельствам. Каждый агент снабжался особым удостоверением на проход через расположение наших войск, в котором отмечалась фамилия агента, № удостоверения, время выдачи и срок, в течение которого удостоверение действительно. Удостоверения эти делались нарочно очень маленького размера, чтобы их удобнее было спрятать в складках платья, в обуви и т. п. на время производства разведки в неприятельском районе. При отправлении на разведку агентам выдавалось путевое пособие в размере около рубля в день.

Вознаграждение агентам за доставляемые сведения выдавалось мною в различном размере, колеблющемся от 100 до 25 рублей, причем в определении размера вознаграждения приходилось руководствоваться качеством сведения, т. е. его важностью, своевременностью и правдивостью. Замечено было, что некоторые из агентов вовсе не ходили на разведку, а проведя несколько дней в Маймайкае, Керсу и других местах, возвращались и докладывали сведения, явно добытые ими в опиумокурилках, постоялых дворах и т. п. Желая иметь какое-либо вещественное доказательство того, что агенты были в неприятельском районе — я требовал от них доставление каких-либо японских предметов, флажков, обложек от конвертов и прочее. Однако приходилось осторожно относиться как к самим вещественным доказательствам, так и к сведениям, доставленным предоставившими их лицами: за время ведения мною разведки были случаи грубой подделки японских объявлений и флажков[97].

Отряд Пинтуй был сформирован купцом Тифонтаем с участием китайского полковника Чжан-Чженюаня с разрешения Главнокомандующего, о чем Тифонтаю было сообщено 31-го мая отзывом Генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем за № 6576.

Цель формирования отряда — разведка и партизанские действия. 10-го июня 1905 года отряд уже был сформирован и выступил на крайний левый фланг наших армий. В состав отряда вошли 500 человек китайских солдат, навербованных из бывших солдат, милиционеров и хунхузов, офицерские обязанности в отряде исполняли бывшие офицеры и унтер-офицеры китайских войск.

Отряд был отдан под непосредственное начальствование полковнику Чжану, а со стороны русских был назначен офицер (сначала штабс-капитан Блонский, а затем поручик Суслов) с разъездом в 10 человек и 2 фельдшера. В обязанность офицера, состоящего при отряде Пинтуй, вменялось: 1) руководить действиями отряда, 2) держать связь со штабом Главнокомандующего и 3) наблюдать за ним, чтобы отряд Пинтуй не обижал местных жителей.

Отряд был разделен на три сотни, причем в одной было 100 человек, а в двух других по 200.

Что касается пригодности отрядов тина Пинтуй для партизанских и разведывательных действий, то на основании прежнего моего знакомства с китайскими войсками и опыта, полученного за время пребывания при отряде Пинтуй, я пришел к такому выводу: отряды из милиционеров и хунхузов обладают многими неоцененными свойствами и могли бы принести нам огромную пользу, если же в действительности действия их оказались менее полезными, чем можно было ожидать, — то это произошло по причинам внешним, от чинов отряда не зависящим.

Упомянутые выше полезные свойства китайских отрядов, принадлежащие каждому чину в отдельности, суть следующие:

1) знание местности,

2) умение ориентироваться на местности,

3) владение местным языком,

4) имение во многих пунктах театра войны родных и знакомых,

5) отношение населения, выражающееся в оказании всякого рода содействия отряду.

К вредным свойствам отряда надо отнести лишь абсолютное незнакомство с постановкой военного дела в европейских войсках и приверженность к китайской рутине.

Внешние причины, по которым отряды оказались малополезными, заключаются в том, что отряды формировались спешно и без всякой подготовки отправлялись в дело. Действовать как разведчики им было трудно, потому что они не имели представления о том, о чем надо разведывать — о японской армии; для боевых же действий против европейски обученных войск они не были подготовлены и представляли из себя слишком слабые силы. Конечно, замеченные недостатки могли бы быть в значительной мере исправлены с течением времени, но прекращение войны и вызванное им расформирование отряда не дало сделать это.

В заключение считаю необходимым упомянуть о том, какие меры были приняты японцами для противодействия нашей тайной разведке, оказавшиеся весьма целесообразными. Меры эти заключались:

1) в строгой проверке всех гостиниц и постоялых дворов, производимой наемными китайцами вместе с японскими жандармами, 2) в наблюдении за дорогами посредством разъездов от хунхузских отрядов и, наконец, самая широкая и действенная мера — это возложение ответственности за появление каждого шпиона на все население и на местные милиции. Последняя мера была проведена твердо и неуклонно, а жестокие кары за нарушение требований терроризировали население и заставили его обращаться совершенно различно со шпионами нашими и японскими. В то время как последний открыто заявлял о своей деятельности и жители стремились оказывать ему всякое содействие, наши должны были тщательно скрывать свое отношение к русским и нередко были предаваемы в руки японцев. Ясно, насколько столь неравные условия вредили делу тайной разведки.

Штабс-капитан Блонский

* * *

ОБЗОР ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЖАНДАРМСКО-ПОЛИЦЕЙСКОГО НАДЗОРА ПРИ АРМИИ ЗА ПЕРВЫЙ ГОД ЕГО СУЩЕСТВОВАНИЯ{342}

До учреждения жандармско-полицейского надзора полицейская регистрация велась довольно вяло и документы заявлялись в полицию только теми лицами, которые в этом крайне нуждались, как то: имеющиеся открытые торговые заведения, коммерсанты, живущие в ближайшем районе станций, и люди, которым приходилось по каким бы то ни было надобностям свидетельствовать в полиции свои подписи, и т. д.

Другая же, большая часть мелких коммерсантов, подрядчиков, маркитантов, разных служащих и масса лиц без всяких определенных занятий не считала нужным вовсе предъявлять свои документы в полицию, и все эти люди жили никем не стесняемы и никому не известные.

Негласного надзора за населением вовсе не существовало, выезд в Маньчжурию был никем не стеснен, а потому немудрено, что масса лиц, ищущих приключений в ожидании легкой наживы, наводнила район армии.

Тут были и бывшие сахалинцы, отбывшие свои сроки наказания, беглые каторжники, проживавшие по чужим или подделанным документам, тут были и евреи, кавказцы, греки, турки, армяне, немцы, французы, англичане и другие народности, которые занялись всевозможными делами и не брезговали никакими средствами для своей наживы, за всеми означенными лицами, проживающими среди расположения наших войск, между которыми было немало и темных личностей, необходимо было иметь самое тщательное негласное наблюдение. Из Шанхая, Тяньцзиня, Шан-хай-Гуаня через Инкоу и Синминтин к нам легко проникал контингент людей самых неблагонадежных, и неудивительно, что среди этих иностранцев-авантюристов было и немало японских шпионов.

Японцы, имея у себя хорошо организованное шпионство, несомненно, вначале широко пользовались указанным нашим промахом.

Все вышеизложенное и привело к необходимости возможно быстро организовать для наблюдения за всеми проживающими частными лицами в районе армии жандармско-полицейский надзор.

Ввиду крайне ограниченных средств, отпускаемых от штаба на агентуру, и за неимением подготовленных для сего людей пришлось ограничиться весьма небольшим штатом.

На состоящего при армии жандармского штаб-офицера, которому подчинили вновь сформированную из 25 унтер-офицеров жандармскую команду, было возложено и заведование в районе армии жандармско-полицейским надзором.

Для секретной агентуры и канцелярии было дано названному штаб-офицеру девять нижних чинов из запаса, и ему удалось иметь весьма небольшое количество частных агентов.

Одновременно с учреждением агентуры при армии был введен жандармский надзор и на линии Китайской Восточной ж. д.

Благие результаты деятельности, хотя и с весьма ограниченными средствами этого надзора, заставили себя недолго ждать.

Ежедневно удалялись из района армии десятками лица, не могущие доказать своей полезности или причастности к армии.

Особенно много хлопот дали кавказцы, большую часть которых (около 150 человек) привез с собой подрядчик Громов и от которого они по прибытии своем в Маньчжурию вскоре все разбежались и занялись по китайским деревням и поселкам грабежами; большей частью грабили скот, арбы, лошадей и мулов.

Скот продавали подрядчикам и даже прямо в разные части, а арбы, мулов и лошадей доставляли в Управление транспортом.

Затем была введена регистрация всех частных лиц, проживающих в районе армии, стеснен допуск непричастных к армии лиц и приезд таковых разрешался только тем, которые для нее могли быть чем-нибудь полезны.

Лица, заподозренные в неблагонадежности или не исполняющие требования военно-полицейского начальства, немедленно удалялись из армии.

Жандармы командировались в разные местности расположения армии для проверки документов у проживающих там лиц.

На некоторых бойких этапах назначались для наблюдательной цели жандармские унтер-офицеры, но ввиду крайне ограниченного их числа не представилось возможности иметь таковых на всех этапах.

Благодаря принятым мерам по надзору в армии, большая часть нежелательного элемента частных лиц, частью удаленная из нее, а частью не имеющая возможности проникнуть в нее, обосновалась в тылу армии, главным образом в Харбине, где и продолжает заниматься всевозможными темными делами.

Для более успешного надзора в армии требовалось учреждение негласного наблюдения и за лицами, проживающими в Харбине, ввиду чего генерал-квартирмейстер штаба Главнокомандующего ныне поручил жандармскому подполковнику Шершову, заведовавшему агентурой в армии, организовать таковую и в Харбине, обратив при этом особое внимание на розыск японских шпионов.

Положением о полевом управлении войск в военное время совершенно не указаны ни круг деятельности, ни обязанности, ни права жандармского штаб-офицера при управлении этапов, и между тем на практике, как видно даже из сего краткого обзора, деятельность названного штаб-офицера, вследствие возложенного на него жандармско-полицейского надзора и секретного наблюдения в районе армий и отчасти тыла, настолько разрослась и сделалась столь сложной и разнообразной, что совершенно не представляется возможным при существующем штате выполнить как бы хотелось в полном объеме все предъявляемые к нему требования, а потому для пользы дела нахожу крайне необходимым установление соответствующего штата.

Заведующий жамдармско-полицейским надзором Маньчжурской армии отдельного корпуса жандармов подполковник Шершов

* * *

Копия

Военный агент в Корее В.

Секретно.

28-го апреля 1904 г.

№53

г. Ляоян

Генерал-квартирмейстеру полевого штаба Маньчжурской армии

РАПОРТ{343}

Во исполнение приказания Вашего Превосходительства докладываю, что мною организуется дальняя разведка на следующих основаниях:

1) В настоящее время я заключил от лица штаба армии условие с тремя иностранными подданными: у

французом Иваном Шаффанжоном, швейцарцем Оскаром Варбей[98] и германцем Отто Мейером, которые выезжают через Китай в Японию и Корею и под видом торговых людей будут следить за противником. Из упомянутых трех лиц первые два уже прибыли в Ляоян, третий же приезжает на днях.

2) Передача сведений, добытых агентами, будет производиться так: агенты телеграфируют доверенным лицам в Европу, эти лица передают телеграммы по условным адресам в Петербург, а оттуда телеграммы немедленно передаются в полевой штаб Маньчжурской армии.

Телеграммы посылаются из Японии и Кореи условными торговыми фразами, а из портов Китая — при посредстве особо установленного шифра, который агенты знают наизусть. Как условные фразы, так и шифр составлены для каждого агента отдельно.

3) Агентам даются инструкции для деятельности на все время кампании. В настоящее время мне поставлено первой задачей: а) определить состав и силу осадного корпуса, высаживающегося поблизости Артура, б) выяснить точно, какие части наступают из Кореи, кроме войск 1-й армии, а также и направление этих частей, в) следить за формированием 4-й армии, за временем ее посадки и за направлением транспортов.

Относительно вознаграждения с агентами заключены следующие условия:

а) Оскар Варбей получает в месяц <…> 1300 рублей, на покупку товаров — 1000 рублей, за каждое важное сведение, доставленное своевременно: 500 рублей за первое, 1000 рублей — за второе, 1500 рублей за третье и т. д. По 500 рублей надбавки за каждое последующее важное сведение.

По окончании войны ему выдается 2000 рублей.

б) Жан Шаффанжон — по 1000 рублей в месяц, 500 рублей на покупку товаров и по 500 рублей за каждое своевременно сообщенное важное сведение.

По окончании войны — 2000 рублей.

в) Отто Мейер по 1300 рублей в месяц, 1000 рублей на покупку товаров, по 500 рублей за каждое важное сведение и 3000 рублей по окончании войны.

Всем агентам возвращаются — телеграфные расходы и им выдается при отправлении сведений по телеграфу аванс в 500 рублей каждому.

Агенты получают при отправлении жалованье за 5 месяцев вперед, а дальнейшее содержание высылается им ежемесячными переводами через иностранные банки.

Агенты желают, чтобы настоящие условия были бы им официально заявлены штабом армии, также они желают быть уверенными, что будут продолжать получать содержание в случае моего назначения на другую должность или в случае моей смерти. В настоящее время ввиду прибытия Оскара Варбей и Жана Шаффанжона потребно отпустить:

1. Оскару Варбей:

Жалованье за два месяца — 2600 рублей.

На покупку товаров — 1000 рублей

Телеграфный аванс — 500 рублей

Всего — 4100 рублей

2. Жану Шаффанжону:

Жалованье за два месяца — 2000 рублей На покупку товаров — 500 рублей

Телеграфный аванс — 500 рублей

Всего — 3000 рублей

Итого 7100 рублей

Подписал: Полковник Немволодов

* * *

Прикомандированный к полевому штабу Маньчжурской армии

Начальнику разведывательного № 23 отделения штаба Маньчжурской армии

5-го июля 1904 года

РАПОРТ{344}

Трехмесячный опыт ведения тайной разведки в районе расположения противника показал, как трудно установить постоянную тайную разведку в местах, нами оставленных, если этого не было сделано заблаговременно.

В настоящее время, когда отступление южной группы наших войск, хотя бы еще только на один переход, повлечет за собой оставление нами г. Инкоу, заблаговременная организация тайной разведки в этом пункте, по-видимому, является вопросом большой важности.

Г. Инкоу как большой коммерческий центр, лежащий в узле путей морских, железнодорожных и речного, обладающий при этом крайне разношерстным и космополитическим населением, всегда представлял из себя пункт, наиболее хорошо осведомленный о всем происходящем не только в тяготеющей к нему Южной Маньчжурии, но также и далеко за пределами ее.

Нет сомнения, что с оставлением нами этого города, он немедленно будет занят японцами, а вследствие своего положения приобретет весьма важное стратегическое значение для дальнейших действий, а потому и содержание там наших тайных агентов, казалось бы, является делом весьма важным.

Вместе с тем, будучи признан открытым портом, г. Инкоу представляет из себя широкое и благодарное поле деятельности для тайных агентов, которые, в случае чего, всегда найдут защиту у своих консулов, а потому сравнительно мало чем рискуют. Кроме того, так как трудно предположить, чтобы при настоящем положении дел на театре войны войскам нашим пришлось отступить слишком далеко, доставка сведений из Инкоу в нашу Главную Квартиру не должна встретить сколь-нибудь серьезных затруднений, тем более что может быть организована одновременно по трем направлениям: 1) из Инкоу в прямом направлении к месту нахождения нашей Главной Квартиры, на наши сторожевые посты, 2) из Инкоу по правому берегу р. Ляохэ (надо думать, он будет слабо наблюдаться японцами) на наш первый, находящийся на этой реке пост пограничной стражи и 3) из Инкоу по железной дороге в г. Шанхай-Гуань помощнику нашего первого военного агента в Китае, а в случае его отсутствия в г.Тяньцзин первому военному агенту в Китае.

Ввиду вышеизложенного я, с разрешения Вашего Высокоблагородия, отправился 2-го сего июля в г. Инкоу, дабы определить на месте, насколько представится возможным, если будет признано необходимым, устроить в этом городе тайную разведку.

Ниже я излагаю достигнутые мною в этом направлении результаты.

Прежде всего я обратился к г-ну Гроссе — градоначальнику г. Инкоу, который отнесся весьма сочувственно к делу организации тайной разведки в этом городе и обещал, если это будет признано необходимым, установить одну сеть китайцев-разведчиков, как в самом городе, так и в прилегающем районе.

После этого я предпринял переговоры с г-ном Пассеком на предмет устройства второй сети.

Г-н Пассек — германский подданный, теперь в запасе, делал поход в Китай в 1900 году, вообще проживает в разных местах Китая 8 лет и хорошо знаком с местным языком; также говорит немного по-русски. После похода 1900 г.[99], будучи уволен в запас, остался в Тяньцзине и занялся всякого рода подрядами для международных отрядов, я познакомился с ним, покупая у него лошадей. Последний год служил в Инкоу в фирме Винклера, а в самое последнее время вошел в компанию с солидным китайским купцом и вновь стал заниматься подрядами, поставляя преимущественно фураж офицерам нашей армии, приезжающим для закупки его в Инкоу.

Выслушав меня, г-н Пассек дал мне на другой день следующий ответ по поводу сделанных мною предложений, он говорил со своим компаньоном-китайцем, и они соглашаются принять их под условием, что за 6 месяцев работы им будет уплачено по 10000 рублей каждому, т. е. всего 20000 рублей. Деньги эти могли бы быть уплачены в два срока: половина через три месяца и другая половина через 6 месяцев. Кроме того, г-н Пассек желает получить ежемесячный аванс на расходы по содержанию китайцев-разведчиков.

На это я ему заявил, что было бы весьма желательно иметь дело с одним Пассеком, независимо, будет ли он пользоваться услугами своего компаньона-китайца, и что вообще сумма вознаграждения в 20000 рублей представляется слишком высокой.

Тогда г-н Пассек согласился принять все дело на себя с оплатой всего 15000 рублей.

После этого я обещал г-ну Пассеку доложить начальству о моем разговоре с ним и дать ему в непродолжительном времени ответ. На случай же, если бы обстоятельства сложились так, что время не позволяло бы входить в дальнейшие переговоры с г-ном Пассеком, а было бы желательным все-таки воспользоваться его услугами, хотя бы и на предложенных им условиях, я дал ему самые подробные инструкции и вместе с тем поставил в известность обо всем деле г-на Гроссе, который обещал в случае получения на сей предмет соответствующих указаний, немедленно заключить условия с г-ном Пассеком на вышеизложенных началах, я также вручил г-ну Гроссе условный шифр для г-на Пассека.

В заключение считаю долгом добавить, что если будет желательно воспользоваться услугами г-на Пассека, но на условиях более для нас выгодных, то, получив от Вашего Высокоблагородия надлежащие полномочия, я мог бы лично продолжить переговоры с ним.

Подписал: капитан Нечволодов

Верно: Генерального штаба капитан Михайлов

* * *

Копия

Прикомандированный к полевому штабу армии штаб-офицер для поручений при Командующем войсками Квантунской области подполковник Панов

31-го июля 1904 г.

№62

Та-ван-те-тунь

Секретно

О РАЗВЕДКЕ ПРИ ПОМОЩИ КИТАЙЦЕВ-РАЗВЕДЧИКОВ

Командующему Сибирской казачьей дивизией[100]

Резолюция Командующего армией: «Не успешно. Прошу доложить».

Куропаткин генерал-майору Косаговскому 7-го августа

РАПОРТ{345}

Доношу Вашему Превосходительству, что за отсутствием заблаговременно подготовленных китайцев-разведчиков, несмотря на предлагаемые вознаграждения — нанять таковых до сих пор, т. е. с 9 по 31 сего июля, не удалось.

Приведенные поручиком Дашкевичем китайцы-разведчики из Давана при первых артиллерийских выстрелах бежали из Ташичао.

Вторично нанятые китайцы-охотники в Мукдене бежали, еще не дойдя до впереди стоящих войск. Из оставшихся трех нанятых китайцев один мною был послан в Канджоу. Прошло более трех недель, нет ни сведения от него, ни его самого.

Второй, посланный в Инкоу, не возвратился.

Третий, кореец, высланный мною на юг, принес явно неверные сведения. Вновь отправленный на Хайчен, не возвратился. Дальнейшие попытки найти подходящих верных людей из китайцев в районе Ташичао, Хайчен, Ляоян, Инкоу, Ньючжуан — успехом не увенчались. Китайцы или совершенно отказываются служить даже на самых выгодных предложенных условиях, или же, согласившись, уходят при первых выстрелах или при первом даваемом поручении.

Вместе с сим сделана попытка склонить, за значительную плату, некоторых жителей селений, покидавшихся нами при отступательном движении от Ташичао к Шеняопу, на нашу сторону, для службы в качестве шпионов, дабы при посредстве их знать, что делается в районе, занятом японцами за нашим отходом. Жители, ссылаясь на опасность, на жестокие наказания, налагаемые японцами за шпионство, совершенно отказывались поддерживать в этом отношении с войсками связь и даже заверяют, насколько справедливо — неизвестно, что вслед за уходом русских войск, все те китайцы, которые имели какие-либо сношения с русскими, должны покидать оставленные нами селения, иначе им грозит чуть ли не смерть от японцев, которые частью подкупом, частью угрозами узнают через других китайцев об их сношениях с русскими и всех подозревают в шпионстве. Насколько все эти заверения справедливы — проверить не представлялось возможным. Вероятнее же всего, что жители-китайцы боятся, что японцы имеют много приверженцев среди китайцев[101], которые и выдадут всех близких или сочувствующих русским; японцы же, по одному лишь подозрению, лишают их имущества, семьи и даже жизни.

Таким образом, установить сеть шпионов-наблюдателей, имея таковых в оставленных нами или могущих быть оставленными селениях, не удалось, отчасти вследствие отсутствия преданных и заблаговременно подготовленных жителей-китайцев, отчасти вследствие боязни, а может быть, нежелания нам служить в ущерб японцам.

Считаю долгом доложить, что, мне кажется, решительная, правда, довольно жестокая мера, которая, может быть, заставит китайцев-жителей помогать нам по части сбора сведений, заключается в том, чтобы в больших селениях брать в качестве заложников членов семьи каких-либо 2–3 богатых или влиятельных на окружающее население фамилий. От глав этих фамилий потребовать, чтобы они сами за вознаграждение, которое будет выдаваться нами, высылали своих шпионов и доставляли нам необходимые сведения. Вместе с тем главам семейств заложников внушить, что неверные сведения будут считаться заведомо ложными и тяжко отражаться на заложниках. Напротив, верные и своевременные сведения сразу же избавят их от тяжелого положения. Мера эта жестока и несправедлива, быть может, но она должна дать самые хорошие результаты[102], так как китаец пойдет на все, лишь бы выручить семью.

По некоторым данным и объяснениям китайцев, можно заключить, что японцы в системе приобретения шпионов-китайцев прибегали именно к этой жестокой мере, и, по видимым признакам, особой ненависти со стороны китайцев к себе не возбудили.

Подписал: подполковник Панов

Верно: Генерального штаба капитан Михайлов

* * *

Приложение

Штаб главнокомандующего всеми сухопутными и морскими Вооруженными силами, действующими против Японии Управление геиерал-квартирмейстера

Начальнику Военных Сообщений при Главнокомандующем{346}Отделение разведыват.

25 марта 1905 г. № 3528 ст. Годзядан

Копия

По настоящее время надзор за шпионами противника был настолько слаб, что японцы могли почти беспрепятственно вести разведку в занятых нами районах не только через посредство китайцев, но и европейцев разных национальностей, между которыми нередко находились лица, служащие нам в качестве подрядчиков, маркитантов, содержателей буфетов и т. п. Такой порядок вещей является, конечно, крайне нежелательным.

Жандармская полиция, несмотря на всю опытность и знание своего Дела подполковника Шершова, не могла принести существенную пользу в этом деле, не имея ни нужных средств, ни нужных людей и будучи заваленной работой чисто полицейского характера.

Поэтому я вошел с представлением к начальнику штаба Главнокомандующего о постановке надзора за шпионами неприятеля на более прочных Основаниях. В настоящее время нашлось лицо, рядовой 4-го железнодорожного батальона Иван Церсиц, прошлая деятельность и знание языков которого делают его, по моему мнению, вполне способным к успешному выполнению вышеназванной задачи. Средства на это дело будут ассигнованы из суммы вверенного мне управления в размере 1000 руб. в месяц. Но ввиду того, что при вверенном мне Управлении нет органов, могущих вести с успехом это дело, то я полагал бы самым целесообразным, чтобы вышеупомянутое лицо действовало под опытным наблюдением заведующего жандармско-полицейским надзором в районе Маньчжурских армий отдельного корпуса жандармов подполковника Шершова.

Ввиду изложенного, прошу Ваше Превосходительство не отказать сообщить, не встречается ли препятствий с Вашей стороны к возложению наблюдения за деятельностью Персица на подполковника Шершова.

В случае изъявления согласия Вашего Превосходительства на мою просьбу, прошу для пользы дела разрешить подполковнику Шершову относиться, по вышеизложенному делу, непосредственно с вверенным мне Управлением.

Уведомляю, что, по имеющимся сведениям, очагом шпионства неприятеля в настоящее время является г. Харбин, куда и предполагается командировать Персица.

Подписал: Генерал-квартирмейстер генерал-майор Орановский

Скрепил: Генерального штаба подполковник барон Винекен

Верно: Генерального штаба капитан Михайлов

* * *

ДОКЛАД

Генерального штаба подполковник барон Винекен 8 апреля 1905 г. № 4502 ст. Годзядан

Резолюция Главнокомандующего: «Доклад утверждаю и назначаю поручику Субботичу единовременно две тысячи и ежемесячно по одной тысяче. Все остальное на личном ответе и страхе поручика Субботича».

Линевич

14 апреля

Верно: Генерального штаба капитан Михайлов

Его Превосходительству генерал — квартирмейстеру при Главнокомандующем{347}

Самым важным и вместе с тем наименее освещенным является в данное время вопрос о новых формированиях в Японии и тех источниках комплектования, которые еще остаются в распоряжении японского военного министерства. Имеющиеся по этому вопросу сведения весьма неясны и сбивчивы, часто противоречивы. Документально установлены только два факта, а именно: вновь сформированы 12 резервных полков (3 батальонного состава), с № 49 по 60, и в Японии формируются отдельные ополченские батальоны (из Государственного ополчения — кокумин) со своей особой нумерацией, сколько их, неизвестно, но есть некоторые признаки, по которым можно думать, что число их будет доведено до 52. Назначение этих батальонов, по-видимому, несение караульной и гарнизонной службы в пределах Японии.

Наша дальняя разведка, в особенности же тайная агентура в Японии, была поставлена если и не блестяще и не на таких широких основаниях, как это было бы желательно, но во всяком случае она давала много весьма ценных и оправдавших себя впоследствии сведений.

В особенности выделялись сведения, доставленные агентами Д.С.С. Павлова и представителя Министерства финансов в Пекине г-на Давыдова.

Но наша тайная агентура в Японии потерпела почти непоправимый удар вследствие пропажи материалов с обозначением фамилий агентов при отступлении от Мукдена; ввиду грозящей им жизненной опасности, почти все агенты были вызваны из Японии. Тем более полагал бы необходимым воспользоваться благоприятным случаем, который дает нам возможность командировки в Японию ныне же лица, знакомого с военным делом и заслуживающего полного доверия. Поручик 11-го B.C. стрелкового полка Субботич вызвался добровольно на столь опасное и рискованное предприятие. Его военное образование, нерусское происхождение, великолепное знание иностранных языков, немецкого и французского, заграничное воспитание, родственные связи в правящих сферах Сербии — все это данные, сулящие успешное и блестящее выполнение возложенной на него Вашим Превосходительством задачи.

Но для пользы дела я полагал бы необходимым, нисколько не скупясь на денежные расходы, открыть поручику Субботичу широкий кредит, дабы дать ему возможность жить в лучших гостиницах и вращаться в более интеллигентных слоях общества. Это является вместе с тем наиболее надежным способом не навлекать на себя внимания японской полиции.

Что касается способа доставки донесений, то казалось бы наилучшим воспользоваться для этой цели услугами представителя нашего Министерства финансов в Пекине г-на Давыдова. Через посредство же г-на Давыдова можно будет пользоваться и иностранным банком, из которого поручик Субботич будет получать необходимые ему деньги. Как статский г-н Давыдов, по всей вероятности, находится под менее строгим надзором японских агентов, чем остальные наши официальные представители за границей, сношений с которыми поручик Субботич должен, понятно, всячески избегать.

Подписал: Генерального штаба подполковник барон Винекен

Верно: Генерального штаба капитан Михайлов

* * *

Хабаровский 1-й гильдии купец ТИФОНТАЙ

16 мая 1905 г. г. Куанчендзы Копия

Его Превосходительству

Генерал-квартирмейстеру при Главнокомандующем{348}

В.А. ОРАНОВСКОМУ

Ваше Превосходительство Владимир Алоизович!

