Олег Таругин

Товарищи офицеры. Смерть Гудериану!

В оформлении переплета использована иллюстрация художника П. Ильина

© Таругин О., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Автор считает своим долгом напомнить, что описанные в книге события в определенной степени выдуманы и не имеют ничего общего с событиями реальной истории. Действующие лица романа и названия некоторых географических объектов также вымышлены, и автор не несет никакой ответственности за любые случайные совпадения.

Автор выражает глубокую признательность за помощь в написании романа всем постоянным участникам форума «В Вихре Времен» (forum.amahrov.ru). Отдельная благодарность Борису Каминскому (Синицыну) за критику и помощь в работе над книгой. Спасибо большое, друзья!

Пролог

А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты…

В. Высоцкий

Заливавшая окрестности неестественно-резким, химическим светом осветительная ракета наконец догорела, и снова наступила темнота. Если немцы будут придерживаться прежнего графика, следующую следует ждать минут через пять-семь. Примерно столько времени нам и нужно, чтобы проползти очередные три десятка метров, поскольку двигаться быстрее с грузом никак не получалось. Да и оба наших пленных фон-барона прилично снижали темп движения: хоть и начали службу еще в Первую мировую, ползать на брюхе за прошедшие годы определенно разучились.

– Ну что, старшина, вперед? – Я легонько хлопнул Феклистова по голенищу сапога. – Если так и дальше пойдет, через три-четыре ракеты будем у своих – тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, конечно. И поосторожнее, запомнил, где у них колючка натянута? Смотри не запутайся, цепкая она, зараза. Мужики, остальных это тоже касается. Давай, Архип Петрович, время пошло.

– Добро, – пробасил старый артиллерист и сноровисто, словно показывая остальным, как правильно, пополз вперед, периодически замирая, чтобы проверить подозрительное место лезвием трофейного штыка. Конечно, вряд ли фрицы заминировали нейтралку: затяжных позиционных боев тут не велось, линия фронта двигалась каждые несколько дней, так что вражеских разведгрупп, шныряющих туда-сюда, бояться не приходилось, но и рисковать не хотелось. Оторванную руку или ногу даже артефакт Гурского, при всех его уникальных возможностях, обратно не пришьет. Но двигаться мы тем не менее старались не по прямой, а от воронки к воронке: уж там-то точно никаких противопехотных сюрпризов быть не может. Лишние метры и минуты, конечно, но лучше, как учит народная мудрость, перебдеть, чем недобдеть…

Следом за старшиной полз я, за мной Яша и поручик, затем пленные и остальные бойцы. Угловатый вещмешок с нашим главным трофеем я тащил лично, никому не доверяя ценный груз, то есть не тащил, конечно, а толкал перед собой. Вот так мы и двигались уже почти полчаса, или, если применять альтернативную меру исчисления времени, – четыре осветительные ракеты…

Неожиданно Феклистов замер, негромко звякнув чем-то металлическим, и по потной спине тут же побежали щекотливые мурашки: блин, неужели все-таки мина? Если да, сумеет ли старшина ее снять? Он все ж таки артиллерист, а не сапер. Сомнения развеял сам Архип Петрович, негромко сообщивший:

– Не боись, Виталий Батькович, то я проволку ножичком поддел, сейчас проход организую. Ты рогульки-то не потерял? Давай их сюдой…

Облегченно вздохнув, я прополз немного вперед и протянул старшине парочку заранее выломанных полуметровых палок с рогатинами на концах. Впереди снова негромко звякнуло: видимо, Феклистов приподнимал нижние ветви немецкой колючки, закрепляя их подпорками на такой высоте, чтобы в образовавшийся проход смог проползти человек. Провозившись еще минуты две, он удовлетворенно прошептал:

– Ну, вроде все. Только это, ползите аккуратно, тут немцы кое-где мины понаставили, да к колючке привязали, а трогать их я поостерегся, никогда таких не видал, на банку консервну похожи. Ежели заденете проволку, может и ахнуть. Ты там передай остальным, чтобы, значится, поосторожнее…

Перемазанные глиной и засохшим болотным илом подошвы старшинских сапог снова пришли в движение: артиллерист проползал под колючим заграждением. Приготовившись пропихнуть в узкий проход драгоценный сидор, за эти полчаса доставший меня по самое не могу, я замер, услышав со стороны немецких окопов знакомый хлопок ракетницы. Блин, вроде ж рано?! Торопливо уткнувшись физиономией в землю, застыл без движения, когда над головой повисла на парашютике проклятая «люстра» и окружающий мир снова стал черно-белым, словно старая фотография.

Томительно тянулись секунды. Отбрасываемые горящей алюминиево-магниевой смесью изломанные, излишне-четкие тени неторопливо ползли по земле, порой сплетаясь в причудливые узоры. Разумом я прекрасно понимал, что разглядеть нас на перепаханной воронками, заросшей травой и редкими островками кустарника земле весьма непросто. Но все равно не мог отделаться от навязчивого ощущения, будто лежу на идеально ровном голом поле и меня уже с любопытством рассматривает в прицел немецкий пулеметчик, лениво прикидывая, куда всадить первую пулю…

Наконец потемнело, и я, отсчитывая про себя секунды, пополз дальше, размышляя, что ж это за такие «консервные мины» и зачем фрицам их к колючей проволоке привязывать. Может, старшина никогда растяжек не видел? Так нет, в том-то и дело, что видел и даже устанавливать помогал, когда я эсэсовцам минный сюрприз в лесу готовил, еще и вопросами всю обратную дорогу мучил…

Пропихнув наконец угловатый сидор через проход, я пополз следом, напрягая глаза в попытке рассмотреть в слабеньком звездном свете смутившие старшину мины. А рассмотрев, лишь коротко выругался про себя: затейники-фрицы установили под проволочным заграждением «шпринг-мины»[1], прикрепив к колючке штоки взрывателей натяжного действия, так что заинтересованно сопящий рядом со мной старшина прав: если зацепить проволоку, мина может сработать. И вот тут меня накрыло: если Феклистов никогда подобных мин не видел, значит, и не подорвался он просто чудом! У этой хреновины разлет шрапнели как минимум несколько десятков метров!

– Так нешто я не понимаю? – пригладив привычным жестом усы, ухмыльнулся тот. – Чай, не первая у меня война-то. Вона, вишь, те проволки, что к минам идут, сейчас натянуты, а были, значит, провисшие, схалтурили минеры ихние, стал быть. Вот я помалеху колючку и поднял, покуда они не натянулись. Не боись, если не дернуть, не взорвется. Перерезал бы, да нечем, а отвязывать боязно.

Окончательно перебравшись на ту сторону, я развернулся и жестом подозвал поручика, обрисовав ситуацию. Скрипнув зубами, тот сообщил, что все понял и сейчас передаст остальным, заодно увеличив дистанцию между людьми. И посоветовал мне подобрать в качестве укрытия подходящую воронку – на тот случай, если кто-то все же зацепит мину.

Снова потянулись томительные минуты ожидания. Вот миновал опасное место Яков, и я с облегчением выдохнул, с удивлением отметив, что, похоже, вовсе не дышал все то время, пока он протискивался под низко натянутой, едва не касающейся гимнастерки колючей проволокой. Вот в узком проходе показался поручик – и замер, вжимаясь в землю, поскольку над нами повисла очередная ракета. Дождавшись темноты, Николай Павлович сноровисто прополз дальше, бесшумно съехав на пузе в воронку, где укрывались мы с Яшей. Настала очередь генерал-майора с оберстом. Надеюсь, им не придет в голову героически погибнуть, подорвав себя и выдав всех нас? Как ни крути, сейчас они – самая слабая часть нашего плана, эдакая пятая колонна в замурзанных до полного изумления после наших болотных похождений френчах…

– Я им слово дал, что в плену к ним будут относиться согласно конвенции о военнопленных, – неожиданно буркнул Гурский. Судя по его тону, сам он в этом вовсе не был уверен и сейчас переживал, не пришлось ли ему ненароком солгать.

– Не переживай, ваше благородие, будут, – едва слышно шепнул я, приблизив губы к самому уху. – Насколько понимаю, это первый попавший в наш плен немецкий генерал, так что носиться с ним станут что с той писаной торбой, наверняка сразу же в Москву отправят. Так что твоя честь не задета, расслабься.

Неопределенно хмыкнув, поручик отвернулся, напряженно вглядываясь в темноту. И неожиданно легонько толкнул меня в бок. Впрочем, я уже и сам разглядел торопливо ползущих в нашу сторону немцев. Может, конечно, и данное поручиком слово подействовало, но, как мне кажется, и фон Тома и его начштаба просто пришли к выводу, что русский плен все же несколько лучше, чем быть напичканным картечью…

Дождавшись, пока опасное место преодолеет санинструктор с ранеными, и переждав еще две взмывшие в поднебесье «люстры», мы снова продолжили движение. До наших окопов, по моим прикидкам, оставалось метров двести, максимум триста, так что затягивать не следовало. Ползущие замыкающими четверо красноармейцев особых опасений не вызывали: уж если Валя ухитрилась не зацепить колючку, то уж мужики должны справиться…

К сожалению, ошибся. Хлопок вышибного порохового заряда я принял за выстрел ракетницы, успев удивиться, с чего бы фрицам запускать ракету раньше срока, но гулкий взрыв основного заряда – а это почти полкило тротила, между прочим! – расставил все на свои места. Вот и все, не удалось нам тихо уйти, кто-то из бойцов все-таки зацепил проволоку или подбил подпорку…

В следующий миг в небо взмыли сразу три ракеты, залив перепаханное воронками поле режущим глаза светом, и со стороны немецких окопов ударил длинными трассирующими очередями пулемет…

Глава 1

Не падайте духом, поручик…

Автор точно неизвестен

…Я молча смотрел на него, совершенно не зная, что предпринять и как себя вести. Да и то сказать – не каждый день в дверь твоей квартиры в полдвенадцатого ночи стучатся белогвардейские поручики! Ага, именно так. Именно белогвардейские и именно поручики, при мундире, портупее с кобурой и запыленной полевой фуражке с овальной царской кокардой. Отчего я его впустил? И сам не знаю. Глупо, конечно, тем более что дома я был один, но, возможно, просто прочитал что-то в глубине равнодушных и полных нечеловеческой усталости глаз. Прочитал и молча посторонился, пропуская гостя в прихожую. Он так же молча вошел, снял фуражку и сделал движение, в более подходящих условиях, вероятно, обозначавшее бы щелканье каблуками:

– Премного благодарен. Позвольте отнять у вас несколько минут, и я попытаюсь по мере сил объясниться, надеясь на ваше понимание. В противном случае я, безусловно, уйду, хотя мне и некуда идти.

Я запер дверь. Время позднее, да и вообще? Вдруг кто из соседей покурить выйдет, объясняй потом, что за странных гостей в военной форме я принимаю по ночам, и пожал плечами:

– Проходите, – и добавил, постаравшись, чтобы это не прозвучало слишком уж иронично: – Господин поручик.

– Вижу, вы разбираетесь в званиях? – в мутных глазах на миг блеснул огонек заинтересованности. Его заметно пошатывало. Более чем заметно.

– Ну, гм, в некотором роде. С кем имею честь? – Откуда взялось это старорежимное «с кем имею честь», я и сам не понял. Видимо, ситуацией навеяло. Весьма, к слову, неоднозначной.

– Виноват. Поручик Гурский Николай Павлович, третья рота 2-го офицерского стрелкового генерала Дроздовского полка. К вашим услугам.

– Вот даже как? – собрался добавить еще что-то, однако не успел. Поручик покачнулся, опершись рукой о стену и оставив на обоях грязный след. С трудом выпрямился.

– Простите великодушно. Очень устал. Просто катастрофически устал. Трое суток без сна.

Все еще не зная, как себя вести, я несколько растерянно представился в ответ:

– Махрушев Виталий Анатольевич, фельдшер. Послушайте, поручик, вы сегодня хоть что-то ели?

– Никак нет. Как, впрочем, и три последних дня. Выходили из окружения, обозы отстали, сел поблизости не было, да если б и имелись, вряд ли это нам чем-то помогло. Все давно разграблено.

– Ясно.

Тут я внезапно понял, что смущало меня с первой минуты нашего общения. Запах. Тяжелый запах давно не мытого тела, пота, нестираной одежды, еще чего-то смутно знакомого по горячей точке, где мне, к величайшему сожалению, довелось побывать лет эдак с пятнадцать назад. Если это чей-то идиотский розыгрыш, то к чему воспроизводить его в таких подробностях? Так, значит, это правда?! Ну, хотя бы отчасти? Впрочем, от какой именно части-то?

– Ясно, – повторил я, обращаясь, скорее, к самому себе. – Поручик… гм… Николай Павлович, давайте я приготовлю вам ванну, затем вы перекусите, а вот потом поговорим?

– Буду премного благодарен.

– К слову, разве дроздовцы не в черной форме ходили? – припомнил я читаные книги о Гражданской войне. Нет, вы не подумайте: это, как говорится, не я такой умный, это просто память у меня хорошая. Местами.

– Да, вы абсолютно правы. Но я попал сюда, – он взглянул на меня неожиданно ясным взглядом, – из двадцатого года. Тогда уже были сводные полки, а формы не хватало. Вот и вышло, что на мне обычное полевое обмундирование. А воюю я с перерывами, разумеется, с пятнадцатого, еще с Империалистической…

– Понятно, – невежливо перебил я. – Раздевайтесь вот здесь, в прихожей, а я займусь ванной. После поговорим.

– Благодарю. – Поручик тяжело опустился на стул и стал с натугой стаскивать пыльные разбитые сапоги со стоптанными каблуками, а я отправился в ванную. Когда вернулся, он вполне ожидаемо уже спал, привалившись к стене. Френч оказался расстегнут, портупея с кобурой валялась на полу, но на большее сил уже не хватило. Постояв над ним несколько секунд, я пожал плечами. Пехотный поручик Николай Гурский, второй офицерский полк генерала Дроздовского, видите ли! Ну и как это понимать? Нет, историю я, с грехом пополам, знал и, что произошло в Крыму в одна тысяча девятьсот двадцатом году, помнил. Как и агонию белого движения в Галлиполи, кстати. Того самого Галлиполи, которое «Гуляй поле». И все же… неужели это правда?!

Наклонившись, я расстегнул потертую пыльную кобуру и вытащил офицерский «наган» с вытертым до белизны воронением. Настоящий, не массогабаритный макет, не пневматика и не стартовый «Блеф». Откинув флажок, прокрутил барабан, выкидывая на ладонь патроны. Три целые, остальные – стреляные гильзы. То, что все это не розыгрыш, пожалуй, уже ясно: «наган» явно боевой, патроны тоже, уж чего-чего, а оружия я повидал, было дело. Да и из ствола пороховой гарью несет будь здоров, значит, недавно стреляли.

Растормошить незваного ночного гостя оказалось куда сложнее, нежели я думал. Наконец он… нет, не проснулся даже, скорее, очнулся. Осоловело взглянув на меня мутными от короткого сна глазами, поручик дернулся, пытаясь вскочить. В следующее мгновение он что-то вспомнил и разом обмяк, позволив опустить его обратно на стул. Вот и хорошо.

– Николай Павлович, успокойтесь. – Я ободряюще улыбнулся. – Ванна наполнилась, можно мыться. Мундир и белье оставьте на полу, я вам сейчас что-нибудь другое подберу, чистое. Ну что, пошли?

– Значит, вы мне верите? – Взгляд поручика наконец принял более-менее осмысленное выражение.

– В чем именно я должен вам верить? – вполне искренне пожал я плечами. – В том, что вы белогвардейский офицер? Скорее да, чем нет. Впрочем, давайте после об этом поговорим. Пойдемте.

– Простите. – Он провел ладонью по лбу, сметая несуществующий пот. – Как все это глупо… Но я вынужден спросить… право, не сочтите умалишенным, но какой сейчас год?

– Две тысячи пятнадцатый, – спокойно ответил я, глядя ему в глаза. – Разве вы не знали?

– Господи Всевышний… – прошептал он. – Нет, я, вне всякого сомнения, понял, что попал в будущее, но чтобы столь далеко?! Девяносто с лишним лет… Трудно представить, право же, трудно даже просто представить! Почти столетие, как я начал воевать!..

– Мойтесь, прошу вас. Уже полночь, а у нас еще столько дел, – слегка схитрил я, прикрывая за собой дверь. – Сменная одежда будет лежать на полу за дверью.

Зайдя на кухню, я приготовил бульон (хвала столь нелюбимым женой концентратам и полуфабрикатам быстрого приготовления!), подсушил несколько сухарей. Заварил крепкий и очень сладкий чай: глюкоза тоже лишней не будет.

Положив сменную одежду на пол возле ведущей в ванную двери – надеюсь, от ее вида с ним никакого футурошока не случится? – я вернулся на кухню.

Плеск в ванной прекратился, тихонько скрипнула дверь, и минут через пять поручик появился на пороге кухни. Нужно признать, выглядел он в одежде двадцать первого века вполне обыкновенно, разве что, ну, жался как-то, что ли? И внутренне, что само собой разумеется, и внешне. Зато размер у нас оказался практически один в один. Мокрые волосы аккуратно расчесаны, хотя постричься-побриться не мешает. Не сегодня, разумеется.

– Ну, вот и я. Право, не знаю, как вас и благодарить.

– Бросьте, поручик. Присаживайтесь. – Я напрочь позабыл о всяком «высоком штиле». – Вот бульон и сухари, ешьте. Ничего другого пока предложить не могу, надеюсь, понимаете, что более сытная пища вам сейчас противопоказана. Приятного аппетита. И оставлю вас на время.

– Премного благодарен. – Поручик попытался встать с табурета, однако его пошатнуло, и он торопливо опустился обратно. – Простите…

Зайдя в ванную комнату, я забросил аккуратно сложенные на полу френч и галифе в стиральную машину. Разумеется, предварительно вытащив из карманов потрепанную картонную книжку удостоверения, совершенно истертые на сгибах пожелтевшие бумажки и какую-то небольшую тяжеленькую вещицу, аккуратно замотанную в грязный носовой платок – награда, что ли, какая-то? Отцепил от лацкана нагрудный знак полка, знак Ледового похода (ого, битый вояка, оказывается!) и Георгиевский крест с лавровой ветвью на замурзанной ленточке. Что именно означает эта самая ветвь, я точно не помнил, вроде бы что-то связанное с выбором или ходатайством нижних чинов за своего командира. Вспомнив еще кое о чем, я, ругаясь, вытащил френч обратно и отстегнул погоны с вышитой старославянской литерой «Д» и тремя маленькими серебристыми звездочками – глупо бы вышло, если б забыл. Вот теперь вроде все. Ну, не срезать же еще и пуговицы, честное слово? Испортятся, так испортятся, хрен с ними. Кстати, интересно: левый карман френча аккуратно заштопан – такое чувство, что сюда ударила пуля, уж больно дырка характерная, крестообразная, повидал подобное в свое время. Если это так, как же поручик выжил? Или я ошибаюсь? Впрочем, ладно, не самая актуальная проблема на данный момент…

Вернувшись, заглянул на кухню: поручик уже покончил с бульоном и сухарями и сейчас допивал чай, глядя перед собой вконец осоловевшими глазами. Тщательно вымыв руки, присел напротив:

– Покушали? Вот и отлично. Давайте-ка по рюмочке крымского коньячку – недурственного, кстати, товарищ из Севастополя презентовал! – и на боковую. То бишь спать. Можете считать это исключительно врачебным предписанием, хоть я и не совсем доктор.