Поездка в Харбин не увенчалась успехом. Город слишком большой и многолюдный, чтобы можно было скоро покончить с известным Вашему Превосходительству делом, пришлось пробыть в Харбине две недели и, несмотря на все старания разведчиков, ничего не могли найти.

Уезжая из Харбина, я оставил там десять человек наших разведчиков при одном китайском офицере Ли Син-пу, чтобы они наблюдали и ловили японских шпионов. Возвратившись из Харбина, я убедился, что наша разведка дает ничтожные результаты и, как выясняется, главным образом потому, что противник предпринял очень строгие меры, так что наши разведчики почти все возвращаются, не достигнув цели.

Под Мукденом удобно было производить разведки ввиду близкого расположения неприятеля и хороших пунктов, через которые можно было получать сведения, самое позжее через три дня, как то: Инкоу и Синминтин.

Теперь же, наоборот, очень трудно получать сведения, так как в места расположения японских войск никак невозможно пробраться разведчикам вследствие зоркости японцев. Так, например, сведения о Кайюане можно получить не ранее 10 дней, пока вернется оттуда разведчик, такой промежуток времени, все сведения, даваемые Вам, могут всегда быстро измениться, что, конечно, и вводит в заблуждение как штаб, так и наши войска.

Последнее же время, как, вероятно, известно уже Вашему Превосходительству, я привлек к делу разведки полковника Чжан-чжен-юаня. Этот человек всей душой предан русским. Обладая в высшей степени хорошим умом, железной энергией и предприимчивостью, он очень полезен нам.

Я и полковник Чжан-чжен-юань согласились составить в полном смысле партизанский отряд, совершенно свободный в своих действиях. Начальником отряда будет Чжан-чжен-юань под фамилией «Пинтуй». Отряд будет состоять из 500 конных хунхузов. Цель отряда — беспокоить тыл неприятеля, делать внезапные набеги, жечь склады, портить японский телеграф и железную дорогу, производить разведку.

Для вооружения отряда я прошу выдать под мою личную ответственность 400 штук 3-линейных винтовок кавалерийского образца с необходимым количеством патронов. Винтовки по миновании надобности будут возвращены обратно по №№.

Для удостоверения того, что будет сделано отрядом, необходимо командировать одного офицера или унтер-офицера с несколькими всадниками, которые постоянно будут находиться сзади отряда, по Вашему усмотрению, но с непременным условием не вмешиваться ни в какие распоряжения начальника отряда, которому необходимо предоставить полную свободу действий.

Полковник Чжан-чжен-юань изъявляет согласие служить без всякого жалованья. Жалованье людям, содержание полное их, а также лошадей я, Тифонтаи, даю пока из своих личных средств в продолжение трех месяцев.

Впоследствии, если окажется, что отряд был полезен и вполне оправдает назначение, и если Его Превосходительство Главнокомандующий Маньчжурскими армиями найдет возможным, пусть правительство возвратит мне затраченные на отряд средства.

Если же отряд не оправдает себя, то он будет расформирован тотчас, как того пожелаете, а все расходы по нему я тогда принимаю на себя.

При этом прошу прикомандировать к отряду двух фельдшеров с необходимым количеством перевязочных средств для подания помощи при ранении кого-либо из отряда. Одновременно с этим письмом я подал доклад начальнику управления транспортов генералу Ухач-Огоровичу, прося его ходатайствовать пред Его Превосходительством Главнокомандующим Маньчжурскими армиями об основании партизанского отряда, о чем прошу и Ваше Превосходительство, так как существующие разведки заменит партизанский отряд, который будет приносить гораздо больше пользы.

О последующем по сему ходатайству благоволите Ваше Превосходительство уведомить меня, я пока нахожусь в Гунчжулине и в случае надобности, по вызову, могу приехать лично с полковником Чжан-чжен-юанем.

Примите, Ваше Превосходительство, уверение в глубоком к Вам уважении и преданности.

Подписал: Хабаровский 1-й гильдии купец Тифонтаи

Скрепил: Письмоводитель А. Гобе

Верно: Генерального штаба капитан Михайлов

* * *

Копия

ДОКЛАД

СТАРШЕГО АДЪЮТАНТА РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОГО

ОТДЕЛЕНИЯ ШТАБА ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА ПОДПОЛКОВНИКА БАРОНА

ВИНЕКЕНА

25 мая 1905 года ст. Годзядан

Его Превосходительству генерал-квартирмейстеру при Главнокомандующем{349}

Из дел, поступающих в разведывательное отделение штаба, видно, что японские шпионы проникают большими массами в район расположения наших войск, беспрепятственно собирают интересующие их сведения и потом так же безнаказанно отсылают их японцам.

Легкость, с которой удается китайцам проносить эти сведения, сделала настолько популярным среди них подобное занятие, что вознаграждение, получаемое ими за доставку отдельного сведения, понизилось до 10, а в некоторых случаях и до 6 рублей. В то же время возможность проникнуть нашим агентам за черту расположения японских войск очень затруднительна, и им удается это всегда с большим трудом и крайним риском.

Подобное положение вещей нельзя назвать нормальным, а между тем с нашей стороны есть полная возможность если не вполне искоренить шпионов, то во всяком случае значительно сократить их вредную деятельность.

В числе мер, ведущих к этой цели, я нахожу наиболее действенными: своевременное знакомство военных начальников с теми приемами, к которым прибегают японские агенты при собирании сведений о нашей армии, так как только зная эти уловки, и можно более или менее успешно бороться с ними.

Опыт показал, что японские разведывательные отделения сообразно обстоятельствам войны меняют свои инструкции относительно деятельности агентов, и потому было бы полезно, чтобы всякие изменения в этом смысле своевременно передавались в войсковые части.

Кроме лазутчиков, высылаемых японцами из мест своего расположения, противник имеет своих постоянных агентов и на службе в некоторых наших учреждениях, преимущественно на должностях прислуги, конюхов, переводчиков. Желательно, чтобы войсковые начальники получали соответственные инструкции и относительно наблюдения за такими лицами.

Успешное осуществление этих мер возможно только при условии объединения деятельности всех наших агентов под наблюдением одного лица.

С той же целью было бы крайне желательно сосредоточить в руках одного военного следователя, обладающего достаточной опытностью, все дела о шпионах для того, чтобы на него возможно было возложить руководящую деятельность и по принятию всех вышеизложенных мер.

По моему мнению, таким опытом обладает военный следователь полковник Огиевский, так как он уже несколько лет помощник военного прокурора, четвертый год состоит военным следователем, автор «Справочной книги по военно-судебным делам» и, как видно из других его литературных работ, знаком уже с организацией шпионства в Японии.

Подписал: Генерального штаба подполковник барон Винекен

Резолюция генерал-квартирмейстера: «Вполне согласен с мнением, изложенным в сем докладе. Полагал бы весьма полезным для указанной цели командировать полковника Огиевского в мое распоряжение».

Генерал-квартирмейстер генерал-майор Орановский

Верно: Генерального штаба капитан Михайлов

* * *

Штаб главнокомандующего всеми сухопутными и морскими Вооруженными силами, действующими против Японии,

УПРАВЛЕНИЕ генерал-квартирмейстера,

Отделение разведыват.

3 июня 1905 г. № 6785

Копия

Первому военному агенту в Китае

Генерального штаба полковнику Огородникову{350}

Генерал-квартирмейстер доложил мне о замеченном им несоответствии получаемых путем тайной дальней разведки сведений с теми расходами, какие она вызывает.

Признавая вполне неизбежность единичных случаев непроизводительных расходов по разведке, когда агенту переплачивается за сравнительно неважное сведение, я не могу, с другой стороны, не обратить Вашего внимания на необходимость более тщательных рассмотрения и оценки приобретаемых сведений в отношении важности, которую они имеют для нас.

Отнюдь не желая ограничивать Вашей свободы деятельности по разведке в смысле денежном, я готов разрешить и крупный расход, если он окупается приобретаемыми сведениями; с другой же стороны, я требую более бережливого отношения в интересах казны, во избежание по возможности непроизводительных расходов.

В целях постановки дела дальней разведки на более прочных основаниях и установления более тесной связи с вверенным мне штабом, я решил изменить постановку дальней разведки на нижеследующих началах.

Разведка делится по районам, а именно на три части:

1) Япония и Корея.

2) Маньчжурия — к западу от меридиана Фынхуан-чень, расположения противника на фронте и его тыле.

3) Порты Маньчжурии — Йнкоу, Дальний, Талиеван, Бицзыво, Дагушань, Татунгоу, Шахэцзы и др.; и разведка специально на Ляодунском полуострове и Восточной Маньчжурии, к востоку от меридиана Фынхуанчень.

При этом разведки эти возлагаются: а) первая — на Первого военного агента в Китае (Тяньцзинь), с уменьшением ежемесячного аванса до 15 000 рублей;

б) вторая — на его помощника (Шанхай-Гуань) с ежемесячным авансом до 7500 рублей;

в) третья — на особого офицера, место пребывания коего назначено в Чифу как пункте, наиболее отвечающем условиям ведения этой разведки; при этом ежемесячный аванс определен в 7500 рублей.

Расходы на телеграммы в эти авансы не включены.

Для поддержания тесной связи между штабом Главнокомандующего и ведущими тайную разведку этим последним, в целях взаимной проверки, будет сообщаться вкратце сводка достоверных данных по телеграфу, не считая посылки на имя Первого военного агента в Пекине текущих сводок по почте.

Уведомляя об изложенном, прошу Вас принять на себя ведение тайной разведки Японии и Кореи.

Разведка эта обнимает сведения о Вооруженных силах Японии, их организации, новых формированиях, комплектовании, строевых и административных приготовлениях, о снабжении армии, о гарнизонах и передвижениях войск в Японии и Корее, наконец, сведения о Корейском театре и настроении жителей в обеих странах.

Каждый месяц Вы будете получать аванс в размере 15 000 рублей, согласно прилагаемой сметы, причем ежемесячно же необходимо представлять отчет в израсходовании этой суммы для пренроведения в контроль, согласно приказания войскам Маньчжурской армии 1904 г. № 144.

Предусмотренные сметой чрезвычайные расходы Вы имеете производить с особого, каждый раз, разрешения моего или генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем.

Что касается расходов на телеграммы, то, ввиду высокого телеграфного тарифа, прошу Вас в интересах казны при сообщении нам сведений тщательно делить их на срочные и важные, которые должны быть переданы по телеграфу, и несрочные, которые могут быть пересланы по почте (отчеты, данные исторического интереса, неспешная текущая переписка и т. п.).

31-го мая с. г. Главнокомандующий соизволил утвердить:

1) расход, произведенный Вами на тайную разведку с 25-го февраля по 1-е мая нового стиля в размере 50 674 рублей;

2) новый аванс для той же цели в размере 15 000 рублей. Вместе с сим Вам переводится означенная сумма. Кроме

того, 29-го мая на Ваше имя переведен аванс в 4 000 рублей на содержание тайного агента в Японии. Прошу Вас представить отчет в израсходовании этой суммы согласно приказания войскам Маньчжурской армии 1904 г. № 144.

Подписал: Начальник штаба генерал-лейтенант Харкевич

Скрепил: Генерал-квартирмейстер генерал-майор Орановский

Верно: Генерального штаба капитан Михайлов

* * *

Копия

Штаб главнокомандующего всеми

сухопутными и морскими Вооруженными силами, действующими

против Японии,

Управление генерал— квартирмейстера

Отделение разведыват.

Подполковнику Страдецкому{351}

30 июня 1905 г. № 7843

Прошу передать г-ну Пларру[103] следующую инструкцию для добывания для нас сведений:

1) необходимо выяснить число и номера новых японских формирований, т. е. номера новых полевых дивизий, резервных бригад и пехотных полевых и резервных полков, имея в виду, что нам известны 12 номерных полевых дивизий и одна гвардейская, 48 номерных резервных бригад и одна гвардейская, 48 номерных полевых пехотных полков и 60 номерных резервных полков.

2) Кроме того, нам известно сформирование новых 13-й и 14-й полевых дивизий и предполагаем формирования других полевых частей, но неизвестны их места нахождения в данное время, а именно: находятся ли они еще в Японии или притянуты к армии Ойамы, или же образовали они новую осадную армию против Владивостока.

3) Нам известно существование шести армий: 1-й Куроки, 2-й Оку, 3-й Ноги, 4-й Нодзу, Ялучжанской Кавамура и Корейской Хасегава. Состав первых пяти армий, находящихся на Маньчжурском театре, нам известен.

Необходимо выяснить состав Корейской армии и формируется ли новая армия для действия против Владивостока, ее название (номер), фамилию командующего этой армией, ее численность и какие дивизии или бригады входят в ее состав.

4) По нашим сведениям, на Сахалине высадилась отдельная бригада или дивизия генерала Оки. Необходимо проверить эти данные и узнать, полевая или резервная и какие по номеру полки входят в ее состав.

При сем прилагается «Организация японских вооруженных сил» для сведения г-на Пларра.

Подписал: Генерал-квартирмейстер генерал-майор Орановский

Скрепил; Генерального штаба подполковник барон Винекен

Верно: Генерального штаба капитан Михаилов

* * *

ДОКЛАД ВОЕННОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ 3-Й МАНЬЧЖУРСКОЙ АРМИИ ПРИ 4-м АРМЕЙСКОМ КОРПУСЕ

5-го сентября 1905 г.

№568

ст. Годзядан

Копия

Его Превосходительству генерал-квартирмейстеру при Главнокомандующем{352}

ОРГАНИЗАЦИЯ ШПИОНСТВА В ЯПОНСКОЙ АРМИИ

В настоящем докладе очерчены только наиболее характерные черты японской организации, насколько они выразились в наших военно-судебных процессах и документальных данных разведывательного отделения по этому вопросу.

До, начала войны японцы имели своих тайных агентов не только во всех более или менее важных пунктах намеченного ими театра войны, но также и во внутренних губерниях России, благодаря чему они были прекрасно осведомлены о действительном положении дел.

В Уссурийском крае и Маньчжурии агентами являются по преимуществу японцы в виде торговцев, парикмахеров, содержателей гостиниц, меблированных комнат, публичных домов и т. п. учреждений. Во внутренних губерниях контингент этот пополнялся еще евреями, греками, австрийцами, англичанами и другими нашими западно-европейскими соседями.

С началом войны, когда последовало распоряжение о выселении японцев и пребывание их на театре войны сделалось опасным, японцам пришлось довольствоваться услугами только тех китайцев, с которыми у них еще заблаговременно были завязаны сношения. В эту минуту японцев выручил тот хаос, который наблюдался в первый период войны.

До учреждения жандармско-полицейского надзора наблюдения за приезжающими почти не было, благодаря чему на театр войны хлынула масса всевозможных аферистов: бывшие сахалинцы, отбывшие уже свой срок наказания, беглые каторжники, проживающие по чужим или поддельным документам, евреи, кавказцы, греки, турки — все они стремились на театр войны исключительно ради наживы, не брезгуя никакими средствами. Ехали из Шанхая, Тяньцзиня, Шанхай-Гуаня, через Инкоу и Синминтин.

С этим людом проникло к нам и много шпионов, которые пополнили собой пробел, вызванный высылкой японцев.

В делах разведывательного отделения есть много данных, указывающих на то обстоятельство, что в этот период войны японцы пользовались услугами преимущественно таких лиц, работавших под видом корреспондентов, содержателей кафе-шантанов и особого типа меблированных комнат, содержимых больше для кутежей, чем для жизни в них. Число комнат в таких «номерах» было невелико, но обставлялись они насколько возможно роскошно; хозяйки их отличались большим гостеприимством, а одна или две хорошенькие компаньонки являлись деятельными помощницами собираний необходимых сведений. В это же время были наблюдаемы и попытки проникнуть в нашу армию так называемых «двойных шпионов», одновременно желавших служить нашим и японским интересам. Типичным представителем этого рода шпионства может служить португальский подданный Гидис[104].

Из дел, однако, видно, что как Гидис[105], так и другие лица, пытавшиеся служить одновременно «двум господам», особенным успехом не пользовались и скоро теряли кредит как у нас, так и у противника.

Мало-помалу японцы убедились, что при наличности местных условий наилучшим материалом для формирования шпионства служат все-таки китайцы. Помимо лучшего знания местных условий, китайцы как шпионы имели еще и то преимущество, что, теряясь в общей массе жителей, наименее обращали на себя внимание. Опыт войны показал, что они могли считать себя в полной безопасности, если одевались в костюм чернорабочего, не носили при себе письменных документов и не ходили часто одними путями. При наличности массы китайцев, вечно передвигающихся с места на место в поисках работы, лазутчики расплывались в этой массе и делались неуязвимыми.

Вербовке агентов из среды китайского населения не могло не благоприятствовать также и то обстоятельство, что благодаря войне местная торговля свелась почти на нет и оставшиеся без работы приказчики и торговцы охотно принимали предложения японцев для формирования собой кадров разведчиков.

В первый период кампании, до образования школ для подготовки разведчиков, японцы ценили их труд главным образом в зависимости от степени грамотности, интеллигентности и знания русского языка, причем постоянное жалованье лучшим из них доходило до 200 иен в месяц, кроме отдельных вознаграждений за каждое удачно выполненное поручение; неграмотным и не знающим русского языка платили около 40 иен.

Сама система разведки велась следующим образом. В тыловые учреждения нашей армии шпионы высылались преимущественно небольшими группами в 3–4 человека, причем им от себя предоставлялось нанимать помощников для доставки донесений в японское бюро. Во главе такой организации ставился наиболее интеллигентный агент, хорошо владеющий русским языком, остальные играли роль «подручных». Ей давалась определенная задача — исследовать данный район в каком-либо отношении или проследить передвижение в нем войсковых единиц.

Для такой организации важно иметь основную базу, из которой можно было бы производить разведки в отдельных пунктах заданного района, поэтому японцы, высылая подобную группу, снабжали ее и необходимой суммой для открытия мелочной лавочки или еще чаще хлебопекарни. Булочная предпочитается, потому что в ней сходятся люди всевозможных положений и можно прислушиваться к самым разнообразным разговорам, тогда как в мелочную лавочку офицер уже не пойдет и посетители ее представляют собой слишком однообразную среду. Устроившись таким образом, один из лазутчиков вел торговое дело и выспрашивал интересующие его сведения на месте, в то время как его товарищи оперировали на стороне, под видом мелочных торговцев или, если это оправдывалось условиями разведки, работали в роли погонщиков при обозе, ресторанной прислуги в госпиталях и т. п.

Добытые таким путем сведения отсылались через специальных почтальонов, которые, чередуясь, устанавливали непрерывное сообщение с японским бюро.

В начале войны было несколько случаев поимки подобных переносчиков, почему, очевидно, руководимые свыше, они постоянно меняли свои приемы. Так, например, переносители писем в начале войны часто прятали их в подошвы своих башмаков, потом излюбленным приемом было вплетение документов в волосы своей косы, а когда это обнаружилось, агенты стали зашивать донесения в шов рубца на обуви и платье. Для того, чтобы найти подобный документ, необходимо распороть всю обувь или платье. На практике приемы эти в массах неприменимы, а потому для большинства проносителей обыски кончались ничем. Наряду с этим простым, но остроумным способом, практиковались и другие, например трубочки провощенной бумаги с донесением зашивались в хомуты лошадей, вкладывались в выдолбленные пустоты повозок и т. п.

Ряд задержанных шпионов красноречиво говорит нам, как умело и практично японцы пользовались услугами даже неграмотных китайцев.

В январе месяце 1905 г. в одном из наших военных судов судился китаец за шпионство. На судебном следствии выяснилось, что китаец этот, под видом продавца махорки все время шатался в тылу войсковых частей, занимающих позиции южнее Мукдена. Его много раз прогоняли подальше от мест, занятых войсками, но он назойливо возвращался снова, пока в один день проходивший мимо него переводчик не обратил внимания на то, что китаец, сидя на корточках, что-то вычерчивает на имеющейся у него бумажке. Китайца задержали, и при дальнейшем расследовании оказалось, что бумажка была разделена красной чертой пополам и потом вся разделена на квадратики. Красная черта изображала железную дорогу к югу от Мукдена, а квадраты — участки прилегающей площади земли, на которых китаец должен был вычерчивать изображение погон тех частей войск, которые в данную минуту на них находились.

Задача эта наполовину была уже выполнена китайцем, и изображения погон солдат довольно разборчиво были вырисованы в квадратиках.

Сопоставляя этот факт с аналогичными, следует прийти к заключению, что сущность данного приема сводилась к тому, что известная местность разбивалась на квадраты и в каждый такой квадрат посылались один или два китайца. Посланный снабжался листом бумаги, изображавшим собою план исследуемого участка. Бумажка эта, в свою очередь, делилась на квадратики, и вся задача импровизированного шпиона сводилась к тому, чтобы, бродя по своему участку под видом мелочного торговца, на каждом квадратике нарисовать изображение погон тех частей войск, которых он там встретит. Если на подобном участке сразу работает два человека, ничего не зная друг о друге, то они вместе с тем являются и контролерами по отношению один к другому. Получая время от времени зарисованные листки, японское разведочное бюро группирует их, подводит им итоги и всегда прекрасно осведомлено о том, какими войсками в данное время занят известный район.

К числу выгодных сторон подобной системы следует, между прочим, отнести и то обстоятельство, что при такой организации японцы, имея возможность утилизировать труд неграмотных китайцев, в то же время никогда не рисковали остаться без необходимых сведений, что всегда могло бы случиться при высылке одиночных агентов. В денежном отношении эта система также очень выгодна, ибо неграмотные китайцы ценили свой труд очень низко.

Есть данные, что в этот период кампании немаловажные услуги японцам оказывали китайские власти и некоторые их торговые фирмы. Так, например, незадолго до отступления наших войск от Мукдена один из японских генералов в сопровождении китайского конвоя приезжал в Мукден и под видом китайского сановника разъезжал по его улицам. Мукденское купечество со своей стороны поддерживало сношение с неприятельским разведочным бюро.

Во внутренних губерниях России также были случаи поимки лиц, наблюдавших за ходом нашей мобилизации и затем передвижения войск к театру войны. Так, например, в Екатеринославе были задержаны два австрийских подданных, которые при помощи подкупа писарей воинского начальника получали все данные о ходе мобилизации и пересылали их затем через Австрию в Японию. Одновременно с этим японские агенты наблюдали за передвижением войск на многих станциях Сибирской железной дороги. Хорошей иллюстрацией того, как велось это дело, может служить случай задержания японского агента в Мукдене незадолго до оставления его нами. Ко времени прихода воинских поездов в вокзал являлся китаец, пил за общим столом пиво и заносил какие-то заметки в записную книжку. При расследовании оказалось, что китаец записывал все, что ему приходилось наблюдать на вокзале: время прихода поездов, название прибывающих частей, число вагонов в поезде и проч. В числе сведений, занесенных им в свою книжку, между прочим, значилась следующая характеристика проследовавшего через эту станцию штаба одной из войсковых частей: «Офицеры очень молоды, к делу относятся легкомысленно, очевидно, многие из них назначены по протекции». Оставляя в стороне вопрос о близости к истине этой заметки, нельзя не обратить внимания на нее, как характеризующую японскую наблюдательность. Очевидно, от их внимания не ускользнула ни одна мелочь, так или иначе характеризующая нас как противника.

Шпионы их проникали всюду, даже в госпитали, где было несколько случаев поимки шпионов среди прислуги. Казалось, госпиталь сам по себе должен представлять мало интересного для наблюдения, а между тем оно было систематизировано и в лечебных учреждениях, благодаря чему японцы были хорошо осведомлены как о числе больных и раненых, так и об уходе за ними. Несомненно, подобная организация наблюдения давала японцам полную картину мобилизации наших войск, их передвижения, боевого расположения, санитарного состояния и проч. Бой под Мукденом показал, что Япония умело пользовалась этими сведениями и японскому Главному штабу они сослужили большую службу.

Этим дело, однако, не ограничивалось. Установив самое важное наблюдение над Россией, Япония в то же время следит и за тем, что делается в Китае. В Пекине с этой целью была учреждена ими особая школа разведчиков, которые обязаны были не только наблюдать за положением дела в местностях, прилегающих к театру войны, но и вести там специальную японскую пропаганду.

Далеко не в таких благоприятных условиях оказались, однако, японцы, когда фронты армий отдалились один от другого и при штабе Главнокомандующего у нас, наконец, были организованы средства для борьбы с этим злом.

Находить желающих заняться шпионством сделалось труднее, да и сам сбор сведений усложнился. Старые приемы оказались малоприменительными, и японцам пришлось приспосабливаться к новым условиям. Для непосредственного руководства своими шпионами они устраивают вдоль линии фронта ряд разведочных бюро, параллельно которым, но уже в нашем районе, были сформированы такие же бюро, с той только разницей, что в японском районе заведующими ими были японские офицеры, а в нашем — китайцы. Обязанность первых состояла в общем руководстве несколькими партиями, оперировавшими в данном участке, и в то же время — прием, сортировка и направление полученных сведений в штабы своих армий; вторые же, т. е. начальники бюро, расположенных в нашем районе, руководили разведчиками, уже непосредственно посылая их в те или иные другие города или места скопления наших войск.

Много помогло японцам то обстоятельство, что к этому времени из среды китайцев у них успели образоваться кадры вполне надежных агентов и эти бюро получили опытных руководителей. Что касается формирования штата собственно разведчиков, то в этом отношении японцам пришла на помощь обычная их неразборчивость в выборе средств. Так, например, все те лица, которые так или иначе служили в наших войсках в виде переводчиков, подрядчиков, погонщиков, были причислены японцами к категории подозрительных и занесены в особые списки. Кто мог из числа этих подозрительных лиц, конечно, скрылся в части Маньчжурии, занятой нашими войсками, но скрыться оказалось не всегда удобным и возможным. Дело в том, что семьи этих лиц и имущественные владения оказались во власти японцев. И вот японцы с чисто азиатской откровенностью и жестокостью объявили этим подозрительным китайцам, что им легко перейти в категорию лиц вполне благонамеренных: стоит только сходить за неприятельскую черту расположения и принести им сведения о расположении русских войск. Пользуясь своими старыми знакомствами и связями, эти разведчики свободно проникали в расположение нашей армии и пристраивались к каким-либо воинским частям, находя приют у знакомых переводчиков. Для экономии труда разведчика в помощь каждому из них придавались два-три посыльных, обязанность которых состояла в том, чтобы безостановочно переносить добытые сведения в китайские бюро, откуда начальники этих бюро сейчас же пересылали их за черту расположения войск в японские учреждения этого рода. Если принять во внимание, что глубина нашего фронта в большинстве случаев не превышала 40–50 верст, то при такой организации лазутчик, располагая тремя посыльными, мог непрерывно доставлять свои наблюдения и все, что им посылалось, достигало японцев на 3-й — 4-й день. Из мест же, ближайших к черте японских войск, сведения эти достигали своего места назначения гораздо ранее, так что сообщение устанавливалось почти непрерывное.

Типичным представителем такого рода организации может служить бюро, или, как говорилось в донесении по этому поводу, теплое «гнездо» шпионов в Маймайкае, организованное китайцами Ин-зай-пу и Ли-сянь-го в доме местного купца Сюнь-цзао-вей. На судебном следствии по этому делу выяснились, между прочим, интересные данные, во что обходилось японцам устройство подобных бюро или «гнезд» в данный период кампании. Ин-зай-пу — главный руководитель получал сто рублей в месяц, остальные агенты получали единовременно в виде подъемных десять рублей, постоянного жалованья 40 рублей в месяц и 6 рублей за каждое донесение. Переносители сведений, или почтальоны, получали только сдельную плату 5–6 рублей за переноску каждого сведения. Почтальоны эти вербовались преимущественно из местного пролетариата, и при той низкой плате, которую они получали, трудно даже допустить, что они всегда вполне сознавали всю опасность принятых на себя обязанностей. По крайней мере на суде многие из них заявляли, что смотрели на свое занятие просто как на средство заработать себе кусок хлеба.

В обществе думают, что японцы часто посылали в роли шпионов своих офицеров, а между тем это совершенно неверно. В делах разведывательного отделения, правда, встречались указания на то, что японские офицеры, переодеваясь китайцами, следят с сопок за движением наших войск и сигнализируют при помощи оптических приборов, но и только. В судебных же процессах о шпионах японские офицеры фигурировали в качестве обвиняемых только в редких случаях, где на них возлагались исключительные по своей важности задачи. В этом отношении обращает на себя внимание дело полковника Юкока и капитана Оки[106]. В феврале месяце 1904 г. эти офицеры вместе с четырьмя японскими студентами были командированы из Пекина для порчи нашей железной дороги в районе от Хинганского перевала до станции Цицикарь. Этот крошечный отряд под видом китайских купцов совершил очень тяжелый 40-дневный переход через Монголию, но был, однако, обнаружен и захвачен нашим разъездом, ранее чем успел достигнуть железной дороги.

По рассказу подполковника Юкока, подтвердившемуся другими данными следствия, он и его спутники отправились в эту крайне трудную и опасную экспедицию, будучи к ней совершенно неподготовленными. Оба офицера, как и студенты, никогда не были кавалеристами и настолько слабо владели лошадью, что в первый же день выезда из Пекина половина их свалилась с коней.

Застигнутые нашим разъездом 30 марта около станции Турчиха, они не пытались даже сопротивляться, но это обстоятельство нисколько не помешало им так же мужественно встретить смерть, как стоически перенесли они все невзгоды своего путешествия.

Вторым офицером, который судился по обвинению в шпионстве, был кавалерийский офицер Томако Кобаяси и унтер-офицер Кого.

Кобаяси, юноша 23 лет, единственный сын в семье, был послан из Кайюаня с разъездом в 5 человек в г. Гирин, чтобы собрать сведения о движении туда русских войск. Проехав до деревни Шеичиупу, он убедился, что дальше нельзя ехать и вести разведку открыто, о чем и донес своему полковому командиру, но в ответ получил категорическое приказание: «Задача должна быть выполнена». Продолжать дальнейший путь можно было, только переодевшись китайцем. Отправив нижних чинов обратно в полк, поручик Кобаяси вместе с унтер-офицером Кого переоделись китайцами, привязали себе искусственные косы и, наняв китайскую арбу, под видом путешествующих купцов отправились дальше. Все шло удачно вплоть до 16-го марта, когда в д. Тоису-хе (20 верст южнее Гирина) они были узнаны нашим караулом и привлечены к судебному следствию как шпионы.

В обоих случаях офицеры судились как шпионы главным образом потому, что для успеха своей задачи они переодевались в китайские костюмы. Во всех же остальных отношениях нельзя не указать резкой разницы между мотивом и образом действий шпионов, действующих за деньги, и этими офицерами, которые были посланы вопреки их желанию и шли на опасное дело исключительно ради блага своей родины.

Резюмируя все вышеизложенное, следует прийти к заключению, что тайная разведка в японской армии велась очень широко, умело применялась к местным условиям и давала сама собою контролируемый материал. Благодаря такой организации противник прекрасно был осведомлен как о состоянии наших войск, так и о внутреннем положении России.

Военный следователь полковник Огиевский

АГЕНТ-ДВОЙНИК

(Дело Хосе Гидиса)

Имя этого человека уже знакомо читателю по мемуарам А.А. Игнатьева «50 лет в строю». Хосе Гидис был двойным агентом, работавшим одновременно на японскую и русскую разведки. Согласно версии А.А. Игнатьева, он лично завербовал Гидиса в начале войны, когда тот был захвачен русским разъездом и доставлен к нему на допрос. Игнатьев, по его словам, давал Гидису задания и получал от него информацию. Датее он писал, что зимой 1905 г. получил от Гидиса предсмертное послание, написанное в ночь перед казнью и посланное японским штабом по китайской почте в Мукден[107]. В этом письме Гидис сообщал, что из-за невежества русского офицера, заменившего Игнатьева в разведотделении, он разоблачен японцами, посылал Игнатьеву свое последнее «прости» и сообщал некоторые сведения из своей биографии[108].

Но вот теперь в архиве найдены подлинные документы по делу Гидиса, из которых следует, что вся эта история, излагаемая Игнатьевым, не что иное, как фальсификация[109].

Правдой здесь оказалось только то, что Гидис действительно был двойным агентом и португальцем по происхождению.

Хосе Мария Гидис (он же Гайдес, он же Иосиф Геддес), сын владельца одной из шанхайских газет, по профессии коммивояжер и одновременно японский шпион, в апреле 1904 г. предложил свои услуги русскому военному атташе в Тяньцзине полковнику Ф.Е. Огородникову, а затем консулу в Тяньцзине коллежскому советнику Н. Лаптеву. Хотя Гидис постоянно находился на подозрении у русского командования, услугами его пользовались, и иногда он сообщал весьма ценную информацию. Японцы тоже не особенно доверяли Гидису, подозревая, что он работает не только на них, но и на русских.

В мае 1904 г. они арестовали его как русского шпиона, выпороли хлыстом, приговорили к расстрелу, но спустя три дня за недостатком улик освободили. После этого Гидис долгое время благополучно работал на тех и на других, однако в декабре 1904 г. был арестован русским командованием и заключен в тюрьму, где и находился до конца войны. О том, как работал Гидис, почему он был арестован, что с ним происходило в тюрьме и как он получил наконец свободу, вы сможете узнать из публикуемых ниже документов.

И.В. Деревянно

* * *

ПЕРЕВОД ШИФРОВАННОЙ ДЕПЕШИ ВОЕННОГО АГЕНТА В ТЯНЬЦЗИНЕ ПОЛКОВНИКА Ф.Е. ОГОРОДНИКОВА ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРУ ШТАБА НАМЕСТНИКА ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ В.Е. ФЛУГУ ОТ 25 АПРЕЛЯ 1904 u.{353}

Гидис сообщает: у Бицзыво высадились части 2-й и 3-й армий. Всего — 30 тысяч. Направляются к железной дороге, чтобы отрезать Артур. На будущей неделе японцы намерены осадить Артур и заградить вход[110].

* * *

ОТНОШЕНИЕ ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРА ШТАБА МАНЬЧЖУРСКОЙ АРМИИ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА В.И. ХАРКЕВИЧА НАЧАЛЬНИКУ ЛЯОХЭЙСКОГО ОТРЯДА ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ ВАКОСАГОВСКОМУ ОТ 29 АПРЕЛЯ 1904 г.{354}

Полевой штаб Маньчжурской армии. Управление генерал-квартирмейстера. Отделение разведывательное. 29 апреля 1904 г., г. Ляоян.

В среду 28 апреля выехал из Шанхай-Гуаня на Синминтин шпион Гидис с письмом полковника Огородникова, а для наблюдения за ним — переодетый казак. В Синминтине Гидис должен был быть 28 апреля вечером. Гидис — португальский подданный, лет двадцати двух, сын владельца «Шанхай Дейли пресс», живший три года в Шанхае, бывший часто в Маньчжурии агентом торговой фирмы «Мостарт Эннинг», получил предложение быть японским шпионом, но обратился к полковнику Огородникову (1п. 93 об.1) служить нам. Приметы Гидиса: худощавый, без бороды и усов, очень моложавый, выше среднего роста, брюнет, черные волосы, как у японца, заостренное лицо, очень низкий лоб, уши торчат, наружные края бровей приподняты, пенсне, острый нос, на левой щеке у носа едва заметная родинка, длинные пальцы. Капитан Едрихин в Гидисе узнал самозваного корреспондента американских газет; в начале февраля он был арестован в Артуре и после высылки распространял слух о том, что русские морили его голодом. В Шанхай-Гуане подделывал телеграммы Рейтера о гибели русских судов. Вследствие приказания начальника полевого штаба Наместника благоволите выследить и арестовать этого шпиона.

подпись: Г.-Кв. — генерал-квартирмейстер В.И. Харкевич

* * *

ШИФРОВАННАЯ ТЕЛЕГРАММА

ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРА ШТАБА НАМЕСТНИКА ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА В.Е. ФЛУГА

ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРУ ШТАБА МАНЬЧЖУРСКОЙ АРМИИ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ В.И. ХАРКЕВИЧУ{355}

ПЕРЕВОД ШИФРОВАННОЙ ТЕЛЕГРАММЫ, ПОЛУЧЕННОЙ 30 АПРЕЛЯ МЕСЯЦА 1904 Г. ОТ ГЕН.-М. ФЛУГА.

3526. Наместник приказал не арестовывать Гидиса, а только установить за ним наблюдение. 2387 Флуг

Дешифровал 30 IV Генерального штаба капитан Михайлов

* * *

РАЗГОВОР ПО ТЕЛЕГРАФУ

ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРА ШТАБА НАМЕСТНИКА ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА В.Е. ФЛУГА И ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРА ШТАБА МАНЬЧЖУРСКОЙ АРМИИ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА В.И. ХАРКЕВИЧА

Флуг: По поводу одного лица хочу с Вами переговорить, фамилию которого я не буду называть, но генерал догадывается, кто это такой. Это именно то лицо, которое он хотел арестовать, но я телеграфировал, что Наместник приказал не арестовывать. Так понял ли Его Превосходительство, о ком идет речь?

Харкевич: Его Превосходительство догадывается, хотя телеграмма Ваша только что получена и еще не дешифрована. Сейчас пошлю отмену приказания.

Флуг: Отмену приказания не нужно посылать, потому что это лицо уже прибыло сюда и находится здесь под строгим надзором.

Харкевич: Имеете ли Вы дать мне какие-либо указания?

Флуг: Могу рекомендовать этого человека. Полагаю, он может быть очень полезен для разведок неприятеля при условии строгого надзора за ним. В пользу этого могу привести следующие соображения. Он заявляет, что может свободно проникнуть через японские передовые посты и доставить какое угодно сведение. Полагал бы, что он мог бы быть весьма полезен для того, чтобы узнать о силах японцев, высадившихся у Бицзыво. Хотя он и двойной шпион, несомненно, но так как он находится вполне в наших руках и по отношению к нему могут быть приняты какие угодно меры наблюдения и предосторожности, вплоть до завязывания глаз, то присутствие его в нашей армии не будет опасно, между тем как он нам может доставить весьма ценные сведения. Так вот, считает ли Его Превосходительство, чтобы я отправил этого человека в его распоряжение?

Харкевич: Считаю очень полезным, и, сколько мне известно, Командующий армией высказывал мнение, что при осторожности им можно было бы с успехом воспользоваться.

Флуг: Я сам такого же мнения, но считаю необходимым все-таки спросить предварительно разрешение Наместника, что могу сделать завтра утром, после чего дам окончательный ответ. И должен предупредить, что он из европейских языков говорит только по-английски.

Харкевич: Будем ожидать Вашей телеграммы, и в утвердительном случае в котором часу его встретить?

Флуг: Это трудно определить, в котором часу я пришлю его под конвоем. Старший конвойный явится к Его Превосходительству и доложит.

Харкевич: Не имеет ли еще что сказать Его Превосходительство и спросить меня, так как я могу быть на позиции.

Флуг: Прошу направить его в разведывательное отделение подполковнику Люпову. Затем я прошу, чтобы для него какое-нибудь помещение было.

Харкевич: Хорошо. До свидания.

* * *

Копия

ПЕРЕВОД ШИФРОВАННОЙ ДЕПЕШИ ИЗ ПЕКИНА ОТ ВОЕННОГО АГЕНТА

Подана 1 мая 1904 г. Получена 1 мая 1904 г.{356}

Мукден

ГЕНЕРАЛУ ФЛУГУ

Вчера получил от Гидиса телеграмму из Синминтина: японцы 11 уехали Пекин и что подробности письмом. Сегодня в Тяньцзинь приехал со стороны Шанхай-Гуаня японец, переодетый китайцем, говорит по-французски. В Пекин приехали три японца в штатском, один из тайной полиции. Из Калгана в Китай прибыли три японца. Дальнейшие справки о Гидисе обнаруживают, что он сам говорил некоторым лицам, что он на русской службе; один из офицеров японского штаба сказал, что сношения с ним прекращены, однако другой в частном разговоре сообщил о каких-то затруднениях Гидиса и необходимости для него какого-то паспорта; обнаружилось также, что Гидис был тайком у моего китайца, чтобы узнать, какие у меня сведения о японских офицерах китайской службы. Я требовал от него эту справку, а он не мог дать подробности. Если будет признано необходимым арестовать Гидиса, то удобнее теперь, пока за ним надзор Данилова, но некоторые сведения его были верны. 389. Огородников.

Верно: Генерального штаба подполковник Максимович

* * *

ПЕРЕВОД ШИФРОВАННОЙ ДЕПЕШИ ВОЕННОГО АГЕНТА В ТЯНЬЦЗИНЕ ПОЛКОВНИКА Ф. Е. ОГОРОДНИКОВА ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРУ ШТАБА НАМЕСТНИКА{357}

От 18 мая 1904 г.

Мукден

ГЕНЕРАЛУ ФЛУГУ

На днях Едрихин известил, что Гидис проехал по делу в Пекин, ко мне не являлся, но сегодня я получил от него из Пейтахо условным шифром следующую телеграмму: третий четвертый корпуса Ялу № 480. Огородников.

Верно: Генерального штаба подполковник Максимович

* * *

Копия

ШИФРОВАННАЯ ТЕЛЕГРАММА ВОЕННОГО АГЕНТА В ТЯНЬЦЗИНЕ ПОЛКОВНИКА Ф.Е. ОГОРОДНИКОВА ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРУ ШТАБА НАМЕСТНИКА ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ В.Е. ФЛУГУ{358}

Тяиьцзинь 20-го мая 1904 г.

Гидис являлся 18-го ночью, доложил, что был в Пекине с разрешения штаба армии и по поручению командующего второй японской армией, переданному ему в Пуландяне полковником Ороко; он должен был передать японскому посланнику в Пекине слова: «Теперь пора действовать». Смысл ему неизвестен. Гидис просит передать, что не мог тотчас вернуться Ляоян, как требовал штаб армии, ибо был арестован японцами в Шанхай-Гуане, держали три дня в темном каземате без пищи и питья, дали с промежутками двадцать пять ударов крепким хлыстом, требовали, чтобы сознался, что именно передал русским. Приговорили к расстрелу, но потом за недостатком улик отпустили. Теперь пока не рискует уехать из Тяньцзиня без разрешения генерала Земба. Гидис подозревает, что его выдал Маглу, зять Буша, находящийся в Шанхай-Гуане, хотя вообще он был недостаточно осторожен, однако теперь, по словам Гидиса, все улажено; разговор Гидиса подозрителен, время отъезда из Шанхай-Гуаня не устаноатено, по его словам, японцы не знают, что у него наш паспорт, бывший у него в башмаке, но при обыске его должны были найти, сверх того, по приезде в Тяньцзинь он говорил небольшой компании о паспорте, скрыл его от меня, равно как и часть своих разговоров, например, о каком-то смотре войск в Мукдене или Ляояне Командующим армией. 499. Огородников.

Верно: Генерального штаба подполковник Максимович

* * *

ПЕРЕВОД ШИФРОВАННОЙ ТЕЛЕГРАММЫ ВОЕННОГО АГЕНТА В ТЯНЬЦЗИНЕ ПОЛКОВНИКА Ф.Е. ОГОРОДНИКОВА ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРУ ШТАБА МАНЬЧЖУРСКОЙ АРМИИ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ В.И. ХАРКЕВИЧУ{359}

21 мая 1904 г.

(2-й экземпляр — генерал-квартирмейстеру штаба Наместника генерал-майору В.Е. Флугу)

Имея другие источники и действуя разными способами, я вынудил агента Гидиса к усиленной работе. Понесенное им от японцев наказание подтверждается, но благодаря упорству Гидиса японцы, по-видимому, ему поверили. С другой стороны, Гидис озлоблен на них за жестокость и скупость. В итоге сообщил следующие сведения, в общем совпадающие с другими имеющимися у меня данными. Сообщаю сведения:

Третий корпус Ямауки высажен в Дагуман, что при Тайваньской бухте, и направляется через Кучунмхучау. В его составе имеется дивизия из Кумамото, полки которой участвовали во взятии Артура от китайцев[111]. На побережье близ Кинчжоу построен понтонный мост для облегчения погрузки больших орудий, железная дорога и телеграф усиленно починяются.

* * *

Атака на Артур начнется по присоединении третьего корпуса к тяжелой артиллерии. Японцы рассчитывают взять Артур через 2 или даже 1 неделю, хотя бы пришлось потерять 10 тысяч людей[112]. Для обеспечения операции против Артура выдвигаются на север по одному отряду от третьей, четвертой и первой дивизий второго корпуса: один на Гайджоу, другой в направлении Таянхо, третий между ними. Известен пока состав лишь второго отряда от первой дивизии: 3 тысячи из пехоты, кавалерии и артиллерии при 18 орудиях. Красные погоны, желтые околыши. Из первого, четвертого и пятого корпусов предположено оставить для обеспечения тыла на Ялу две дивизии. Наступление против Ляояна считают трудным и возможным лишь после взятия Артура. Состав штаба первого корпуса Куроки: генерал-майор Таукамато, полковник Оки и майор Конуа.

Прошу разрешить задержать Гидиса в Тяньцзине. Впредь буду называть его № 1.

Огородников

Верно: Генерального штаба полковник Максимов

* * *

ТЕЛЕГРАММА ВОЕННОГО АГЕНТА В ТЯНЬЦЗИНЕ ПОЛКОВНИКА Ф.Е. ОГОРОДНИКОВА ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРУ ШТАБА МАНЬЧЖУРСКОЙ АРМИИ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ В.И. ХАРКЕВИЧУ{360}

22 мая 1904 г.

Номер первый (Гидис) сообщил, что переданная им в Пекин фраза означала, что пора начать покушения на Жизнь генерал-адъютанта Куропаткина и чинов штаба. Он сам получил такое предложение, но отказался.

Огородников.

* * *

ШИФРОВАННАЯ ТЕЛЕГРАММА ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРА ШТАБА НАМЕСТНИКА ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА В.Е. ФЛУГА ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРУ ШТАБА МАНЬЧЖУРСКОЙ АРМИИ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ В.И. ХАРКЕВИЧУ{361}

От 30 мая 1904 г.

ПЕРЕВОД ШИФРОВАННОЙ ТЕЛЕГРАММЫ, ПОЛУЧЕННОЙ 30 МАЯ МЕСЯЦА 1904 Г. ОТ ГЕН.-М. ФЛУГА.

Гидис просит у Огородникова тысячу двести рублей, ссылаясь на то, что ему в штабе армии предлагали тысячу рублей, но он отказался, не предвидя теперешних затруднений. Прошу сообщить, верно ли заявление и была ли от Гидиса какая-нибудь польза.

Номер 3119 Флуг.

* * *

ПИСЬМО КОНСУЛА В ТЯНЬЦЗИНЕ Н. ЛАПТЕВА РУССКОМУ КОМАНДОВАНИЮ В МУКДЕНЕ, ПЕРЕДАННОЕ ЧЕРЕЗ СОТРУДНИКА КОНТРРАЗВЕДКИ И.Ф. ПЕРСИЦА, НЕГЛАСНО СОПРОВОЖДАВШЕГО ГИДИСА К МЕСТУ АРЕСТА{362}

Тяньцзинь

12 декабря 1904 г.

Многоуважаемый Александр Николаевич,

Сегодня с г-ном Персицем пересылаю для передачи в руки наших властей португальского подданного Гейдиса (J. Guedes), бывшего моего агента, которого надлежит арестовать и держать под строгим караулом до окончания войны. Не откажите сделать все от Вас зависящее, чтобы привести в исполнение эту мою рекомендацию.

Из препровождаемого у сего моего открытого письма к Guedes'y, которое прошу Вас передать последнему по его аресте, Вы изволите усмотреть, что иностранец этот виновен во многом. Во-первых, он шантажист-шпион, все время получавший от нас деньги и продававший нас японцам. Во-вторых, он под разными благовидными предлогами взял у меня около 7000, которые не передал по назначению. Это относится к предприятию. В-третьих, он, безусловно, стесняет свободу действий как моих, так равно и полк. Огородникова, будучи посвящен в знакомства с нашими агентами, некоторых из коих он рекомендовал и эксплуатировал самым бесчестным образом, держа «в страхе».

Вообще, Гидис — в высшей степени зловредное нам лицо, и программа удаления его из здешних мест была давно намечена как мною, так и полковником Огородниковым. Например, он продал японцам мой секрет с пароходом, приобретенным неким Ханзава, причем явился к японскому консулу и выдал себя за капитана русской службы. Он будет обвинять в измене Ханзаву — это неправда. Ханзава — преданное нам лицо, которое оказывает много помощи; так, например, он спас этот пароход и ходит теперь свободно между Вей-хай-вейем и Дальним. Я в качестве португальского консула[113] беру на себя всю ответственность пред Португальским правительством по предмету этого ареста и заранее могу сказать, что этот мошенник никогда не осмелится объявить своей вины пред общественным судом.

Рекомендуйте держать его вдали от наших войск, не разрешайте ему сноситься с миром, кроме меня и министра Алтейда, и вообще, учините строгий надзор. Он, безусловно, попытается сноситься с японцами и бежать из-под ареста.

Мои китайцы, безусловно, честные люди по отношению к предприятию, и они мне заявили крайним условием, что они могут работать, если злодей будет убран с севера Китая. Они убеждены, что Гидис, представивший их мне, вместе с тем имеет в виду выдать все предприятие японцам.

С этим португальцем заодно работает и работал китайский подданный Ло, именующий себя Гоад, которого я постараюсь также предать нашим властям как одного из вреднейших нам субъектов. Повторяю, это шантажисты, и у меня имеется достаточно доказательств их бесчестности.

По поводу ареста Гидиса полковник Огородников сообщает отдельно генералу Флугу.

Было бы очень желательно, чтобы г-н Персиц приезжал сюда на несколько дней однажды в месяц.

В Телине живет проститутка американка Голди. Благоволите предупредить, чтобы особенно наблюдали за этой особой, так как она состоит в переписке с заведомо японскими шпионами.

Если китаец Сун действует неуспешно, известите, вышлю другого — добавочного.

Письменную машинку не откажите вернуть; вышлю новую.

Извиняюсь за небрежность письма. Очень спешно.

Искренне преданный Н. Лаптев.

Верно: Генерального штаба подполковник Березин

* * *

ДОПРОС ПОРТУГАЛЬЦА ГИДИСА (ОН ЖЕ ГАЙДИС){363}

16-го января 1905 г.

Будучи самостоятельным коммивояжером, ознакомлялся с Дальним Востоком с разведывательными целями еще до Русско-японской войны. В феврале 1904 г. собирал сведения о японских действиях, которые в мае сообщил русскому консулу в Тяньцзине Лаптеву и тогда же поступил к нему разведчиком. 8-го мая был послан Лаптевым в Мукден к генералу Флугу, а генералом Флугом — в Шанхай-Гуань для разведки. 20 мая был арестован японцами по подозрению в шпионстве, но через четыре дня освобожден за недостаточностью улик, после чего вернулся в Тяньцзинь, где явился генералу[114] Огородникову и остался.

В декабре был послан в Мукден явиться к неизвестному ему [Гидису] генералу с письмом. По приезде в Мукден остановился в вагоне у австрийского доктора Персица, с которым только там познакомился. На третий день по прибытии в Мукден у того же Персица был арестован по причинам ему неизвестным.

На предложения дать какие-либо сведения о японской армии Гидис ответил (на опросе 16 января), что в мае месяце не был в тылу неприятеля и потому ничего не знает, но может рассказать о своем знакомстве с японским майором Мигара. На сообщение о приговоре, объявленном японцами португальцу Детко Коллинсу[115], ответил, что был лично знаком с Коллинсом и жил с ним вместе в июле в Тяньцзине.

По окончании опроса Гидису были выданы листки бумаги и предложено изложить на них сведения:

1) лично о себе,

2) о знакомстве с японским майором Мигара и

3) о Детко Коллинсе, прилагаемые в подлиннике и переводе.

Верно: Генерального штаба подполковник Березин.

* * *

Штаб тыла маньчжурских армий.

Управление

генерал — квартирмейстера.

Чиновнику.

Отделение разведывательное по дипломатической части при Главнокомандующем

30-го июня 1905 г.

№ 15173/1343

г. Харбин

В ответ на отношение Ваше от 23-го июня с. г. за № 504 сообщаю, что португальский подданный Гайдне (Guedes), содержавшийся с 1-го января с. г. в харбинском арестном доме, обвинялся по подозрению в шпионстве и в продаже японцам некоторых нюансов по снабжению крепости Порт-Артур боевыми припасами, причем по переписке по этому делу усмотрено, что обвинение его в шпионстве шло от русского консула в Тяньцзине коллежского советника Лаптева и при этом каких-либо несомненных доказательств виновности Гайдиса не имелось.

По словам Гайдиса, он лично известен нашему военному агенту в Тяньцзине полковнику Огородникову, у которого исполнял поручение по делам тайной агентуры. Весьма вероятно, что по роду своей деятельности, как наш разведчик, Гайдне и внушил подозрение консулу Лаптеву.

Я неоднократно запрашивал полковника Огородникова и консула Лаптева о причинах ареста Гайдиса, но ни от одного из них ответа не получил.

Наконец, после 3-месячного тюремного заключения Гайдиса генерал-квартирмейстер штаба Главнокомандующего на запрос мой, что делать с арестованным, уведомил меня телеграммой от 2-го апреля с. г. за № 3771, что в случае невиновности Гайдиса, препятствий к его освобождению и выселению через Сибирь и Европейскую Россию на родину не имеется.

Принимая все вышеизложенное во внимание, главный начальник тыла Маньчжурских армий признал возможным изъявить свое согласие на выселение Гайдиса с театра военных действий, что и было исполнено 15-го сего июня, когда Гайдне, распоряжением заведующего полицейским надзором, был выслан этапным порядком в распоряжение иркутского генерал-губернатора для отправления его под надзором за границу.

Где находится Гайдне в настоящее время, штабу тыла неизвестно.

Подписал: Начальник штаба тыла генерал-майор Глинский

Скрепил: Старший адъютант подполковник Аносов

Верно: Генерального штаба подполковник Бугупко

* * *

Копия с копии 3/16 ноября 1905 г.

ШИФРОВАННАЯ ТЕЛЕГРАММА{364}

Петербург, генералу ПАЛИЦЫНУ

8065 <…> Гидис доставлял негласные сведения также агентов-японцев. Его считали португальцем по документам нашего консула Лаптева, который также португальский консул. Решение выслать установлено с Лаптевым, ибо были серьезные подозрения, что Гидис выдал одного агента-японца, но следствие не установило этого, его освободили, об английском паспорте мне ничего не известно. Вообще к словам Гидиса надо относиться крайне осторожно. Подлинную подписал: Огородников 1450.

Сверял: И. о. секретаря

С копией верно: Генерального штаба подполковник князь Волконский

* * *

КОПИЯ ТЕЛЕГРАММЫ КОНСУЛА Н. ЛАПТЕВА ГЕНЕРАЛУ ОРАНОВСКОМУ{365}

от 19 декабря 1905 г.

(Получено 28-го декабря 1905 г.)

Похлопочите, пожалуйста, чтобы выпустили португальца (Guedes) из варшавской тюрьмы, где он, будто бы, задержан по настоянию генерала Надарова. Здешние португальские агенты очень хлопочут за этого мошенника, который, по-моему, уже достаточно наказан. Передают, что здоровье [Гидиса] внушает опасение.

Подписал: Н.Л. (Н. Лаптев) 19-го декабря 1905 г.

Сообщено генералу Орановскому

28-го декабря 1905 г.

* * *

Секретно — Срочно

ЧИНОВНИК

по дипломатической части при Главнокомандующем{366}

НАЧАЛЬНИКУ ШТАБА ТЫЛА

В декабре прошлого года, по указанию консула нашего в Тяньцзине, был арестован в Мукдене, для содержания под строгим надзором, португальский подданный Гайдне (Guedes).

Иностранец этот, служивший негласным агентом военному агенту полковнику Огородникову и консулу коллежскому советнику Лаптеву, был заподозрен ими в целом ряде недобросовестных действий, в присвоении доверенных ему сумм и в тайных сношениях с японцами.

Согласно предписанию начальника этапов 1-й армии, комендант Мукденского этапа отправил Гайдиса коменданту г. Харбин, при надписи от 7-го января за № 273.

Вследствие поступившего ныне ходатайства г-на Лаптева о содействии возвращению Гайдиса в Тяньцзинь, ввиду того, что отец Гайдиса и португальский консул в Шанхае обещают покрыть присвоенные Гайдисом деньги, имею честь просить Вашего Превосходительства не отказать уведомить меня: 1) где содержится в настоящее время Гайдне, 2) чьим распоряжением он может быть освобожден и 3) куда можно его выслать; наиболее удобным было бы доставить его в распоряжение нашего пограничного комиссара в Кяхте.