– Пожалуй, не откажусь. – Он определенно держался из последних сил. – Коньяк… какое замечательное слово… из прошлого. Прошлого, которого нет и уже никогда не будет.

– Да уж, – хмыкнул я, разливая янтарный напиток. – Ну что ж, Николай Павлович, давайте, что ли, за знакомство?

– С удовольствием. – Поручик поднял рюмку. – За знакомство и вашу неслыханную, поистине христианскую доброту! Право, я даже не думал, что все окажется столь легко. Просто постучал, поскольку идти мне больше было некуда… да и не мог я, пожалуй, уже никуда идти, обессилел.

– Давно вы сюда попали?

– Часа два назад. – Поручик опустил голову на подставленную руку. Голос его ощутимо заплетался – и это от пятидесяти-то грамм! Хотя не в алкоголе, конечно, дело.

– Мы попали под артобстрел красных. Шестидюймовые гаубицы. Первый снаряд упал с недолетом, второй с перелетом, и я вдруг понял, что следующий будет мой. Вилка-с. Уже не хотелось укрываться, не хотелось куда-то бежать… ах, впрочем, глупо все это, как же немыслимо глупо! Мы проиграли, это понятно. Народ нас не поддержал, он пошел за большевиками. А все мы – так, никому не нужный артефакт из прошлого, сказанья старины глубокой, право. Потом был взрыв, удар – и темнота. И вот я здесь. На своей улице, где некогда жил с маменькой. Я… простите, но как же устал…

Все-таки я успел подхватить его прежде, чем он сполз с табурета на пол. Блин, пожалуй, коньяк был лишним, гость и так бы уснул. Перебросив руку поручика через плечо, я дотащил его до заранее расстеленного дивана и уложил. Да уж, завтра, похоже, нам обоим предстоит тяжелый денек. На всякий случай вытащив из замка на входной двери ключи, я отправился в спальню, предварительно убедившись, что корейская стиральная машина, собранная в братском Китае, исправно уничтожает въевшуюся в английское мундирное сукно крымскую грязь и соленый белогвардейский пот.

Уже собираясь улечься, внезапно зацепился взглядом за лежащие на столе личные вещи поручика. Интересно все-таки, что это за штука? Не испытывая особых угрызений совести – вряд ли мой гость был бы против, – развязал платок и повертел тяжеленькую вещицу в руках. Вовсе никакая и не награда, а самая настоящая брошь приличных размеров с тусклым темно-красным камнем, как по мне – довольно аляповатая.

Да уж, я, конечно, не знаток ювелирного дела, но тот, кто изготовил эту штуковину, определенно был большим оригиналом! Как я ни старался, не мог представить светскую даму начала прошлого века, рискнувшую украсить вечернее платье или хотя бы каждодневную блузу подобной брошкой. Нет, ну серьезно: какому, скажите, мастеру-ювелиру прошлого или позапрошлого века могла прийти в голову идея сделать подобное? Не нечто воздушно-ажурное, изысканно-кружевное, не бабочку там или какой-нибудь благородный цветок, а простую гладкую пластину с драгоценным камнем по центру? Сплошной минимализм, иначе и не назовешь. Хотя золотишка неведомый ювелир определенно не пожалел.

Кстати, да, вот именно что «пластину» – прямоугольную, с чуть сглаженными углами, размерами примерно три на четыре сантиметра и толщиной миллиметров в пять. На передней поверхности – никаких орнаментов и украшений, листьев там, узоров или вензелей. Просто гладкая золотая окантовка вокруг тускло-алого камня. Сзади – примерно то же самое, разве что по центру расположена застежка – или как там она правильно называется? – для крепления на одежде. Что интересно: застежка определенно «не родная», изготовлена не из золота, а из какого-то желтоватого сплава, да и внешний вид красиво изогнутой ажурной «булавки» абсолютно не соответствует общему аскетичному стилю вещицы – складывалось впечатление, что приделали ее гораздо позже. Но еще интереснее были две непонятные идеально ровные борозды, идущие вдоль вертикальных краев броши. Мне, как представителю сугубо технократической цивилизации начала двадцать первого века, они представлялись чем-то вроде пазов, в которые что-то должно вставляться. Ну, или наоборот – если допустить, что само украшение должно куда-то вставляться. В некий неведомый девайс куда как большего размера. Бред, разумеется, но вот пришло же в голову.

Хмыкнув себе под нос, я всмотрелся в камень. С виду – обычный рубин, вот только, опять же, странный какой-то. Во-первых, излишне плоский, выступающий над поверхностью броши едва ли на три миллиметра, а вот во-вторых…

Случайно повернув брошку боком к падающему от настенного бра свету, я замер, не веря своим глазам. Это еще что такое?! Торопливо подошел к бра, вглядываясь. Затем включил верхний свет, повертев непонятный предмет под самой люстрой. Ошибки быть не могло: внутри камня определенно что-то было! И пусть я окажусь последним идиотом и параноиком, но это самое «что-то» просто до неприличия напоминало крошечную компьютерную схему, чип, неведомым образом впаянный внутрь цельного с виду камня! Короче, эдакая небольшая, примерно сантиметр на сантиметр, фигнюшка определенно искусственного происхождения, да еще и с какими-то едва различимыми крохотными не то буквами, не то цифрами на поверхности, непонятно каким образом оказавшаяся там, где находиться ей совершенно точно не полагалось. А если получше присмотреться, то можно заметить еще и тонюсенькие – если не разглядывать специально, ни за что не увидишь, – паутинки-проволочки, ответвляющиеся от «чипа» и пронизывающие, переплетаясь, всю толщу поддельного, как выяснилось, «рубина»! Очень интересно, очень…

Может, я и на самом деле идиот, конечно, но если это – украшение, то я определенно испанский летчик. Могу прямо сейчас сложить ладони вокруг головы в характерном жесте родом из детства, ага.

Впрочем, ладно, утром разберемся…

Глава 2

Утро красит нежным светом…

В. Лебедев-Кумач

Утро началось с оглушительного грохота в ванной комнате: поручик, не найдя спросонья выключатель (или не разобравшись, как им пользоваться), решил не тревожить хозяина, выполнив все гигиенические процедуры в темноте. И естественно, обрушил плечом не слишком удачно подвешенную полочку с бритвенными принадлежностями и всякими гелями-шампунями-лосьонами. Пришлось покинуть постель и включить ему свет.

На кухне Гурский появился только через полчаса, заметно посвежевший и благоухающий на всю кухню дезодорантом. А, ну понятно, первый контакт с аэрозольным баллончиком: палец вовремя не убрал. Научится, куда денется!

Смущенно пожелав доброго утра, Николай Павлович осторожно присел на краешек табурета, будто боясь, что тот немедленно рассыплется под его весом.

– С легким паром.

– Благодарю. Прошу простить, что столь долго. Все еще непривычно, что из крана идет горячая вода, а под рукой настоящее мыло и чистое полотенце.

– Кофе?

– Буду весьма признателен. Настоящий кофе я не пил, пожалуй, столько же, сколь и приличный коньяк.

– Выспались, отдохнули?

– О да, более чем! Едва ли не впервые за последние… право слово, и не назову, за сколько времени! Без преувеличения, проснулся совершенно бодрым, даже не верится, что еще буквально вчера…

Поручик, не окончив фразы, снова погрустнел.

– Успокойтесь. – «Выканье» определенно начинало надоедать, но стоит ли столь быстро предлагать переход на фамильярное «ты», я не знал. – Прошлое – в прошлом, как бы вы к этому ни относились. Надеюсь, спрашивать, верите ли вы в реальность происходящего, равно как и в то, что за окнами начало двадцать первого столетия, не стоит? Или все же?

– Нет, конечно, – бледно улыбнулся собеседник. – Я достаточно здравомыслящий человек и, что со мной произошло не далее, как вчера, прекрасно помню. Каким-то совершенно немыслимым образом я перенесся в нереально-далекое будущее, и это уже, что называется, свершившийся факт.

– Что ж, это радует. Ладно, не знаю, как там было принято в начале прошлого века, Николай Павлович, но давайте-ка поговорим о более насущных делах. А заодно перейдем на «ты», если, конечно, последнее вас каким-либо образом не задевает.

– С удовольствием, – на удивление легко согласился тот. Похоже, даже с каким-то облегчением согласился. – Виталий, не стоит общаться со мной, словно я… – Он откровенно замялся, не в силах подобрать нужных слов.

– Словно ты – особа, приближенная к императору? – вот честное слово, само вырвалось! И откуда я это взял? Из Ильфа и Петрова, что ли?

Несколько мгновений поручик смотрел на меня широко раскрытыми глазами, затем сморгнул и неожиданно искренне рассмеялся:

– Не совсем понял, что ты имел в виду, но, видимо, да! Полагаю, это какая-то незнакомая мне шутка. Пожалуйста, Виталий, общайся со мной как принято в твоем времени! Мне так будет даже проще, право слово! Между нами, страшно сказать, больше девяноста лет, но, коль Всевышнему было угодно, чтобы мы встретились, чтобы я перенесся сюда, значит, стоит привыкать. Мне привыкать, а не тебе, понимаешь?

– Вполне. Вот только позволь один вопрос: а не слишком легко ты воспринял сам факт своего, гм, переноса?

– Не знаю. Вот честное слово, не знаю… Вчера я был слишком уставшим и мало что соображал, ты ведь и сам видел. Практически вовсе ничего не соображал. А потом, уже наутро, то есть сегодня? Наверное, просто принял происходящее как должное. Вот поэтому и говорю – не знаю…

– Ладно, извини. Как ты сюда попал, я понял. Вернее, не понял, конечно, но, полагаю, это в любом случае выше нашего с тобой понимания. А вот почему пришел именно ко мне – пока нет. Ведь ты определенно шел именно сюда, в этот дом и в эту квартиру. Объяснишь?

– Объясню, Виталий. – Взгляд поручика был прямо-таки преисполнен скорби и прочей вины. – Да, собственно, в этом нет никакой тайны – до начала смуты мы жили в этой квартире. Правда, в те времена она была раза в три поболе, – грустно улыбнулся он. – А дальше… когда я ушел в действующую армию, маменька с Катенькой и моей супругой решила уехать из города к сестре в Новочеркасск. Отчего-то им казалось, что там будет спокойнее. Впрочем, некоторое время так и было, все-таки центр белого движения. Квартиру оставили под надзором прислуги. Глаша служила у нас почти двадцать лет… впрочем, сие не суть важно. Вчерашней ночью, узнав родную улицу, я решился постучать в двери бывшей квартиры. Глупо, конечно, но ничего иного мне, право слово, в голову не пришло. Безысходность в тот момент была поистине чудовищной… – Последние слова он почти прошептал, низко опустив голову.

– А Катенька?

– Сестра. Мою жену зовут… звали Марией… когда мы расставались, Маша находилась в интересном положении… теперь мне и не узнать, уцелела ли она и малыш…

– Понятно, – кивнул я, поспешив сменить грустную тему. – Кстати, вот, – на стол перед поручиком легли найденные в карманах френча бумаги вместе с наградами и погонами. Поверх стопки я выложил замотанную обратно в платок брошку.

– Благодарствую. Я даже и позабыл.

– Не за что, Николай. Кстати, что за штуковина?

– Ах, это? – Поручик бледно улыбнулся. – Брошка. Маменька дала мне ее, когда провожала на фронт. Да, собственно, сам смотри. – Гурский развернул тряпицу, протягивая мне странное украшение. Пришлось взять, сделав вид, что впервые ее вижу.

– Маменька просила, чтобы я всегда держал ее при себе. Отчего-то она всерьез полагала, что сия вещица счастливая и принесет мне удачу. Вот и принесла… Кстати, смешно, но в детстве она не раз рассказывала мне, что брошь волшебная и порой светится в темноте. Когда-то я в это верил…

– Понятно, Николай, – вернув украшение хозяину, мягко ответил я. «Волшебная», значит? Интересно.

– Хотя знаешь… – неожиданно продолжил поручик, на лице которого проступило удивление. – Право, только что вспомнил. В детстве был достаточно странный случай. Лет мне тогда было немного, восемь, возможно, девять. В ту зиму я тяжело болел – уж не упомню, чем именно, но температура держалась под тридцать девять, и спал я в маменькиной комнате, чтобы не заразить Катюшу: детская у нас была одна на двоих. Ей тогда едва пять исполнилось. А брошка лежала на матушкином трюмо. И вот той ночью она действительно засветилась… знаешь, свет был такой, ну, странный, что ли. Ярко-алый, мягкий, вовсе не режущий глаз и исходил вертикально из глубины этой вещицы. – Гурский автоматически погладил камень большим пальцем. – Право, сложно описать, но внутри броши будто зажегся крошечный электрический фонарик. Поднималось сие свечение невысоко, вершка на четыре, от силы пять, и там словно бы обрывалось, складываясь в некий рисунок. Я испугался, заплакал и позвал Глашу, но прибежала сама маменька, слушать меня не стала, конечно, заставила выпить порошок от жара и уложила спать. К тому моменту брошь уже не светилась. Впрочем, вероятно, мне это просто привиделось из-за высокой температуры…

– Возможно и так, на голографию похоже… – осторожно ответил я, поскольку о том, что обнаружил внутри броши, решил промолчать. Вот когда поручик узнает, что такое компьютер и как он устроен, тогда можно и рассказать. А пока? Смысл? Все равно не поймет. А вот про голографию я, кажется, зря ляпнул, если спросит, придется объяснять.

Взглянув в слегка напрягшееся лицо собеседника, спросил:

– Мне кажется, или ты еще что-то хочешь рассказать?

Поколебавшись еще мгновение, Гурский решился-таки продолжить:

– Понимаешь ли, был еще один не совсем понятный момент. Но это уж на войне, в Крыму. Мы тогда шли в атаку, практически в штыковую. Краснопуз… ну, то есть большевики, заняли выгодную позицию, имея три «максима» и почти полсотни бойцов, но выбить с высотки мы их должны были – и выбили, кстати. Но мне прилетела в грудь пуля – то ли пулемет, то ли винтовочная… суть в том, что попала точно в брошь, которую я носил в нагрудном кармане френча слева. Ткань изорвало, разумеется, кожу вокруг иссекло клочьями оболочки и свинцом. А мне – ничего. И броши тоже. А ведь попадание было в точности в центр камня, я потом специально проверял. Вот такая история… собственно, после того случая я и уверовал, что маменька была права и сие украшение для меня счастливое. Глупость, разумеется.

– Так, постой-ка, погоди. – Я потер лоб, осознавая услышанное. – То есть ты хочешь сказать, что в эту штуковину попала винтовочная или пулеметная пуля и ты остался цел? – Я покрутил в пальцах «брошку». Между прочим, после кавказской «командировки» я более чем хорошо знал, на что способна пуля от патрона 7,62х54R, даже без стального сердечника. Проще говоря – чтоб не размазывать на пару страниц никому не нужные ТТХ, – стандартного патрона для почти всей линейки отечественного оружия, начиная от мосинской винтовки и пулемета «Максим» и до СВД, ПКМ и иже с ними. Выпущенная из «снайперки» или «пэкаэма» пуля порой спокойно дырявила армейский бронежилет или пробивала пару снаряженных магазинов, уложенных в «лифчик» или ременно-плечевую систему. Сам видел, и первую помощь на ПМП оказывал. А тут мне на полном серьезе рассказывают, что подобная пуля попала точно в центр камня – и ничего?! Бред какой-то…

– Прекрасно понимаю твое недоверие, Виталий, но я, как видишь, жив. Хоть порой и сомневаюсь, так ли сие хорошо… возможно, правильнее было лечь в крымскую землю вместе с боевыми товарищами…

– Так, ты мне это брось! Давай вон лучше бутербродами займись. – Я кивнул на тарелку. – Да и кофе остывает. А после завтрака, если ты не против, предлагаю заняться изучением истории. Согласен?

– Что ты, конечно же, не против! – Гурский эмоционально взмахнул руками, едва не опрокинув на себя чашку с кофе. – Разумеется, согласен! Должен же я понять, в каком мире оказался. Сейчас?

– Можно и сейчас, но сначала закончи с завтраком.

* * *

День прошел спокойно: я занимался домашним хозяйством, а Гурский усиленно самообразовывался перед подключенным к Интернету компьютером, пользоваться которым на уровне «поисковая система – запрос – навести курсор на ссылку – кликнуть – читать» я его обучил. К слову, обучился он поразительно быстро: разум предка, не замусоренный множеством никому не нужных умений и информации, воспринимал новое с удивительной легкостью. Периодически (и достаточно часто) поручик обращался за разъяснениями, на кои я по мере сил и исторических познаний и отвечал. Хорошо хоть историю люблю, а то пришлось бы мекать, вспоминая, в каком году Наполеон расстрелял Тухачевского по навету Риббентропа. Утрирую, разумеется, но уж такой я человек.

Перед компом Николай Павлович безвылазно просидел до вечера, порой даже что-то конспектируя убористым почерком в выданном мной блокноте (удобство шариковой ручки он оценил сразу). В отличие от революционных событий и истории Гражданской войны, о которых мы изрядно поспорили, порой, что называется, «до хрипоты», Великая Отечественная никаких особых споров, к счастью, не вызвала, благо непротиворечивой информации и фотоматериалов в сети имелось более чем предостаточно. По крайней мере власовская РОА, заявленная как «воинское формирование, создаваемое для освобождения России от коммунизма», у поручика вызвала лишь короткую злую гримасу и не менее короткий же эпитет: «предатели». А я, кстати, признаюсь, сомневался было, да…

Хотя в принципе, а отчего сомневаться-то? После того как Николай Павлович просмотрел несколько десятков выложенных в сеть фотографий наших битых танков и сгоревших танкистов, разбомбленных городов и расстрелянных беженцев, его мировоззрение определенно должно было качнуться в правильную сторону. Снимки были в основном немецкие: ну вот любили эти самые «продвинутые еуропейцы» фоткаться своими «лейками» на фоне обезображенных трупов своих врагов, находя в этом одним им понятное удовольствие… Ну, такой уж у них менталитет, видимо.

Да и вообще, к тем же немцам, уж так исторически сложилось, Гурский ни малейшей симпатии испытывать не мог. Хотя бы просто исходя из реалий прошлого: память о германской войне никуда не делась. Короче говоря, в некотором роде нашла коса на камень: вроде бы к победившим комиссарам никаких теплых чувств поручик не испытывал, но и вторгшихся на родную землю захватчиков тоже любить оказалось не за что.

А потом он задал давно ожидаемый вопрос.

– Виталий… – Поручик старательно подбирал слова. – То есть германцы, ну, в смысле, немцы, и на самом деле считали себя единственной избранной расой, полагая, будто мы, славяне, не более чем недочеловеки? Унтерменши? И достойны быть не более чем рабами?

– Ну, сам же видишь. Так и было. В Рейх вывозили не только культурные ценности, но и людей, и даже украинский чернозем. А всякие «низшие люди»? Рабы, не более. В лучшем случае прислуга. В худшем же? Сырье для производства мыла. Или удобрение. Чтобы лучше капуста росла. Уж больно они любили тушеную капусту с баварскими сосисками.

– Утрируешь?

– Совсем немного, Николай, совсем немного. Поскольку эти самые «сверхчеловеки» и на самом деле пытались построить на Земле новый мир. По своим законам – ну, ты в курсе, видел же? Про концлагеря успел прочитать? И если бы не столь нелюбимые тобой большевики, им бы это вполне удалось. Без иронии, поручик, более чем удалось!.. И вообще, достаточно тебе на сегодня перед монитором корпеть, собирайся, прогуляемся в город. Мозги проветрим, так сказать, причем нам обоим. Хватит в четырех стенах сидеть. Да и город ты ведь так и не видел. Согласен?

– Вполне согласен, – с готовностью кивнул Гурский. – Если честно, у самого от этих новых знаний голова пухнет. Но вечером я еще посижу, почитаю, можно? Мне весьма интересны причины развала Советского Союза, уж больно много аналогий с Российской империей прослеживается.

– Да хоть до утра, мне-то что? – Я бросил на него уважительный взгляд. Смотри-ка, уже поздним послевоенным периодом заинтересовался, быстро он.

Глава 3

Девять граммов в сердце…

Б. Окуджава

Погуляв по центру города, поручик, как водится, то восхищался знакомыми строениями, то тихо бурчал под нос по поводу, как можно было так испохабить исторические здания, имея в виду занимающие первые этажи витрины магазинов, в основном бутиков. Ну а что он хотел? Центр же, блин…

Обилие сверкающих фарами и лаком автомобилей на улицах Гурского впечатлило, но, как ни странно, не настолько, как я ожидал. Трамвай был воспринят как должное – видал в своем времени. А вот троллейбус отчего-то произвел сущий фурор. Но главным открытием стали, конечно же, девчонки в мини. На дворе стоял июль, потому ноги и прочие доступные взору части тела, загорелые по самое не могу, были более чем открыты. Точнее, «едва прикрыты». Пораженный немыслимым для своего времени зрелищем, поручик периодически дергал меня за рукав летней рубашки, выдавая очередной перл в духе: «Нет, ну ты представляешь, Виталий, разве это летнее платье?! Это же натурально купальный костюм, да и то далеко не каждая дама, право слово, надела бы подобное непотребство даже в купальню».

Вернувшись в родной район, остаток вечера провели уже там. Поручик с интересом вертел головой, заново изучая улицы и переулки, где некогда родился и вырос, благо большинство построенных еще в конце девятнадцатого – начале двадцатого века зданий сохранилось. Не в первозданном, конечно, виде, но и не настолько изменившись, чтобы стать неузнаваемыми. Несколько относительно недавно отстроенных высоток поразили поручика еще больше троллейбуса (но куда меньше девушек в мини-юбках). Пару минут он молча стоял, задрав голову и, сосредоточенно шевеля губами, считая этажи, затем судорожно сглотнул и помотал головой, отворачиваясь. Судя по цвету лица, Гурского даже слегка замутило.

– Виталий, неужели люди не боятся жить там, наверху?! – и коротко кивнул куда-то в сторону крыши.

– Да чего бояться-то? – пожал я плечами, смерив взглядом то, что согласно нынешним реалиям стоило называть исключительно «пентхаусом». – Не так уж и высоко, двенадцатиэтажка всего лишь. Бывает и хуже. Ну, в смысле выше.

– Куда уж хуже… – пробормотал тот, косясь на меня с подозрением.

– Тут всего-то двенадцать этажей. В Первопрестольной вон уже домишки этажей в двадцать-тридцать строят, а в Нью-Йорке и вовсе под сотню.

– Шутишь? Ничего себе «всего»! Меня даже от одного взгляда мутит, а о том, чтобы там жить? Нет уж, увольте!..

Достаточно набродившись, мы решили завершить вечер, перекусив и выпив пивка в уютной кафешке неподалеку от дома. Ключевое слово именно «неподалеку», поскольку я отлично представлял, что поручик к этому времени уже практически исчерпал внутренние резервы, и забираться далеко от родной улицы не хотелось. Да и время уже было позднее. Не на себе ж его до квартиры тащить, когда суммарная масса новых впечатлений переломит, что та хрестоматийная соломинка, его собственный психологический хребет?

Усевшись за столик на улице – над головой лениво колыхался порядком выгоревший на солнце тряпичный зонтик с логотипом одного из отечественных пивных производителей, – мы заказали по бокалу пенистого и легкую закуску. Разговор особо не клеился: Гурский переваривал новые впечатления, я же просто отдыхал, меланхолично созерцая мир сквозь запотевший пивной бокал и в который уж раз вяло размышляя над вопросом «Почему именно я?» и «На фига мне все это?».

Похоже, именно потому я и прошляпил тот самый момент.

Проглядел как-то – позор на мои седины! – как к двум девчушкам за соседним столиком начали приставать выползшие из нехилого внедорожника стоимостью в три-четыре мои квартиры «мэны» не особенно и юного возраста и уж точно не славянской внешности. В принципе дело привычное: город у нас южный, наверное, оттого я и не среагировал сразу. Сначала подсели за столик, заказали «выпить и закусить» и начали о чем-то негромко разговаривать. Я внимания не обращал – в отличие от поручика, несмотря на усталость и обилие впечатлений, немедленно вставшего в позу, словно учуявшая дичь борзая. Минут через десять градус разговора определенно повысился: судя по всему, девчонкам предлагалось нечто, идущее вразрез с их планами на эту ночь в частности и жизненной позицией в целом. По-умному стоило расплатиться и поскорее уводить поручика от греха подальше: в кафе имелась своя охрана, уже ненавязчиво начавшая движение в сторону скандального столика, да и на дворе вовсе не бандитские девяностые. Сами б разобрались или полицию, в крайнем случае, вызвали. У пэпээсников с подобными разговор короткий – мордой в асфальт и ствол «ксюхи» в затылок. Ну, и пару пинков берцами в ребра, чтоб лежалось мягко. Но я, как уже говорилось, протормозил. Зато Гурский, увы, нет…

И когда Николай Павлович вдруг сорвался с места, мне оставалось только коротко выматериться, грохнув, расплескивая остатки пива, о поверхность столика почти пустым бокалом, и рвануться следом. Опоздал, разумеется: поручик, воинственно выпятив исхудавшую грудь, одарил ближайшего неслабой такой пощечиной, сопровожденной словами о том, что подобное обращение с женщиной недостойно настоящего мужчины и он требует удовлетворения… Блииин! Трижды и в одно место! Это ж он ему сейчас дуэль объявил, золотопогонник! Вот только вряд ли тот подобные выражения вообще знает – «удовлетворения», ага. Для него удовлетворение – это… ну, короче, сами знаете, что и куда. Точнее, в кого. Пожалуй, просто съезди Гурский ему по морде – все могло завершиться банальной дракой, которую быстренько утихомирили бы охранники, даже не вызывая полицию. Но теперь… теперь – нет. Пощечина для подобной публики больно уж оскорбительна. Вон как этот упырь сноровисто под свой модный пиджак полез. По ходу, ствол, и хорошо, если травмат-резиноплюй. А если нет, если полноценный нарезной короткоствол? Вот тогда точно полярный лис на тонких ножках пришкандыбал…

– Так, мужики, все, тихо, тихо. – Я попытался вклиниться между ними. В принципе насчет грядущего махалова особых переживаний у меня не было: в училище немного занимался самбо, да и за время службы в госпитале порой пересекался с интересными ребятками из разных госструктур, которые, выздоравливая, любили порезвиться на заднем дворе. Ну и мне, грешному, кое чего показывали в благодарность за маленькие вольности вроде пронесения на территорию медучреждения неликвидного алкоголя или курева. Так что, если припрет, могу и в табло съездить, и на землю уронить.

– Пошел… козел, – немногословно сообщил вызванный на дуэль здоровяк, отмахиваясь от меня, словно от назойливой мухи, могучей ручищей. Левой. Правая так и не вынырнула из-под лацкана пиджака. А вот это зря. Я, конечно, по жизни не ангел, но такого обычно не терплю, особенно ежели благоверной поблизости нет. За такие слова могу и сразу отоварить, поскольку мне сей пеший эротический маршрут по жизни претит.

– А в морду, не? – Решительно оттеснив поручика за спину, я занял позицию. Местные охраннички отчего-то притормозили, один торопливо набирал номер на мобиле.

– Не! – рыкнул тот, дергая в мою сторону правой рукой из-под пиджака. Точно, короткоствол. Добрый старый «макаров». Самое неприятное – я успел рассмотреть отчетливо различимые нарезы в стволе. Блин, таки не «резинка»!

– Вали на три буквы!.. – ну вот, последнее слово – это он уж вовсе зря, я такого не прощаю. Поскольку к сексуальным меньшинствам ни разу не принадлежу. Не в содомитской гейропе, чай, живем. Тут за подобное в таблоид прилетает быстро и четко.

– Ххех… – левой подбить ствол, уводя в сторону, правой со всей дури ударить. Кстати, хорошо получилось – бугаек обрушился спиной на сложившийся карточным домиком стол, завизжала одна из девчонок – или обе? Жаль, пистолет не выбил, крепко держит, гад! Ну, теперь вперед и с песней: нужно добивать, пока не очухался да второй на помощь не подоспел. На поручика надежды мало, застыл позади соляным столбом.

И все, собственно, не успел… говорил же, что эта тварь пистолет не выронила. Тот самый, что теперь смотрит мне точнехонько в грудь. Ёпрст, как обидно-то…

– Виталий! – Кто-то – а, ну да, поручик, разумеется! – вклинивается между мной и поверженным владельцем «ПМ».

И тут же сухо хлопает выстрел.

Твою ж…!!!

Как порой бывает в подобный момент, сознание успело заметить множество никому не нужных подробностей: украсившую срез кургузого «макаркиного» ствола желтую вспышку выстрела, короткий латунный высверк улетевшей в сторону стреляной гильзы, содрогнувшееся от удара пули, валящееся на меня тело поручика, рвущий барабанные перепонки истеричный визг девушек…

Прежде чем меня накрыло ослепительное алое сияние, я, словно в том бородатом анекдоте про пьяницу и электричку: «вот так ни хрена за хлебушком сходил», успел подумать: «Попили пивка, блин!»

Затем все исчезло.

И тут же вернулось назад. Вот только это оказалось совсем другое «все»…

* * *

Я лежал ничком, уткнувшись лицом в одуряюще пахнущую траву и прелые листья. Так, очень интересно! В траву, значит? И прочие листья? Ну-ну… впрочем, ладно, сейчас разберемся, откуда в центре города трава.

Кряхтя, я перевернулся на бок и в два приема сел. Вокруг расстилался лес. Самый настоящий лес, какой можно встретить где угодно: в России, Украине, Белоруссии или Европе. Над головой неторопливо покачивали раскидистыми кронами деревья; сквозь лиственное сито пробивался солнечный свет, скорее послеполуденный, нежели утренний или вечерний. Так-с, вот мы, стало быть, ехали, ехали – и приехали… в лес. В лиственный, угу. Мы и Чебурашка, который хотел найти друзей. Как в том, блин, старом фильме. Короче, приехали, как бы оно ни было. Надеюсь, нас хоть не к пресветлым эльфам с прочими гномами занесло? Не люблю фэнтезятину, если честно, ох, не люблю…

Все тело отчего-то болело, словно меня долго и старательно били, не причиняя, впрочем, особых телесных повреждений. Аккуратненько так, без ботинок. Или будто я, как бывало в студенческой юности, всю ночь разгружал дальнобойные фуры, стараясь подзаработать на хлебушек, девушек и прочие деликатесы. Разве что нижняя губа разбита, насколько успел запомнить – затылком опрокинувшегося на меня Гурского. Кстати, где он?

Торопливо оглядевшись, обнаружил поручика метрах в пяти. Николай Павлович лежал на спине, картинно раскинув руки, и признаков жизни не подавал. Лица его я не видел – голова оказалась повернута в противоположную сторону. Блин, неужели?! Ведь ему этот гад в грудь выстрелил, в упор, меньше чем с метра! Можно сколько угодно критиковать «макарку», но в подобной ситуации не каждый бронежилет защитит, а если и защитит, то уж пара сломанных ребер точно обеспечена. И гематома с блюдце размером. Плюс – мощный, не в одну сотню килограммов, удар в область грудины или сердца может запросто стать причиной его остановки!

За несколько секунд добравшись до поручика, склонился над ним, осторожно повернул голову и проверил пульс на сонной артерии. Жив, слава богу, просто пребывает в глубоком обмороке. Гм, а вот это интересно, даже очень интересно – я, хоть и не эксперт-криминалист, но на пулевые ранения насмотрелся, в том числе и на произведенные в упор. Типичный крестообразный разрыв ткани летней рубашки в районе левого кармашка, оставленные частицами сгоревшего пороха пропалины – и ни капли крови. Это как? Тот мордоворот что, холостым стрелял, что ли? Или я ошибся и пистолет все-таки был травматическим? Кстати, сквозь прореху что-то алеет, на кровь не похоже, может, кровоподтек?

Как выяснилось в следующий миг, вовсе даже и не кровоподтек, а все та же неубиваемая брошка. Или непробиваемая? Там же, в остатках изодранного кармана, обнаружилась и сплющенная, похожая на причудливый гриб пээмовская пуля со стальным сердечником. Очень интересно, очень… Похоже, не врал поручик насчет того случая, когда ему в грудь пулеметная пуля прилетела. Да и заштопанный в месте попадания френч я сам видел, помнится. Он их что, притягивает, что ли, пули эти? Причем исключительно в сердце. А вообще, повезло, можно даже сказать, безумно… – я автоматически погладил пальцем неповрежденную поверхность «рубина». Снова, блин, неповрежденную, как и в тот раз! Ведь эта пуля мне предназначалась! И если б не поручик, шестиграммовый подарочек благополучно финишировал бы в моем организме, почти наверняка приведя к несовместимым с жизнью последствиям!

И тут до меня наконец дошло. Накрыло, можно сказать. И я немедленно снова вспомнил женщину легкого поведения, причем, кажется, не раз и даже не два.

Когда я перестал материться – секунд тридцать непрерывного потока сознания, – вокруг ничего не изменилось. Поручик все так же плавал в неведомых даже лучшим психиатрам пучинах бессознательного, хоть и порозовел. И то хлеб, ага. Итак, что у нас в активе? Негусто, если честно: мы оба живы, находимся не пойми где, но, скорее всего, не в своем времени – не такой уж я идиот, чтобы не понять, что произошло. Упрощенно говоря, в тот момент, когда в артефакт Гурского попала пуля, нас куда-то перенесло. Из непонятного – всего один момент: отчего поручика не вышвырнуло в прошлое или будущее в тот раз, когда в брошь влупила пулеметная пуля? Нет, я, разумеется, могу допустить, что взрыв гаубичного фугаса, перенесший его в мое время, куда более весом, чем какая-то там пуля из пулемета господина Хайрема Максима или винтовки штабс-капитана Сергея Ивановича Мосина, но отчего тогда не самый мощный в мире пистолет оказался круче?! Можно, конечно, предположить, что первая просто не попала в центр непонятной «брошки», но как-то это все зыбко и не слишком серьезно…

Кстати о брошках и их владельцах: переправив загадочное украшение в карман джинсов, я занялся реанимационными мероприятиями. Попросту говоря, основательно похлопал Гурского по щекам, приводя в чувство. Николай Павлович не подвел – забормотав что-то невразумительное, пришел в себя, глядя вокруг вовсе уж осоловевшими глазами. На наконец-то сформированный вопрос я лишь неопределенно пожал плечами: мол, понятия не имею, где мы и… когда. Понятно одно: мы больше не в городе. И – ох, и отчего я так в этом уверен? – скорее всего, даже не в моем времени.

Окончательно пришедший в себя Гурский ощупал разодранную бандитской пулей рубашку, зачем-то пошарил по карманам и вопросительно взглянул на меня. Хмыкнув, я вернул поручику брошь. Попутно вкратце озвучив свои предположения относительно ее роли в нашем нынешнем положении.

Слушал Николай Павлович молча. Затем кивнул и выдал:

– Виталий, прости, это я во всем виноват…

Вот же блин, а?! Колумб Америку открыл, великий был моряк![2] Догадался, блин. А я-то собирался, понимаешь, устроить тут разборки «по понятиям», относительно… ну, тоже понятно. Эх, да ладно уж. Как говорится, попали – так попали. Сначала – в нас, затем – мы.

– Кончай рефлексовать, товарищ поручик. Не поможет. Похоже, мы с тобой не просто в одной лодке, но и в полной заднице. И сейчас желательно понять, насколько она глубока.

– Кто? – простодушно переспросил Гурский, не оценив моего тяжеловесного экспромта.

– Задница, поручик, задница. В которой мы – ну, и далее по тексту.

– Грубо…

– Естественно. А как иначе? – Я поднялся наконец на ноги, потянув Гурскому руку. – Вставай уж, проклятьем заклейменный. Нас, как водится, ждут великие дела, граф.

Поручик торопливо поднялся, покачнувшись, но тут же восстановив равновесие:

– Виталий, я уже почти привык к твоему юмору и, о ужас, даже начал его понимать, но «Интернационал»-то тут при чем?

– Да это не совсем «Интернационал», – буркнул я, осматриваясь. – Это еще и немного Визбор, просто ты до него не дошел. Или не Визбор, а тот французский историк, имени все одно не вспомню[3].

– Не дошел? – искренне заинтересовался Гурский. – А, ты имеешь в виду…

– Да ничего уже не имею, тихо! Слышишь?

Несколько мгновений мы вслушивались, затем Николай Павлович неуверенно произнес:

– Вроде бы аэроплан, был слышен шум мотора. И пулемет, скорее даже несколько. Я отчетливо различил пулеметные выстрелы.

– К сожалению, я тоже. Причем относительно недалеко. Пойдем, что ли, посмотрим, кто там с кем воюет? Если я все правильно понимаю, нам вон туда.

– Ага, пошли. – Гурский смерил меня странным взглядом. – Виталий, если мы станем свидетелями атаки нашего аэроплана на колонну красных, то я, безусловно…

– Коля, можно на прямоту? Заткнись, ладно? Ты даже не представляешь, насколько все может оказаться хреново! Все, пошли… и молча. Не знаю, как ты, а я вовсе не горю желанием снова оказаться на войне.

– На войне?! – сбился с шага поручик. – На какой войне?