По получении Вашего уведомления я снесусь немедленно по телеграфу с г-м Лаптевым и о последующем не премину сообщить Вашему Превосходительству.

Подписал: Чиновник по дипломатической части А. Грушецкий

Верно: Генерального штаба подполковник Березин

* * *

М. В.

В штаб войск Дальнего Востока{367}

Главное Управление Генерального Штаба,

Управление генерал-квартирмейстера

Часть 3-го обер-квартирмейстера

19 мая 1906 г.

№ 278

В декабре 1904 г. по указанию российского консула в Тяньцзине и по соглашению с нашим 1-м военным агентом в Китае полковником Огородниковым из Тяньцзиня был выслан английский подданный Иосиф Годдес, выдававший себя за португальца Хозе Гайдиса. В Мукдене Годдес был арестован русскими военными властями, затем отправлен в харбинскую тюрьму, а оттуда этапным порядком выслан в Варшаву.

Вследствие запроса великобританского посольства Министерство иностранных дел обратилось в Главное управление Генерального штаба за выяснением обстоятельств дела. На запрос начальника Генерального штаба получены были прилагаемые при сем в копиях телеграммы: 1) полковника Огородникова от 3 ноября 1905 г. № 1450 и 2) начальника штаба тыла Маньчжурских армий генерал-майора Глинского от 7 декабря № 8061. Содержание этих ответов было Министерством иностранных дел сообщено великобританскому посольству.

Тем не менее Британское правительство ныне вновь обратилось в министерство иностранных дел по тому же вопросу, настаивая на компенсации Годдеса значительной суммою (до 100 000 руб.) и прося о производстве нового тщательного расследования.

Препровождая при сем перевод с заявления г-на Годдеса, сообщающего новые данные по обстоятельствам дела, Главное управление Генерального штаба просит о производстве дополнительного расследования.

Соответственное отношение одновременно с сим отправлено и в канцелярию иркутского генерал-губернатора.

Приложение: телеграммы №№ 1450 и 8061, заявление г-на Годдеса.

За генерал-квартирмейстера генерал-майор (неразборчиво]

За обер-квартирмейетера подполковник князь Волконский

* * *

Перевод

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ИЗ ЗАЯВЛЕНИЯ ИОСИФА ГЕДДЕСА В АНГЛИЙСКОЕ МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ{368}

Лондон, 23 декабря 1905 г.

«Приблизительно в конце октября 1904 г. генерал Огородников просил меня купить небольшой корабль <…> Через несколько дней я купил.

10 декабря 1904 г. генерал Огородников просил меня отправиться в Мукден, чтобы показать в Главной Квартире план купленного корабля, а также потому, что штаб имеет купить нечто, что может принести мне хорошие комиссионные. Генерал Огородников дал мне тогда русский военный паспорт и другие документы для моей безопасности. 12 декабря 1904 г. я выехал из Тяньцзиня в Мукден. На пути между Тяньцзинем и Мукденом я познакомился с одним господином по имени доктор Персиц[116] (Persitz), который, как я потом узнал, был русским офицером. По приезде я был арестован капитаном Персицем и другим офицером, причем мои бумаги были отняты и разорваны капитаном в клочки.

Оба офицера приказали часовому держать меня в запертой комнате (в обществе японца, обвинявшегося в шпионстве) и осмотреть мою одежду.

На следующий день вечером комендант Мукдена вошел вместе с другим капитаном и расспросил меня обо мне и моих родителях, когда все было записано, мне объявили, что «на следующее утро в 6 часов я буду расстрелян». На вопрос, в чем его обвиняют, комендант ответил Геддесу: «Вы сами знаете лучше меня». Далее комендант сказал мне, что он очень жалеет (меня), и спросил, не хочу ли я написать письмо или завещание <…> Комендант приказал принести бумаги, и в его же присутствии я написал лишь 2 слова: «Прощай, отец» — и подписался. На следующее утро в 6 ч. никто не пришел, я попросил стражу пригласить коменданта, который и пришел часа через 2 <…> Я спросил его, почему же я не был расстрелян, как было приказано генералом Куропаткиным, ибо это ожидание крайне тяжко. Он ответил, что приказ еще не подписан. Вечером он опять пришел и сказал, что я буду расстрелян на следующее утро, но, как и накануне, никто не явился и так повторялось изо дня в день в течение 10 дней.

На третий день моего ареста пришел капитан Персиц и предложил мне подписать заявление, что я продал японцам план П.-Артура. Я ответил, что если бы я подписал такое заявление, то это было бы совершенною ложью, и отказал. Услыхав это, он приказал караульным обнажить и высечь меня. Двое из караульных дали мне несколько ударов по спине, а 4-й несколько раз меня ударил ногой. В то же время капитан сказал, что, пока я не подпишу документа, солдаты не перестанут меня сечь. Я ответил, что пусть меня засекут до смерти, я никогда документа не подпишу <…> После этого он объявил, что будет в отсутствии в течение 2–3 дней и что он оставляет мне бумагу для подписания в любое время и что, пока я не подпишу, мне не дадут есть. Два дня меня держали без пищи, на 3-й капитан Персиц пришел и сказал: «<…>Было бы гораздо лучше, если бы Вы подписали, я имею приказание генерала Куропаткина расстрелять Вас во всякое время, когда пожелаю». Я ответил, что он может расстрелять меня хоть сейчас <…> Но что я бумаги не подпишу. Тогда капитан ушел, и я его никогда больше не видал.

На 11-й день моего ареста пришел комендант и сообщил, что генерал Куропаткин простил меня и что меня не расстреляют <…> «Я очень благодарен за любезность генерала Куропаткина, но я не вижу, в чем я должен быть прощен». Затем он объявил мне, что я буду препровожден под конвоем в харбинскую военную тюрьму. По прибытии в (эту) тюрьму я был помещен в маленькую холодную комнату, иметь шерстяное одеяло или разводить огонь не разрешалось. Через несколько часов я попросил поручика чаю или горячей воды для питья. Он ответил, что получил определенное приказание не давать мне ни теплого питья, ни топлива. Скоро я заболел, мои руки и ноги и тело обмерзли и распухли. Холод был ужасен, лежать и в особенности ходить было для меня мученьем. Я попросил доктора, и через несколько дней пришел доктор, сказавший, что я должен немедленно отправиться в госпиталь, но никаких мер к моему передвижению принято не было. Каждые два дня ко мне приходил новый доктор и говорил то же самое, пока, наконец, после визита пятого доктора, меня не послали — не в госпиталь[117], а в уголовную тюрьму, где по прибытии я был помещен один в маленькую комнату.

Я прибыл в тюрьму 27-го января 1905 г. Меня стерегли двое караульных, и мне было воспрещено говорить, писать, петь и свистеть. 15 июня 1905 г. меня взяли из карцера и отправили вместе с 40 другими заключенными в Иркутск. В течение всего этого времени я ни разу не был опрошен, ни разу мне не сказали, за что меня посадили в тюрьму. Только перед самым отъездом в Иркутск я получил билет, указывающий, за что я был заточен <…>

26 июня я прибыл в Иркутск и был помещен в Центральную уголовную тюрьму, с этого дня до 27 сентября 1905 г. (т. е. до дня, когда, пройдя через все сибирские и другие тюрьмы (всего до 15 тюрем), я прибыл в Варшаву), я подвергался тому же режиму, как все уголовные, и выполнял все работы, которые в виде наказания выполняет преступник <…> Я перенес еще больший позор — я прошел 15 городов Сибири и Европейской России с цепями на руках. По прибытии в Варшаву я послал письмо британскому консулу <…> 3 ноября 1905 г. я был освобожден.

Прилагаю при сем доказательства того, в чем меня обвиняло Русское правительство, а именно в том, будто 1) я шпион и 2) будто я продал планы Порт-Артура японцам, в чем я неповинен — я никогда не был в Порт-Артуре или близ него. Я вел удачные дела в Тяньцзине, и за убытки, причиненные арестом, я требую возмещения согласно прилагаемому расчету».

Перевел: Генерального штаба подполковник князь Волконский

* * *

ШТАБ войск Дальнего Востока.

УПРАВЛЕНИЕ генерал-квартирмейстера.

Отделение РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЕ

Начальнику штаба тыла войск Дальнего Востока{369}

19 июня 1906 г. № 3969

Телеграммой от 24-го января с. г. за № 8061 Вы сообщили в Управление Генерального штаба, что строго произведенным расследованием установлено, что английский подданный Хозе Гайдне никакого рода насилиям не подвергался, ввиду чего жалобы его неосновательны.

Вследствие отношения от 19-го мая с. г. за № 278 генерала Алексеева, в копии при сем препровождаемого, прошу уведомить, известны ли Вам были подробности претензий Гайдиса при производстве упоминаемого Вами расследования и нельзя ли дополнительным расследованием доставить фактические доказательства, указывающие на несправедливость его жалоб.

Вместе с тем прошу препроводить мне копию ранее произведенного по сему делу расследования.

ПРИЛОЖЕНИЕ: Копия отношения за № 278 с приложениями.

Подписал: И. д. начальника штаба генерал-майор Орановский

Скрепил: Вр. и.д. генерал-квартирмейстера

Генерального штаба подполковник Вальтер

Верно: Генерального штаба подполковник Березин

* * *

УПРАВЛЕНИЕ

генерал-квартирмейстера войск Дальнего Востока{370} ШТАБ ТЫЛА ВОЙСК

Начальнику штаба Тыла

5 июля 1905 г. № 21665 г. Харбин,

На № 3969

РАПОРТ

Генерал Палицын шифрованной телеграммой от 11-го октября минувшего года за № 8064, при сем прилагаемой в копии, просил уведомить: правда ли, что Гайдис, «находясь в тюрьмах Мукдена и Харбина, был высечен поясным ремнем и лишен два дня пищи, топки, одеяла и медицинской помощи».

Вследствие этой телеграммы были запрошены комендант и полицмейстер г. Харбина, сообщившие, что за время нахождения Гайдиса под стражей в г. Харбине с ним не происходило ничего такого, что давало бы ему повод заявлять претензии, указанные в телеграмме генерала Палицына № 8064.

Что же касается времени нахождения Гайдиса под стражей в гор. Мукдене, то вопрос этот остается несколько невыясненным.

Однако, принимая во внимание некоторые данные, можно полагать, что претензии Гайдиса совершенно несправедливы и относительно Мукдена. Так, ни в одном из семи прилагаемых при сем в подлинниках прошений, поданных им в Харбине (одно на ВЫСОЧАЙШЕЕ имя, два генералу Надарову и четыре коменданту города), ни слова не говорится о каких-либо насилиях и притеснениях, коим подвергали Гайдиса в Мукдене, о чем он, конечно, не преминул бы заявить, если бы подобные факты действительно имели место.

Те же собственные документы Гайдиса свидетельствуют о полной заботливости и даже предупредительности, которые оказывались Гайдису во время содержания под арестом в Харбине.

Наконец, жалобы Гайдиса на какого-то русского капитана Персица, по-видимому, не более как вымысел, ибо на опросе в Харбине, при сем прилагаемом, он заявил, что «по приезде в Мукден остановился в вагоне у австрийского доктора Персица, с которым только там познакомился» и у которого на третий день был арестован.

Вообще, насколько можно судить, все жалобы и претензии Гайдиса не имеют решительно никаких оснований.

ПРИЛОЖЕНИЕ: Копия переписки и подлинные прошения Гайдиса на английском языке.

Начальник штаба генерал-майор [неразборчиво]

Старший адъютант подполковник [неразборчиво]

* * *

КОПИЯ ШИФРОВАННОЙ ТЕЛЕГРАММЫ ИЗ ХАРБИНА ГЕНЕРАЛА ГЛИНСКОГО ОТ 3 НОЯБРЯ 1905 г. ЗА № 4241{371}

ЛОШАГОУ — ГЕНЕРАЛУ ОРАНОВСКОМУ

Генерал Палицын номером 8064 телеграфирует для сообщения Министерству иностранных дел: Прошу уведомить: правда ли, что высланный из Пекина в первой половине года португалец Хозе Гайдне, оказавшийся ныне англичанином, находясь в тюрьмах Мукдена и Харбина, был высечен ремнем и лишен два дня пищи, одеяла и медицинской помощи. Относительно Харбина вместе с сим наводятся справки, что же касается времени пребывания Хозе Гайдиса в Мукдене, то об этом в штабе тыла сведений не имеется, почему и прошу зависящего распоряжения о производстве расследования по заявленной жалобе. О результатах прошу телеграфировать для донесения генералу Палицыну.

Номер 4241. Глинский.

Верно: За старшего адъютанта поручик [неразборчиво]

* * *

УПРАВЛЕНИЕ коменданта города Харбина

Копия

В штаб тыла

Маньчжурских армий

ноября 6 дня 1905 г.

№ 9275

г.Харбин

РАПОРТ{372}

Относительно бывшего португальца, ныне англичанина Хозе Гайдиса спрашивать никого не могу, за неуказанием им, когда именно и где с ним случился описываемый им казус (на гауптвахте ли, или в тюремной больнице, ибо содержался как тут, так и там). Полагаю только, что заявление Гайдиса легко опровергнуть тем, что он меня видел неоднократно и имел возможность (мне) заявить лично о всех своих нуждах и просьбах, что он и делал не только устно, но даже письменно, все его письменные заявления и просьбы (написанные на английском языке) представлялись мною в штаб тыла и все его желания по возможности исполнялись[118] (включительно: покупка чая, сахара, табака, гильз, доставка книг). Если бы имел жалобу, то нужно полагать, что не скрывал бы, между тем он мне их не заявлял.

Подписал: И. д. коменданта города подполковник Дунтен

Верно: За старшего адъютанта поручик [неразборчиво]

* * *

АКТ ДОЗНАНИЯ{373}

1905 г. ноября 18 дня помощник Харбинского полицмейстера штабс-ротмистр Пономарев производил дознание по заявленной португальцем Хозе ГАЙДИС жалобе на то, что он, содержась под стражей в Харбинском арестном доме, в первой половине с. г. был высечен поясным ремнем и лишен два дня пищи, одеяла и медицинской помощи, причем оказалось:

1) Опрошенный 18 ноября заведующий Харбинским арестным домом поручик Гельднер показал: «Хозе Гайдне по прибытии как больной был помещен в тюремную больницу, возле него постоянно находился часовой из числа караула, наряжаемого от войсковых частей. По выздоровлении Гайдне помещен был в одиночную секретную камеру, возле которой тоже находился постоянный часовой из состава караула. На прогулку арестованный выпускался всегда отдельно от прочих арестантов с конвойным. Ежедневно посещая его камеру, я ни разу не получал от него никаких заявлений на обиды и притеснения, а тем более побои. От надзирателей же я несколько раз получал доклады, что Гайдне очень часто отказывается от обеда и ужина, довольствуясь одним чаем и булкой».

2) Опрошенный 18 ноября старший надзиратель Харбинского арестного дома фельдфебель Федор Иванович Митин показал: «Хозе Гайдне все время до отправки содержался в одиночной камере, под охраною отдельного часового, из состава караула. Никаких жалоб от него на надзирателей не получал, да надзиратели к нему и не могли иметь особого отношения, так как он даже на прогулку выпускался отдельно от прочих арестантов, под охраною особого часового. Знаю, что Гайдне часто не брал для себя казенного обеда и ужина, а предпочитал довольствоваться чаем и булкой, о чем я докладывал поручику Гельднеру. Больше показать ничего не могу».

3) Опрошенный 13 ноября младший надзиратель Харбинского арестного дома ефрейтор Филипп Матвеевич Логачев показал: «Хозе Гайдне сначала содержался в тюремной больнице, а когда выздоровел — в одиночной секретной камере № 12. Я и другие надзиратели до него совершенно не касались, так как у камеры всегда стоял часовой из состава караула, с этим часовым он выпускался и на прогулку, отдельно от прочих арестантов. Чтобы кто-нибудь обижал Гайдиса, я не видал и не слыхал ни от него самого, ни от других. Видел часто, что он не ходил за обедом и ужином, и даже сам предлагал ему принести, но Гайдне отказывался и говорил, что любит больше чай и булку».

4) Опрошенный 18 ноября младший надзиратель Харбинского арестного дома рядовой Василий Александрович Капитан дал такое же показание, как и ефрейтор Логачев.

5) Опрошенный 19 ноября санитарный городовой врач, заведующий больницей Харбинского арестного дома Николай Александрович Желудков показал: «Хозе Гайдне лежал в больнице очень долго, притворялся, что болят пятки ног, в медицинской помощи не нуждался. Жалоб от него никогда и ни на что я не получал, точно так же не слыхал, чтобы он кому-нибудь жаловался. Больше показать ничего не имею».

Подписал: штабс-ротмистр Пономарев

Верно: За старшего адъютанта поручик [неразборчиво]

* * *

ШТАБ ВОЙСК ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА

УПРАВЛЕНИЕ

В Главное управление

генерал-квартирмейстера Генерального штаба{374}

Отделение разведыват.

3 сентября 1906 г. на № 278

№ 5330

г. Харбин

Несмотря на тщательное наведение справок по делу английского подданного Иосифа Геддеса (он же Хозе Гайдне), восстановить истину и выяснить справедливость или, наоборот, ложность показаний этого лица не представляется возможным, как вследствие утери некоторых документов, так и по самой сущности обвинений о произведенных насилиях, по которым следов, если о них не было заявлено своевременно, не могло сохраниться.

Заявления Геддеса сводятся в общем к жалобам на дурное обращение с ним: I — в Мукдене и II — в Харбине.

I. В отношении первого его местопребывания из имеющейся переписки удалось только восстановить, что Геддес был отправлен из Тяньцзиня 12 декабря и прибыл в Мукден 14-го того же месяца, где был, вследствие просьбы нашего консула в Тяньцзине Лаптева, переданной чиновнику по дипломатической части при Главнокомандующем, помещен на Мукдеиском этапе, по-видимому, под строгим надзором. Причины, вызвавшие принятие таких мер против него, указаны в прилагаемых в копиях двух письмах частного характера консула Лаптева.

Как в этих письмах, так и в последующей переписке, относящейся к июню и декабрю 1905 г., консул Лаптев считает его португальским подданным (что имеет значение, так как г-н Лаптев состоял также консулом Португальского правительства) и только в ответной депеше варшавского генерал-губернатора генерала Скалона 29 января с. г., сообщающей о последовавшем освобождении Гайдиса, он назван великобританским подданным. Когда произошла эта перемена и отчего Гайдне скрыл от Лаптева свое подданство, остается непонятным.

Упоминаемый Гайдисом в его заявлении доктор Персии — лицо, действительно находившееся при нем в бытность его содержания в Мукдене. По наведенным справкам Персиц состоял на действительной службе в качестве рядового 4-го железнодорожного батальона (а не капитаном, как говорит Гайдис), именовал себя в то же время доктором философии, находился в Управлении транспортов при Главнокомандующем, где исполнял, по-видимому, поручения генерала Ухача-Огоровича по тайной разведке и поддерживал связь между армией и Тяньцзинем (консулом Лаптевым и полковником Огородниковым).

Опровергнуть или подтвердить жестокое обращение, которому но заявлению Гайдиса он подвергался в Мукдене, нет возможности, так как документальных следов по этим фактам нет, а допросить Персица, вследствие неизвестности места его нахождения, тоже нельзя.

Некоторые разъяснения, быть может, могли бы быть найдены в делах управления транспортов, сданных в хранение, или получены от самого генерала Ухача-Огоровича.

Единственное, что вызывает сомнение в правдивости его заявлений, это то, что, находясь долгое время в Харбине и неоднократно обращаясь к коменданту города с просьбами разного характера и подавая прошения на имя ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и Главного начальника тыла (в общем в числе семи прошений, в подлинном виде прилагаемых), он ни разу не заявил жалобы на допущенные над ним в Мукдене насилия.

II. В отношении его пребывания в Харбине можно восстановить только следующее.

Из Мукдена Гайдне был отправлен в Харбин после 7-го января 1905 г., прибыл туда в конце того же месяца и находился там до 15-го июня 1905 г., когда был отправлен этапным порядком в Иркутск для дальнейшего следования за границу.

В своем заявлении, поданном на английское Министерство иностранных дел, он жалуется на то, что, несмотря на его болезненное состояние и на заявление врача о необходимости отправить его в госпиталь, его заключили в уголовную тюрьму. Между тем в сохранившихся у коменданта города и при сем прилагаемых письмах Гайдне свидетельствует о своем пребывании в госпитале (письмо от 31-го января), это же подтвердило и дознание, произведенное в конце прошлого года, которое устанавливает, что Гайдне по прибытии в арестный дом был помещен в тюремную больницу. Из вышеупомянутых писем выясняется, что к нему относились внимательно. Комендант города снабжал его табаком, гильзами, книгами и чаем. Правда, он и в письмах жалуется не раз на дурную пищу и холод, вследствие чего комендант имел в виду снабдить его тюфяком. Было ли исполнено это намерение — неизвестно.

Других, более точных данных о продолжительности пребывания его в больнице и в одиночном заключении восстановить нельзя, так как книга об арестованных оказалась потерянной.

ПРИЛОЖЕНИЯ: 1) копия шифров телеграммы консула в Тяньцзине надв. сов. Лаптева 2-го декабря 1904 г. за № 5360, 2) копия с его телеграммы от 6-го июня 1905 г. за № 3987, 3) копия письма консула Лаптева от 12 декабря 1904 г., 4) копия с его же письма от 25 декабря 1904 г. и 5) копия рапорта штаба тыла войск Дальнего Востока от 5-го июля № 21665 с семью подлинными прошениями Гайдиса на английском языке и с копией допроса Гайдиса 16 января 1905 г.

Подписал: И. д. начальника штаба генерал-майор Орановский

Скрепил: Вр. и. д. генерал-квартирмейстера Генерального штаба подполковник Вальдер

Верно: Генерального штаба подполковник Березин

* * *

ПИСЬМО ГИДИСА КОМЕНДАНТУ ХАРБИНА{375}

(На английском языке)

Госпиталь, 31 января 1905 г.

Ваше Превосходительство.

Могу ли я почтительнейше просить Ваше Превосходительство позволить мне написать в Тяньцзинь, чтобы мне выслали немного денег? Если нет, то могу ли я позволить себе просить Ваше Превосходительство дать мне несколько центов для покупки табака. Надеюсь, что Ваше Превосходительство будете благосклонны ко мне, а также благодарю Ваше Превосходительство за разрешение отправиться в госпиталь.

Остаюсь покорным слугой Вашего Превосходительства.

Хосе Гидис

* * *

ПИСЬМО ГИДИСА КОМЕНДАНТУ ХАРБИНА{376} (На английском языке) 8 февраля 1905 г.

Его Превосходительству коменданту Харбина.

Ваше Превосходительство были так добры сказать мне, чтобы я написал, если мне будет нужен табак. Не могли бы Вы дать мне немного, поскольку я уже выкурил все, что Ваше Превосходительство принесли мне. Не буду ли я слишком бесцеремонен, если попрошу Ваше Превосходительство дать мне немного книг и бумаги для письма?

Благодарю Ваше Превосходительство за ответ.

Остаюсь покорным слугой Вашего Превосходительства.

Хосе Гидис

* * *

ПИСЬМО ГИДИСА КОМЕНДАНТУ ХАРБИНА{377}

(На английском языке)

Харбинский госпиталь. 8 февраля 1905 г.

Его Превосходительству коменданту Харбина

Я почтительно прошу Ваше Превосходительство прочитать мою петицию. Я нахожусь в заключении как шпион, хотя я в этом совершенно не виновен. Я привожу здесь несколько доказательств, что я не шпион, а верный слуга русских.

Доказательство № 1. Я очень бедный человек, и когда русский консул передал через меня японцу 75 000 $, чтобы купить корабль, то если бы я был шпион, я бы рассказал японцам об этом и сберег бы эти деньги для себя, что было бы большой-большой удачей для такого бедняка, как я, но я не выдал тайны.

Доказательство № 2. Консул доверил мне несколько сот ящиков с амуницией, я мог продать эти ящики и разбогатеть, но я не сделал этого, потому что я предан русским.

Доказательство № 3. Я никогда не был в Порт-Артуре и знаю о нем только то, что было напечатано в шанхайских газетах «Ежедневные новости Северного Китая» и «Эхо Китая» в июне или июле месяце.

Доказательство № 4. Я потратил много времени и сил, чтобы добыть для русских копии японских телеграмм, что я и сделал наконец.

Доказательство № 5. Я поручил моему двоюродному брату, который работал на почте, достать для полковника Огородникова письма из Тяньцзиня в Ньючванг. Мой брат сделал это, был разоблачен и уволен с почты.

Доказательство № 6. Я добыл для полковника Огородникова много ценных сведений, одно из которых было причиной того, что японцы потеряли несколько транспортов и много солдат и орудий[119] [л. 109 об.]. Ваше Превосходительство на основе этих доказательств может видеть, что я являюсь верным слугой русских, а не японским шпионом или агентом. Я умоляю Ваше Превосходительство попросить Генеральный штаб отпустить меня на волю. Если Генеральный штаб хочет, чтобы я продолжал работать на русских, я буду очень счастлив, но если они не хотят этого, то я, если позволит Генеральный штаб, уеду в Шанхай к своему отцу, который уже во многих письмах звал меня. Я готов дать надежные гарантии Генеральному штабу, что я всегда буду верен русским, а если использовать меня в работе, то я могу дать массу хороших сведений, которые могу получить у майора Мигара.

Благодарю Ваше Превосходительство за то, что Вы потрудились прочесть мое письмо, и надеюсь получить благоприятный ответ.

Остаюсь покорным слугой Вашего Превосходительства.

Хосе Гидис

* * *

ПИСЬМО ГИДИСА КОМЕНДАНТУ ХАРБИНА{378} (На английском языке)

20 февраля 1905 г.

Его Превосходительству коменданту Харбина

Я благодарю Ваше Превосходительство за то, что Вы были так добры дать мне табак и немного бумаги. У меня есть возможность рассказать Вашему Превосходительству то, что я не могу написать, но если Ваше Превосходительство придете ко мне или пришлете офицера, я могу рассказать то, что будет очень полезно Вашему Превосходительству, а также армии.

Позвольте мне, Ваше Превосходительство, иметь матрас и одеяло. Сейчас очень холодно спать без одеяла.

Я умоляю Ваше Превосходительство позволить мне есть то, что давали в госпитале, поскольку у меня мало сил, я очень слаб для того, чтобы есть ту пищу, которую получаю теперь. Я уверен, что Ваше Превосходительство поймет, что такая пища — это страдания для слабого мальчика.

Еще раз благодарю Ваше Превосходительство за доброту, я надеюсь, что буду в состоянии сослужить хорошую службу Вашему Превосходительству.

Остаюсь покорным слугой Вашего Превосходительства.

Хосе Гидис

* * *

ПИСЬМО ГИДИСА НАЧАЛЬНИКУ ТЫЛА ДЕЙСТВУЮЩЕЙ АРМИИ ГЕНЕРАЛУ НАДАРОВУ{379}

(На английском языке) Харбин, 20 мая 1905 г.

Не будет ли угодно Вашему Превосходительству прочитать петицию слуги Вашего Превосходительства Хосе Мария Гидиса, 20 лет от роду.

10 декабря русский консул попросил меня съездить из Тяньцзиня в Мукден. Я получил от полковника Огородни-кова военный паспорт и проследовал в Мукден в компании с русским офицером. По прибытии я был взят под стражу по обвинению в передаче планов Порт-Артура японцам, в чем я невиновен, так как никогда не бывал в Порт-Артуре и не имел сношений с японцами.

Во время моего пребывания в Тяньцзине я был в очень хороших отношениях с русскими, и японцы подозревали, что я русский агент. Я почтительно прошу Ваше Превосходительство позволить мне вернуться домой, я невиновен и длительное время нахожусь в тюрьме.

Надеюсь, что Ваше Превосходительство благосклонно отнесетесь к моей петиции, и желаю Вам благоденствия.

Остаюсь покорным слугой Вашего Превосходительства.

Хосе Мария Гидис

* * *

ПРОШЕНИЕ ГИДИСА РУССКОМУ ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ II{380}

(На английском языке)

[дата не установлена]

Не будет ли угодно Вашему Императорскому Величеству прочитать петицию слуги Вашего Величества Джозефа Марии Гидиса, британского подданного, 20 лет от роду.

12 декабря 1904 г. представитель Вашего Императорского Величества в Тяньцзине консул Лаптев просил меня съездить в Мукден. Я получил русский военный паспорт и выехал из Тяньцзиня в Мукден. По прибытии я был встречен офицером, который сказал, что мне гарантированы какие-то дела в Порт-Артуре.