– Скоро узнаем, – мрачно предсказал я. – Все, объявляется режим радиомолчания. И старайся идти тихо, а то мало ли…

В принципе я знал, о чем говорил: да, люблю историю и не слишком разбираюсь в технике, но отличить завывания мотора истребителя времен Второй мировой от тарахтенья какого-нибудь «Ньюпора» или «Фоккера» смогу. Угу, именно так…

Одним словом, в преграждавшие нам путь кусты я углублялся в самом что ни на есть мрачном расположении духа. Почему? А вы сами подумайте, сложите хрестоматийные два плюс два, получив разрешенные уставом пять! Не поняли? Ладно, тогда поясню: перенос во времени, загадочное несокрушимое украшение, этот лес и, наконец, звук авиационного мотора, до боли похожий на недоброй памяти немецкий истребитель времен Великой Отечественной… Удивлены? Ожидали истерики? А вот фигушки, мне и недавнего появления в моем доме поручика хватило. Так что у меня, можно сказать, иммунитет, и на футурошок даже не надейтесь. Впрочем, полного отсутствия истерики, пожалуй, гарантировать не смогу. Но не сейчас – позже. Пока есть более актуальные проблемы. Теперь поняли? Ну и что я, по-вашему, должен думать? Что в сказку, блин, попал? К тем самым пресветлым эльфам и прочим трудоголикам-гномам? Ага, вот прямо сейчас! Тут ключевое слово именно что «попал», хоть топающий позади поручик этого и не понимает. И кстати, зря: если все, как я думаю, скоро ему предстоит неслабый разрыв шаблона. Как, собственно, и мне.

Ох, блин, как же не хочется наяву увидеть то, что до сего момента считал просто историей, пусть и героической! Очень не хочется, практически до безумия. Поскольку – страшно… не, реально: просто по-человечески страшно! Даже с учетом того, что на одной войне я уже побывал.

Глава 4

Затеряйся где-то, похоронка, если до рассвета доживу…

Г. Глазов

Идти и на самом деле пришлось недалеко, от силы километр. Правда, по лесу, отнюдь не походящему на городской парк. Повезло, что у меня на ногах оказались кроссовки, а у Гурского – более-менее нормальные летние туфли. А то ведь в шлепанцах по такой местности особенно не побегаешь: или ногу распорешь, или обувь потеряешь. А босиком, да по лесу, даже летнему – это, знаете ли, то еще удовольствие.

То, что мы близки к цели нашего недолгого путешествия, первым, как ни странно, понял именно поручик: внезапно остановившись, Гурский принюхался и негромко сообщил:

– Виталий, по-моему, газолином пахнет? И дымом? Там определенно что-то горит.

– Угу, – согласился я. – Только не газолином, а самым настоящим бензином. И горит тоже, причем весьма сильно. Вон там, где кусты пореже, просвет заметен, видишь? Похоже, дорога или просека. Ладно, ты пока посиди, я схожу гляну.

О том, что именно там горит, я предпочел пока не думать и с поручиком не обсуждать: уж больно мне запах не понравился. Очень не понравился, знаете ли…

– Может, все же я? – воспротивился поручик. – Я все-таки боевой офицер, ветеран, а ты, прости, просто доктор.

Хмыкнув – смотри-ка, меня, простого «фершала», уже в доктора произвели. Можно сказать, через звание прыгнул. Приятно, конечно, но… – я покачал головой:

– Коля, лучше я. Подозреваю, сейчас твоих ветеранских умений не потребуется. А ты за окрестностями пригляди, мало ли.

– Думаешь? – серьезно спросил Гурский.

– Уверен, – невесело кивнул я. – Девяносто из ста, что мы на войне. И, увы, догадываюсь, на какой. Так что будь внимателен.

– Жаль, оружия нет, даже револьвера. Впрочем, ступай, вероятно, ты прав.

Согласно кивнув головой, я двинулся вперед, делая небольшой крюк, чтобы не ломиться напрямик через заросли. Когда до дороги – а теперь уже было ясно, что впереди именно дорога, – оставалось метров пять, я пригнулся, преодолев остаток расстояния по-пластунски. Не особо умело, конечно, да и футболку с джинсами о траву изгваздал, но береженого, как известно…

Осторожно разведя в стороны ветки и стараясь особенно не высовываться, я огляделся. Ну да, именно дорога – самая обычная грунтовка, не особенно сильно и накатанная. А вот на ней… на ней все, увы, оказалось примерно так, как я и предполагал. Метрах в двадцати косо стояла, съехав правыми колесами на обочину, самая натуральная полуторка, «ГАЗ-АА», та самая, которая в девичестве «Форд». Причем еще довоенного выпуска, с металлической кабиной и нормальными дверями. Ага, вот именно что «довоенного»!

Выглядел грузовичок, правда, не очень: стекла разбиты, тонкий металл крыши и капота изодран пулями, борта кузова тоже зияют свежими пробоинами. Из-под задравшейся боковой створки капота – вроде так она называется? – струится сизый дымок от простреленного двигателя; разбитые фары отблескивают на солнечном свете сколами стекла. Правая дверца распахнута, и из кабины свешивается, зацепившись за что-то рукавом, труп в военной форме РККА – отчетливо видны петлицы на потемневшей от крови гимнастерке. Уткнувшийся в руль водитель тоже мертв, хоть я и вижу лишь коротко остриженный затылок: остатки лобового стекла обильно забрызганы алым. Наверное, именно так и выглядит результат атаки самолета на замеченную пилотом одинокую машину. Прошел на бреющем, прочесал из пушек и пулеметов, развернулся, делая еще один заход, и, удовлетворенно качнув крыльями, убрался восвояси. Отчего-то я был уверен, что все так и произошло – честное слово, перед мысленным взглядом словно документальное кино прокрутилось. К сожалению, цветное…

Переведя взгляд дальше, я глухо выругался. Твою мать, угадал-таки! То-то мне запах странным показался. Нет, я, разумеется, не раз читал, как прославленные асы «люфтваффе» с упоением расстреливали санитарные колонны и топили транспорты с ранеными и беженцами, но вот чтобы самому увидеть…

Короче говоря, метрах в ста от расстрелянного грузовика замер поперек дороги санитарный автобус, передком весьма похожий на полуторку – как он назывался, я понятия не имел, как и о том, на какой именно базе строился. Важным было иное: просевший на простреленных скатах угловатый автобусик с четко различимым красным крестом на борту горел. Горел вовсе не как в американском кино: из окон не вырывалось ревущее пламя, и бензобак не стремился немедленно взорваться. Лениво, скорее, горел: тлели, постепенно разгораясь, покрышки, под днищем весело скакали отдельные всполохи горящего бензина из пробитого бака, из выбитых окон и повисшей на одной петле двери тянулся подсвеченный пламенем темно-серый, вязкий дым. Вокруг валялись какие-то тлеющие тряпки или обломки, не знаю.

Но главное – запах.

Ветер, словно решив расставить все точки над «i», внезапно изменил направление, прибив грязные дымные космы к дороге и погнав их в мою сторону. И вот тут меня накрыло. Нет, блевать я все-таки не стал, хоть, признаюсь, и очень хотелось, но несколько секунд лежал, зажимая нос рукавом футболки. Этот запах я знал. Или помнил, хоть и ощущал всего один раз, когда помогал вытаскивать из сгоревшей «братской могилы» экипаж и десант: кумулятивная граната влепилась точнехонько в основной бак. Соляры там оказалось относительно немного, да и боекомплекта на борту практически не было, так что горела БМП, в полной мере оправдывая свое мрачное прозвище, не особо и долго. Но запах, когда бойцы отковыряли ломами прикипевшие к корпусу десантные люки, стоял вокруг именно такой… Когда это было? Да вот во время моего выезда на боевую, о котором я уже, помнится, упоминал, и было.

До автобуса я все-таки дошел. Нет, не так: «заставил себя дойти». Отчего-то мне это казалось важным: увидеть все своими глазами. Близко подходить не стал, просто не имело смысла. В том, что живых внутри не найду, я и так нисколько не сомневался. Просто должен был, понимаете?

Похоже, «санитарку» – в отличие от грузовичка – доблестный немецкий ас разнес не из пулеметов, а из бортовых пушек: уж больно здоровенными оказались пробоины в крыше и бортах. Впрочем, и отверстий от пуль тоже хватало. И водитель, и раненые, которых там было, судя по всему, битком, так и остались внутри – сначала нашинкованные пулями и осколками снарядов, затем сгоревшие. Точнее – горящие.

Наружу успела выскочить лишь одна медсестричка, ныне лежащая ничком на заросшей пожухлой травой обочине метрах в пяти от неторопливо разгорающегося автобуса. Вывернутое набок миловидное, но уже неживое, словно у восковой куклы, личико с широко распахнутыми голубыми глазами, в которых навеки застыло не передаваемое словами удивление. Прилипшие к роговице пылинки. Рассыпавшиеся в пыли русые волосы. Приоткрытый рот и отчетливо заметная на пыльной коже ниточка слюны, тянущаяся куда-то под щеку. Нижняя часть тела, начиная от поясницы, лежала под явно не предусмотренным человеческой физиологией углом к верхней: двадцатимиллиметровый – или какие там пушки устанавливались на долбаных «Мессершмиттах»? – снаряд попал в нижнюю часть спины, практически разорвав девчушку пополам. Пропитавшаяся кровью юбка задралась, оголив нелепо разбросанные, заляпанные алыми брызгами бледные ноги в аккуратных кирзовых сапожках. А под животом, на потемневшей от крови дорожной глине…

Меня все-таки вывернуло. Блин, неужели смерти не насмотрелся?! Или вывалянных в дорожной пыли человеческих кишок не видал – в хирургии ж ассистировал? Хотя, да, такой смерти, пожалуй, именно что и не насмотрелся: все-таки там, где я побывал, погибали в основном мужики. Пусть молодые ребята, пусть срочники и контрактники, но все ж мужики.

А потом я на коленях подполз к погибшей девчонке, которой от силы было лет семнадцать-восемнадцать, вряд ли больше, и накрыл не тронутое войной лицо валявшейся тут же пилоткой. И, поднявшись на ноги, двинулся в сторону полуторки, совершенно автоматически подобрав и перекинув через плечо брезентовую медицинскую сумку с красным крестом на боку. Ей уже без надобности, а вот нам с поручиком может и пригодиться.

Вернувшись к «газону» и немного придя в себя, свистнул Гурскому. На душе было пусто, мерзко и откровенно тоскливо. Да, и еще жутко хотелось надраться до изумления. Кстати, интересно, какой сейчас месяц? Июнь? Или все-таки уже июль? Вопрос, какой год, меня отчего-то вовсе не волновал: и без того понятно, что сорок первый. Одна тысяча девятьсот который. Вот же, блин, и почему я, спрашивается, эту фиговину с поддельным рубином сразу у поручика не отобрал? Заныкал бы в доме – и ничего б не случилось.

«Угу, – как водится, не к месту, немедленно отозвался внутренний голос. – Тогда б ты уже потихоньку остывал с пулей в груди в той кафешке. Или, допустим, не ты, а прикрывший тебя поручик. Так тебе легче б стало? Нет, ну вот ответь, хоть самому себе, но ответь – легче?»

Кстати, да, тоже верно. Как ни крути, но Гурский мне жизнь спас. И выжил он исключительно оттого, что, уходя из дома, запихнул в карман свою «счастливую» брошку, чтоб ее… Бли-ин… Все одно к одному…

– Виталий, ты… – Выбравшийся на дорогу поручик перевел удивленный взгляд с меня на расстрелянный грузовик и горящий автобус и негромко охнул: – Значит, все-таки война, да?

– Причем самая настоящая, настоящее некуда. Какая именно, объяснять, или сам догадаешься?

Гурский неопределенно пожал плечами:

– Я видел подобные авто в хронике по телевизору. Полагаю, Вторая мировая?

– Правильнее уж говорить Великая Отечественная, – буркнул я. – Живых тут нет, но грузовик давай осмотрим. Погляди, что в кузове, только быстренько. Особо задерживаться не стоит.

Подозрительно косясь на горящий автобус, Гурский встал на заднее колесо и довольно ловко забрался в кузов, заставив полуторку едва заметно качнуться. Я же занялся кабиной. С трудом – то ли замок заедал, то ли подобное здесь считалось нормой – распахнув скрипнувшую петлями дверцу, перевалил тело шофера назад, на дерматиновую спинку сиденья. Мертв, конечно. Судя по изодранной на спине вылинявшей гимнастерке с белесыми следами пота, как минимум две пули из авиационного пулемета. Отстегнув пуговицу, забрал из кармана порядком истертую по углам солдатскую книжку – водила немолод, определенно не срочник. Пожалуй, что даже за тридцатник мужику перевалило. Прости, боец, большего сделать не могу… Оружие? А нет, или не возил с собой, или в кузове – с «трехой» в кабине не особо развернешься. Вроде бы где-то читал, что в начале войны оружия шоферам (ударение, согласно местным реалиям, на первый слог) вовсе не выдавали.

Опустив взгляд, наткнулся на висящую на узком черном ремне флягу. Ну, пожалуй, пригодится… поколебавшись, снял вместе с ремнем. Фляжка оказалась непривычного мне по армии дизайна – стеклянная, со смешной резиновой пробкой-затычкой.

Торопливо обойдя грузовик, склонился над офицером… ну, то есть командиром. Судя по эмалевым кубарям, при жизни тот числился лейтенантом, а вот каких именно войск, я не разобрал – эмблема оказалась незнакомой. Пехота, скорее всего. Не знаю, как водила, но этот умер сразу: пуля попала точно в затылок. Поскорее отведя взгляд от наполовину снесенного черепа, аккуратно извлек из кармана документы. Кобура на поясе? Отлично, надеюсь, что «ТТ». А вот и нет, облом – самый что ни на есть легендарный «наган». Ну и ладно, Гурский порадуется. Интересно, запасные патроны где? А я бы на его месте как поступил? В кармане таскал или в полевой сумке?

Стараясь не особенно тревожить погибшего, снял с него планшетку. И, чуть подумав, портупею. Таскать револьвер в кармане или за поясом – глупость, причем редкостная. Так, с этим разобрались. Интересно, отчего Гурский подозрительно затих?

И тут же, словно отзываясь на мой мысленный призыв, из кузова раздалось сдавленное:

– Виталий! Он еще жив!

Мгновенно взлетев на спущенные задние колеса, я глянул через борт. Поручик сидел на дощатом полу, держа на коленях голову красноармейца. Боец лежал поперек кузова, согнув в коленях ноги в обмотках. Гимнастерка в области живота и на груди потемнела, обильно пропитавшись кровью. Спустя секунду был уже в кузове – медик все-таки, клятву Гиппократа давал. Да и вообще, это первый встреченный в этом времени живой человек. Живой, но и не жилец, увы: одного взгляда под задранную гимнастерку хватило, чтобы это понять. При такой жаре, отсутствии квалифицированной хирургической помощи и банальных антибиотиков – не жилец. Что такое перитонит, все знают? Так вот, это именно он, начальная стадия. Кишечник наверняка разорван пулями или осколками снаряда, внутрь попали обрывки ткани и перебитого ремня – вон он, рядом валяется, вместе с подсумками и еще одной флягой в вылинявшем чехле. Да, собственно говоря, до перитонита и не дойдет. Наверняка раньше умрет от потери крови и болевого шока, тут, как говорится, к гадалке не ходи. Не жилец.

Встретившись взглядом с Гурским, я отрицательно качнул головой. Поручик понял, кивнув в ответ:

– Пить все время просит. Бредит, полагаю. Но нам, помнится, говорили, что раненным в живот пить давать нельзя.

– Ему уже все можно, – я кивнул на флягу. – Вообще все. Напои его.

– Точно?

– Без вариантов, Коля. – Я отвернулся. Захотелось курить, впервые за десять лет, прошедших с того времени, когда я всеми правдами и неправдами бросил эту гадкую привычку. А еще сильнее – нажраться в хлам, лелея слабую надежду очнуться с похмельем уже в своем времени. Угу, прямо счас…

За спиной раздались судорожные глотки, и я поспешил отвлечься от происходящего, разглядывая несколько брезентовых тюков, разбросанных по кузову. Интересно, что ж они такого везли? Вряд ли что-то ценное, уж больно вид непрезентабельный. В мою армейскую бытность в подобных баулах разве что форму перевозили, причем бэушку. Например, из госпиталя после прожарки в автоклавах. О, а вот это уже интересней: под самым бортом валялась трехлинейка с примкнутым по-походному штыком, видимо, шофера или умирающего бойца. Ну, уже что-то, оружием мы, похоже, на первое время разжились. Жаль, ни одной гранаты нет – кстати, интересно, почему так?

– Виталий…

Оглядываться я не спешил. Знал ответ.

– Он… умер…

Я оглянулся:

– Коля, забери из нагрудного кармана документы. Что в мешках, не смотрел?

– Кажется, обувь или нечто подобное, не успел внимательно рассмотреть, право. Увидел раненого, решил, что он нуждается в помощи… ну, вот и…

– Понятно. – Я решительно склонился над ближайшим баулом.

Ого, именно что форма, гимнастерки и галифе вперемешку. Ну, в смысле не совсем вперемешку, каждые пять пар крест-накрест перетянуты бечевкой, но сам факт, как говорится. Не новая, правда, то самое «хб-бу», скорее всего, из госпиталя после спецобработки и везли, верно я угадал. А ведь переодеться нам ой как требуется, поскольку в реальности сорок первого года щеголять в джинсах и футболках несколько опасно для физического здоровья, причем в самом прямом смысле. Теперь бы еще обувь отыскать, не в кроссовках же рассекать. А к ботинкам или сапогам еще и портянки нужны, между прочим, или эти, как их там, обмотки?

– Наверное, пора уходить? – тусклым голосом осведомился из-за моей спины поручик. – Ты ведь говорил, не стоит надолго задерживаться?

– Согласен, Николай Павлович. И, ежели ты мне поможешь отыскать обувку, так и поступим. Только вопросов пока не задавай, хорошо? Все – потом.

– Вон тот тюк, у заднего борта. Его я раскрыть успел, там сапоги. После уж раненого увидал.

– Тогда уходим. – Перекинув через борт тюк с одежкой, я отправил следом указанный белогвардейцем баул с обувью. – Давай вниз.

Поручик безропотно спустился на обочину.

– Держи. – Я протянул винтовку и перебитый, заляпанный кровью ремень с патронными подсумками. – Вон там, возле колеса, еще планшетка и портупея. Оттащи все в кусты и жди меня. Я скоро. Только к автобусу не ходи, ладно?

– Почему, Виталий?

– Сказал же, вопросы – потом. И так задержались. Просто не ходи.

– Не понимаю…

Я мысленно пожал плечами: а, собственно говоря, кто я такой, чтобы ему что-то запрещать?

– Да не знаю я. Подумалось вот, что не стоит тебе это видеть. Но если хочешь – иди и смотри. Только быстро.