Офицер спросил, был ли я когда-нибудь в Порт-Артуре и хорошо ли я знаю этот город. Я ответил, что никогда там не был и ничего не знаю об этом месте кроме того, что видел на военной карте. Офицер спросил, могу ли я нарисовать то, что вижу. Я ответил «да» и нарисовал ему эту карту. Спустя несколько минут я был арестован и посажен в тюрьму но обвинению в продаже японцам планов Порт-Артура, в чем я абсолютно не виновен, и, кроме того, я никогда не имел сношений с японцами.

Я покорнейше прошу Ваше Императорское Величество освободить меня из тюрьмы.

Благодарю Ваше Императорское Величество и желаю Вам счастья, здоровья и успеха.

Покорный слуга Вашего Императорского Величества.

Хосе Мария Гидис

* * *

ДНЕВНИК ЯПОНСКОГО РАЗВЕДЧИКА

Как правило, разведчики не ведут дневников, но в данном случае мы имеем дело с исключением. Предлагаем вниманию читателей дневник японского разведчика подполковника Юкока. В феврале 1904 г. он, вместе с капитаном Оки и четырьмя японскими студентами, был послан из Пекина в тыл к русским с заданием совершить диверсию на железной дороге в районе от Хинганского перевала до станции Цицикарь. Под видом китайских купцов они совершили очень тяжелый сорокадневный переход через Монголию, но не успели выполнить задания. 30 марта по старому стилю (а по новому — 12 апреля) оба офицера были захвачены русским разъездом у станции Турчиха и приговорены к смертной казни. Четверо студентов, которым на этот раз удалось скрыться, спустя некоторое время были убиты монголами.

Следует отметить, что эти разведчики отправились в путь, будучи совершенно неподготовленными. Они никогда не были кавалеристами и плохо управлялись с лошадьми. Застигнутые русским разъездом, японцы даже не пытались сопротивляться, однако это не помешало им в дальнейшем так же мужественно встретить смерть, как стоически они перенесли все невзгоды своего путешествия{381}. Помимо дневника, в разделе содержится ряд других документов, рассказывающих об аресте и казни подполковника Юкока и капитана Оки, а также о гибели других членов группы.

И.В. Деревянно

ДНЕВНИК ЯПОНЦА-РАЗВЕДЧИКА{382} ,[120] С 21 февраля по 12 апреля (н. ст.) 1904 г.

21 февраля /Н. /./8 ф. c.ст./. Вчера спали только один час, и уже в 5 часов утра я встал, а в 6 ч. утра начал будить остальных; я, вместе с господами Нарасаки, Кавасаки и другими, позавтракав в 7 ч. 15 м., отправились в путь. Я думал, что господину Вакабаяси и другим очень трудно рано вставать, так как они также очень мало спали, но, напротив, они были более веселы, чем обыкновенно; среди веселых разговоров мы кончали завтрак и вместе с господином Оки (Иоки), втроем, рядом, вышли из ворот Ань-дин-мынь (пекинские ворота). Когда мы вышли из ворот, то проходящие китайцы остановились, а рабочие, бросив работу, провожали нас удивленными и подозрительными взглядами, и мы чувствовали себя в это время не особенно хорошо. Вчера мы смело и свободно могли сказать каждому, что мы японцы, но прошла одна ночь, и мы не можем сказать, кто мы — это похоже на роман. Когда мы немного отошли от ворот Ань-дин-мынь, то впереди увидели китайца, который ехал верхом; я не обратил внимания на этого китайца и обогнал его, но потом оказалось, что это был не китаец, а госп. Марита; когда у господина Марита спросили, где остальные его трое спутников, то он отвечал, что г.р.Накаяма и Маэда потеряли лошадей и разбили свои седла.

При выходе из ворот Ду-шу-мынь я упал с лошади, и в это время со стороны восточной дороги к нам подошли 6 человек. Совсем оставили мы Пекин только в 12 часов дня, и в три часа дня мы были уже в 15 верстах от Пекина.

22 февраля в 5 часов утра вышли из Шунь-хау-тунь и около 11 часов дня прибыли в Шу-лань-шань-пу, пройдя 27 1/2 верст. В 5 часов вечера прибыли в Миюань-сянь, пройдя 25 верст.

23 февраля в 4 1/2 часа утра отправились из Миюань-сянь и без 10 м. 9 часов утра прибыли в Чао-дучуан, пройдя 25 верст; в 11 ч. утра вышли из Чао-дучуан и прибыли в 4 ч. 10 м. вечера в Гу-бэй-кау.

24 февр. в 6 ч. ут. отправились из Гу-бэй-кау и в 12 ч. дня прибыли в И-шу-гау, пройдя 25 верст; в 2 ч. дня вышли из И-шу-гау и в 5 1/2 ч. вечера прибыли в Шань-дао-лян, пройдя 20 верст.

25 февр. в 4 1/2 ч. утра выступили из Шань-дао-лян и в 10 ч. утра прибыли к реке Луань-хэ, а в 11 ч. 40 м. отправились далее и в 5 ч. 20 м. вечера прибыли в Жохэ, пройдя 20 верст.

26 февр. в 6 ч. утра отправились и в 11 ч. дня прибыли в Гао-су-хэ, пройдя 25 верст; в 5 1/2 ч. вечера прибыли в Лянь-цзя.

27 февр. в 4 1/2 ч. утра вышли из Лянь-цзя и в 11 ч. 40 м. утра прибыли в Да-мяо, а во втором часу дня вышли из Да-мяо и в 10 1/2 ч. веч. прибыли в Ло-то-шань-цзы.

28 февр. в 6 ч. утра вышли и в 8 ч. 25 м. утра прибыли в Ван-е-дянь; в 11 часов выехали и в 5 ч. 25 м. веч. прибыли в Да-си-гау, где и остановились в школе Шиу-чжи-у. При школе Шиу-чжи-у находится 6 японцев, один из них по имени Ан-до в отделении военном, а остальные 5 в отделении земледельческом, а именно: гг.Кусахара, Накаяма, Нарасаки, Ивата и Сисюку, которые все кончали университет в Японии, по естественному факультету.

К югу от Да-си-гау находится местность Шан-вафан в 5 верстах от Калацин-ван-фу, а Калацин-ванфу от Да-си-гау в 4 верстах; к востоку от Да-си-гау находится в 4 верстах местность Ся-ва-фан. Около 6 ч. веч. отправились в Ван-фу ужинать и в 9 ч. 25 м. вернулись обратно.

29 февр. Ночевали в Да-си-гау и пробыли целый день. После обеда гг.Итао, Иосивара, Ёкогава и Ваки отправились в Ван-фу повидаться с господином Ване; вечером у нас было совещание.

1 марта стояли в Да-си-гау; после обеда гг. Ваки, Вакахара, Итао, Иосивара и Оки отправились в Ван-фу. С сегодняшнего дня я начал изучать монгольский язык.

2 марта. Хотя мы сегодня хотели ехать дальше, но опять остались.

3 марта в 8 ч. 40 м. утра выехали из школы Шиу-чжи-у и в полдень прибыли в Гун-вэй-фу, пройдя 25 верст; в 2 1/2 ч. дня выехали и в 5 1/2 ч. в. прибыли в Му-цзя-ин-цзы, пройдя 15 верст.

4 марта в 7 1/2 ч. утра вышли и в 11 ч. утра прибыли в Янгун; в 2 ч. дня вышли и в 5 1/2 ч. вечера прибыли в Чи-фын, где и ночевали в гостинице Ванчэнь-дянь; ужинали в ресторане Юэ-лай.

5 марта дневка в Чи-фын.

6 марта в 7 ч. 20 м. утра вышли из Чи-фына ив 11ч. 10 м. дня остановились, пройдя 20 верст; в 5 часов вечера прибыли в Чжан-цзя-ва-пу, пройдя 12 1/2 верст; в Чжан-цзя-ва-пу мы ночевали.

7 марта в 7 ч. 20 м. вышли и в 12 ч. дня прибыли в Хуа-ху-тунь, пройдя 20 верст; в 2 ч. дня вышли и в 6 часов прибыли в Му-цзя-дянь, пройдя 40 верст; в Му-цзя-дяне ночевали.

8 марта около 8 ч. утра вышли из Му-цзя-дяня и в 12 ч. прибыли в У-дан-чэн, пройдя 20 верст; здесь мы ночевали.

9 марта в 10 1/2 ч. утра вышли и в 5 ч. дня прибыли в И-гэ-коу-шу, пройдя 25 верст; сегодня разделились на две партии.

10 марта. После завтрака, в 10 1/2 ч. утра, вышли; идти было очень тяжело, так как шли против ветра, и только в 3 1/2 ч. дня пришли в Чахантара.

11 марта в 9 1/2 ч. утра вышли из Чахантара и в 4 1/2 ч. вечера прибыли в Хармот, пройдя 35 верст; в Хармоте ночевали у монголов. Г. Накаяма занимался разговорами с молодой 17-летней монголкой, а г. Мацузаки пошел прогуливаться, где на него напали со страшным лаем большие монгольские собаки. Ночью было очень холодно, и мы не могли уснуть, так как отверстие для дыму было открыто.

12 марта в 9 1/2 ч. утра вышли и в 3 ч. 45 м. прибыли в Тарусинцзу.

13 марта в 8 ч. 25 м. утра вышли из Тарусинцзы и около 3 1/2 ч. дня прибыли в Чаханмот, пройдя 30 верст; в эту ночь, около часу, у нас украли 5 лошадей; через некоторое время после первой кражи опять явились 2 вора, но были схвачены нами и допрошены. Схваченные нами люди вернули обратно наших лошадей и показали, что они хотели украсть лошадей у китайских купцов, которые остановились ночевать в соседней с нами фанзе, но по ошибке украли у нас.

14 марта дневка в Чаханмоте. В 2 1/2 ч. дня г. Ёкогава с китайцем Ли и с проводником пошли в Байлин-ван-фу, а остальные остались дома. В этот день купили верблюда.

15 марта в 10-м часу утра партия г.Ёкогава вернулась обратно. Так как сегодня устраивали вьючное седло для верблюда, то этот день также оставались в Чаханмоте.

16 марта в 9 1/2 ч. утра вышли и в 2 ч. дня прибыли в Сабартай, пройдя 25 верст. В Сабартае остановились в китайской фанзе.

17 марта в 9 ч. 10 м. утра вышли; всю дорогу шел снег. В 3 ч. дня прибыли в Ханосте, где и остановились на ночевку.

18 марта в 10 ч. утра вышли и в 4 ч. дня прибыли в Та-рабатка, пройдя 40 верст. Первый раз остановились в палатках.

19 марта в 9 ч. утра вышли и в 5 ч. прибыли в Сайхо-дону, пройдя 40 верст; здесь остановились ночевать.

20 марта в 6 ч. утра вышли и в 3 1/2 ч. дня прибыли в Хергэнтай. В Хергэнтае имеется большая кумирня, которая называется кумирней 400 лам.

21 марта в 9 1/2 ч. утра вышли и в 3 1/2 ч. дня прибыли в Томихоцио; прибыв в Томихоцио, пошли осматривать реку Утимиру, которая течет с запада на ночь; около реки находится кумирня Таботайтэ.

22 марта в 9 ч. утра вышли и в 3 1/2 ч. дня прибыли в Хастэгара.

23 марта в 9 1/2 ч. утра вышли и в 5 1/2 ч. дня прибыли в Барсюнери, где имеется кумирня Ган-цзю-ри; на дороге в Барсюнери нам встретились 3 высокие горы.

24 марта в 10 ч. утра вышли и в 6 ч. вечера прибыли в Танэрин-горо; по дороге в Танэрин-горо встретили горы с обрывистыми склонами.

25 марта в 9 1/2 ч. утра вышли и в 3 1/2 ч. дня прибыли в Харцин-горо (это название значит «Черная река») и остановились в китайской фанзе.

26 марта в 8 1/2 ч. утра вышли и в 5 1/2 ч. вечера прибыли в Чёрган-горо; здесь имеется река Люцор (Тюцор).

27 марта в 9 часов утра вышли и в 5 часов прибыли в Хэнсири, где находится разрушенная кумирня.

28 марта в 9 ч. утра вышли, в 3 1/2 ч. дня прибыли в Обуру-хан-тара.

29 марта около 9 ч. утра вышли и в 2 1/2 ч. дня прибыли в Тетемото.

30 марта около 10 ч. утра вышли и около 7 ч. вечера прибыли в Орангасия.

31 марта в 8 ч. утра вышли и в 4 ч. дня прибыли в Хам-ча; по пути в Хам-ча у нас сломалась телега.

1 апреля в 9 1/2 ч. утра вышли и в 7 ч. вечера прибыли в Магуратэ.

2 апреля в 11 ч. утра вышли и в 5 ч. 15 м. вечера прибыли в Гуйрэру. Сегодня утром кто-то напугал из посторонних нашего переводчика.

3 апреля прибыли на реку Тору.

4 апреля прибыли на реку Хори. Сегодня вечером отпустили переводчика и установили дежурства.

5 апреля в 9 ч. утра стояли в палатках. В 8 ч. вечера прибыли на реку Чоли.

6 апреля около 7 ч. утра вышли и около 6 ч. вечера прибыли в местность, находящуюся в 10 верстах от Ван-фу (Дзяр-до-ван-фу), где и остановились в палатках.

7 апреля в 6-м часу утра вышли и в 9-м часу утра прибыли в Бай-мяо.

8 апреля метель — принуждены дневать.

9 апреля метель — стоим там же.

10 апреля метель — стоим там же; бросили лошадей.

11 апреля в 11 ч. утра, хотя и шел снег, но мы вышли и в 7 часов вечера прибыли в местность, которая находилась в 180 [неразборчиво] к северу от реки Ялу. Здесь мы остановились в палатках.

12 апреля (30 марта) в 7-м часу утра вышли и в 7 1/2 ч. утра в первый раз увидели вдали железнодорожную станцию. В 9 ч. 40 м. утра, позавтракав около реки[121] <…>

Переводил господин Д.М. Тихай.

Корректировал и транскрибировал китайские иероглифы прикомандированный к полевому штабу капитан Афанасьев.

* * *

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ

ПО ДЕЛУ О ЯПОНСКИХ ПОДДАННЫХ

ШЯЗО ЮКОКА И ТЕЙСКО ОКИ{383}

30 марта 1904 г. в 20 верстах к юго-западу от станции Турчиха Китайской Восточной железной дороги разъезд 26 сотни Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи усмотрел бивуак каких-то всадников. При всадниках было еще пять лошадей с вьючными мулами. Двух всадников разъезду удалось задержать, остальные же ускакали. Один из задержанных, говорящий по-английски, объяснил, что они офицеры японской службы Юкока и Оки, посланные японским правительством для порчи русской железной дороги и телеграфа. При задержанных были найдены 1,5 пуда пироксилина, бикфордовы шнуры с запалами к ним, ружье, пачка-кинжал, литографированная инструкция подрывного дела, записные книжки, карты, приспособления для порчи телеграфа, привязные китайские косы и прочее. Оба задержанных были одеты в монгольские костюмы.

Все изложенное могут подтвердить участвовавшие в задержании ниженазванных японцев рядовые Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи Павел Че-жин и Иван Прокопов. При расследовании настоящего дела первый из задержанных объяснил, что он полковник японской пехоты, высшей военной школы Шязо Юкока, получивший от своего генерала приказ проникнуть через Монголию к Китайской Восточной железной дороге и попортить мост и телеграф. Для этой цели генерал снабдил его инструментами и взрывчатыми веществами. Отправляя его, генерал объяснил, что на родину он может вернуться только в том случае, если исполнит возложенное на него поручение или если исполнение окажется совершенно невозможным. Как старший, он вел партию. Партия эта, кроме него, состояла из капитана Оки и четырех студентов, из числа обучавшихся в Пекине китайскому языку. Так как идти но Монголии в японской военной форме было невозможно, он оделся в костюм тибетского ламы. Военной формы он с собой не взял, чтобы не увеличивать своего багажа. 10 апреля (по новому стилю) его партия остановилась обедать. В это время к ним подъехало пять человек русских солдат и стали что-то говорить по-русски. Затем солдаты осмотрели их багажи, нашли взрывчатые вещества и инструменты для порчи дороги и телеграфа и арестовали его и Оки. Студентов же И китайскую прислугу отпустили, так как в багаже их не оказалось ничего особенного. Привязные китайские косы принадлежат этим студентам и были взяты ими потому, что в Монголии трудно найти парикмахеров: когда одна коса приходила в негодность, ее бросали и заменяли новой.

Другой задержанный показал, что он капитан японской пехоты Тейско Оки, подчиненный полковника Юкока и находящийся в его распоряжении. Военную форму он с собой не брал, так как идти в ней по Китаю, соблюдающему нейтралитет, не представлялось возможным. Кроме того, приняв поручение, он знал, что идет почти на верную смерть, и не надеялся вернуться. Когда русские солдаты задержали его и Юкока, четыре студента, бывшие в их партии, тоже хотели идти за ними, но он сказал им: «Если русские солдаты не берут вас, то зачем же вам идти? Вы можете быть свободны». Он знает, что ему грозит смерть. Когда русские его захватили, он хотел лишить себя жизни, но не имел, чем это сделать. Если бы он теперь вернулся на родину, то потерял бы свою честь, так как задача их осталась неисполненной. Теперь ему очень стыдно быть подсудимым, и он просит поскорее кончить дело.

На основании всего вышеизложенного, японские подданные Юкока и Оки подлежат обвинению:

В том, что, принадлежа к составу японской действующей против России армии и имея намерения в целях содействия успехам своей армии разрушить или повредить русские железнодорожные и телеграфные сооружения, они, Юкока и Оки, запаслись пироксилином и иными принадлежностями для порчи вышеупомянутых сооружений, проникли тайно в пределы Маньчжурии, где и были задержаны русским разъездом в 20 верстах к юго-западу от станции Турчиха Китайской Восточной железной дороги, одетыми в монгольские одежды, в которые они облеклись для сокрытия своей национальности и принадлежности к японской армии. Деяние это предусмотрено 271 статьей XXII книги Свода Военных Постановлений 1869 г., изд. 3, и за него, согласно 260 и 262 статьям XXIV книги Свода Военных Постановлений 1869 г., изд. 3, японские подданные Юкока и Оки подлежат преданию Временному Военному Суду Северной Маньчжурии. 6 апреля 1904 г., г. Харбин

Исполняющий Военно-Прокурорские обязанности полковник Микашин

* * *

РЕЗОЛЮЦИЯ ВРЕМЕННОГО ВОЕННОГО СУДА В г. ХАРБИНЕ{384}

7 апреля 1904 г.

1904 г. апреля 7 дня по указу Его Императорского Величества Временный Военный Суд в городе Харбине в составе:

Председательствующий — Военный судья полковник Афанасьев.

Временные члены: 18-го Восточно-Сибирского стрелкового полка подполковник Карибчевекий и Амурского казачьего полка войсковой старшина Плотников.

Выслушав дело о японских подданных Шязо Юкока 44-х лет и Тейско Оки 31-го года, именующих себя первый — подполковником, а второй — капитаном японской армии, признал их виновными в преступлении, предусмотренном 2 частью 271 статьи XXII книги СВП[122] 1869 г. издание 3-е и на основании 10 и 12 ст. той же книги; 253 и 254 статей Уложения о наказаниях уголовных и исправительных и 3 пункта 910, 1 пункта 915, 916, 2 пункта 1409 примечаний к XXIV книге того же свода

ПРИГОВОРИЛ: 1) Названных подсудимых за означенное преступление подвергнуть лишению всех прав состояния и смертной казни через повешение. 2) С вещественными по делу доказательствами поступить согласно 323 ст. Устава о предупреждении и пресечении преступлений и 3) Приговор по сему делу в окончательной форме представить на усмотрение командующего Маньчжурской армией.

Полковник Афанасьев

Подполковник Карибчевский

Войсковой старшина Плотников

* * *

М. В.

Исполняющий Военно-Прокурорские обязанности при Временном Военном Суде Северной Маньчжурии 14 апреля 1904 г.

№ 0402 г. Харбин

ВРЕМЕННОМУ ВОЕННОМУ СУДУ{385} г. ХАРБИН

Приговор суда по делу японских подданных Юкока и Оки в исполнение приведен.

Исполняющий военно-прокурорские обязанности полковник Микаишн

* * *

ОКРУЖНОЙ ШТАБ ВОЕННО-ОКРУЖНЫХ УПРАВЛЕНИЙ МАНЬЧЖУРСКОЙ АРМИИ

Отд. разведыват. 19 мая 1904 г. № 4372

Генерал-квартирмейстеру полевого штаба Маньчжурской армии

РАПОРТ{386}

2-го мая с.г. военным Комиссаром Хейлунцзянской провинции получены заслуживающие доверия известия: 12-го апреля четыре японца из состава того разъезда, к которому принадлежали захваченные близ Турчихи два офицера, приехали в дер. Улан-ан, 80 ли южнее ставки Джа-лайдвана и там были убиты монголами, которые донесли об этом в ямынь Джалайдвана. Помощник его Банда потребовал их в ямынь, но они отказались прийти, тогда Банда послал арестовать их. Джалайдван всегда был противником России, а теперь очевидный сторонник Японии.

Об изложенном доношу Вашему Превосходительству.

За и. д. Начальника штаба подполковник (неразборчиво]

За Старшего адъютанта подполковник [неразборчиво]

* * *

Примечания

1

На самом деле А.Н. Куропаткин отличался незаурядной личной храбростью и пользовался большой любовью солдат. Относительно первого приведем оценку выдающегося советского историка П.А. Зайончковского: «О храбрости Куропаткина свидетельствует его поведение не только на Русско-турецкой. войне, но и в период военных действий с Японией, когда он являлся главнокомандующим. По многочисленным свидетельствам, его наблюдательный пункт всегда находился по крайней мере в зоне артиллерийского огня. Один из его штабных офицеров капитан Генерального штаба Б.В. Геруа рассказывает об одном эпизоде, произошедшем во время боев на реке Шахэ в конце сентября 1904 г. «В последние дни операции нажим японцев в центре привел было к неустойчивости на фронте одного полка. Тогда Куропаткин двинул в угрожаемом направлении свежий полк из оставшегося небольшого резерва и сам, спешившись, лично повел этот полк вперед. Вечерело. На фоне потухавших красок силуэт фигуры Куропаткина неторопливо покачивался на слегка согнутых, немолодых ногах, ступавших по кочкам и жестким торчкам стеблей убранного гаоляна. Посвистывали ружейные пули и рвались то шрапнели над головой, то так называемые «шиймозы» (гранаты) по полю, поднимая клубы черного дыма и земли. Невольно на память приходило описание Львом Толстым в «Войне и мире» Шенграбенского сражения и то место в нем, где картинно изображен Багратион, ведущий по пахоте пехотный полк в атаку <…>» (Зайончковский П.А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий. М., 1973. С. 70).

Что касается любви солдат к А.Н. Куропаткину, то А. А. Игнатьев описывает в своих воспоминаниях такой случай: вскоре после отстранения Куропаткина с поста главнокомандующего (он был отстранен 3 марта 1905 г., после неудачного сражения под Мукденом) в г. Гунчжулине, где находился в то время Игнатьев, разнеслась весть, что через город проследует поезд Куропаткина. Офицеры стали обсуждать, следует ли им идти приветствовать опального сановника. Но солдаты дружно устремились к вокзалу навстречу поезду. Далее Игнатьев отмечает «громкое, дружное, неподдельное «ура» солдатской массы», провожавшее поезд (Игнатьев А.А. 50 лет в строю. М., 1948. С. 276).

2

Это второе издание. Первое вышло в 1919 г. в Омске, когда П.Ф. Рябиков служил у Колчака. Второе издание отличается от первого тем, что в нем отсутствует критика разведки и контрразведки «красных» (Я. Д.).

3

Например, в своих воспоминаниях А.А. Игнатьев, рассказывая историю агента-двойника Х.М. Гидиса, сообщает, что тот был разоблачен японской контрразведкой, арестован и казнен. Игнатьев даже приводит текст его предсмертного письма. Работая в фондах ЦГВИА над составлением сборника документов о русской разведке в период Русско-японской войны, автор данной монографии обнаружил целый комплекс документов по делу Гидиса. На самом деле Гидис был арестован русской контрразведкой и до окончания войны находился в русской тюрьме. Он благополучно остался жив и после войны был отпущен на свободу (И. Д.).

4

Правда, по словам советского историка Б.А. Романова, «Германия усвоила себе политику «сверхдружественного» нейтралитета, фактически обращавшую ее в единственную союзницу царя, готовую подстрекнуть Николая II и против Японии, и против Англии, и дипломатически бить по франко-русскому союзу» (Романов Б.А. Очерки дипломатической истории Русско-японской войны. М. — Л., 1947. С. 312).

5

Bсe даты в настоящей работе приводятся по старому стилю.

6

На наш взгляд, это можно объяснить следующими причинами:

1) война происходила далеко, по понятиям обывателя, на краю света, и он не представлял толком, зачем она нужна, да и что это за страна такая — Маньчжурия;

2) нельзя также забывать о революционной ситуации и мощной критике в адрес всех начинаний правительства со стороны левых партий и либерально настроенной интеллигенции (И.Д).

7

В период Русско-японской войны большинство дел из общего количества рассматривалось в частных присутствиях (ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66994. Л. 190–192, 197; Д. 66991. Л. 251 (цифровые данные). Это объяснялось тем, что в начале XX века в военном ведомстве России наряду с сепаратизмом военных округов и децентрализацией важнейших вопросов управления имела место чрезмерная централизация решения хозяйственных вопросов, что объяснялось нищенским бюджетом и режимом строжайшей экономии, которого были вынуждены придерживаться руководители Военного министерства. Даже самые незначительные дела, связанные с расходованием денежных средств, проходили множество инстанций и подлежали обязательному рассмотрению в Военном совете министерства. Например, в 1904 г. там обсуждались помимо прочих такие вопросы: «Об отпуске Брянскому арсеналу денег на покупку двух рабочих лошадей»; «Об ассигновании 110 рублей на уплату вознаграждения лицам, охранявшим дрова, оставшиеся от курских маневров», «О включении в штат Георгиевского кавалерийского склада одной рабочей лошади взамен одной пары волов» и т. д. (ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 939. Л. 23–25, 91–92; Д, 942. Л. 416).

8

А.Ф. Редигер дает ему такую характеристику: «Кузьмин-Короваев был человек прекрасный и очень симпатичный, но мало пригодный для своей должности. Средних способностей, медлительный и мелочный, он и докладывал ужасающе медленно» (ЦГВИА. Ф. 280. оп. 1. Д. 4. Л. 49).

9

А.Ф. Редигер давал В.П. Павлову в своих воспоминаниях блестящую характеристику: «Павлов — отличный знаток своего дела, чрезвычайно требовательный, уважаемый за его справедливость и сам отличный работник» (ЦГВИА. Ф. 280. оп. 1. Д. 4. Л. 60).

10

С началом Русско-японской войны были созданы местные военно-судебные органы на Дальнем Востоке, на которые легла вся тяжесть работы в действующей армии. Сперва это были Кассационное присутствие и суд Маньчжурской армии, а также лица, заведовавшие военно-судной частью в войсках. Разделение маньчжурских войск на три армии привело к необходимости новой организации военно-судебных учреждений на Дальнем Востоке. В конечном счете она оформилась в следующем виде: 1) Кассационное присутствие. 2) Три суда трех армий. 3) Лица, заведовавшие военно-судной частью в войсках. В начале 1905 года был образован Суд тыла войск Дальнего Востока. Произошли также некоторые дополнения в судебной структуре смежного с театром войны Сибирского военного округа. Военно-судебные учреждения действующей армии рассматривали дела японских агентов, а также преступников и мародеров из числа русских военнослужащих.

За весь период войны судами на Дальнем Востоке были приговорены к смертной казни 34 человека, в том числе 1 офицер, 8 солдат, 16 китайцев, 4 японских шпиона и 5 каторжников на острове Сахалин (Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1904 г. СПб., 1906. С. 118–119).

Уголовными преступлениями в войсках внутри империи в описываемый период занимались военно-судные управления военных округов. В 1904 г. ими были рассмотрены дела о 18 лицах, из них 6 человек приговорены к смерти, однако помилованы императором и сосланы на каторгу без срока.

Революция 1905 г. значительно увеличила объем работы военно-окружных судов. Во многих местностях было введено «Положение усиленной охраны», которое повлекло за собой передачу военным судам многих дел о гражданских лицах. Из сведений, поступивших в ГВСУ, видно, что в 1905 г. в военно-окружных судах находились 165 таких дел.