Более не глядя на поручика, я опустился на колени перед умершим бойцом и закрыл ему глаза, невидяще глядящие в лазуревое небо, выбеленное летним солнцем. Посидел несколько секунд, но молитва не выходила. Потому просто размашисто перекрестился: «Прощай, братишка. Все вы прощайте. Извините, но нам эти шмотки нужнее. А помочь я вам ничем бы не смог, так что просто простите. И вы, и те, кто в автобусе сгорел, и та девчонка. Покойтесь с миром, а мы отомстим, обещаю». В глубине души я понимал, что нужно вернуться к автобусу и забрать у безвестной медсестры документы. Но не мог. Вот как хотите понимайте, но не мог заставить себя вернуться туда еще раз; не мог, и все тут! Как там говорится: «Это было выше его сил»? Вот именно. Выше моих сил…

Несколько раз сильно сморгнув, я перепрыгнул через борт.

Гурский медленно возвращался от автобуса. Ветер стих, и шлейф ставшего черным, поистине похоронным, дыма почти вертикально поднимался в небо – автомашина наконец разгорелась по-настоящему. Что ж, возможно, так даже и лучше. Пусть видит. Это не черно-белая хроника на экране телевизора или компьютерном мониторе. Это цветная жизнь, и цветная война… впрочем, ему ли не знать? Полагаю, он и на той войне вдоволь насмотрелся.

– Уходим, иначе нарвемся на свою голову. Кстати, держи, возвращаю долг. – Я протянул Гурскому портупею вместе с кобурой. – «Наган», практически как твой.

– Спасибо, – вяло прореагировал тот. – Виталий, я видел…

Так, вот только этого сейчас не хватало! Хотя несколько минут назад и я, помнится, тоже был несколько, гм, неадекватен…

– Так, а ну-ка, поручик, взялись. – Я кивнул ему на один из баулов. – Уйдем подальше от дороги, там и поговорим. Ну?!

Гурский послушно подхватил мешок, закинув за плечо винтовочный ремень. И потопал первым, прокладывая дорогу. Я же, идя следом, совершенно неожиданно подумал, что наше с ним появление в прошлом определенно началось с самого настоящего «рояля в кустах», как называли подобное сетевые «литературные критики» моего времени: едва попали, так сразу и одежка нам, и сапоги, и оружие какое-никакое! Вот только ухмыляться отчего-то не хотелось: мешало увиденное возле горящего санитарного автобуса. Да и руки стоило б вымыть: чужая кровь неприятно стягивала кожу, и, казалось, я ощущал ее острый железистый запах. Еще по той, прошлой (или теперь уже будущей?), войне я помнил и это ощущение, и этот запах. Даже с учетом того, что до ее начала оставалось более семидесяти с лишним лет…

Наверное, именно поэтому, таща вместе с поручиком сквозь заросли два тяжеленных брезентовых мешка, я вдруг с какой-то холодной расчетливостью окончательно понял: шутки кончились. Я – на войне. На той самой, Легендарной и Великой, память о которой завещана нам дедами и прадедами и которую мы порой теряли… и снова находили. Всего три слова. Я. На. Войне. Остальное, собственно, уже неважно. По фиг, если проще сказать.

Вот только отчего ж так хочется выматериться?! Страх? Да, именно страх. Неожиданно я ощутил, насколько мне страшно, и внезапно успокоился. Вот не поверите, вообще успокоился! Эдакий парадокс. Просто принял происходящее – и все встало на свои места. Единственное, что радовало: пожалуй, я знал, что делать. Нет, я не собирался прорываться в Москву и рассказывать товарищу Сталину о коварном Хрущеве, подонке Гудериане, необходимости введения промежуточного патрона и командирской башенки на «Т-34» или убеждать Лаврентия Павловича ускорить разработку атомного проекта. Все это предки прекрасно сделали и без нас. Да и песен глубокоуважаемого мной Владимира Семеновича я почти не помнил. Любить – любил, слушать – слушал, но наизусть не заучивал.

Мне оставалась, собственно, самая малость: попытаться сделать так, чтобы дата Великой Победы приблизилась хоть на несколько дней, недель или месяцев. Поскольку цена этому исчислялась десятками, сотнями и тысячами жизней советских бойцов.

Правда, еще оставалась семья. Моя семья, жена, сын и живущие в сотне километров от города старенькие родители. Угу, вот именно, что «оставалась». В будущем. Пока еще не состоявшемся. И вовсе не факт, что теперь оно вообще состоится. Ну, ежели мы, конечно, не в параллельном мире, о котором так любят рассказывать наши писатели-фантасты.

«Так, стоп, – одернул я себя. – А вот об этом – не думать. Вообще не думать! Не забыть – просто не думать! Временно. Слишком страшно, слишком тяжело, слишком непонятно. Сначала нужно выжить и понять, что происходит. Разобраться, есть ли возможность вернуться в конце концов, есть эта непонятная брошка, которая хрен пойми каким образом перебрасывает людей во времени. Но это – после. Пока же необходимо просто выжить. Главное – не думать о семье, не вспоминать, иначе сойду с ума. Причем быстро и качественно».

Ну а поручик? Пусть поступает, как сочтет нужным. А «сочтет» он очень и очень скоро: я, конечно, не психолог, но то, как он ведет себя после нашего переноса, однозначно говорит о ведущемся в его душе внутреннем споре. С одной стороны, проклятые большевики, расстрелянный вместе с семьей государь и попранная империя, с другой – вероломное нападение и чудовищные преступления «продвинутых европейцев». Да и недавно просмотренная документалистика пошла впрок, не говоря уж об увиденном сегодня. Полагаю, та неведомая девчушка возле автобуса сумела, сама о том не подозревая, неслабо вправить ему мозги. А я? А я трус. Я струсил, хотя должен был вернуться туда и забрать ее документы…

Но в одном я был абсолютно убежден: воевать против столь нелюбимых «краснопузых комиссаров» он уже никогда больше не станет.

Глава 5

И зовет нас на подвиг Россия, веет ветром от шага полков…

В. Лазарев

Через полкилометра интенсивного движения мы остановились, найдя подходящую полянку. Чуть в стороне журчал крохотный ручеек, что тоже было не лишним: стоило набрать воды да и умыться. Забираться и дальше в лес, расположенный в непонятно какой местности, смысла не имело: только заблудиться для полного счастья не хватало без еды. Всю дорогу поручик топал молча, сосредоточенно сопя под нос и, видимо, о чем-то напряженно размышляя. Я, разумеется, с вопросами не лез – вот только полемику разводить не хватало. Самое время.

Сбросив с плеча лямку одного из баулов, я с удовольствием растянулся на траве, привалившись к мешку спиной. Рядом расположился поручик, уложив на колени винтовку. Несколько минут молчали, отдыхая, затем Гурский заговорил:

– Виталий, я все же хотел бы спросить…

– Ну так и спрашивай, время пока есть, – пожал я плечами, подставляя вспотевшее лицо под ласковые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь древесные кроны. Ух, хорошо-то как!

– Послушай, там, на дороге… я ведь видел на боку и на крыше того автобуса знак Красного Креста. Почему же пилот открыл огонь? Он не мог не заметить.

– Да потому и стрелял, что знал, что цель беззащитна и в ответку он ничего не получит, разве что пару неприцельных винтовочных пуль.

– Но это же ужасно, Виталий! Просто чудовищно!

– Бывало… ну, то есть будет и хуже. Я ведь тебе про сожженные вместе с жителями деревни рассказывал? Концлагеря в Интернете видел? Ну вот, примерно так и будет.

– Это… – Поручик замолчал, видимо, подбирая слова. – Это не война, это просто какая-то бойня! Безумие…

– Ой, можно подумать, на твоей войне было что-то другое, Коля. Я, конечно, не великий историк, но примерно помню, что происходило в Крыму в те годы. Ты «ледовый поход» прошел, верно? Корнилов ведь отдал приказ пленных не брать, так? Было же? Было. И не брали. Каледина, полагаю, тоже помнишь. А в других местах? В той же Сибири, например? Или на Дону – казачки, помнится, тоже особой добродетелью к ворогам своим краснопузым не страдали? Да и вообще, ты ведь у нас образованный, историю, полагаю, учил – вспомни хотя бы Французскую революцию. Там тоже кровушки человечьей пролилось ой-ей-ей сколько. И как шуаны с фонарями по полю от выстрелов бегали, и как передвижные гильотины по Франции ездили, а?

Поручик молчал, то ли переваривая информацию, то ли соглашаясь.

– А вообще… знаешь, Коля, я уже давненько пришел к выводу, что большая часть нашей – ну, человеческой в смысле – истории не меньшее безумие, чем то, что происходит сейчас. Да и не только сейчас, но и в мое время тоже – ты просто не успел об этом узнать.

Помедлив, Гурский негромко спросил:

– Расскажешь?

Прежде чем ответить, я тоже выдержал паузу: ну и о чем я могу ему рассказать? Про бездарно прос…ную кучкой зажравшихся или перекупленных заокеанским капиталом партийных бонз великую державу? Про безумные девяностые, когда некогда великую армию великой страны практически уничтожали и солдаты-срочники в дальних гарнизонах голодали и страдали от авитаминоза и чуть ли не цинги, словно зеки в лагерях? Когда в частях РВСН отключали электроэнергию и командир части высылал вооруженный наряд к распредщиту, чтобы этого не допустить? Когда за долги оставляли без тепла и света целые воинские части вместе с жилыми городками, но солдаты и офицеры молча сидели и ждали, хотя могли бы взять в руки оружие, но оставались верны присяге и долгу перед Родиной? Когда летчики годами не поднимались в небо просто потому, что не было керосина?

Или, может, рассказать ему про «гуманитарные бомбардировки» Югославии в тех же девяностых? Про разнообразные «цветные революции»? Про Ближний Восток нулевых? Про события недавнего времени на братской Украине, залившие восток страны кровью тысяч невинных людей – детей, стариков, женщин? Про всемирное рабское поклонение зеленым бумажкам с портретами давно почивших президентов? О чем же тогда?

– Может, и расскажу. Но не сейчас. Ты мне лучше скажи, с винтовкой все в порядке? А то что-то мне подсказывает, что оружие нам может понадобиться. Я-то в таком старье, увы, не разбираюсь, только в музее и видел.

– Сейчас гляну, Виталий. – Не прореагировав на «старье», поручик сочно клацнул затвором, осматривая трехлинейку.

– Ну, тут все в порядке, хоть сейчас в бой. И патронов прилично, почти полсотни в подсумках. Да, прости, что не поблагодарил сразу – спасибо за револьвер. Жаль, патронов всего семь.

– Хорошо, что напомнил. – Подтянув к себе полевую сумку, я вытянул из петельки фиксирующий ремешок и откинул клапан. – Поглядим, что внутри, может, и боеприпасы к твоему короткостволу отыщутся.

Уже привыкший к множеству непонятных слов Гурский смолчал, с интересом наблюдая за моими изысканиями. Патроны и на самом деле нашлись, целые три узкие картонные коробочки с не вызывавшей сомнений надписью «Револьверные патроны, калибр 7,62-мм. 14 штук». Поскольку ничего подобного я раньше не видел, ради интереса вскрыл одну. Патроны в коробке оказались расположены в шахматном порядке, один капсюлем кверху, второй наоборот. Из горлышек зауженных кверху длинненьких латунных гильз виднелись заглубленные плоские головки пуль.

Помимо боеприпасов в планшете обнаружилась чистая школьная тетрадка в линейку, пара очиненных карандашей, с десяток патронов к трехлинейке россыпью, половина с зелеными вершинками, половина с красными, банка рыбных консервов, простенький перочинный нож с одним лезвием, початая пачка «Беломорканала», коробок спичек, три завернутых в видавший виды носовой платок сухаря и сложенная пополам газета. Карты, на которую я втайне надеялся, не нашлось. С другой стороны, если б и нашлась, толку-то? Все равно не к чему привязаться, а значит, и определить свое местоположение – времена GPS и прочих ГЛОНАСС канули в небытие.

Кстати, смешно – только сейчас я неожиданно понял, что за все это время ни разу не вспомнил о столь привычном любому человеку двадцать первого века мобильнике. Усмехнувшись про себя, вытащил из кармана джинсов телефон, убедившись, что соответствующая пиктограмма на экране сообщает о поиске сети. Выключив сотовый, хотел было зашвырнуть его подальше в кусты, но передумал – незачем такие следы оставлять, еще найдет кто. Это ж артефакт почище, чем в компьютерной игрушке «Сталкер»…

А вот газета – интересно. Куда более интересно, чем отсутствующая карта. Хоть какая-то информация, может, узнаем наконец, когда именно находимся. Звучит коряво, признаю, но вопрос именно так и стоит: «Когда?» А «где» по большому-то счету не столь и важно. И так понятно, что или Украина, или Белоруссия.

Порядком истершаяся на сгибах газета оказалась «Правдой», датированной четвертым июля сорок первого года. Четвергом, как выяснилось. Что ж, чего-то подобного я и ожидал. Всю передовицу занимала большая, в половину страницы, фотография Сталина и текст его знаменитого выступления. Того самого, что начиналось со слов: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» В шапке (оказывается, в те годы никаких орденов рядом с названием газеты не было и в помине), справа от набранного памятными по моему детству и юности буквами заголовку «ПРАВДА» – еще один призыв: «Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа – на разгром врага! Вперед, за нашу победу!» О как… что ж, буду знать. Увлекаясь историей, я как-то даже не подозревал, что придется подержать в руках оригинал того самого номера газеты. Кстати, интересно, какое сейчас число? Ведь неведомый лейтенант, расстрелянный в полуторке, мог таскать ее с собой и месяц – вон как истерлась. Но, скорее всего, сейчас все-таки июль.

Протянув газету поручику, я сложил найденное добро обратно. Кстати, насчет патронов: если ничего не путаю, зеленый окрас головки пули – трассер, красный – пристрелочно-зажигательная. Могу и перепутать, конечно, но, скорее всего, так. Что ж, вполне могут и пригодиться, смотря что именно мы с милейшим Николаем Павловичем собираемся далее предпринимать. Ежели заниматься партизанской и иже с нею деятельностью в тылу врага, тогда точно сгодятся. Подозреваю, что бензобаки и прочие соломенные крыши от попадания подобной пули должны вполне так себе недурственно гореть.

Туда же отправил, бегло проглядев, и документы погибших на лесной дороге бойцов, рядовых Новорощенко Виталия Степановича (водила полуторки), Иванова Семена Кузьмича и лейтенанта Лукина Николая Андреевича. Шоферу, как я и предполагал, оказалось аж целых тридцать пять лет, остальным – одному восемнадцать, второму – двадцать один. Служили все трое в шестьдесят девятом стрелковом корпусе. Кстати, шофер, несмотря на невысокое звание, успел на Финской побывать.

– Странно, Виталий… – зашуршав газетной бумагой, подал голос поручик, видимо, прочитавший сталинскую речь. Кстати, быстро он, молодец: первые дни, помнится, едва не по слогам читал без всех этих привычных ему «ятей» и «еров». – Право же, у меня определенно дежавю. Не поверишь, но нечто подобное я уже читал однажды, и тоже в газете. В моем времени, разумеется. И касалось оно, кстати, тоже начала войны с Германией.

– Что? – искренне не понял я. – Что еще за дежавю? И в какой это газете в своем времени ты мог читать речь Сталина?

– Да не Сталина, – поморщился тот. – При чем тут Сталин? Я про самодержца российского.

– Поясни? – понятнее мне не стало.

Гурский криво ухмыльнулся:

– Видишь ли, если память не изменяет, двадцатого или двадцать первого июля четырнадцатого года Николай Второй издал манифест о войне. Ну, если упрощенно, это когда Австрия начала бомбардировки Белграда и Германия объявила нам войну. Так вот, там тоже был портрет государя на первой странице, как раз примерно такого же размера. И текст высочайшего манифеста, собственно.

– Ну и к чему ты это? – Я аккуратно сложил протянутую газету и спрятал ее в полевую сумку.

– Да вот, знаешь, подумалось вдруг… – Поручик определенно выглядел несколько смущенным. – Этот твой Сталин хоть и тиран, но обратился «братья и сестры», а император – «наши подданные». Иными словами, он к подданным обратился, а Сталин – к народу, к которому причислил и себя самого, понимаешь?

– Николай Павлович, да ты, гляжу, прямо на глазах становишься все более политически подкованным. – Не сдержавшись, я громко фыркнул. Нет, по-умному-то, разумеется, не стоило его лишний раз доставать, но вот само вырвалось, честное слово. – Того и гляди вовсе большевиком станешь.

– Не юродствуй, пожалуйста, – негромко буркнул тот, глядя в сторону.

Смущенно хмыкнув, я легонько тронул его за плечо:

– Прости, Коля, похоже, и на самом деле глупость сморозил. Не обижайся.

– Да я и не обижаюсь, – также равнодушно передернул Гурский плечами. – Какие уж тут обиды. Просто, полагаю, ирония совершенно не к месту, вот и все. Кстати, держи, я видел, как ты забирал документы у павших подле авто. – Поручик протянул мне солдатскую книжку.

Еще ничего не понимая, я раскрыл ее, вчитываясь в заполненные от руки строчки: «Гвоздева Вероника Матвеевна, 1923 года рождения. Санинструктор». И тут до меня дошло:

– Коля, это что, той девочки?! Ну, там, возле автобуса?

– Да, – не глядя на меня, кивнул поручик. – Мне показалось, что так будет правильно. Ты ведь не забрал.

– Знаешь, я не смог…

– Да я понял, Виталий. Ты просто не был на настоящей войне. Вернее, был, но не в качестве солдата. А вообще? Знаешь, ты прав. Я видел многое, очень многое. Меня, увы, не удивить кровью и зверствами. Просто, попав в твое время и проведя там несколько дней, я хотел все забыть, просто выбросить из памяти, хотя бы ненадолго. Мне казалось, что получится, я даже почти в это поверил. Но сегодня убедился, что сие тщетно: война продолжается, война во мне самом. Она не отпустит. И снова будет все то же самое: кровь, смерть и страдания. А помянутая тобой Французская революция? Это прошлое. Сейчас все иначе. Особенно сейчас. – «Особенно» поручик заметно интонировал.

Поднявшись на ноги, Гурский отставил в сторону винтовку и кивнул на принесенные баулы:

– Кстати, а зачем нам вся эта одежда?

– Ну, вся нам и даром не нужна, а в остальном – разве сам не догадываешься? На дворе сорок первый год, так что мы как бы не совсем по моде одеты. А ты вон еще и джинсы кровью измазал.

– А знаки различия? – немедленно врубился в тему куда более подкованный поручик. – В армейском обмундировании, но без погон… то бишь, пардон, без принятых у большевиков петлиц… Как боевой офицер я скажу, что далеко мы не уйдем – в глазах первого же встреченного кадрового офицера будем выглядеть сущими дезертирами, если вовсе не шпионами. И если он нас тут же расстреляет по закону военного времени, то будет абсолютно прав.

– Вот сейчас и поглядим… – буркнул я, в душе признавая правоту поручика. Гм, об этом я как-то не подумал, да и авторы многочисленных книг «про попаданцев» не слишком-то акцентировали внимание на подобных мелочах. Нет, переодеться-то, конечно, стоит, но и щеголять в форме без знаков различия тоже не слишком разумно: Гурский прав на все сто – первый же встреченный окруженец в командирском звании за предателей примет. К стенке, конечно, не поставят, нет в лесу стенок, а вот шлепнуть у ближайшей сосны или патриотической березы вполне могут.

Нет, легенду-то выдумать несложно: допустим, мы оба с ним мобилизованные, нас успели обмундировать и отправили в часть. До которой мы не доехали, попав под немецкий авианалет. Колонну раздолбали «мессеры» (интересно, этот термин тут уже в ходу? Не факт, так что лучше говорить просто «немецкие самолеты», без конкретики), уцелевшие разбежались по лесам, а мы с товарищем, осознав, что оказались во вражеском тылу, прорываемся к линии фронта.

Ну а что? Вполне себе версия. Насколько понимаю, в неразберихе первых военных месяцев бывало и похуже. Проблема всего одна, зато глобального характера: мы просто тупо не знаем, где находимся! А без этого все рассуждения о «поисках своей части» или «прорыве к линии фронта» выглядят, мягко говоря, несерьезно. Кровь из носа нужно узнать, куда именно мы попали. А заодно придумать, почему у нас нет документов. Хотя относительно последнего есть вариант: документы были у погибшего командира и сгорели вместе с расстрелянной машиной.

Впрочем, имеется и другой вариант, пусть и ненамного, но все же более безопасный для нас… Идея эта мне, скажу прямо, категорически не нравилась – исключительно из моральных соображений, – но если ничего иного не останется, то можно воспользоваться документами погибших на дороге красноармейцев. Мне придется выдать себя за водилу расстрелянной полуторки, благо по возрасту – самое то. Конечно, я старше его почти на десятилетие, но в этом времени мужики обычно выглядели старше своих лет. А поручик станет лейтенантом Лукиным. Тут и вовсе попадание в «десяточку»: и возраст, и звание практически один в один. Да и командовать умеет, если что: фронтовик все ж таки. Что ж, пожалуй, этот вариант все же лучше. Как ни тяжело на душе, но лучше. Да и номер части знаем, уже меньше выдумывать придется.

Изложив поручику свои соображения (идея с документами погибших ему тоже особенно не импонировала, однако он признал, что это – вполне так себе вариант), я развязал баул с формой и вывернул содержимое на землю.

Снова посоветовавшись с Гурским, я перебрал с десяток бэушных комплектов, видимо, и на самом деле после «прожарки» в госпитале, и подобрал более-менее подходящие по размеру. Поручику – с малиновыми с черным петлицами, пехотными, мне – черными с красным кантом, автобронетанковыми. Шофер я или где? Практически, блин, танкист… Кстати, проблема, как выяснилось, крылась вовсе не в петлицах, а в отсутствии эмблем родов войск: на большинстве гимнастерок их вполне предсказуемо не имелось. Но тут нам откровенно повезло: некоторые петлицы оказались с эмблемами, которые, подозреваю, просто поленился содрать перед обработкой какой-нибудь местный санитар. За что ему огромное попаданческое спасибо. Униформу я, разумеется, выбрал наиболее поношенную – во избежание, так сказать. В итоге поручик стал вполне так себе лейтенантом-пехотинцем (зеленые, то бишь полевые кубари пришлось позаимствовать с гимнастерки кавалериста), а я – рядовым автобронетанковых войск.

Закончив с формой, занялся ревизией санитарной сумки погибшей медсестрички: между прочим, весьма полезная вещь. В конце концов, даже если я простой шофер, может, у меня батя врачом был, вот и научил сына повязки накладывать да уколы делать. Ну, я и подобрал у расстрелянной колонны сумку, чтобы боевым товарищам помощь оказывать. Кстати, что у нас тут? Так, четыре перевязочных пакета в вощеной бумаге, резиновый жгут для остановки кровотечения, вата, металлическая коробочка с парой многоразовых шприцов и иглами – в детстве я и сам подобные застал – и бутылочка с притертой пробкой, судя по всему с йодом. И еще одна, грамм на сто, со спиртом. Ну, хоть что-то.

В небольшом внутреннем кармашке обнаружились и немудреные личные вещи: несколько писем, еще не фронтовых треугольников, а обычных прямоугольных, с марками, зеркальце, полупустая жестяная пудреница, граненый цилиндрик губной помады и расческа с парой застрявших в зубчиках русых волос. Ощутив, как предательски защипало глаза и в горле застрял вязкий комок, я поспешно убрал все обратно. Глупо, конечно, таскать с собой женские вещи, но не выбрасывать же? Отчего-то мысль показалась кощунственной… ладно, спрячу где-нибудь.

– А знаешь, пожалуй, нам и на самом деле стоит придерживаться этой версии, – неожиданно подал голос поручик, отвлекая меня от грустных мыслей. – Право же, подобная трактовка наших приключений вполне может сойти за правду. Сопровождая санитарный транспорт, попали под авиационный налет. Уцелели только мы вдвоем, поскольку ехали в головной машине, а немецкий аэроплан сперва ударил по автобусу. Все погибли, а мы прорываемся к своим. Вроде бы ничего необычного – офицер и его шофер, правда? Не слишком похоже на шпионов или диверсантов?

– Командир, – автоматически поправил я. – Звание «офицер» Сталин вернет только в сорок третьем.

– Да, прости, командир. Как тебе?

– Шикарно, Коля. Практически не подкопаешься, – криво усмехнулся я. – Кроме одного: ты хоть примерно представляешь, где мы находимся? И где именно к своим прорываемся: в Белоруссии, на Украине? Сам посуди: ну не можем же мы этого не знать? Полагаю, идея с контузией не прокатит – нас на этом любой особист… – увидев непонимание на лице поручика, пояснил: – Ну, то есть контрразведчик на раз расколет.

– Проблема, – согласился Гурский, закончив подгонять обмундирование. Ну да, ему проще, униформа рабоче-крестьянской не столь уж сильно и отличалась от привычной ему. Всяко не мой привычный камуфляж-«флора» времен второй чеченской. Нет, офицерский френч сидел бы куда лучше, но, как говорится, за неимением гербовой подтираться можно и писчей. На мне же и гимнастерка, и заправленные в яловые сапоги (без портянок, что характерно и не есть хорошо) галифе сидели, мягко скажем, как на корове седло. Хотя, возможно, так оно и лучше: я ж не кадровый, а просто шофер. Ну, или шофер, ага. Мне, главное, машину в нормальном состоянии содержать, а не по плацу вышагивать.

Поручик же – с явно видимым удовольствием – натянул портупею с кобурой, вполне профессионально ей перепоясавшись. Полевая сумка, ясное дело, тоже досталась новоявленному «лейтенанту Лукину». Я же нацепил на себя солдатский ремень с подсумками и флягой. Вот же блин, это что, мне теперь и трехлинейку на себе тащить? Вот не было печали… а оно мне надо?!

Уже когда совсем было собрались выступать, поручик неожиданно осведомился:

– Виталий Анатольевич, тебе сапоги как, не жмут?

– Что? – В первый момент я искренне не понял, о чем он.

– Да то, что без портянок ты и версты не пройдешь. Сапоги, да на ноги в тонких носочках – это, поверь моему опыту, совсем беда. Ступни в кровь сотрешь – и дальше как? На плечах я тебя далеко не унесу.

– Есть варианты? – угрюмо буркнул я, признавая его правоту. С другой стороны, я разве виноват, что служил в те времена, когда обуваться полагалось в берцы и носки? Дубовые солдатские кирзачи я, разумеется, быстренько сменял у знакомого прапора-каптерщика на нормальные шнурованные ботинки, но о портянках тем не менее и слыхом не слыхивал.

– На первое время есть, – серьезно кивнул Гурский. – Сейчас распустим пару самых застиранных гимнастерок – там ткань помягче, благо нож у нас есть, – пояснил он в ответ на мой удивленный взгляд. – Но после все одно следует найти нормальные портянки.

Хмыкнув, я лишь развел руками: крыть было нечем и незачем. Опытному фронтовику из двадцатого года всяко виднее. А вот неизрасходованную униформу вместе с нашими «попаданческими» шмотками следовало, как минимум, спрятать. А еще лучше – уничтожить. Война – войной, но и о конспирации забывать не следует. Лейблы американских производителей на джинсах в этом времени, знаете ли, вполне могут стать весьма весомым пунктом в обвинительном приговоре: ленд-лиза-то пока нет, ага!

От идеи сжечь невостребованную одежку пришлось сразу же отказаться: во-первых, на подобное потребуется время, и немалое, во-вторых, это демаскирует, в-третьих, нам для полного счастья только лесного пожара устроить не хватает. Поскольку пехотных лопаток ни у кого из погибших красноармейцев не нашлось, а прихватить из кузова полуторки замеченную там обычную штыковую лопату я не догадался, задача неожиданно оказалась достаточно нетривиальной. Выяснилось, что даже в лесу не так-то и просто спрятать пару немаленьких брезентовых баулов с формой и обувью.

Кстати, смешно, прочитав, пусть и «по диагонали», не один роман о «попаданцах», никогда не думал, что с первых же часов пребывания в прошлом возникнет столько мелких, но трудноразрешимых проблем. Ну, вот нет у тебя, допустим, банальной лопаты – и все. Как хочешь, так и выкручивайся. Или перочинный нож: вот не найдись он в лейтенантском планшете – чем портянки из старых гимнастерок нарезать? Или банку консервов вскрыть?

В конце концов, мы просто подыскали подходящий выворотень, при падении вырывший корнями приличную ямину, где и спрятали оба мешка. Причем сначала – это уж я извратился – на самое дно сбросили нашу «будущанскую» одежку и при помощи винтовочного приклада присыпали ее землей, а уж сверху расположили баулы, в свою очередь, замаскировав их дерном и прошлогодними листьями. Вышло вполне нормально: если не искать специально, точно не найдешь. А к осени все это и вовсе станет историей. Поразмыслив, я штыком вырыл под самым стволом упавшего дерева еще одну ямку, куда после определенных душевных колебаний отправил мобильник, портмоне с остатками денег и личные вещи погибшей медсестрички: носить подобное с собой было не просто глупо, а опасно.

Украшенное моей цветной фотографией водительское удостоверение я от греха подальше и вовсе сжег, что стоило парочки обожженных пальцев: горела заламинированная картонка из рук вон плохо. Хотел было еще и присыпать тайник табаком из раскрошенных папирос, но решил, что подобное будет уж вовсе перебором и паранойей. Хотя, как вещает народная мудрость, «если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами никто не следит». А вот наручные часы, поколебавшись, решил оставить, разве что на руке не таскать. Во-первых, просто жалко: я эти «командирские» сразу после дембеля купил, в память об армии родной. А во-вторых, не столь уж и демаскируют: часики не электронные, а механические, на циферблате красная звезда и название… ладно, решено – оставляю.

Вновь встал вопрос с направлением движения: куда именно идти, мы по-прежнему не знали. Нет, понятно, что на восток, в сторону линии фронта, но вот конкретно? Конкретно никакой ясности не было. Со сторонами света мы определились даже без пресловутого «растущего на северной стороне стволов деревьев мха», но вот в остальном? В остальном просто топали по лесу, периодически делая недолгие привалы, пока не услышали…

Глава 6

И на вражьей земле мы врага разгромим…

В. Лебедев-Кумач

Мудреной фразы «этого не может быть потому, что не может быть никогда» командир взвода легких танков, младший лейтенант Серега Якунов ни разу в жизни не слышал. Да и откуда, собственно, с его-то семилеткой да оконченным весной танковым училищем за плечами? Но ежели б услышал, то сейчас, пожалуй, согласился бы. Нет, о возможности скорой войны он, как и все его боевые товарищи, знал. Разумеется, будущий противник не назывался, но если не дремать с открытыми глазами, а внимательно слушать политинформацию о ситуации в мире, то кое-какие выводы сделать можно. Но происшедшего в конце июня – начале июля он попросту не ожидал. Вот и вышло, как в неведомой Сереге мудреной фразе: советские части, многократно превосходящие численностью германские войска, отступили от границы, оставляя по обочинам дорог десятки и сотни боевых машин, сожженных вражеской авиацией или попросту брошенных экипажами из-за поломок да опустевших баков, поскольку заправляться оказалось негде и нечем. Да и боекомплект пополнять тоже. Как пелось в той песне, «малой кровью, могучим ударом да на вражьей земле»[4] не вышло. Крови лилось много, могучий удар оказался немецким, а вот земля – родной, советской…

Впрочем, в последнем бою мамлей Якунов свой долг выполнил до конца: когда три его взводных БТ-7 столкнулись на лесной дороге с немецкой колонной из состава двадцатой танковой дивизии Гота, Серега принял единственно верное решение и вступил в бой. Сражение оказалось недолгим: спалив первым же залпом головной немецкий танк и пару бронетранспортеров, «бэтэшки» попали под ответный огонь. Маневрирование не помогло, местность оказалась пересеченной, и преимущество в скорости не спасло быстроходные танки: немцы быстро пристрелялись, и послеполуденное небо занавесилось тремя чадными дымными столбами. Его экипажу сначала везло: вражеский снаряд попал в двигатель, и, прежде чем танк превратился в огненный факел, танкисты успели выбраться. И не просто выбраться, но и снять курсовой ДТ. На этом удача закончилась. Заряжающий получил свою пулю, когда помогал вытащить пулемет, а механика-водителя убило уже возле самой опушки – стреляли немцы густо, не жалея патронов. Остальные танкисты его взвода так и остались внутри пылающих боевых машин.

Прикрываясь прибитым к земле дымным шлейфом – горела родная «бэтэшка», спасибо карбюраторному мотору, жарко да чадно, – лейтенант в одиночку преодолел неглубокий кювет, продрался сквозь покрытые дорожной пылью кусты и укрылся в лесу, «перейдя в пехоту».

Поначалу хотел было дать немцам бой, как в гимне поется, «последний и решительный», подороже разменяв собственную жизнь и жизни погибших товарищей, но, поразмыслив, понял, что ничего хорошего из этого не выйдет. Позиции нормальной нет, патронов – всего один диск, да и далековато. В лучшем случае отправит на тот свет полдесятка немцев, да и то ежели повезет, на чем все и закончится. Его просто расстреляют из установленных на броневиках пулеметов – этого добра у гадов в достатке, на некоторых вон аж по две штуки над бортами торчит.

Сжав зубы, танкист с ненавистью провожал взглядом пылящие по дороге в направлении Витебска танки, тупорылые тентованные грузовики и полугусеничные бронетранспортеры. Некоторые автомашины тащили за собой противотанковые орудия – одни поменьше, похожие на родные «сорокапятки», другие покрупнее, Сереге незнакомые, с массивными грибами пламегасителей на стволах. Да и есть ли в кузовах вражеские солдаты? А если нет? Какой смысл тогда патроны тратить? Вот же твари, даже не остановились, словно три советских танка, ныне жарко пылающих на опушке по ту сторону дороги, для них просто небольшое препятствие, не более! Точно твари…

Всласть наматерившись и поскрипев зубами, Серега подхватил пулемет и ушел в лес. Нужно пробираться к своим, благо до линии фронта, насколько он помнил, считаные километры. По крайней мере так было с утра… Жаль, нет ни карты, ни компаса, но примерное направление он знал, так что вряд ли заплутает. Да и что там плутать: иди себе на восток и по-любому выйдешь к своим. Поскольку все свои ныне именно там, на востоке…

Первый час шел быстро, стремясь уйти подальше, затем сбавил темп. Все-таки шагать по лесу с десятикилограммовой бандурой ДТ на плече – то еще удовольствие. Да и выброшенный коротким боем адреналин уже не подстегивал: наступил откат. Хотелось присесть, привалившись спиной к ближайшему дереву, глотнуть спирта, перекурить и отдохнуть. Продержавшись еще с полчаса, Якунов не выдержал. Да и место попалось уж больно хорошее.

Пристроив пулемет у комля могучей сосны, мамлей умылся из крохотного, метров трех в диаметре, бочажка с топкими берегами, практически лужи, и с удовольствием растянулся на траве. Пустой живот предательски бурчал на хозяина, однако жрать было нечего. Из всего провианта имелась только полупустая фляга со спиртом, прикладываться к которой Серега вовсе не торопился, прекрасно понимая, что на голодный желудок окосеет с первого же глотка. Стоило набрать воды, но тогда б пришлось вылить спирт…

Судя по видимому в просветах ветвей солнцу – положенные ему, как комвзвода, часы он разбил о край люка, выбираясь из танка, – было часа три пополудни. Значит, с часок можно отдохнуть, а затем снова идти – темнеет сейчас поздно, чуть ли не в десять, так что у него останется часов пять светлого времени. Затем нужно подыскать место для ночлега и поспать до рассвета. Костер разжигать опасно, слишком демаскирует, так что заночует так, благо июль, да и танкистский комбинезон греет всяко лучше, нежели пехотная гимнастерка.

Поерзав, мамлей устроился поудобнее, подложив под голову планшет и пропахший соляром и кордитом танкошлем, и устало прикрыл глаза. Нет, пожалуй, час – это все же излишняя роскошь, вполне хватит и тридцатиминутного отдыха. Главное – не заснуть… не заснуть… не…

* * *

– Постой, – первым непонятные звуки услышал именно поручик, придержав меня за плечо. – Слышишь?

– Пока нет. – Я удивленно взглянул на белого офицера, автоматически коснувшегося пальцами клапана кобуры. – Ты о чем, Коля?

– Храпит кто-то. Ну, в смысле впереди определенно кто-то спит.

Теперь услышал и я. Ну да, похоже, золотопогонник прав, именно что спит. Причем непозволительно громко для военного времени.

– Пожалуй, на сей раз я сползаю, гляну, что да как? – тихонько осведомился Гурский. – Право, у меня лучше выйдет.

Пожав плечами, я кивнул, столь же негромко сообщив в ответ:

– Знаешь, поручик, тут такое дело… Ты это, отвыкай быстренько от своих «право», «позвольте» да «соблаговолите», понял? А то ведь спалишь контору ни за грош со своим старорежимным лексиконом.

– Какую контору? Ах да, прости, понял. Хорошо, я постараюсь говорить, словно простолюдин.

– Ох, Коля, ты меня таки в гроб загонишь, – хмыкнул я в ответ. – Нет больше никаких простолюдинов и белой кости, запомни! И голубой крови, кстати, тоже, одни кровезаменители. Что? Да ладно, не бери в голову, это я так… короче, потом объясню. Мы в сорок первом году, поручик! В сорок первом! И мы – солдаты… тьфу, то есть бойцы рабоче-крестьянской Красной Армии, как бы ты к оному факту ни относился! Кстати, да, смотри не перепутай – именно «бойцы», термин «солдат» вернут, как и погоны, только в сорок третьем. Так что изволь выражаться соответственным образом. Можно подумать, ты в своем Крыму с низшими чинами ни разу не общался. Говори, как они – только не переигрывай, не в театре. То, что ты нынче лейтенант, ничего существенно не меняет, он кадетского училища тоже не заканчивал.

Поручик мрачно кивнул:

– Хорошо, Виталий, я понял.

– Вот и ладно, давай дуй в разведку, я прикрою, если что. И да, кстати, покажи, как с этой хренью управляться-то? – Я кивнул на «мосинку».