Что касается преступлений в войсках, то в 1905 г. на основании высочайше утвержденного «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» военно-окружными судами были рассмотрены дела о 284 лицах, из которых 22 были приговорены к повешению, а 119 — к каторжным работам. Остальных подсудимых приговорили к отправке в дисциплинарные батальоны и в исправительные арестантские отделения, а также к ссылке на поселение. Некоторые из подсудимых были оправданы из-за недоказанности обвинения. Помимо этого отделением Сибирского военно-окружного суда в Иркутске были рассмотрены 23 дела, по которым последовали 15 смертных приговоров, но все они были заменены отправкой на каторгу. Петербургскому военно-окружному суду был передан по личному распоряжению императора некий финн Прокоппе. Он был приговорен к смерти, но помилован императором и сослан на каторгу без срока. Петербургским военно-окружным судом было также рассмотрено дело о трех членах боевой организации эсеров, которые были приговорены судом к каторжным работам: один — на 11 лет и двое других — на 7 (ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 123).

В период Русско-японской войны само Главное военно-судное управление рассматривало только особо важные дела о государственных преступлениях, шпионаже и т.п. Для этого еще в начале 1904 г. (Положение Военного совета от 27 ноября 1903 г., утвержденное императором 31 января 1904 г.) при ГВСУ было учреждено особое отделение в составе 3 чинов. В его функции входила также выработка мер по ограждению войск от политической пропаганды. В 1904 г. в ГВСУ поступило 164 дела о государственных преступлениях, но из них было рассмотрено только 36 дел, а по остальным лишь дано заключение. В 1905 г. на рассмотрение в ГВСУ поступило 185 дел, но из них 52 было прекращено в силу именного высочайшего указа от 21 октября 1905 г. (ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 946. Л. 103–104; ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 123; «Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1904 г.» СПб., 1905. С. 116–117).

Кроме того, в ГВСУ в 1904–1905 гг. велись работы но пересмотру военно-уголовного законодательства. С этой целью при управлении была создана специальная комиссия под руководством действительного тайного советника С.А. Быкова. В ее работе использовались военно-уголовные законодательства ряда иностранных государств. Заседания комиссии начались 24 декабря 1904 г. Были отменены, в частности, телесные наказания в армии и на флоте и изменен порядок перевода нижних чинов в разряд штрафованных; разработан проект установления в дисциплинарном уставе точных правил увольнения от службы не соответствующих должности или воинскому званию генералов и штаб-офицеров и т. д. (ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 4. Л. 48; Д. 66991. Л. 120; «Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г.» СПб., 1905. С. 68–69).

11

По мнению А.Ф. Редигера, «Великий князь <…> был явно не на своем месте, так как отличался чрезмерной мягкостью и слабохарактерностью <…> Однако права его были настолько широки, что он почти все вопросы решал сам, а за военным министром оставалось лишь утверждение новых программ (случай редкий), назначение высших лиц, разрешение льгот при приеме и т.п.» (ЦГВИА. Ф. 280. оп. 1. Д. 4. Л. 48).

12

Механизм был таков: Главное управление казачьих войск обращалось с письменным запросом в Военный совет, а тот, рассмотрев документ, давал указания соответствующим главкам. Это бывало очень редко, так как в описываемый период казачьи войска сами занимались своим снабжением за счет войсковых капиталов.

Кроме того, в период Русско-японской войны, как и в предшествующие годы, ГУКВ занималось вопросами гражданского управления казачьих войск, развитием сельского хозяйства в казацких областях, развитием там народного образования и т. д. Продолжались работы по улучшению медицинской части в казачьих войсках. В 1904 г. при содействии Главного управления казачьих войск был создан ряд новых начальных и средних учебных заведений для казаков. В 1905 г. осуществлен ряд мер по улучшению быта нижних чинов казачьих войск: введено ежедневное чайное довольствие, увеличено жалованье, улучшено снабжение продуктами питания и т. д. Управление также руководило перевооружением казачьих частей пиками нового образца, которое началось еще в 1903 г. и продолжалось в течение всей войны, по мере изготовления пик Сестрорецким оружейным заводом. В 1905 г. иод руководством ГУКВ проводилась мобилизация строевых казачьих частей для замены внутри империи регулярных войск, отправляемых на Дальний Восток, а также для подавления народных волнений. Кроме того, для борьбы с беспорядками были сформированы особые вольнонаемные конно-полицейские казачьи команды (ЦГВИА. Ф. ВУА.Д. 2793. Л. 2 об. — 189 об.; ЦГВИА. Ф. I. оп. I. Д. 66991. Л. 138, 221–228; «Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г.» СПб., 1905. С. 113–123).

13

По данным Военного министерства, с начала революции и по 1 декабря 1905 г. было 2699 случаев привлечения войск для подавления «беспорядков и волнений». Всего было командировано 15 297 рот, 3665 эскадронов и казачьих сотен, 154 частные команды, 10 конвойных команд, 5 охотничьих команд, 10 местных команд, 224 орудия, 124 пулемета и отдельными командами еще 83 885 солдат. Войска применили оружие в 191 случае, причем были убиты 1 офицер и 17 солдат, ранены — 2 офицера и 176 солдат, «ушиблены» — 11 офицеров и 130 солдат. По высочайшему повелению в различные районы империи командирован ряд генералов (в том числе В.В. Сахаров, после отстранения его с поста военного министра) «для расследования причин беспорядков и принятия мер к немедленному их прекращению». Крепость Кронштадт объявлена на военном положении, а крепости Севастополь и Кушка — на осадном. Было признано необходимым предоставить комендантам всех крепостей империи более широкие полномочия, что и было сделано высочайше утвержденным положением Военного совета (ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 102–104).

Привлечение регулярных войск для подавления беспорядков не вызвано особого воодушевления в военных кругах. В данном случае весьма характерно мнение генерала А.Н. Куропаткина: <…>чинов армии вместо занятий военным делом привлекают чуть ли не к постоянной полицейской службе, к подавлению разных беспорядков, и не только военных бунтов, где без содействия верных войск нельзя, но и в таких случаях, где должны справиться полиция и жандармы. Офицеров привлекают к деятельности в полевых судах по осуждению, расстрелу и вешанию политических и иных преступников. Такая деятельность армии вызывает возбуждение против нее населения, а в армии, несущей жертвы убитыми и ранеными, озлобление не только против тех, которые стреляют в солдат, но и против офицеров, которые заставляют солдат стрелять по гражданам. В результате дисциплина расшатывается» (Куропаткин А.Н. Итоги войны. Берлин, 1909. С. 470).

14

Солдат получал 1 руб. 10 коп. в год (Романов Б.А. Очерки дипломатической истории Русско-японской войны. М. — Л., 1947. С. 320).

15

Вопреки бытовавшему в либеральных кругах мнению, аппарат Военного министерства обходился недорого, в частности, в 4,3 раза дешевле, чем аппарат Министерства финансов, и в 5,3 раза дешевле, чем аппарат МВД (Отчет Государственного контроля за 1904 г. СПб., 1905. С. 12 (подсчет автора).

16

Юнкерские училища начали постепенно передаваться ГУВУЗу только начиная с 1909 г. (И. Д.)

17

К сожалению, привести цифры по министерству в целом не представляется возможным, поскольку Своды штатов за 1903–1905 годы отсутствуют, а в фондах ЦГВИА сведения о штатах отдельных управлений за этот период сохранились не полностью (И. Д.).

18

1) Управление 1-го генерал-квартирмейстера. Все основные начальники (управления и отделов) остались на своих местах. Вместе с тем внутри отделов произошли значительные кадровые перестановки. Общее число сотрудников управления снизилось с 34 до 31 человека.

2) Управление 2-го генерал-квартирмейстера. Сменился начальник управления. Заменен начальник 1-го отдела, в ведении которого находилась разведка. Внутри самого отдела заменена большая часть сотрудников, и произошли значительные структурные изменения. Во 2-м отделе (мобилизационном) начальник остался на месте, и сам отдел подвергся гораздо меньшим изменениям, но и там имели место некоторые кадровые замены. Общее число сотрудников управления к февралю 1905 г. снизилось по сравнению с январем 1904 г. с 55 до 52 человек.

3) Управление дежурного генерала. Раньше это управление возглавлял П.А. Фролов, который стал в начале войны и.о. начальника Главного штаба. Его место занял бывший начальник 1-го отдела генерал-майор А.А. Мышлаевский. Создан ряд новых должностей. Произошли некоторые структурные изменения и кадровые перестановки, но большая часть сотрудников осталась на своих местах. Общее число сотрудников управления увеличилось к февралю 1905 г. по сравнению с январем 1904 г. с 75 до 80 человек.

4) Канцелярия Главного штаба. Правитель канцелярии тот же, что и раньше. Как и в других частях Главного штаба, происходят кадровые и структурные изменения. Общее число сотрудников по сравнению с январем 1904 г. к февралю 1905 г. уменьшилось с 30 до 27 человек.

5) Военная типография. Все по-прежнему. Только заменен один человек. Количество сотрудников прежнее (6 человек).

6) Книжный и географический магазины изданий Главного штаба. Изменений нет, личный состав прежний — 3 человека.

7) Делопроизводство по рассмотрению просьб, подаваемых на имя военного министра. Изменений нет. Личный состав прежний (3 чел.).

8) Управление военных сообщений. Начальник управления прежний. В управлении произошли некоторые структурные изменения и кадровые замены. В 1-м отделе (административном) — незначительные, а во 2-м (мобилизационном) заменено больше половины сотрудников. Общее число сотрудников возросло с 32 до 38 человек.,

9) Военно-топографическое управление. Начальник прежний. Заменены некоторые сотрудники. Общее количество снизилось с 54 до 53 человек. Кроме того, снизилось с 71 до 62 человек число офицеров корпуса военных топографов и классных военных топографов, состоящих при управлении для астрономических, картографических и чертежных работ.

10) Комитет Главного штаба. Практически без изменений (добавлен только один генерал по штату и убран один сверх штата). Личный состав прежний — 17 человек.

11) Хозяйственный комитет. Некоторые кадровые изменения. Количество сотрудников увеличилось с 13 до 14 человек.

12) Редакция журнала «Военный сборник» и газеты «Русский инвалид». Главный редактор — новый, остальные сотрудники на месте. Количество прежнее — 5 человек.

13) Военно-историческая комиссия. Начальник прежний. Заменены 2 сотрудника. Общее количество без изменений — 7 человек.

14) Создан «Особый отдел по сбору сведений об убитых и раненых в войну с Японией», а также «Комиссия по эвакуации больных и раненых с Дальнего Востока».

15) Количество лиц, состоящих при Главном штабе сверх штата, снизилось с 4 до 3 человек.

16) Академия Генерального штаба. Начальник новый. Незначительные кадровые перестановки. Личный состав преподавателей снизился с 41 до 38 человек.

17) Военно-топографическое училище. Начальник прежний. Перестановки небольшие. Число сотрудников без изменения — 11 человек.

18) Фельдъегерский корпус. Начальник новый. Число сотрудников снизилось с 43 до 41 человека. (Списки чинов Главного штаба за 1904 и 1905 гг.).

Несколько слов о структурных изменениях внутри отделов Главного штаба. Они носили частный характер (типа: введена должность столоначальника, упразднена должность столоначальника и т.п.), и их нельзя назвать перестройкой аппарата Главного штаба на военные рельсы. Это типичные «аппаратные игры», и лишь некоторые изменения действительно соответствовали потребностям военного времени. Например, в состав 1-го (административного) отдела Управления военных сообщений передано бывшее ранее независимым Отделение по заведованию железнодорожными войсками, а во 2-м (мобилизационном) отделе создано повое отделение в составе 3 человек (И. Д.).

19

Комиссия не имела возможности руководить эвакуацией через своих членов на местах и управляла исключительно путем переписки. Кроме того, в мирное время не были подготовлены кадры эвакуационной комиссии, и в результате в ее состав вошли случайные люди, совершенно незнакомые с подобной работой, что отразилось соответствующим образом на результатах деятельности комиссии (ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 65343. Ч. 1. Л. (без №).

20

С 30 ноября 1904 по 1 января 1906 г. Главный крепостной комитет провел 114 заседаний. Всего за это время было рассмотрено 85 дел.

В том числе: 1) Выяснение боевой готовности и мер по ее повышению в случае войны в крепостях Либаве, Свеаборге, Кронштадте, Выборге, Михайловской, Каро, Кушке, Севастополе и Усть-Двинске; 2) Разработка руководящих оснований для составления табелей вооружения сухопутных крепостей; 3) Составление правил для определения и утверждения границ крепостных районов; 4) Разработка правил для изготовления, хранения и использования секретных планов, карт и чертежей; 5) Определение величины гарнизонов крепостей и снабжение их и т. д. (ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 213).

21

Докладная записка Енгалычева датирована 14 мая 1904 г. Совет государственной обороны создан 6 июня 1905 г., а приказ об учреждении Главного управления Генерального штаба вышел 10 июня 1905 г. (И. Д.)

22

СГО просуществовал до августа 1909 г. (И. Д.).

23

В данном случае имеются в виду не конкретные денежные суммы, а тот процент общего государственного бюджета, который выделялся на военные нужды.

24

Например, чрезмерная бюрократизация решения хозяйственных вопросов, которые все без исключения подлежали обязательному обсуждению в Военном совете министерства; утечка квалифицированных кадров; недостаток штатных мест при возросшем объеме работы и т. д. (И. Д.).

25

А.Ф. Редигер писал в своих воспоминаниях, что Куропаткин никогда не доверял Сахарову и в свое время сделал все от него зависящее, чтобы тот не был назначен военным министром (ЦГВИА. Ф. 280. 011. 1. Д. 4. Л. 1). Сахаров, в свою очередь, до самого окончания войны все неудачи на фронте объяснял исключительно ошибками Куропаткина. (ЦГВИА. Ф. 165. оп. 1. Д. 1946. (Письмо А.Н. Куропаткина Николаю II. Приложение к дневнику № 24).

26

В описываемый период разведотделения военных округов создавались лишь на время войны, а в мирное время их функции выполняли, помимо основных обязанностей, отчетные отделения. Специальные разведотделения, функционирующие и в мирное время, были созданы в штабах военных округов только в 1906 г. (И. Д.).

27

Военным агентам (или военным атташе) назывался официальный представитель армии за рубежом. Военные агенты появились впервые в 1810 г., когда русский военный министр Барклай де Толли командировал в европейские страны для помощи дипломатам офицеров, которых временно назначали на различные дипломатические должности. Эти офицеры оказали русской разведке неоценимые услуги. Особенно отличился полковник граф А.И. Чернышев (будущий военный министр), командированный в Париж. Незадолго до начала войны он доставил в Петербург полный план нападения Наполеона на Россию.

После разгрома Наполеона прекрасная идея Барклая де Толли была временно забыта и возродилась только в конце 1-й половины XIX века в связи с очередным осложнением политической обстановки в Европе, повлекшим за собой активизацию деятельности российских спецслужб.

Военный министр А.И. Чернышев вспомнил свой опыт разведчика и прикрепил к дипломатическим миссиям офицеров Генерального штаба. Формально они считались официальными представителями армии за рубежом. Подобный способ разведки оказался настолько эффективен, что его незамедлительно взяли на вооружение почти все европейские государства. Естественно, ни для кого не являлось секретом, что офицеры-представители (которых со временем стали называть военными агентами или атташе) занимаются главным образом разведкой. Вместе с тем главы государств и руководители военных ведомств понимали: если они выдворят за пределы страны иностранных военных агентов, то их собственных агентов незамедлительно постигнет та же участь. В результате правительства были вынуждены пойти на компромисс, и в 1864 г., со всеобщего согласия, военные агенты получили официальный статус. Они числились теперь в составе дипломатического корпуса и пользовались всеми его правами: экстерриториальности, дипломатической неприкосновенности и т. д.

Военный атташе внимательно изучал армию страны, где находился, наблюдая за маневрами, учениями, парадами и общаясь с отдельными ее представителями. Кроме того, он следил за военной литературой, прессой, а по возможности пользовался услугами тайных агентов-осведомителей. Однако согласно установившимся международным обычаям, военный агент, уличенный в контактах с тайной агентурой, немедленно выдворялся за пределы страны (Деревянко И.В. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М., 2004. С. 7–11).

28

Функции резидентов в это время выполняли в основном военные агенты, дипломаты, чиновники Министерства финансов и морские атташе (И. Д.).

29

Работа центральных органов разведки всегда делилась на две основные части: руководство сбором сведений и их обработка. Совмещение того и другого в одном органе вызывало путаницу и снижало эффективность работы. После Русско-японской войны эти функции были резко разграничены и переданы каждая специальному органу. Теперь вербовкой агентуры и контролем за ее деятельностью занималось «особое» (или разведывательное) делопроизводство Главного управления Генерального штаба и обработкой информации — специальное статистическое делопроизводство. В 1906 г. при штабах военных округов создаются разведывательные отделения, независимые от отчетных. Наметились определенные улучшения и в подготовке агентуры, причем в первую очередь на Дальнем Востоке. В начале 1906 г. в Приамурском военном округе была организована школа разведчиков, готовившая кадры тайных агентов из числа китайцев. В Николаевской академии Генерального штаба ввели курс лекций по истории и теории военного шпионажа. Его читал генерал-майор В.Н. Клембовский, автор изданного в 1911 г. в Петербурге учебного пособия по тайной разведке. В Главном управлении Генерального штаба была разработана общая программа развития разведывательной службы в стране. В ней четко определялись задачи разведки отделений военных округов, в функции которых входило детальное изучение конкретных иностранных государств. Главное управление объединяло их деятельность и дополняло ее сведениями своей агентуры, расположенной в столицах и главных военных центрах зарубежных стран. В целях обмена опытом и дальнейшего улучшения организации военных спецслужб в 1908–1910 годах созывались съезды старших адъютантов разведывательных отделений штабов военных округов. На них был выработан целый ряд методологических и организационных принципов работы разведывательных органов. В результате указанных мер организация русской разведки значительно улучшилась, и в период Первой мировой войны она работала на достаточно высоком профессиональном уровне (Деревянко И.В. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М., 2004. С. 15–20).

30

Сотрудник разведотделения австрийского Генерального штаба майор (впоследствии полковник) Альфред Редль был завербован русской разведкой в 1902 г. В списках агентуры отчетного отделения штаба Варшавского военного округа он значился под агентурным псевдонимом Никон Ницетас. Этот человек, считавшийся восходящей звездой австрийского Генерального штаба, вплоть до самого разоблачения был кумиром австрийских разведчиков. Составленная Редлем инструкция «Советы по раскрытию шпионажа» долгие годы служила им настольной книгой. Редль переправлял русским секретную информацию и сдавал наиболее опасных агентов, засланных в Россию и другие страны. Занимаемая им должность давала широкие возможности для подобного рода деятельности. Например, как-то раз некий русский полковник продал австрийскому военному атташе в Варшаве план наступления русской армии на Австро-Венгрию и Германию в случае войны. Документ попал прежде всего к Редлю. Он отослал настоящий план в Россию, а взамен подложил в дело фальшивый. Кроме того, он сообщил русской контрразведке о предателе.

Сам Альфред Редль был раскрыт австрийской контрразведкой в 1913 г. и, опасаясь возмездия, покончил с собой (Деревянко И.В. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М., 2004. С. 130–131).

31

Гримм Анатолий Николаевич, подполковник, старший адъютант инспекторского отделения штаба Варшавского военного округа с 1896 по 1902 г., работал одновременно на германскую и австрийскую разведки. Свои услуги он предложил им добровольно, из корыстных побуждений. В начале 1902 г. русский агент в Вене (судя по всему, Альфред Редль) сообщил, что в штабе Варшавского военного округа действует опасный австрийский шпион. Агент не знал его настоящей фамилии, но в скором времени передал информацию, которая позволила выйти на след А.Н. Гримма. Он был разоблачен, отдан под суд и сослан на каторгу (Деревянко И: В. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М., 2004. С. 66–93).

32

Поимкой неприятельских агентов занимались одновременно небольшой отряд жандармов, агенты начальника транспортов Маньчжурских армий, разведотделение штаба тыла войск Дальнего Востока, управление КВЖД, штаб Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи, разведотделения армий и штабы частей. Кроме того, контрразведкой занимались люди известного китайского купца Тифонтая, активно сотрудничавшего с русским командованием. Единого координационного центра не было (И. Д.).

33

В частности, японцы, помимо агентов-китайцев, широко использовали своих военнослужащих, переодетых в китайское платье, но за всю войну в районе действующей армии было лишь несколько случаев их разоблачения, причем все они имели случайный характер. Приведем один пример. Как-то раз поручик Кобаяси и унтер-офицер Кого, переодевшись китайскими крестьянами и привязав искусственные косы, пробрались через сторожевую линию и почти на 20 верст углубились в расположение русских войск. Ни у кого не вызывая подозрения, они благополучно добрались до деревни Тайсухе. Разоблачили их лишь по чистой случайности. Один из русских солдат шутки ради дернул унтер-офицера Кого за косу, которая, к его великому удивлению, осталась у него в руках (Клембовский В.Н. Тайные разведки. СПб., 1911. С. 49).

34

Наших военнопленных находилось в Японии к концу войны — 1400 офицеров и 70 000 солдат (ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 80).

35

Вот мнение по этому поводу начальника Управления военных сообщений Н.Н. Левашева: «Три четверти успеха кампании зависят от быстроты мобилизации и успеха сосредоточения армий к театру военных действий <…>. Исходя из этого положения, очевидно, что тот орган, на который возлагается столь тяжкая задача, должен быть поставлен настолько самостоятельно, обязанности и права его должны быть настолько велики, чтобы он мог располагать всеми необходимыми средствами; в мирное время — для надлежащей подготовки всей этой сложной работы, а в военное — к проведению ее в жизнь с возможно меньшими трениями. Германия <…> уже несколько лет назад блестяще разрешила эту задачу <…> Разрешена она (в Германии. — И. Д.) следующим образом: учреждена особая должность начальника военных сообщений, подчиненная непосредственно императору, в ведении коего объединены все военные сообщения и все войска к ним относящиеся. Почти одновременно с этим министром путей сообщений был назначен бывший начальник железнодорожного отдела Главного штаба, который, оставаясь в списках Генерального штаба, являлся лицом, тесно связанным с Военным министерством, и таким образом милитаризация железных дорог, столь важная для единства действий обоих министров во время войны, доступна вполне и, Несомненно, принесет благие результаты <…> У нас же совместная работа двух министерств держится только на личных <…> отношениях <…> но очевидно, что порядок этот должен быть так или иначе установлен законодательно». (Из докладной записки Н.Н. Левашева и.о. нач. Главного штаба П.А. Фролову от 17 апреля 1905 г.: ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66540. Л. 102 об. — 103 об.)

36

Впоследствии работа Главного штаба в эти годы вызвала широкую критику общественности, и в первую очередь самих военных. Например, один из генералов, воевавших на Дальнем Востоке, писал в газете «Русь»: «В самом начале войны все меры, предпринятые Главным штабом <…> не имели логической подготовки и связи и представляли собой какую-то общую картину растерянности, бессмысленности и нелогичности» (ЦГВИА. Ф. 89. оп. 1. Д. 11. (Вырезка из газеты «Русь»). Главнокомандующий А.Н. Куропаткин в письме Николаю II писал: «Главный штаб со случайным начальником Фроловым работал неуспешно и неталантливо» (ЦГВИА. Ф. 165. оп. 1. Д. 1946 (Приложение к дневнику).

37

Во время Русско-японской войны выяснилось, что боекомплект должен составлять 1440 снарядов на орудие (И. Д.).

38

Ко времени сражения под Мукденом их число достигло 56, в то время как японцы имели под Мукденом 200 пулеметов. (История военного искусства. М., 1986. С. 52; Левицкий Н.А. Русско-японская война 1904–1905 гг. М., 1938.С. 16).

39

Охтинский завод принадлежат артиллерийскому ведомству, и заказы ему Главное инженерное управление делало через посредство Главного артиллерийского управления (И. Д.).

40

Запрос командования сперва рассматривался в Главном интендантском управлении, затем передавался с соответствующим заключением на рассмотрение в Военный совет, решение которого утверждалось императором (И. Д.).

41

Полицейские управления выполняли тогда часть функций современных военкоматов (И. Д.).

42

Из приказа по Военному министерству № 351 за 1900 г.: «Завод военно-врачебных заготовлений Военного министерства имеет назначением заготовлять по нарядам и особым распоряжениям Главного военно-медицинского управления предметы для лечения больных. Заготовляемые заводом предметы назначаются для снабжения ими войск, врачебных заведений военно-сухопутного и морского ведомства, военно-аптечных складов и для удовлетворения по возможности требований гражданского ведомства. Кроме того, заводом заготовляются и отпускаются по положению все предметы ветеринарного довольствия».

43

Другие главные управления начинали заготовку, только получив запрос командования действующей армии (И. Д.).

44

Данный факт признавало и само Военное министерство. В материалах для «Всеподданнейшего доклада» за 1905 г. читаем: «Минувшая война показала недостаточность снабжения армии всякого рода запасами и предметами вооружения <…> Запасы эти приходилось заготовлять и отправлять наспех <…> Новые предметы вооружения и снабжения приходилось заказывать вновь и даже не вполне испытанными отправлять на театр войны» (ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 5–6).

45

Чернышев, Александр Иванович (1786–1857) — генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Получил домашнее воспитание, после чего был принят камер-пажом к императорскому двору. Затем служил в кавалергардском полку, участвовал в сражении при Аустерлице и в кампании 1807 г. Накануне войны 1812 г. находился в Париже в качестве военного агента. С 1832 по 1852 г. занимал пост военного министра. В 1848 г. назначен председателем Государственного совета.

46

Паскевич, Иван Федорович (1782–1856) — граф Эриванский, князь Варшавский. Закончил Пажеский корпус, служил в Преображенском полку, участвовал в Русско-турецкой войне 1806–1812 гг., во время войны с Наполеоном командовал 26-й пехотной дивизией и участвовал во многих битвах, вплоть до взятия Парижа. В 1826 г. направлен на Кавказ вместе с генералом Ермоловым и произведен в чин генерала от инфантерии. На Кавказе Паскевич разбил под Елисаветополем Аббас-Мирзу, в 1827 г. захватил Эривань и был назначен главнокомандующим вместо Ермолова. Паскевич отличился во время Русско-турецкой войны 1828–1829 гг., был произведен в генерал-фельдмаршалы и вплоть до 1838 г. оставался на Кавказе. Затем участвовал в подавлении польского восстания в 1831 г., в подавлении Венгерской революции 1848–1849 гг., а также в Крымской войне 1853–1856 гг.

47

Разведка была одной из обязанностей сотрудников отчетных отделений. Разведывательные отделения в штабах военных округов создавались только на время войны. Такое положение в значительной степени затрудняло работу по сбору разведывательной информации в мирное время. Только в 1906 г. при штабах военных округов создаются постоянные разведывательные отделения, независимые от отчетных.

48

По данным на 1909 г., сферы разведдеятельности военных округов распределялись следующим образом: Петербургский в.о. вел разведку в Швеции, Дании, Норвегии, Англии и Финляндии; Виленский в.о. — в Восточной Германии и Англии; Варшавский в.о. — в Германии и части Австро-Венгрии, прилегающей к Варшавскому в.о.; Киевский в.о. — в Австро-Венгрии; Одесский — в Румынии, Балканских странах и Европейской Турции; Кавказский — в Азиатской Турции и Персии к западу от меридиана Амур — Ада; Туркестанский — в Афганистане, Индии, Западном Китае, Кашгарии, Белуджистане и восточной части Персии; Омский — в Западной Монголии и частично в Китае; Иркутский — в Восточной Монголии, Маньчжурии и Северном Китае; Приамурский — в Японии, Корее и части Маньчжурии, примыкающей к границам округа.

49

Все данные о военном потенциале иностранных государств до 1 марта 1903 г. должны были поступать в статистическое отделение генерал-квартирмейстерской части Главного штаба, а затем (после реконструкции Главного штаба) — в 7-е отделение военно-статистического отдела управления 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба. В функции отделения входили сбор, обработка и издание военно-статистических материалов по иностранным государствам, переписка по военно-агентурной части, командирование офицеров с заданиями разведывательного характера и рассмотрение важнейших изобретений по военному делу. Дальневосточными государствами (Японией, Кореей и Китаем) занимался 6-й стол 7-го отделения. — И. Д.