– Ну, тут все просто, – повеселел Гурский. – Вот смотри, первый патрон уже в стволе, достаточно только на спуск нажать, предохранитель я отключил. Затем передергиваешь затвор вот за эту рукоятку, вверх-назад-вперед-вниз, и снова стреляешь. Когда делаешь движение вверх-назад, выбрасывается стреляная гильза. Запомнил? Как перезаряжать, после объясню, там обойма иногда застревает.

– Запомнил. – Я принял из рук поручика тяжелую винтовку. – В кино видел. Ладно, иди.

Глядя, как поручик бесшумно продирается сквозь кусты, неожиданно поймал себя на мысли, что он и на самом деле недурно обучен. Не привычный мне спецназ, конечно, но и не впервые посланный в бой призывник. С другой стороны, чему удивляться-то: последние несколько лет человек провел на войне, самой настоящей, а вовсе не киношной. Наверняка и в разведку ходил, и всякое такое прочее… Подозреваю, и на фронтах Первой мировой, и в охваченном Гражданской войной Крыму бывало ничуть не проще, нежели у нас в сорок первом! Или я еще чего-то о нем не знаю? В том смысле, что он не счел нужным рассказать мне всей правды о себе? Помнится, была такая книжка, «Спецслужбы Белого движения. 1918—1922. Разведка»[5] называлась, ага…

С другой стороны, ну вот хоть режьте меня, но не профессиональный разведчик Гурский – и все тут! Не служил он в том самом «Осваге», не служил! Почему? Да потому, что весь поведенческий набор не соответствует. Не станет матерый профи из разведки так себя вести, как он себя вел в том кафе. А вел он себя, скажем так, абсолютно непрофессионально с точки зрения разведчика – ситуацию заранее не просчитал, зато вдруг на дуэль вызывать начал, хоть и видел, что девчонкам ничего особо и не грозит, а его противник – совершеннейший люмпен, который и слова-то такого может не знать. Нет, футурошок и все такое – понятно. И все же… не верю, как говаривал театральный классик. А вот на передний край он определенно ходил, причем не раз и даже не два. Отсюда и соответствующее умение передвигаться, и специфические навыки. Чистый фронтовой разведчик-пластун военной выучки, но ни разу не профессионал. Хотя могу и ошибаться, конечно…

Разобравшись с механизмом винтовки, я залег, направив ствол в сторону вероятной опасности. Впрочем, стрелять мне не пришлось: поручик вернулся уже минуты через три, с улыбкой доложив:

– Один он там. Я будить не стал, пожалуй, лучше тебе самому это сделать, а то и в самом деле скажу как-нибудь не так.

– Да кто он-то? Поясни толком?

Гурский неуверенно пожал плечами:

– Полагаю, пилот. Костюм на нем странный, вроде бы подобную одежду у вас комбинезоном называют. Черный такой, плотной ткани. Рядом у дерева пулемет стоит, определенно системы инженера Гочкиса – я сверху ствольной коробки патронный диск разглядел. Вероятно, его сбили, он выбросился с парашютом, приземлился где-то в лесу и сейчас отдыхает.

Хмыкнув, я подобрал наши скудные вещички, кивнув поручику:

– Пилот, говоришь? Ну, пошли, покажешь. Не забыл, что ты нынче лейтенант РККА и вести себя следует соответственно? Сыпать цитатами из последней речи товарища Сталина, конечно, не нужно, но…

– Не забыл, – нахохлился тот – судя по всему, роль «большевистского краскома» поручику все же не слишком нравилась. Ну а что делать? Придется потерпеть, иначе нам не выжить. – Да, и вот еще, кстати, – плеснув на ладонь водой из фляжки и повозив по земле, я пару раз решительно мазнул Гурского по щекам, подбородку и лбу. От возмущения и неожиданности тот отшатнулся, едва не грохнувшись на пятую точку и внезапно перейдя на «вы».

– Виталий Анатольевич, что вы себе позволяете… что ты делаешь?! – голос, разумеется, был преисполнен праведного гнева и прочего негодования.

– Маскировка, – криво ухмыльнулся я, повторяя процедуру с собственным фейсом. – Сам посуди, ну какие мы с тобой, на фиг, окруженцы из расстрелянной колонны? Морды гладко выбриты не далее как сегодня утром, кожа чистая, все такое прочее… дальше объяснять? Мы ведь с тобой по легенде после авианалета оказались в тылу, пробираемся к своим – и оба свеженькие да чистенькие, как те огурчики. Так не бывает, согласись? Да нас любой особист во вражеские диверсанты запишет, еще и поржет над тупыми немцами, в подобном виде своих агентов на задание отправившими. А дальше, знаешь ли, все очень даже быстро произойдет: прислонят к ближайшей березке, да и…

– Согласен, – поразмыслив пару секунд, кивнул поручик. – Прости, я едва тебе не нахамил. Должен был сам догадаться.

– Проехали, – отмахнулся я. – Это я должен был догадаться, еще когда переодевались. Ладно, пошли уж, товарищ лейтенант.

Поморщившись, но смолчав, Гурский перехватил поудобнее винтовку и первым двинулся вперед, указывая дорогу.

– И вовсе никакой он не летчик, – шепнул я, закончив осматривать крохотную полянку. – Танкист самый натуральный. И пулемет у него танковый, конструкции Дегтярева, «ДТ-29» называется, калибр семь—шестьдесят два.

– Виноват, ошибся, – пробормотал поручик. – А ведь и точно, кожуха на стволе не видать и диск несколько иной. Пардон.

– Коля, ты опять?

– Что?! – непонимающе дернулся Николай Павлович. – Что не так?

– «Виноват да пардон», вот что не так! За базаром… э-э, за словами следи, очень прошу! Шутки кончились.

– Для меня, Виталий, шутки давно кончились, знаешь ли, в семнадцатом еще, – хоть и негромко, но зло прошипел тот в ответ. – Да и в пятнадцатом году тоже особенно шутить не приходилось. Впрочем, прости, снова не прав. Вперед?

– Угу, пошли. Как подойдем, ты поближе к пулемету встань, а то мало ли что. А говорить я сам стану.

Разбудить неведомого танкиста в звании младшего лейтенанта оказалось не столь и просто, так что зря мы с поручиком тихарились. Убедившись, что до кобуры он быстро не дотянется, я осторожно потряс парня за плечо, однако тот лишь недовольно пробурчал что-то невнятное, сонно отмахнувшись рукой. Да еще и на бок перевернуться попытался! Однако! Во нервы у предка! Хотя, скорее всего, просто вымотан до предела – не просто ж так в лесу оказался?

– Эй, братуха, хорош дрыхнуть, всю войну проспишь! – Я снова потряс танкиста. И, поразмыслив, негромко рявкнул, наклонившись к самому уху: – Подъем, лейтенант, боевая тревога! Смирно!

Как и ожидалось, вбитая в подкорку фраза сработала, словно пиропатрон за спинкой кресла катапультирующегося летчика из моего времени: парня буквально подкинуло кверху. Утвердившись в неком подобии строевой стойки, он сонно захлопал ресницами, стремительно возвращаясь в реальность:

– А… виноват… задремал, тарщ командир… – и окончательно пришел в себя, очумело вертя головой.

– Что ж вы так, товарищ младший лейтенант, а ежели не мы, ежели б немцы? – подбавив в голос укоризны, осведомился я. – Так бы и взяли тепленьким.

– Э-э… вы кто, товарищ боец?

– Шофер я, Новорощенко фамилия.

– Младший лейтенант Якунов.

– Стал быть, здравия желаю, – не без колебаний – иди знай, правильно ли поступаю? поди разберись, как у них тут с субординацией, – я протянул руку, которую танкист немедленно и пожал. Ага, ну, уже проще. – Мы с товарищем лейтенантом на вас случайно наткнулись, уж больно громко вы того… ну, это, короче, спали, в общем. Сначала думали мимо от греха пройти, но решили поглядеть, что да как. – Нет, определенно во мне умер великий актер! – Ну, вот и поглядели. А тута вы спите. Вот мы и это, решили разбудить.

Скосив взгляд, я заметил, как поручик восторженно закатил глаза. Ну, дык! А ты как думал, золотопогонник! Могем, ежели надо.

– Правильно разбудили, товарищ боец. – Танкист провел ладонью по лицу, окончательно приходя в себя. Взглянув в сторону Гурского, мгновенно срисовал кубари и сделал попытку встать по стойке смирно. Руку, правда, к голой голове кидать не стал – танкошлем так и лежал на планшете:

– Простите, товарищ лейтенант, не приметил сразу! Виноват!

– Вольно, – спокойно, даже, пожалуй, как-то лениво ответил тот. – Какие уж тут звания, лейтенант? И выкать тоже не обязательно. Лучше просто по имени. Звать-то тебя как?

– Сергеем батька с мамкой назвали, тарщ лейтенант, – с готовностью сообщил тот.

– Ну а меня Николаем, стало быть, кличут. А шофера моего – Виталием. Вот и познакомились.

– Так как же без званий-то? – дернулся было танкист. – Уставом не положено.

– Положено, не положено, какая разница? – буркнул поручик. – Время такое. Что мы с Виталей, что ты – всяко окруженцы, какие уж тут звания. К своим нужно пробираться, да поскорее. Согласен?

– Так точно, согласен, тарщ лей… то есть Николай!

– Вот и ладненько. – Подавая пример, поручик опустился на землю, махнув танкисту рукой. – Опять же, теперь у нас пулемет имеется. Если прижмут, хоть последний бой дадим, а то у нас с Виталием всего вооружения – только «наган» да «треха». Патроны, правда, в наличии, но так, на один бой.

Танкист, похоже, окончательно пришел в себя:

– Вы вообще откуда, мужики? Я с седьмого мехкорпуса, четырнадцатая танковая дивизия.

– Шестьдесят девятый стрелковый корпус, – мгновенно среагировал я. И неожиданно ощутил себя полным идиотом: ведь историей увлекался, блин! Что в солдатской книжке написано, а? Именно он, а значит что? А значит, что сейчас июль сорок первого, где-то между шестым и десятым числом. Лепельский контрудар! Неудачная попытка не допустить взятие Витебска и дальнейшее продвижение противника на Смоленск и Москву! Вот же…

– Документы показать? – по-своему истолковал молчание поручика Якунов. И даже полез за оными в карман.

Гурский отреагировал правильно, делано равнодушно пожав плечами:

– Ну, и зачем они мне? С чего мне тебе не верить-то, Серега? Да и какой из тебя диверсант? Рожей не вышел, так что даже не смешно. Немец не настолько глуп. Просто расскажи, как в окружение-то попал.

– Да вот так. – Мамлей коротко пересказал нам свои приключения. То есть злоключения. Мы в ответ – свои, выдуманные, разумеется. Хотя как сказать – про расстрелянную санитарную колонну-то все было правдой…

– Что, так прямо и расстреляли?! – поразился Якунов. – Автобус с красным крестом?

– Так в него и целились, Серег, – пожал плечами поручик. – По нашей полуторке (термин он уже знал, я просветил по дороге) только на втором заходе шарахнул. Потому и выжили.

– Твари… – зло прошипел танкист. – Ироды. Как так можно?!

– Ну, им, видимо, можно… – избавив Гурского от необходимости отвечать, буркнул я, не сдержавшись, себе под нос. – Ладно, товарищи командиры, может, того, пойдем уже? Стемнеет скоро…

– Да, пора. – Поручик решительно поднялся на ноги. И с удивлением уставился на отчего-то мнущегося танкиста.

– Ты чего, Серега? Уходить пора, до темноты можно километров с пять пройти.

– Так это… товарищи, у вас пожрать ничего нет? Вторые сутки без еды.

Мы с поручиком переглянулись.

– У нас с харчем тож не густо, – сообщил тот, бросив на меня короткий взгляд. Молодец, поручик, вовремя среагировал – не мне ж подобное старшему по званию говорить.

– В аккурат три сухаря имеется да рыбных консервов банка. Перекусим, что ль?

Судя по ответному взгляду, иного решения и не предполагалось.

С поздним обедом – или, скорее, ранним ужином – покончили быстро: вскрыли перочинным ножом консервную банку, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся судаком в томатном соусе, навалили по невеликой горке на каждый сухарь и умяли в считаные секунды. Я, если честно, даже вкуса особо не распробовал, больно есть хотелось. Правда, мимоходом усмехнулся тому факту (про себя, разумеется), что сподобилось попробовать довоенную консервацию, да тут же об этом и позабыл. Да и не было в той консерве ничего необычного – ну, рыба, и рыба. На нашу консервированную сайру или сельдь похожа.

Голод, конечно, никуда не делся, но живот, по крайней мере, перестал возмущаться, будто либерал на провластном митинге. А когда танкист неожиданно предложил завершить трапезу глотком спирта из его фляги, настроение и вовсе стало почти нормальным. Особенно у Якунова, которому я презентовал найденную в планшете пачку «Беломора» – свое курево у него, как выяснилось, закончилось, а мы с поручиком табаком не баловались.

Засиживаться не стали – набрали из бочажка свежей воды в наши с поручиком фляжки, умылись (ходить и дальше с перемазанными мордами особого смысла не было), собрали манатки да двинули на восток. Но перед этим у нас состоялся еще один короткий разговор, исподволь начатый, на свой страх и риск, поручиком – с моей, разумеется подачи:

– Слушай, лейтенант, тут такое дело. Мы сейчас где вообще? Карту имеешь?

– Карту… – хмыкнул тот. – Не-а, карты не имею. А где находимся? Сам разве не знаешь, Коля?

– Так это, в целом знаю, конечно, – сымпровизировал тот. – Понятно, что под Витебском (это я его успел в двух словах проинструктировать). А вот где именно? Поди разбери. Я даже не знаю, какой сейчас день. Чисто Робинзоны, прав… – Вовремя вспомнивший мои наставления поручик скрыл готовое вырваться «право слово» коротким кашлем, успев бросить на меня виноватый взгляд. Я в ответ едва заметно дернул щекой: «Мол, думай, что говоришь». Впрочем, Якунов, определенно думающий в этот момент о чем-то своем, ничего не заметил.

– Хорошая книжка, читал, ага, – рассеянно сообщил он. – А день сегодня девятое июля.

«Вот так, – констатировал я про себя. – Ну да, все я верно угадал. Именно Лепельский контрудар, причем самый его конец. Изменить уже ничего не удастся, нужно пробиваться к своим. Или, если не удастся, начинать партизанить, немец пока не шибко пуганый, можно и похулиганить по тылам».

Глава 7

И добили – песня в том порука – всех врагов в атаке огневой…

Б. Ласкин

Планируемые пять километров мы до темноты все-таки прошли. Может, даже и больше, хотя вряд ли. В юности я несколько раз сходил с однокурсниками из медучилища в походы – по Крыму, конечно, на более серьезный маршрут, на Алтай, например, или в тайгу, меня подвинутые на романтике гитары и палатки товарищи вытянуть так и не смогли, хоть предлагали неоднократно. Нет, походная жизнь мне, разумеется, весьма понравилась, но не настолько, чтобы стать смыслом жизни уже реальной. Короче, разок-другой в год сбегать на ЮБК можно, но не больше и не дальше. Ленивый я. Да и вынужденная «командировка» на Кавказ тоже внесла свой вклад, отчего шариться по горам, пусть даже и мирным, мне особо не хотелось. Я с тех пор вообще к горам относился с опаской. А уж к покрытым «зеленкой» – и подавно.

Короче говоря, как только стемнело и идти, не рискуя подвернуть ногу или расцарапать не замеченной веткой физиономию, стало достаточно проблематично, я предложил прервать турпоход до утра, благо имелась в наличии небольшая уютная полянка. Спорить со мной не стали: поручик – понятно почему, танкист же – решив, что немолодой (с его точки зрения) водила просто выдохся. Ну, пусть так, мне-то в принципе по фиг. Да и старенький я уже, ага, трудно идти наравне с молодежью (три раза хи-хи).

Костер решили не разжигать – вовсе не из-за маскировки, а просто за ненадобностью: жратвы-то все равно нет, а воду из ручья можно и сырой пить. В принципе, будь я более подкован в плане туристской жизни и пропитания подножным кормом, наверняка мог бы собрать по дороге каких-нибудь там грибов-ягод, а то и подстрелить чего годного в пищу, но – увы. Не силен. Так что спать завалились под колыбельную урчащих от голода желудков. Охранение, правда, выставили: первым дежурил я, затем поручик и уже под утро танкист. Пока, борясь со сном, отсиживал с винтовкой в руках свои три часа, успел пораскинуть мозгами относительно происходящего. В смысле не переноса в прошлое, как такового, а именно боевых действий.

Итак, мы где-то под Витебском, ну, плюс-минус пару валенков по карте. Лепельский контрудар – это неудачная, увы, попытка нашей армии сорвать наступление немцев на Витебск, имеющее целью далее захватить Смоленск и двинуть на Москву. Планировался удар двумя мехкорпусами – если память не изменяет, седьмым и пятым – против двух немецких танковых дивизий. «Наш» с поручиком тридцать девятый стрелковый корпус, а именно 153-я дивизия, наступал как раз под Витебском, в направлении на Бешенковичи.

Контрудар и так развивался без особого успеха, а девятого июля (то бишь как раз сегодня) на помощь немцам подоспела двенадцатая танковая дивизия генерал-майора Йозефа Гарпе (понятия не имею, кто это, помню только имя) – и наступление захлебнулось окончательно.

Короче говоря, как уже бывало до того, изначально превосходя фрицев количеством танков, мы снова погорели на неумении установить нормальное взаимодействие не только между корпусами, но даже отдельными дивизиями. А разрозненные и нескоординированные бои остановить натиск трех немецких панцердивизий, разумеется, не смогли. Потеряв больше восьми сотен бронемашин, мы отступили, а гансы поперли, куда и собирались. По крайней мере, начальник ихнего генштаба Гальдер считал, что вермахту даже не пришлось менять первоначальные планы летнего наступления – ну, разве что немного их подкорректировать. Правда, при этом он же говорил – точнее, записывал в своем дневнике, – что при невысоких потерях в танках потери в живой силе оказались достаточно серьезными.

Так ли это или нет, я не знал. Интересуясь историей, давно заметил, что у высшего фрицевского генералитета был эдакий фетиш: обязательно вести личный дневник. Причем подробный. Ну, типа сегодня на обед было то-то, а к ужину мы разгромили такую-то русскую дивизию. Отчего – понятия не имею, по крайней мере наши командиры подобной фигней практически не маялись. То ли надеялись на будущих мемуаристов, то ли просто считали, что выносить личные мысли на общественный суд как минимум аморально. Да и запрещалось, насколько помню, в нашей армии ведение любых дневников. По крайней мере, в одном я уверен: никому из советских военачальников не приходило в голову (да и прийти не могло, если уж честно) описывать секс со случайной польской официанткой в оккупированной Варшаве или что-то подобное. Ну, ладно-ладно, утрирую, конечно, но тем не менее. Эти же строчили без остановки.