50

До войны с Японией Главному штабу по 6-й смете на «негласные расходы по разведке» ежегодно отчислялась сумма в 56 000 рублей, распределявшаяся между военными округами: от 4 до 12 тысяч рублей на каждый. Военно-статистическому отделу на нужды разведки выделялось около 1000 рублей в год. Исключение представлял Кавказский военный округ, которому в персональном порядке ежегодно выделялась сумма в 56 890 рублей для ведения разведки и содержания тайной агентуры в Азиатской Турции (ЦГВИА СССР. Ф. 487. Оп.1. Д. 231. Л. 1). Между тем Япония, готовясь к войне с Россией, затратила на подготовку военной агентуры около 12 млн. рублей золотом. Проблемы финансов продолжали стоять перед разведывательными организациями и после Русско-японской войны, несмотря на некоторую тенденцию к улучшению. Только накануне Первой мировой войны правительство, памятуя о печальном опыте Русско-японской войны, значительно увеличивает финансовые ассигнования западным военным округам. — И. Д.

51

Витте, Сергей Юльевич (1849–1915) — русский государственный деятель. Родился в семье крупного чиновника. В 1870 г. окончил физико-математический факультет Новороссийского университета. Затем около 20 лет работал в частных железнодорожных обществах. С 1889 г. — директор департамента железных дорог министерства. С 1892 г. — министр путей сообщения. С 1893 по 1903 г. — министр финансов. Являлся инициатором значительного сокращения военного бюджета. В 1905 г. возглавлял делегацию, подписавшую Портсмутский мирный договор с Японией, за что получил титул графа. В 1905–1906 гг. возглавлял Совет министров. — И. Д.

52

В данном случае весьма характерно донесение военного агента из Японии от 21 марта 1898 г.: «Китайские идеографы (иероглифы. — И. Д.) составляют самую серьезную преграду для деятельности военного агента, направленной к изучению военного устройства этой страны (Японии). Не говоря уже о том, что эта тарабарская грамота исключает возможность пользоваться какими-либо случайно попавшими в руки негласными источниками, она ставит военного агента в полную и грустную зависимость от добросовестности <…> японца-переводчика. Положение военного агента может быть поистине трагикомическим. Представьте себе, что Вам предлагают приобрести весьма важные и ценные сведения, заключающиеся в японской рукописи, и что для Вас нет другого средства узнать содержание этой рукописи, при условии сохранения необходимой тайны, как послать рукопись в Петербург, где проживает единственный наш соотечественник, знающий настолько письменный японский язык, чтобы быть в состоянии раскрыть содержание японского манускрипта. Поэтому для воешюго агента остается лишь один исход — совершенно и категорически отказаться от приобретения всяких quasi (псевдо) секретных письменных данных, тем более что в большинстве случаев предложение подобных сведений со стороны японцев будет лишь ловушкой» (цит. по: Русско-японская война 1904–1905 гг. Спб., 1910. Т. 1. С. 156–157).

53

Цы Си (1835–1908) — маньчжурская императрица, стоявшая у власти в Китае с 1861 по 1908 г. Была наложницей императора Сянь фына, а после рождения сына — наследника престола — стала его второй женой. Регентша с 1861 по 1873 и с 1875 по 1889 г. В 1898 г. в результате дворцового переворота сосредоточила всю власть в своих руках. Отличалась жестокостью и хитростью. — И. Д.

54

Пажеский корпус — привилегированное военно-учебное заведение в дореволюционной России для подготовки к военной и государственной службе детей высшей дворянской знати. Окончившие Пажеский корпус пользовались преимущественным правом службы в гвардии, получали чин поручика (в кавалерии — корнета), неспособные к воинской службе — гражданские чины 10, 12 и 14-го классов. — И. Д.

55

Куропаткин, Алексей Николаевич (1848–1925) — русский военный деятель, генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и завоевания Средней Азии. Накануне Русско-японской войны — военный министр. 7 февраля — 13 октября 1904 г. — командующий Маньчжурской армией. С 13 октября 1904 г. по 3 марта 1905 г. — главнокомандующий всеми Вооруженными силами на Дальнем Востоке. С 8 марта 1905 г. — командующий 1-й Маньчжурской армией. Затем — член Государственного совета. В годы Первой мировой войны — командующий Северным фронтом. В 1916–1917 гг. — туркестанский генерал-губернатор. — И. Д.

56

В 1903–1905 гг. наместником императора на Дальнем Востоке был адмирал Е. И. Алексеев, внебрачный сын Александра II, пользовавшийся большим влиянием при дворе. Одной из его функций в мирное время было руководство деятельностью русских военных агентов в дальневосточных государствах. В начале войны он был назначен главнокомандующим всеми Вооруженными силами на Дальнем Востоке, но после ряда военных неудач в октябре 1904 г. отозван в Петербург. Главнокомандующим вместо него стал командующий Маньчжурской армией генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин. Е. И. Алексеев продолжал формально считаться наместником вплоть до июня 1905 г., когда должность наместника была окончательно упразднена. — И. Д.

57

Имеется в виду генерал Владимир Викторович Сахаров, брат военного министра, начальник штаба у А. Н. Куропаткина. — И. Д.

58

Сражение под Мукденом продолжалось с 6 по 25 февраля 1905 г. и являлось одним из крупнейших сражений времен Русско-японской войны. С обеих сторон участвовало около 300 000 чел. Закончилось поражением и отступлением русских войск. Однако японцы, несмотря на свою победу, не сумели довершить поражения русских войск из-за недостатка сил, особенно для преследования. Неудача под Мукденом вызвала огромный резонанс в России. А. Н. Куропаткин был смещен с поста главнокомандующего и заменен генералом от инфантерии Н. П. Лииевичем. — И. Д.

59

Войсковая разведка, в отличие от тайной, проводилась без использования агентуры. Ее функции возлагались в основном на конницу и охотничьи команды, которые впоследствии были преобразованы в разведроты. К войсковой разведке относились также сведения наблюдателей, разведка боем и воздушная разведка (посредством привязных шаров и аэростатов). Кроме того, в ходе Русско-японской войны были сформированы так называемые «партизанские отряды» численностью до 200 человек в каждом. Личный состав комплектовался из числа солдат и офицеров регулярной армии. В обязательном порядке изучалось подрывное дело. По данным на 1 июля 1905 г., в Южно-Уссурийском крае существовали 4 «партизанских отряда», подчиненных разведотделению 4-го управления генерал-квартирмейстера Приамурского военного округа. Предполагалось, что в случае вторжения японцев в пределы Приморской области эти отряды станут ядром партизанского движения в крае, а пока они действовали в тылу противника в качестве разведывательно-диверсионных подразделений (ЦГВИА СССР. Ф. 487. Оп.1. Д. 432. Л. 5, 9, 10, 69). — И. Д.

60

См. Отчет № 2 (разведотделения штаба Главнокомандующего), раздел V.

61

Следует отметить, что из опыта Русско-японской войны руководители военного ведомства России сделали определенные выводы. В послевоенные годы принимается ряд мер по усовершенствованию организации агентурной разведки. Как известно, работа разведки делится на 2 основных этапа: сбор сведений и их обработку. После Русско-японской войны они были резко разграничены и вверены каждый специальному органу. Централизованным руководством, вербовкой агентуры и контролем за ее деятельностью занималось «особое» (или разведывательное) делопроизводство Главного управления Генерального штаба. Обработка и систематизация получаемой информации были поручены специальным «статистическим делопроизводствам». В 1906 г. при штабах военных округов были созданы разведывательные отделения, независимые от отчетных. Разведка велась теперь по единой программе и под общим руководством Главного управления Генерального штаба. Для более успешного согласования работы центральных и местных разведорганов в 1908 и 1910 гг. проводились съезды старших адъютантов разведывательных отделений штабов военных округов. На этих съездах был выработан ряд методологических и организационных принципов работы разведорганов. Значительно активизировалась деятельность русской агентуры как на западном, так и на восточном направлениях. — И. Д.

62

После Русско-японской войны были приняты меры по коренному улучшению организации контрразведывателыюй службы. Было усилено взаимодействие офицеров Генерального штаба с охранными отделениями. Последние выделили в распоряжение Генштаба своих агентов. В 1908 г., во время киевского съезда старших адъютантов разведывательных отделений, была выработана общая система организации военной контрразведки в мирное время. Согласно этой системе контрразведкой должны были заниматься чины отдельного корпуса жандармов, пограничной стражи под общим руководством старших адъютантов разведывательных отделений штабов военных округов. Их деятельность, в свою очередь, координировало 5-е делопроизводство Главного управления Генерального штаба. Был установлен тайный контроль за всеми иностранными гражданами, проживающими на территории военных округов. В 1909 г. была собрана специальная межведомственная комиссия под председательством директора департамента полиции. На заседании комиссии было решено привлечь к делу контрразведки особых жандармских офицеров. Комиссия также решила вопросы о взаимодействии жандармерии и штабов военных округов, о применении к приезжающим в Россию иностранцам особых правил надзора, о подсудности дел по шпионажу специальному суду и т. д. МВД и Министерство финансов (которому подчинялась пограничная и таможенная стража) вменили в неуклонную обязанность подведомственным им частям борьбу со шпионажем. Результаты не замедлили сказаться. Значительно увеличилось количество разоблаченных иностранных агентов. Так, в 1911 г. охранным отделением Петербурга была наконец пресечена деятельность некоего Рафаила Поваже, бывшего матроса, служившего в типографии Морского министерства. Он беспрепятственно «трудился» на ниве предательства начиная с 1893 г. и продавал иностранным разведкам секретную информацию, проходившую через его руки.

В период Первой мировой войны при штабах Верховного командования, фронтов и армий формируются специальные контрразведывательные отделения, которые разворачивают активную деятельность по выявлению и уничтожению вражеской агентуры. Следует сказать, что в это время русская контрразведка добилась немалых успехов. Помимо разоблачения многих вражеских разведчиков, она постепенно выяснила личные составы разведывательных бюро Германии и Австро-Венгрии, имена их руководителей, адреса бюро и конспиративных квартир, местонахождение разведывательных школ и способы подготовки агентов, методы вербовки, фамилии многих агентов и т. д. Однако была и оборотная сторона медали. В это время Россию захлестнула волна шпиономании, жертвами которой становились подчас невинные люди. Одним из наиболее крупных дел, сфабрикованных контрразведкой, было обвинение военного министра В. А. Сухомлинова в шпионаже в пользу Германии. Нелепость предъявленных ему обвинений была настолько очевидна, что правительство не решилось казнить Сухомлинова, и, освобожденный Февральской революцией, он закончил свои дни в эмиграции. — И. Д.

63

26 октября Маньчжурская армия была разделена на три армии.

64

Так в тексте документа. В этом и во всех последующих документах, кроме явных опечаток, сохраняются орфография и пунктуация оригинала. — И. Д.

65

Действительный статский советник. — И. Д.

66

Имеются в виду лица, завербованные летом 1903 г. военным агентом в Корее подполковником Л. Р. фон Раабеном. В начале 1903 г. он заменил на посту военного агента полковника И. И. Стрельбицкого, деятельностью которого были крайне недовольны в Главном штабе. Памятуя о печальной участи своего предшественника, Л. Р. фон Раабен попытался развить активную деятельность в области агентурной разведки. В июне 1903 г. он сообщал рапортом в Главный штаб: «В последнее время удалось организовать сбор сведений в Корее. Наняты переводчики и имеются сотрудники-европейцы из находящихся на корейской службе. Постоянные агенты из корейцев находятся по одному в Генсане, Фузане, Чинампо и два в И-чжю <…> Сведения о корейских властях, японском гарнизоне, о деятельности японцев и прочее получаются также от дворцового адъютанта (вроде флигель-адъютанта), от начальника юнкерского училища (единственного сколько-нибудь образованного корейского генерала) и от начальника военной канцелярии императора Кореи» (ЦГВИА СССР. Ф. 400. Оп. 4. Д. 319. Л. 41 . (И.Д.)

67

Сражение под Тюренченом состоялось 18 апреля 1904 г. Это был первый бой на суше между Восточным отрядом русской Маньчжурской армии под командованием генерала М. П. Засулича и 1-й японской армией под командованием генерала Т. Куроки. Восточный отряд (19 тыс. чел., 62 орудия и 8 пулеметов), развернувшись на правом берегу реки Ялу южнее и севернее Тюренчена, перекрыл дорогу, ведущую из Кореи на Ляодунский полуостров и через Фынхуанчен в Маньчжурию. Общий резерв отряда (до 5,5 батальона и артиллерийская батарея) находился у деревни Тензы. Отряд имел задачу затруднить противнику форсирование Ялу и дальнейшее продвижение, а также выяснить силы, состав и намерения противника. 18 апреля 1904 г. 1-я японская армия (34 тыс. чел., 128 орудий и 18 пулеметов) при поддержке артиллерии переправилась через Ялу в районе Тюренчеиа выше расположения русских войск. В результате подавляющего превосходства в живой силе и технике японцам удалось захватить русские позиции. Победа в этом сражении создала благоприятные условия для высадки 2-й и 4-й японских армий на Ляодунский полуостров, развертывания наступления в глубь Маньчжурии и блокады Порт-Артура. (И.Д.)

68

Здесь и далее все китайские фамилии и географические названия даются в написании документа. — И. Д.

69

Об устройстве агентуры в Инкоу.

70

Линевич, Николай Петрович (1838/39–1908) — генерал-адъютант, генерал от инфантерии. В начале войны, до прибытия А. Н. Куропаткина на Дальний Восток, временно исполнял обязанности командующего Маньчжурской армией. После разделения в октябре 1904 г. маньчжурских войск на три армии был назначен командующим 1-й Маньчжурской армией. 3 марта 1905 г., после поражения под Мукденом и опалы Куропаткина, был назначен командующим всеми Вооруженными силами на Дальнем Востоке. (И.Д.)

71

Инструкция от 5-го февраля с. г. аа № 757, данная капитану Афанасьеву, не прилагается, т.к. потеряна при отступлении от Мукдена 25 февраля с.г.

72

В отличие от японской наша пресса не отличалась подобной сдержанностью. Приведем выдержки из отчета разведывательного отделения управления генерал-квартирмейстера штаба 3-й Маньчжурской армии: «Печать с каким-то непонятным увлечением торопилась объявить все, что касалось наших вооруженных сил <…> не говоря уже о неофициальных органах, даже специальная военная газета «Русский инвалид» считала возможным помещать на своих страницах все распоряжения Военного мин-ва. Каждое новое формирование возвещалось с указанием срока его начала и конца. Все развертывания наших резервных частей, перемещение второстепенных (формирований) вместо полевых, ушедших на Дальний Восток, печатались в «Русском инвалиде». Внимательное наблюдение за нашей прессой приводило даже иностранные газеты к верным выводам, — надо думать, что японский Генеральный штаб <…> делал по сведениям прессы ценнейшие заключения о нашей армии» (цит. по кн.: Рябиков П. Ф. Разведывательная служба в мирное время и тайная агентура в мирное и военное время. М., 1923. Ч. 1. С. 62–63). (И.Д.)

73

Схема не сохранилась

74

Хунхузами называли обычно банды разбойников, терроризировавших местное население на Квантунском полуострове и в Маньчжурии. Кроме того, хунхузами называли отряды китайских феодалов, которые тайно финансировались правительством императрицы Цы Си и японским командованием. Эти отряды вступали в столкновения с русскими оккупационными войсками, устраивали провокации на КВЖД и т. д., что, впрочем, не мешало им также грабить местное население. Таким образом, хунхузов можно разделить на просто бандитов и бандитов с политической окраской. Последние располагали хорошим оружием, пехотой и конницей и пополняли свои ряды даже из состава местной китайской милиции. Многие отряды по своей численности соперничали с регулярными воинскими подразделениями. Так, газета «Русский инвалид» писала в 1904 г.: «В окрестностях Нигуты появилась значительная, свыше 500 человек, партия хунхузов; наводящая страх на окрестных жителей. Предводитель ее, некто Я-бин-тень, называет себя «владеющим полнебом» и уверяет, что он неуязвим для пуль. Вокруг него собираются все большие и большие толпы хунхузов» (Русский инвалид. 1904. № 28. С. 3). (И.Д.)

75

Так называется словарь. — И. Д.

76

Разоблачения переодетых японских военнослужащих имели в основном случайный характер. Например, два японских офицера, переодевшись китайскими крестьянами и привязав для большего сходства искусственные косы, пробрачись через сторожевую линию и почти на 20 верст углубились в расположения русских войск. Ни у кого не вызывая подозрения, они благополучно добрались до деревни Тайсухе. Разоблачили их лишь по чистой случайности. Один из русских солдат шутки ради дернул одного из них за косу, которая, к его великому удивлению, осталась у него в руках. (И.Д.)

77

Поступавшие иногда донесения от других войсковых штабов были случайными.

78

Справедливость требует отметить, что некоторые донесения тайной агентуры были замечательно точны. Так, день высадки на Сахалине был предсказан за месяц (в середине мая) двумя донесениями: 1) бывшего корейского посланника г-на Павлова (№ 363), указавшего 20 июня и 2) генерала Десино (№ 612), передавшего сведения из Чифу от штабс-капитана Россова, указывавшего на 25 июня. В первом случае ошибка на один день, во втором — на 4.

79

Насколько она была верна — вопрос другой и дело истории.

80

По законам военного времени японские газеты не имеют права свободно говорить о войне.

81

О группировке войск в Корее имелись бедные сведения. Отчасти это можно объяснить затишьем на этом второстепенном театре. В конце лета, когда в Северной Корее установилось тесное соприкосновение между враждующими сторонами, положение противника начало определяться более точно. (Сводки о Корее: № 32, 34, 36, 39, 48, 51, 52, 60, 62, 63, 67, 73, 75, 82, 85, 88, 89, 92 и 96.)

82

Желательно было издать фамилии японских начальников, изобразив их иероглифами, ибо лазутчики-китайцы обычно называли генералов их настоящими иероглифами по китайскому произношению, затруднение возникло из-за неимения шрифта иероглифов.

83

Одновременно с приобретением типографии из Петербурга был выписан крупный шрифт для этой типографии, имевшей лишь трудно читаемый петит. Первая сводка, напечатанная новым шрифтом, вышла 19 мая (№ 82).

84

В низших штабах — корпусных, дивизионных — применялся прием перепечатывания схем для войск.

85

Он же — Квецинский. — И. Д.

86

Достойно внимания, что джалайтские чиновники, не имея собственного войска, обратились к нам с просьбой дать конвой для охранения сеймской печати при перевозке се в ставку князя Южного Горлоса. Главный начальник тыла Маньчжурских армий генерал-лейтенант Надаров, шедший всегда навстречу всему, что способствовало нашему сближению с Монголией, разрешил назначить для этого полусотню 26 сотни заамурцев под начальством поручика Коншина, имевшего связи с монгольскими князьями еще в мирное время.

87

Богдыхан (или богдохин) — монгольское название, под которым в России был известен китайский император. (И.Д.)

88

Далай-Лама — глава наиболее влиятельной в Тибете буддийской секты «гелугна», основанной в XIV веке. В XVII веке Далай-Лама при поддержке монгольского Гуши-хана захватил светскую власть над Тибетом. Его права были затем признаны Маньчжурской династией, утвердившейся в Пекине в 1644 г. Начиная с 1700 г. пекинский двор начал постепенно ограничивать власть далай-лам. Тринадцатый по счету Далай-Лама, о котором идет здесь речь, родился в 1876 г. Был известен как строгий, но просвещенный и справедливый правитель. В 1904 г., после вторжения в Тибет английских войск, бежал в Монголию, рассчитывая на помощь России. Лишь в 1908 г. по совету России помирился с Пекином и вернулся в Тибет с ограниченными полномочиями. Бесчинства китайских войск скоро заставили его бежать в Индию, откуда он вновь вернулся в Лхасу только в начале 1913 г. и, воспользовавшись политическими переменами в Китае, объявил Тибет независимым государством. (И.Д.)

89

У японцев под конец почти не было — можно было различать только но родам войск, летом же сплошной наряд хаки не давал ничего. Погоны все войска сняли после Шахэ. Документами оставались личные нагрудные металлические знаки, фуражки, все конверты с адресами, бирки с ружей.

90

В начале кампании, когда приемы разведки еще не установились и войска не имели надлежащих инструкций, был возможен случай, что конная бригада, находящаяся в продолжение около двух месяцев в соприкосновении с противником, не знала, какие части неприятеля действуют против нее. С другой стороны, один погон позволил определить, что в Дагушани высадилась 10-я пехотная дивизия (сводка 15 мая 1904 г.).

91

Сражение на реке Шахэ продолжалось с 22 сентября по 4 октября 1904 г. (по старому стилю). В середине сентября А. Н. Куропаткин по требованию императора решил предпринять наступление против японцев с целью помочь осажденному Порт-Артуру. Русская армия под командованием А. Н. Куропаткина насчитывала в это время около 200 000 человек, из которых в сражении участвовала только половина, а остальные находились в резерве. Японская армия под командованием маршала Ояма имела около 170 000 человек. Боевые действия шли с переменным успехом. 5 октября обе стороны, понеся большие потери и не добившись решающего перевеса, прекратили атаки и приступили к укреплению занимаемых позиций. Установился 60-километровый позиционный фронт. (И.Д.)

92

Японцы, наоборот, имели возможность с большою точностью знать обо всем, что касалось пашей армии, основываясь не столько на донесениях шпионов, сколько на бесчисленных точных и подробных сообщениях наших газет. Так, в «Новом времени» было указание о том, когда прибыла к действующей армии 53-я пехотная дивизия, в какой отряд она вошла и, наконец, где именно расположена.

93

Г-н Тихай нашел, что в некоторых газетах дивизии именовались по названиям древних замков в городах, где части дивизий, о которых шла речь, были расположены в мирное время.

94

У японцев было на дивизию (12 батальонов) 6–7 офицеров при 100 жандармах. У нас всего 4 полуэскадрона на 200 человек на все 3 армии.

95

Напомним, что до Ляояна включительно разведывательное отделение уделяло значительную часть времени на заведование корреспондентами, цензуру и на определение виновности пойманных подозрительных лиц. Уделяло, несомненно, в ущерб прямой своей задаче.

96

Т. е. офицеров новых войск «Чан-бей-цзюнь».

97

Японцы активно пользовались этим. Они создали целый ряд бюро, занимавшихся фабрикацией фальшивых «вещественных доказательств», которые затем разбрасывались в тылу японских расположений с целью ввести в заблуждение русскую разведку. (И.Д.)

98

Так в тексте. — И. Д.

99

Имеется в виду участие русских войск в подавлении восстания ихэтуаней в Китае (1898–1901 гг.), или, как их называли европейцы, «боксеров». Инициатором восстания было тайное религиозное общество «Ихэцюань», что в переводе означает «Кулак во имя справедливости». Повстанцы, тайно поддержанные цинским правительством, выдвинули лозунг борьбы против иностранного засилья и громили иностранные миссии. Действия правительственных войск против повстанцев оказались безрезультатными. В 1900 г., в момент наибольшего подъема восстания, объединенные войска России, Германии, Австро-Венгрии, Франции, Англии, США, Японии и Италии предприняли совместную интервенцию и разгромили повстанцев, однако отдельные очаги сопротивления продолжали борьбу вплоть до осени 1901 г. (И.Д.)

100

Помимо организации глубокой разведки по всему фронту, на генерал-майора В. А. Косаговского возложили еще командование Сибирской казачьей дивизией. Предполагалось, что эта дивизия будет служить ему подспорьем при ведении разведки. Сам В. А. Косаговский вначале отнесся к этому безо всякого энтузиазма и записал в своем дневнике следующее: «У Куропаткина явилась мысль назначить меня заведующим разведкой, дать мне в полное распоряжение мою собственную конницу, которой я самолично мог бы производить разведки по моему собственному почину, восполняя и проверяя полученные со всех сторон сведения <…> Это теоретическое решение было едва ли выполнимо: ни один из крупных начальников боевых участков не допустил бы меня хозяйничать у него. Да и самый фронт армии, растянувшийся от моря до моря без железных дорог, телефонов, организации вообще, не мог допустить меня сводить все сведения воедино и своевременно <…> предоставить главнокомандующему <…> Я сам понимал несовместимость подобного (И.Д.) командования строевой частью одновременно с ведением разведки на всем фронте, а потому по первому же разу отказался от принятия Сибирской казачьей дивизии, начальник которой генерал-лейтенант Симонов внезапно заболел грыжею. Но потом, видя, что Харкевич лишил меня всякой возможности вести разведку, я, дабы не упускать и строевое назначение, снова явился к Куропаткину, дабы заявить ему, что я готов вести разведку и одновременно принять Сибирскую казачью дивизию» (ЦГВИА СССР. Ф. 76. Оп.1. Д. 7. Л. 293 об. — 294). (И.Д.)

101

В данном случае сказывались давние и тесные торговые связи Японии с Маньчжурией, а также хитрая дипломатическая игра японского командования, которое внушало местному населению, что защищает его от «варваров Севера». (И.Д.)

102

Однако русское командование в период Русско-японской войны из гуманных соображений так и не ввело эту меру в повседневную практику разведывательной службы. Налицо были лишь очень редкие исключения. (И.Д.)

103

Имеется в виду тайный агент. (И.Д.)

104

См. «Агент-двойник» (дело Хосе Гидиса). (И.Д.)

105

Он же — Годдео, он же — Гайдес, он же — Геддее. — И. Д.

106

См. «Дневник японского разведчика». (И.Д.)

107

А. А. Игнатьев писал в своих мемуарах: «Уже зимой следующего (1905) года я получил через штаб письмо, посланное японским штабом и доставленное по китайской почте в Мукден. Это было предсмертное послание Гидиса, написанное в ночь перед казнью. «Уважаемый капитан, — писал мне Гидис по-английски, — я сохранил о Вас добрые воспоминания и хотел перед смертью рассказать Вам кратко, что со мной случилось. Я родом португалец, родителей своих никогда не знал, ни братьев, ни сестер не имел. Мальчишкой я устроился юнгой на английский торговый пароход, отходивший из моей страны на Кубу во время Испано-американской войны. Я понравился испанскому командованию и был послан агентом в американские линии. Американцы, в свою очередь, обрадовались моему хорошему знанию английского языка, дали мне поручение в испанские линии, и вот таким образом я ознакомился с моим новым ремеслом и полюбил его. К сожалению, когда я в последний раз был в Вашем штабе, Вас заменил другой русский офицер, который дал мне новые и довольно подробные сведения о вашей армии. Они казались на первый взгляд очень интересными, но японское командование сразу открыло их полное несоответствие с действительностью, арестовало меня и, обвинив в шпионаже в вашу пользу, приговорило к смерти». Я сохранил это письмо <…>» (Игнатьев А. А. 50 лет в строю. Петрозаводск, 1963. Т.1. С. 218–219). (И.Д.)

108

Сведения абсолютно неверные, как читатель сможет сам увидеть из публикуемых здесь документов. Судя по всему, Гидис вообще никогда не писал этого письма.

109

Автор этих строк, к своему стыду, вынужден признать, что в свое время сам стал жертвой этой фальсификации и в одной из своих статей вслед за Игнатьевым «похоронил» Гидиса (см.: Деревянно И.В. Русская агентурная разведка в 1902–1905 гг. //Военно-исторический журнал. 1989, №5).

110

Слова «у Бицзыво», «2-й и 3-й армий» в подлиннике подчеркнуты, и на полях стоит знак вопроса. — И.Д. Огородников.

111

Имеется в виду взятие Порт-Артура, тогда еще китайской крепости, в 1894 г. японцами во время Японо-китайской войны. Город штурмовала 18-тысячная армия под командованием маршала Ояма. Сопротивление продолжалось всего 6 часов. Китайский гарнизон численностью в 12 000 человек частично разбежался, а частично был перебит. Японцы потеряли при этом 15 человек убитыми и 200 ранеными. (И.Д.)

112

На самом деле японцы потеряли под Порт-Артуром свыше 100 000 человек убитыми и ранеными. (И.Д.)

113

Лаптев по совместительству, выполнял обязанности и португальского консула. — И. Д.

114

Так в тексте. — И. Д.

115

Детка Коллинс — русский тайный агент, разоблаченный японцами. Русское командование подозревало, что его выдал Гидис. (И.Д.)

116

Персиц, Иван Федорович — до и после Русско-японской войны работал в московской сыскной полиции. Владел иностранными языками. В начале войны был призван на службу в качестве рядового в 4-й Заамурский железнодорожный батальон. В начале 1905 г. Персица, учитывая его полицейский опыт, решили привлечь к работе в контрразведке и передали в распоряжение подполковника Шершова. Ему поручили розыск иностранных шпионов, преимущественно из числа европейцев, и негласный надзор за ними. Персиц не любил афишировать свое звание рядового и именовал себя «доктором философии Перси-цем», а иногда утверждал, что он офицер. На организацию и ведение контрразведки ему ассигновалось через посредство подполковника Шершова 1000 рублей в месяц. Однако вся эта затея окончилась неудачей. В отчете разведотделения штаба Главнокомандующего данное обстоятельство объяснялось тем, что «Персии, оказался нравственно несостоятельным и не сумел подыскать хороших сыскных агентов» (ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. Л. 31). (И.Д.)

117

Здесь Гидис явно лжет. Из публикуемых в конце раздела писем Гидиса коменданту Харбина видно, что в госпитале он все же был и вообще пользовался немалыми для заключенного поблажками. (И.Д.)

118

См. письма Гидиса коменданту Харбина в конце раздела. (И.Д.)

119

По-видимому, он имеет в виду транспорты, потопленные русскими крейсерами в 1904 г. (И.Д.)

120

В дневнике японца-разведчика все даты даются по новому стилю. — И. Д.

121

Вскоре после этого оба офицера были захвачены русским разъездом. — И. Д.

122

Свод Военных Постановлений. — И. Д.

Ссылки

1

Например, Людовик Надо. Они не знали. СПб., 1905; Тарнавский А. Русско-японская война. СПб., 1905. (63 с).

2

Клембовский В. Н. Тайные разведки: (Военное шпионство), изд. 2, СПб., 1911. С. 9–10.

3

См.: Дютвиц Ф. Атаки японцев во время войны в Восточной Азии в 1904–1905 гг. СПб., 1906; Клеман де Грандпре. Падение Порт-Артура. СПб., 1908; Теттау Э. Куропаткин и его помощники. Ч. 1–2. СПб., 1913–1914; Теттау Э. От Мукдена до Портсмута. СПб., 1914; Теттау Э. 18 месяцев в Маньчжурии с русскими войсками. СПб., 1907.

4

Амбелек-Лашрев. Сказания иностранцев о русской армии в войну 1904–1905 гг. СПб., 1912. С. 5–6.

5

Русско-японская война (работа английского Генерального штаба). СПб., 1908; История Японо-русской войны. Мейдзи (1904–1905), составленная японским Ген. штабом. Хабаровск, 1914, т. 1.

6

См.: Черменский Е.Д. Русско-японская война 1904–1905 гг. Лекции, прочитанные в Высшей партийной школе при ЦК КПСС. М., 1953; Черменский Е.Д. Русско-японская война 1904–1905. М., 1954; Сидоров А.Л. Русско-японская война 1904–1905. М., 1946.

7

См.: Кушаков Л.Н. Портсмутский мирный договор. М., 1961; Маринов В.А. Россия и Япония перед 1-й мировой войной 1905–1914. Очерки истории отношений. М., 1974.

8

См.: Документы по переговорам России с Японией 1903–1904 гг. СПб., 1905; Сборник материалов по Русско-японской войне. Вильна, 1905, т. 1; Кинай М. Русско-японская война. Официальные донесения японских главнокомандующих. СПб., 1908; Пролог Русско-японской войны. Материалы из архива С.Ю. Витте. Пг., 1916; Русско-японская война 1904–1905. Сборник документов. М., 1941; Сборник исторических документов. 1860–1907. Владивосток, 1960; и т. д.

9

ЦГВИА. Ф. ВУА, д. 27953.

10

Цит. по: Шацилло К.Ф. Николай II: реформы или революция. Истории отечества. Люди, идеи, решения. М., 1991.'С. 338.

11

См.: Витте С.Ю. Воспоминания. М., 1961. Т. 2.; Вересаев В. На войне. Записки. Изд. 3, М., 1917.

12

Влияние Русско-японской войны на самосознание русского гражданина. Тифлис, 1904. С. 13–14.

13

Краткий курс истории ВКП(б). М., 1938. С. 53.

14

Сурин М. Война и деревня. М., 1907. С. 14–20.

15

Там же. С. 12.

16

Сурин М. Война и деревня. М., 1907. С. 13.

17

Романов Б.А. Очерки дипломатической истории Русско-японской войны. М.—Л., 1947. С. 314.

18

Там же.

19

Там же. С. 314–315.

20

Дневник императора Николая II. Берлин, 1923. С. 131, 200.

21

Цит. по: Николай II. Венец земной и Небесный. М., 1999. С. 502.

22

Святловский Е. Экономика войны. М., 1926. С. 23, 373.

23

ЦГВИА. Ф. ВУА, д. 27953, л. 36.

24

ЦГВИА. Ф. 280. оп. 1. Д. 4. Л. 37.

25

ЦГВИА. Ф. 280. оп. 1. Д. 4. Л. 37–38.

26

Там же. Л. 37–38.

27

Там же. Л. 38.

28

ЦГВИА. Ф. 280. оп. 1. Д. 4. Л. 38.

29

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66540. Л. 1.

30

Там же. Л. 44.

31

Там же. Д. 50.

32

Витте С.Ю. Воспоминания. М., 1961. Т. 2. С. 158, 381; Редигер А.Ф. История моей жизни, ч. III (рукопись). ЦГВИА. Ф. 280. оп. 1. Д. 4. Л. 12.

33

Там же.

34

Приказ по военному ведомству № 133 за 1903 г.

35

Куропаткин А.Н. Итоги войны. Берлин, 1909. С. 369.

36

Свод военных постановлений. Изд. 2. Ч. 1. С. 12.

37

Свод военных постановлений 1869 г. Изд. 2. Ч. 1. С. 25–26.

38

Свод военных постановлений 1869 г. Изд. 2. Ч. 3. Гл. 108378.

39

Замечания министра финансов по делу об увеличении штатов и окладов содержания чинам главных управлений Военного министерства. СПб. (без года). С. 14.

40

Святловский Е. Экономика войны. М., 1926. С. 151.

41

Отчет Государственного контроля за 1904 г. СПб., 1905. С. 25 (подсчет автора).

42

Там же. С. 12.

43

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. III.

44

Клюв: Сатирический журнал. 1905, № 2. С. 8

45

См.: Журналы заседаний Военного совета за 1904–1905 гг. — ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 938–954.

46

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 127.

47

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 131 (процентный подсчет автора).

48

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 65685. Л. 2–3.

49

Там же. Л. 4 об.

50

Там же. Л. 2.

51

Свод штатов военно-сухопутного ведомства за 1893 г. СПб., 1893. Кн. 1.

52

Подробнее об этом см.: Деревянно И.В. Мозг армии. Военно-исторический журнал. 1989 г. № Ю.С. 79–80.

53

ЦГВИА. Ф. 280. оп. 1. Д. 4. Л. 60; Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66982. Л. 63–66.

54

См.: ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 67371. Л. 18 об. — 19.

55

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 68619. Л. 6.

56

Там же. Ф. 499. оп. 1. Д. 1838. Л. 6.

57

Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства 8а 1904 г. СПб., 1906. С. 77 (подсчет автора).

58

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66995. Л. 68.

59

Там же.

60

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 65343. Ч. 1. Л. (без номера).

61

Там же. Д. 66991. Л. 213.

62

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 65292. Л. 184.

63

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 67066. Л. 2.

64

Там же.

65

Там же. Л. 2, 17 об.

66

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66540. Л. 202 и об.

67

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66540. Л. 202 и об.

68

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66540. Л, 1.

69

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66540. Л. 18.

70

Там же. Л. 26 об.

71

Сухомлинов В.А. Воспоминания. Берлин, 1924. С. 81; Витте С.Ю. Воспоминания. М., 1961. Т. 2. С. 91.

72

Законодательные акты переходного времени. Изд. 3. СПб., 1909. С. 73–78.

73

Там же. С. 93.

74

Витте С.Ю. Воспоминания. М., 1971. Т. 2. С. 381.

75

Приказ по военному ведомству № 242 за 1906 г.

76

Приказ по военному ведомству № 242 за 1906 г.

77

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 60995. Л. 1.

78

Сорокин А.И. Русско-японская война 1904–1905 гг. М., 1956. С. 20.

79

Русский инвалид. 1905. № 217. С. 5.

80

Сорокин А.И. Указ, соч. С. 43.

81

Куропаткин А.Н. Итоги войны. Берлин, 1909. С. 250–241.

82

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1 Д. 68616. Л. 79.

83

Куропаткин А.Н. Указ. соч. С. 244.

84

Теттау Э. 18 месяцев в Маньчжурии с русскими войсками. СПб., 1907. Ч. 1. С. 181.

85

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 2.

86

Вересаев В. На войне. Записки. Изд. 3. М., 1917. С. 17–18.

87

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 65343. Ч. 1. Л. 121.

88

Куропаткин А.Н. Указ. соч. С. 410.

89

Вересаев В. Указ. соч. С. 20.

90

Там же. — С. 27–28. 33 — № 5.

91

Военный сборник. 1905 г. № 2. С. 186.

92

ЦГВИА. Ф. 970. оп. 3. Д. 872. Л. 25.

93

Там же. Ф. 970. оп. 3. Д. 872. Л. 12.

94

Там же. Л. 26–28.

95

Там же. Л. 12.

96

ЦГВИА. Ф. 970. О.Н. 3. Д. 872. Л. 31.

97

Там же. Л. 14.

98

Там же. Л. 32.

99

Там же. Л. 38.

100

Всеподданнейший отчет по Военному министерству за 1904 г. СПб. 1906. С. 22.

101

Русско-японская война 1904–1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. Ч. 1. С. 37.

102

Там же. С. 36.

103

Русско-японская война 1904–1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. Ч. 1. С. 43–44.

104

Извлечения из сочинения профессора капитана Р. Менье о Русско-японской войне. СПб., 1907. С. 6–7.

105

Приложение к Всеподданнейшему отчету о деятельности главных управлений Военного министерства, вызванной войной с Японией. СПб., 1906. С. 37–39 об. (Подсчет автора.)

106

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66994. Л. 14–15.

107

Там же. Д. 68616. Л. 47.

108

Там же. Д. 66994. Л, 13.

109

Там же.

110

Русско-японская война 1904–1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. Ч. 1. С. 35.

111

Там же. Л. 36.

112

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 653437. Л. 31.

113

Там же. Д. 66994. Л. 15.

114

Там же. Д. 65343. Л. 30.

115

Русско-японская война 1904–1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. Ч. 1. С. 77–78.

116

Там же. С. 76–77.

117

Русско-японская война 1904–1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. 4.1. С. 76–77.

118

Куропаткин А.Н. Итоги войны. Берлин., 1909. С. 260.

119

Куропаткин А.Н. Указ. соч. — С. 261.

120

См.: ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66994. Л. 15.

121

Куропаткин А.Н. Указ. соч. С. 262.

122

ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 951. Л. 31 об.

123

Куропаткин А.Н. Указ. соч. С. 270.

124

См.: Русский инвалид. 1905 г. №1. с. 6.

125

Черемисов В.А. Русско-японская война 1904–1905 гг. СПб., 1909. С. 284.

126

Бескровный Л.Г. Армия и флот России в нач. XX в. М., 1986. С. 27.

127

Геруа А. После войны о нашей армии. СПб., 1906. С. 33.

128

Деревянно И.В. Русская агентурная разведка в 1902–1905 гг. Военно-исторический журнал. — 1989. № 5. С. 76–78; Русская разведка и контрразведка в войне 1904–1905 гг. Документы. Составитель И.В. Деревянко (в сб. Тайны Русско-японской войны. М., 1993) И.В. Деревянко. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М., 2004.

129

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 64006. Л. 78 об.

130

Общий список чинов Главного штаба на 20 января 1904 г. — СПб. 1904.

131

Там же.

132

ЦГВИА. Ф. 487. оп. 1. Д. 231. Л. 1.

133

Чернозубов Ф. Японские тайные разведки до войны. Военный сборник. — 1914. № 3. С. 6; Московские ведомости. — 1891. № 29.

134

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 4. Д. 106. Л. 7; Ф. 487. оп. 1. Д. 231. Л. 1.

135

Игнатьев А.А. 50 лет в строю. М., 1941. Т. 1. С. 196.

136

Русско-японская война 1904–1905 гг. СПб., 1910. Т. 2. С. 37.

137

Русско-японская война 1904–1905 гг. СПб., 1910. Т. 1. С. 156–157.

138

ЦГВИА. Ф. 401/с. Д. 17. Д. 242.

139

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 4. Д. 108. Л. 8.

140

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 4. Д. 330. Л. 18 и об.

141

Там же. Л. 105 об. 106.

142

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 4. Д. 354. Л. 80, 82.

143

Там же. Д. 331. Л. 326–330 об.

144

Там же. Л. 322.

145

Списки чинов Главного штаба за 1904 г. и 1905 г.

146

Подробнее об организации разведки на театре военных действий см.: Деревянно И.В. Русская агентурная разведка в 1902–1905 гг. Военно-исторический журнал. 1989. № 5. С. 76–78.

147

Клембовский В.Н. Тайные разведки, или Военное шпионство. СПб., 1911. С. 50.

148

ЦГВИА. Ф. 487. оп. 1. Д. 2. Л. 1 и об.

149

Русско-японская война 1904–1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. Ч. 2. С. 312–314.

150

Вотинов А. Японский шпионаж в Русско-японскую войну 1904–1905 гг. М., 1939. С. 50.

151

ЦГВИА. Ф. ВУА. оп. 6. Д. 7. Л. 34–35.

152

Мартынов Б.А. Из печального опыта Русско-японской войны. СПб., 1906. С. 152.

153

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 30.

154

Там же. Ф. 400. оп. 4. Д. 354. Л. 294 и об.

155

Цит. по: Рябиков П.Ф. Разведывательная служба в мирное время и тайная агентура в мирное и военное время. — М., 1923. Ч. 1. С. 62–63.

156

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 4. Д. 508. Л. 30.

157

Там же. Л. 4.

158

Там же. Л. 13.

159

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 4. Д. 508. Л. 32.

160

Там же. Л. 229.

161

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 4. Д. 508. Л. 179.

162

Там же. Л. 187.

163

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 4. Д. 508. Л. 159.

164

Там же. Л. 165.

165

Там же. Л. 161.

166

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 56.

167

Военнопленные. Обзор деятельности центрального справочного бюро о военнопленных во время Русско-японской войны. СПб., 1907. С. XV–XVI.

168

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66540. Л. 102 об.

169

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 4. Д. 319. Л. 15.

170

Там же. Ф. 499. оп. 1. Д. 1837. Л. 5.

171

Краткий обзор деятельности полевого интендантства в Русско-японскую войну 1904–1905 гг. Харбин, 1905. С. 11.

172

История военного искусства. М., 1986. С. 52.

173

ЦГВИА. Ф. 165. оп. 1. Д. 1946. (Приложение к дневнику.)

174

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66995. Л. 64.

175

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 105.

176

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб,. 1905. С. 4–5.

177

Там же. С. 38–39.

178

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 6. Д. 837. Л. 44 об.

179

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 40–41.

180

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 65343. Ч. 1. С. 273–274.

181

Там же. Д. 66991. Л. 195.

182

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 66.

183

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 87.

184

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 66.

185

Там же. Л. 68.

186

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 88; ЦГВИА. ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 195.

187

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 166.

188

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 192.

189

Там же. Л. 187.

190

Там же.

191

Там же. Л. 188.

192

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 188.

193

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 67066. Л. 47.

194

Там же. Л. 189–193.

195

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 67066. Л. 47.

196

Там же. Д. 65424. Л. 20–21.

197

Редигер А. История моей жизни. — Ч. III. (рукопись). ЦГВИА. Ф. 280. оп. 1. Д. 4. Л. 21.

198

ЦГВИА. Ф. ВУА.Д. 27953. Л. 61 об.

199

См.: Центрархив. Русско-японская война 1904–1905 гг: (Из дневников А.Н. Куропаткина и Н.П. Линевича.) Л., 1925. С. 105, 106.

200

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 177.

201

Там же. Ф. 400. оп. 6. Д. 837. Л. 5.

202

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 6. Д. 837. Л. 22 и об.

203

Там же. С. 170.

204

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 6. Д. 837. Л. 22 и об. С. 175.

205

Бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале XX в. — М., 1986. С. 106.

206

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 6. Д. 837. Л. 171 об. — 172 об. (Подсчет автора.)

207

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 108.

208

Там же. С. 110.

209

Там же.

210

ЦГВИА. Ф. ВУА.Д. 27953. Л. 65.

211

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. V.

212

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 6. Д. 837. Л. 58.

213

Геруа А. После войны о нашей армии. СПб., 1906. С. 216.

214

Сорокин А.И. Русско-японская война 1904–1905 гг. М., 1956. С. 309.

215

Куропаткин А.Н. Итоги войны. Берлин, 1909, С. 271.

216

ЦГВИА. Ф. 802. оп. 1. Д. 360. Л. 1.

217

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 65425. Ч. 1. Л. 98.

218

Там же. Л. 104.

219

Там же. Ф. ВУА.Д. 27953. Л. 66.

220

Там же. Л. 173 об. — 174.

221

«Русский инвалид». — 1905. № 37. С. 7.

222

Куропаткин А.Н. Итоги войны. Берлин, 1909. С. 273.

223

ЦГВИА. Ф. 16176. оп. 1. Д. 15. Л. 58.

224

Там же. Ф. ВУА.Д. 27953. Л. 195.

225

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 69.

226

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 69.

227

Там же. Ф. 16176. оп. 1. Д. 15. Л. 265–256.

228

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 67066. Л. 48 и об.

229

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 67066. Л. 48 и об.

230

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 65425. Л. 13.

231

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 65425. Л. 7–13.

232

Там же. Л. 13.

233

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 65425. Л. 88.

234

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 100.

235

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 6. Д. 837. Л. 25 об. — 33 об.

236

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 209–210.

237

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 210.

238

ЦГВИА. Ф. 499. оп. 1. Д. 1837. Л. 2.

239

ЦГВИА. Ф. 499. оп. 1. Д. 1837. Л. 2 об.

240

Русско-японская война 1904–1905 гг. СПб., 1910. Т. 1. С. 645.

241

Краткий обзор деятельности полевого интендантства в Русско-японскую войну. Харбин, 1905. С. 94.

242

ЦГВИА. Ф. 499. оп. 1. Д. 1837. Л. 6 и об.

243

Там же. Ф. 831. оп. 1. Д. 950. Л. 384.

244

Журналы заседаний Военного совета за 1904–1905 гг. ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 938–954.

245

ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 941. Л. 45.

246

Там же. Л. 276, 277.

247

ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 941.

248

Там же. Ф. 831. оп. 1. Д. 941. Л. 381.

249

Там же. Л. 276, 277.

250

Там же. Ф. 831. оп. 1. Д. 943. Л. 174а — 175.

251

ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 941. Л. 255–260.

252

Там же. Л. 343.

253

Там же. Ф. ВУА. Д. 27953. Л. 154 об.

254

Там же. Л. 88 об.

255

ЦГВИА. Л. 154 об., 157 и об., 160 и об., 164 и об., 169–170, 172 и об., 200 и об., 202 и об., 204 и об., 206 (подсчет автора).

256

Нет ссылки.

257

ЦГВИА. Ф. ВУА. Д. 27953. Л. 118–119.

258

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 62.

259

ЦГВИА. ф. 831. оп. 1. Д. 949. Л. 8 об.

260

Там же. Ф. 831. оп. 1. Д. 947. Л. 83.

261

Там же. Ф. 499. оп. 1. Д. 1837. Л. 5 и об.

262

Цит. по: Куропаткин А.Н. Итоги войны. Берлин, 1909. С. 238.

263

ЦГВИА. Ф. 499. оп. 1. Д. 1837. Л. 8.

264

Там же. Л. 5об.

265

Там же. Ф. 831, оп. 1. Д. 943. Л. 183–184.

266

ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 943. Л. 214.

267

Там же.

268

ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 943. Л. 215–216.

269

Там же. Л. 387–388.

270

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 143.

271

Там же. Л. 150. (Подсчет автора.)

272

Там же. Ф. 400. оп. 6. Д. 837. Л. 155.

273

См.: Журналы Военного совета за 1904–1905 гг. ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 938–952.

274

ЦГВИА. Ф. 14930. оп. 1. Д. 26. Л. 169.

275

Там же. Ф. 831. оп. 1. Д. 939. Л. 153.

276

ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 939. Л. 369–370.

277

Там же. Ф. 14930. оп. 1. Д. 26. Л. 85–87.

278

Там же.

279

Там же. Ф. 14930. оп. 1. Д. 26. Л. 355.

280

Там же. Л. 369–370.

281

Там же. Л. 385.

282

Там же. Л. 397.

283

ЦГВИА. Ф. 14930. оп. 1. Д. 26. Л. 387.

284

Людовик Нодо. Они не знали (письма о русской армии в кампанию 1904 г.). М., 1905. С. 12.

285

Игнатьев А.А. 50 лет в строю. М., 1948. С. 438.

286

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 56982. Л. 63–66.

287

Там же. Ф. 14930. оп. 1. Д. 36. Л. 50, 83, 90.

288

Там же. Ф. 831. оп. 1. Д. 943. Л. 315, 316.

289

ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 947. Л. 293–297.

290

Там же. Ф. 499. оп. 1. Д. 1837. Л. 16 об.

291

Там же. Д. 1838. Л. 6.

292

Там же. Д. 1837. Л. 16 об.

293

ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 947. Л. 111–118; Д. 952. Л. 73.

294

Там же. Ф. 499. оп. 1. Д. 1837. Л. 17.

295

Там же. Ф. 831. оп. 1. Д. 947. Л. 257–258.

296

См.: Купчинский Ф. Герои тыла. СПб., 1908.

297

ЦГВИА. Ф. 499. оп. 8. Д. 230. Л. 3–23.

298

Купчинский Ф. Герои тыла. СПб., 1908. С. 39, 258.

299

ЦГВИА. Ф. 487. оп. 1. Д. 2528. Л. 6, 7, 10–12.

300

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. Л. 77.

301

Война с Японией. Санитарно-статистический очерк. Петроград, 1914. С. 214.

302

Война с Японией. Санитарно-статистический очерк. Петроград, 1914. С. 188, 241.

303

Там же. С. 157.

304

Война с Японией. Санитарно-статистический очерк. Петроград, 1914. С. 240.

305

ЦГВИА. Ф. 831. оп. 1. Д. 943. Л. 367 об.

306

Война с Японией. Санитарно-статистический очерк. Пг., 1914. С. 240.

307

Игнатьев А.А. 50 лет в строю. М., 1941. Т. 1. С. 193.

308

Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1904 г. СПб., 1906. С. 96–96.

309

ЦГВИА. Ф. 316. оп. 41. Д. 2318. Л. 66.

310

Там же. Ф. 348. оп. 1. Д. 556. Л. 4–7.

311

Там же. Ф. 316. оп. 41. Д. 2180. Л. 66–67.

312

ЦГВИА. Ф. I. оп. 1. Д. 66991. Л. 135–136.

313

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 125; Всеподданнейший доклад по Военному министерству за.1904 г. СПб., 1905. С. 73–74.

314

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 4. Д. 354. Л. 160.

315

Вересаев В.В. На войне. (Записки.) Изд. 3. М., 1917. С. 13–14.

316

Вересаев В.В. На войне. (Записки.) Изд. 3. М., 1917. С. 150.

317

ЦГВИА. Ф. 970. оп. 3. Д. 872. Л. 4.

318

Вересаев В.В. На войне. (Записки.) Изд. 3. М., 1917. С. 19.

319

Там же. С. 18–19.

320

ЦГВИА. Ф. 970. оп. 3. Д. 872. Л. 51 об.

321

Война с Японией. Санитарно-статистический очерк. Пг., 1914. С. 6.

322

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66995. Л. 32.

323

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 70.

324

Там же. С. 70–71.

325

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 70–71.

326

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 49.

327

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 49.

328

Там же. Д. 67835. Л. 1–4.

329

Там же. Л. 5.

330

ЦГВИА. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 127.

331

Там же. Л. 44–45.

332

Там же. Ф. ВУА. Д. 27953. Л. 90 и об. (подсчет автора).

333

ЦГВИА. Ф. 400. оп. 6. Д. 837. Л. 208 об.

334

Там же. Ф. 1. оп. 1. Д. 66991. Л. 128–129.

335

Данные приводятся по военным округам Европейской части России, а также по Туркестанскому и Кавказскому в.о.

336

ЦГВИА СССР. Ф. 400. Оп. 4. Д. 327. Л. 384.

337

ЦГВИА СССР. Ф. 76. Оп.1. Д. 217. Л. 239.

338

ЦГВИА СССР. Ф. 487. Оп.1. Д. 2. Л. 1 и об.

339

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. Т. I. Л. 1–15 об.

340

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. Т. I. Л. 16—56 об.

341

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. Ч. 1. Л. 108-Ш.

342

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29017. Л. 140–142 об.

343

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090 Л. 60–61.

344

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. 4.1. Л. 70–71 об.

345

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. 4.1. Л. 65–66.

346

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. 4.1. Л. 152–152 об.

347

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. 4.2. Л. 95–96 об.

348

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. 4.2. Л. 144–145.

349

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. 4.2. Л. 165–165.

350

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. 4.1. Л. 96–97 об.

351

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. 4.1. Л. 94–94 об.

352

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. 4.1. Л. 166–171 об.

353

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Оп.6. Д. 7. Л. 150.

354

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29789. Л. 93–93 об.

355

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29289. Л. 78.

356

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29289. Л. 103–103 об.

357

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29289. Л. 120.

358

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29291. Л. 227–227 об.

359

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Оп.6. Д. 7. Л. 276.

360

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Оп.6. Д. 7. Л. 286.

361

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29289. Л. 148.

362

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 127–128 об.

363

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 98 об.

364

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 93.

365

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085.

366

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 133–133 об.

367

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 88–89 об.

368

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 90–9Г об.

369

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 94.

370

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 97–97 об.

371

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 103.

372

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 102–102 об.

373

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 100–100 об.

374

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 139–140 об.

375

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 111. Здесь и далее перевод с английского И.В. Деревянно.

376

ЦХВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. ПО.

377

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 109–109 об.

378

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 112.

379

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. ИЗ.

380

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29085. Л. 115.

381

См. ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29090. 4.1. Л. 170 об. (Рапорт полковника Огиевского.)

382

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29291. Л. 197–201а.

383

ЦГВИА СССР. Ф. 15123. Оп. 3. Д. 1. Л. 2–3.

384

ЦГВИА СССР. Ф. 15133. Оп.3. Д. 1. Л. 6.

385

ЦГВИА СССР. Ф. 15123. Оп. 3. Д. 1. Л. 9:

386

ЦГВИА СССР. Ф. ВУА. Д. 29291. Л. 218.

Content

Илья Деревянко
«БЕЛЫЕ ПЯТНА» РУССКО-ЯПОНСКОЙ ВОЙНЫ

ВОЕННЫЙ АППАРАТ РОССИИ В ПЕРИОД ВОЙНЫ С ЯПОНИЕЙ (1904–1905 гг.) Монография

Введение

Глава I. ВОЕННОЕ МИНИСТЕРСТВО НАКАНУНЕ И ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ

Глава II. ГЛАВНЫЙ ШТАБ В ПЕРИОД ВОЙНЫ

Глава III. АДМИНИСТРАТИВНО-ХОЗЯЙСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ВОЕННОГО МИНИСТЕРСТВА ПО ОБЕСПЕЧЕНИЮ ДЕЙСТВУЮЩЕЙ АРМИИ

Заключение

Приложения

Приложение 1. Структура Военного министерства к началу Русско-японской войны

Приложение 2. Из сатирического журнала «Клюв» № 2. 1905. С. 7.

Приложение 3. Рапорт командира 4-го восточно-сибирского саперного батальона начальнику штаба 4-го сибирского армейского корпуса о боевых качествах пуленепробиваемых «нагрудных панцирей», поступивших в армию в конце русско-японской войны 1904–1905 г.г. 28 сентября 1905 г.

Приложение 4. Ведомости о наличии интендантских неприкосновенных запасов в военных округах к июлю 1906 г. в процентном отношении к положенному количеству (в %)

РУССКАЯ РАЗВЕДКА И КОНТРРАЗВЕДКА В ВОЙНЕ 1904–1905 гг. Сборник документов

ВВЕДЕНИЕ

РАБОТА СЛУЖБ РАЗВЕДКИ И КОНТРРАЗВЕДКИ В 1904–1905 гг.

АГЕНТ-ДВОЙНИК (Дело Хосе Гидиса)

ДНЕВНИК ЯПОНЦА-РАЗВЕДЧИКА , С 21 февраля по 12 апреля (н. ст.) 1904 г.

Примечания

Ссылки