Лично у меня складывалось впечатление, что все эти генералы, фельдмаршалы и прочие фон-бароны просто заранее предполагали возможность вернуться в рейх исключительно в цинковых ящиках, погруженных в чрева военно-транспортных «Ю-52». Вот и стремились оставить о себе хоть какую-то память для потомков. Нет, возможно, я и ошибаюсь, но, как говорится, ощущение было именно такое. В конце концов, о Нюрнберге они тогда точно не знали, но, вероятно, уже подозревали, ага…

Результаты же нашего поражения оказались весьма печальными: танки Гота форсировали Западную Двину и уже девятого июля вошли в Витебск. Дорога на Смоленск была практически открыта… Кстати, сын Сталина, Яков Джугашвили, 16 июля попавший в плен примерно в этих местах, о Лепельском контрударе говорил так: «Неудачи русских танковых войск объясняются не плохим качеством материала или вооружения, а неспособностью командования и отсутствием опыта маневрирования… Командиры бригад – дивизий – корпусов не в состоянии решать оперативные задачи. В особой степени это касается взаимодействия различных видов вооруженных сил»[6].

Спать расхотелось мгновенно. Это что ж получается, если мы где-то неподалеку от Витебска, то есть шанс попытаться спасти Якова! Мизерный, конечно, шанс, но в наших условиях и такой подойдет. Тем более время до 16 июля пока есть. Да и вообще, почему б не выручить человека, о котором я в будущем слышал только хорошее? Между прочим, в отличие от мажористых отпрысков нынешних правителей и прочих олигархов, парень сражался с третьего дня войны. Зато и наша легализация в этом мире и времени в случае успеха куда проще пройдет: спасти сына Самого – это вам не с чужими документами на руках особистам лажу о выходе из окружения впаривать. Хотя кто его знает? Ну, в смысле их? Могут и наоборот, куда более серьезно начать копать, но в этом случае есть шанс, что разбираться с нами будут уже на куда более высоком уровне, что, скорее всего, плюс. На таком, где можно и намекнуть, откуда мы на самом деле. А еще из приятного: это ж какой козырь фрицы потеряют! Как же, не заполучили сына Сталина в плен! Да и Иосифу Виссарионовичу не придется свою знаменитую фразу «я лейтенантов на фельдмаршалов не меняю»[7] произносить. Хотя тут есть нюанс – пленение Якова ничем им особенно не помогло. Не тот человек Виссарионыч оказался, чтобы личное выше интересов народа и страны ставить, так что обломались они по полной…

«Эк ты, братец, раздухарился, – как водится, не к месту язвительно фыркнул внутренний голос. – «Спасем», «легализация», «откуда мы на самом деле». Угу, вот прямо счаззз! Всего-то и делов, что прорвать окружение, накрошив кучу фрицев, схватить Якова за шкирку и уйти к своим, попутно еще раз прорвав немецкое колечко. Как два пальца! Ты ж у нас вон какой крутой, драться умеешь и из огнестрела неплохо в армии стрелял. Пройдешь сквозь гитлеровцев, аки тот хрестоматийный горячий нож через масло, и все в шоколаде. Еще и сумку-другую зольдбухов набитых гансов в подтверждение собственной крутости притащишь».

Негромко фыркнув под нос, вынужден был признать правоту своего второго я. Собственно, я и сам не столь уж высоко оценивал шансы на успех: не как стремящиеся к нулю, конечно, но и больше десяти процентов из сотни не давал. Да и то в случае нехилого везения и прочего участия его величества случая. Если б хоть отряд окруженцев рыл в сотню подсобрать, да с оружием – тогда конечно. А так? Ой, вряд ли…

Так, ладно. Хватит мыло по тазику гонять и сметану по пионерлагерям тырить, как в моем медучилищном прошлом говорили. Что я вообще помню про боевой путь и пленение лейтенанта-артиллериста Джугашвили? Да не особо и много в принципе: с 24 июня сорок первого командовал 6-й артбатареей 14-го гаубичного полка 14-й же танковой дивизии в составе того самого седьмого мехкорпуса. За боевые действия седьмого июля, когда 14-я танковая достаточно безуспешно атаковала немцев в районе реки Черногостница, представлен к награде, какой не помню. А суть там была в том, что наши, как частенько случалось в первые месяцы войны, сдуру поперли на немецкую оборону, усиленную противотанковой артиллерией, да еще и расположенную за рекой с топкими берегами, для танков, понятное дело, непроходимыми. Приказ изменить направление удара пришел только вечером, когда дивизия уже потеряла пару сотен бойцов и половину танков. Что именно происходило в последующие дни, я точно не помнил, знал лишь, что части двадцатой армии попали в окружение в окрестностях Витебска. А шестнадцатого июля, при попытке прорвать кольцо немецких войск под городом Лиозно, старлей Джугашвили то ли попал в плен, где был «сдан» кем-то из своих, то ли захвачен немецкой разведгруппой.

Вообще, история с пленением сына Сталина донельзя темная и непонятная. По крайней мере ни обнаруженные после войны протоколы его допросов, ни открытые немецкие источники не давали четкого ответа на этот вопрос. Кто-то говорит, что он попал в плен в гражданской форме и без документов и лишь затем был опознан уже в лагере, кто-то – что наоборот. Те же немцы в своих августовских агитационных листовках сообщали, что и вовсе добровольно сдался. Бред, конечно, не тот был человек, да и последствия подобного не мог не понимать. Лично мне наиболее вероятной кажется версия, косвенно подтвержденная воспоминаниями сослуживцев, о том, что рядом с Яковом имелся то ли немецкий разведчик, то ли предатель. Якобы перед этим его уже пытались оглушить и выкрасть, но безуспешно. А вот в середине июля, в чудовищном хаосе, царившем в попавшей в окружение части, удалось.

Короче говоря, поди разберись, как оно было на самом деле. Да и неважно оно, если уж честно. Главное – под Лиозно он точно находился. И в плен попал, хоть и неясно, как именно. Вот от этого нужно и плясать… гм, и снова возвращаемся к вопросу о том, где именно мы находимся. Карта нужна, карта! И желательно с привязкой к местности. «Окрестности Витебска» – это, конечно, хорошо, но несколько, прямо скажем, расплывчато. По этим лесам можно и месяц круги нарезать, ничуть не приблизившись к цели. А цель у нас – это, как говорится, «мы посоветовались, и я решил» – та самая 6-я артиллерийская батарея 14-го ГП. Танкисту об этом знать пока не обязательно, а вот с поручиком нужно перетереть. Не скрывать же? Да и вообще, умный мужик, должен понять, с чего это я так возбудился. В конце концов, если б сын Императора Всероссийского попал в германский плен во время Первой мировой и у Гурского имелся пусть мизерный, но шанс этому помешать, неужто б не поучаствовал? Еще бы как поучаствовал…

Поднявшись на ноги и стараясь двигаться бесшумно, походил пару минут туда-сюда, разминая затекшие ноги. Плюнув на устав караульной службы, забросил винтарь за плечо и вдумчиво оросил комель росшего на краю полянки дерева. Усевшись обратно, взглянул на вытянутые из кармана галифе часы – отлично, пока память насиловал да планы строил, больше двух часов прошло. Еще минут сорок, и можно будить Гурского, а самому придавить массу до утра…

Утро началось достаточно бодро: на рассвете нас разбудил танкист словами «мужики, вставайте, только тихо, там это, немцы!». Разумеется, мы с поручиком, свирепо вращая заспанными глазами, подорвались, впереди собственного визга приняв горизонтальное положение. Выглядел Якунов перепуганным, так что мы сначала решили, что наш караульщик засек прочесывающих лес фрицев, но все оказалось не столь фатально. Просто, едва рассвело, Серега услышал метрах в ста шум остановившихся автомашин и немецкую речь. Вот и решил нас скоренько растолкать.

Уяснив, в чем дело, поручик, коротко переглянувшись со мной, вытащил из кобуры «наган» и, приказав нам замаскироваться и приготовиться к бою, бесшумно ввинтился в окружающие полянку кусты. Отсутствовал он минут десять, а вернувшись, сообщил, что новостей две. Первая, хорошая: вчерашней ночью нам крупно повезло. Оказывается, мы ухитрились стать на ночевку буквально в сотне метров от неширокой лесной дороги! И, разожги костер, еще неизвестно, чем бы все закончилось – огонь ночью даже в лесу далеко виден, да и запах дыма тоже маскировки не добавляет. Вторая новость была похуже: в аккурат напротив нас остановилась небольшая немецкая колонна – грузовик, легковушка и полугусеничный бронетранспортер. Причиной незапланированной остановки стало пробитое колесо легковой машины, которое сейчас фрицы в темпе и меняли. Есть ли немцы в грузовике, он не видел, по крайней мере возле машины никто не крутился. А вот из броневика вылезло аж десять человек.

Собственно, ничего особенно страшного в этом не было: вряд ли немцы попрутся в заросли – с какой стати? Вот делать им больше нечего, только по лесу в предрассветной мгле шариться! А вообще, понятно: фриц пока еще воюет по правилам, то бишь ночью спит, днем ведет боевые действия. Переждали где-то темное время да и рванули засветло по своим захватническим делам. А вообще… вообще интересно, пожалуй, даже очень. Настолько, что стоит и самому поглядеть. Вот только как, я ж нынче рядовой…

Выручил, как ни странно, танкист:

– Мужики, так это, неужто отпустим гадов?! У нас и пулемет имеется, и винтарь. Может, нападем? Небось какая-то шишка едет, коль столько охраны.

– Сперва поглядеть бы нужно, тарщ лейтенант, а там уж и решать, – осторожно сообщил я, делая вид, что идея мне не шибко по душе.

– Боишься, боец?! – возмутился Якунов.

– Нет, не боюсь. Просто сами посудите: ежели охрана только в броневике – это одно, а если еще и в кузове немцы сидят – то совсем другое. Туда ведь еще никак не меньше отделения влезет, как шофер говорю. А два десятка немцев – это для нас троих многовато. Я ж всю Финскую прошел, видал кой-чего. Да и вообще, пускай товарищ старший лейтенант решает, он командир.

Про то, что я… ну, в смысле не я, а красноармеец Новорощенко, участвовал в Зимней войне, танкист не знал и, похоже, смутился, вильнув взглядом в сторону поручика. Да и мой пассаж насчет командира мимо ушей не пропустил.

Гурский пожал плечами:

– Виталий прав, они ремонт только начали, время осмотреться у нас есть. Незамеченными подобраться несложно, и позиция неплохая, так что пойдем все, сюда возвращаться уже не станем. Если не выйдет с нападением, просто дождемся, пока уедут. Если получится, может, хоть картой разживемся.

«Ого, – хмыкнул я про себя. – А ведь, похоже, золотопогонник принял для себя какое-то решение. И готов всерьез сражаться вместе с горячо нелюбимыми «краснопузыми» против фрицев. Что ж, молодец, я думал, он дольше колебаться станет. И насчет карты – в самую точку. Кстати, у фрицев наверняка сухпаи имеются, заодно и поедим».

Одного взгляда на застывшую на обочине невеликую колонну оказалось достаточно, чтобы понять: все может вполне так себе грамотно срастись. Немец пока реально непуганый, вон даже возле установленных над бортами «Ганомага» пулеметов никто не торчит, выцеливая заросли. А ведь должны – один правую сторону дороги страховать, второй – левую. Эх, нет на вас тех бородатых ребятишек, которые и в куда более худших для себя условиях наши колонны в Чечне на ноль помножали.

Трое – видимо, экипаж бэтээра и кто-то из солдат – вместе с шофером легковухи уже разбортовали пробитое колесо. Остальные стоят группками, карабины на плечах, перекуривают. Шофер замыкающего колонну тупорылого двухосного «Мерседеса» со смешным капотом, далеко вынесенным вперед от передней оси, так и вовсе сидит на приступочке кабины, привалившись к дверце, – дремлет, что ли? Если бы в тентованном кузове сидели еще фрицы, неужто б не вышли? Чушь собачья, точно бы вышли. И ноги размять, и перекурить, и отлить на обочине, коль уж тут такая анархия. Наверняка не людей везут, а какой-то груз.

А вот из легковухи неизвестной принадлежности (не разбираюсь я во всех этих «Опель-капитанах» с прочими «Мерседес-Бенцами» – даже не помню, на чем там Штирлиц по Берлину рассекал) отчего-то вовсе никто не вышел. Интересно, почему? Пустой машинка идет? Ой, вряд ли. Охрана, конечно, лажается по полной, но она имеется, и весьма серьезная. Может, пассажир придремал, время-то раннее, а солдатня его потревожить боится? О, а вот, кстати, и шофер легковушки нарисовался, похоже, кустики ходил орошать. Заглянул в машину, отошел к товарищам, закурил. Да, точно – высокопоставленный пассажир явно дрыхнет.

Ну и что мы имеем в итоге? Почти наверняка пустой грузовик, десяток пехотинцев в полугусеничнике (ну, то бишь рядом), не считая экипажа и шоферов. Можно и попробовать – опасение только бронетранспортер вызывает: если фрицы успеют до пулеметов добраться – вон, задние-то двери распахнуты, – тогда нам полный и пушистый полярный лис. Пара MG-34 нашинкует всех троих вместе с окружающими кустиками в полный винегрет. Или просто прижмут к земле, да, подобравшись поближе, тупо гранатами закидают.

Ладно, хватит пялиться, пора решение принимать. Я сполз по склону крохотного овражка, дернул за пыльный сапог поручика. Продолжавшего вести наблюдение мамлея звать не стал: хотелось наедине переговорить с единственным среди нас по-настоящему опытным фронтовиком.

– Ну, что думаешь? – спросил я, вкратце обрисовав свои умозаключения.

Как ни странно, Гурский согласился со мной практически во всем:

– Расстояние плевое, и четырех десятков аршин не будет. Даже из револьвера можно стрелять, не то что из пулемета и винтовки.

Я задумался на несколько секунд, переводя старорежимную меру длины в нормальные метры. Ну да, все верно, от нашей позиции до дороги метров тридцать. Действительно, даже из короткоствола можно пулять, не рискуя особо смазать. А уж винтовочная пуля, подозреваю, с такой дистанции этот самый «Ганомаг» чуть ли не насквозь продырявит.

– Только не забывай, что у нас всего один диск.

– Более шестидесяти патронов! – возмутился поручик. – Нет, я понимаю, это не лента к «Максиму», но все же…

– Ты не понял, я просто не уверен, что наш танкист настолько хорошо стреляет.

– На фронте я недурно стрелял из пулемета… – пожал плечами собеседник. – Полагаю, даже из незнакомой системы с такого расстояния попаду. Если бить короткими очередями, можно корректировать заброс ствола прямо во время стрельбы.

– Ладно, уговорил. Повоюем, а то уж больно сильно жрать охота.

Оторопев от подобной мотивации, поручик едва челюсть не отвесил. А затем приглушенно фыркнул под нос: дошло, что я имел в виду. Подмигнув в ответ, я сообщил:

– Добро, тогда ты за пулемет, а танкист пусть из моей винтовки пуляет, у него всяко лучше выйдет. А я вон там засяду, с его пистолетом и твоим «наганом».

– А с двумя сразу-то зачем?

– Не будет у меня времени перезаряжаться. А так, считай, полтора десятка выстрелов смогу сделать. Если хоть треть патронов не зря сожгу, уже вам помощь. Я ж все-таки не профессиональный военный.

Якунов с планом «старшего лейтенанта» спорить не стал. Мне даже показалось, что от пулемета он избавился с радостью. А вот отдать мне штатный «ТТ» в обмен на винтовку поначалу не захотел. Пришлось импровизировать: мол, в Финляндии у меня «трехи» не имелось, поскольку водил я бронеавтомобиль, а винтарь туда не влезал. А вот из пистолета стрелять приходилось, да и из «нагана» тоже. И показал отобранный у Гурского револьвер. Аргумент немедленно подействовал: ежели старший командир мне свое личное оружие доверил, то чем он хуже?! Так я и стал обладателем пистолета с двумя обоймами.

Расположились на расстоянии метров десяти друг от друга, так, чтобы сектора стрельбы не перекрывать и бэтээр оказался напротив пулемета. Насколько возможно, распределили цели – мне достался шофер грузовика, меняющие скат ремонтники и неведомый пассажир. Поручик должен был бить по основному скоплению противника, а танкист – ему помогать. Сигнал – первый выстрел Гурского.

С трудом успокоил дыхание – сердечко едва не выпрыгивало из груди, все ж таки мой первый бой! И сейчас придется не оказывать помощь, спасая жизнь, а, наоборот, убивать. Поудобнее упер локоть в землю и расслабил руку с пистолетом, обхватив запястье левой кистью. Взвел курок и совместил прицел с корпусом водителя грузовика – я ж не Робин Гуд и не крутой спецназовец, чтоб с тридцати метров в голову попасть. Чуть подтянул спусковой крючок, выбирая слабину, и замер, дожидаясь сигнала поручика.

Который, разумеется, оказался излишне неожиданным… и очень громким. Настолько неожиданным и громким, что я дернулся, сбил прицел и высадил полуопущенное стекло водительской дверцы, посыпавшееся вниз водопадом осколков. Немец дернулся, вжимая голову в плечи, но с места не двинулся, и вторая пуля впечатала его в выкрашенную серо-зеленой краской кабину.

Сместив прицел, выпустил оставшиеся патроны по ремонтникам. Двое завалились сразу, третий рванул в сторону, плюхнувшись в дорожную пыль парой метров дальше – кто стрелял, я не понял, наверное, танкист. А вот четвертый, с похвальной быстротой сложив два и два, споро пополз под автомобиль. Ну, правильно, приподнятая на домкрате легковуха вполне позволяла это сделать. Подхватив «наган», выпустил три патрона по его затянутой в фельдграу заднице и ногам, а остальные четыре влепил в заднюю дверцу, прошивая салон.

Пока менял обойму в «ТТ», успел одним глазом оглядеть поле боя. Не обманул поручик – похоже, и вправду опытный пулеметчик. Первой же очередью Гурский уложил как минимум половину гитлеровцев и сейчас добивал уцелевших короткими сериями на пять-семь патронов. И это из незнакомого пулемета! Невдалеке гулко бахала «треха» танкиста. Большим снайпером Серега не был, но промахнуться с тридцати метров сложно. В нашу сторону раздалась буквально пара выстрелов – большинство немцев не успели даже стянуть с плеч карабины.

Спущенный с задержки затвор пистолета клацнул, загоняя в ствол первый патрон, и я вернулся в бой, тремя выстрелами завалив немца, пытавшегося то ли просто укрыться в бронетранспортере, то ли добраться до пулемета. Попал, как ни странно: нелепо взмахнув руками, фриц упал возле задней двери. Пока дергал стволом, выбирая новую цель, неожиданно осознал, что, собственно, все и закончилось…

Как все?! Так ведь и тридцати секунд не прошло?! С глуповатой полуулыбкой взглянул на поручика – заметив взгляд, Николай Павлович похлопал по диску, показывая, что патронов у него больше нет. И призывно махнул мне рукой. Подобрав пустую обойму, я торопливо подполз к нашему командиру.

– Похоже, получилось?

– Отчего ж не получиться? – пожал тот плечами. И, кивнув на «ДТ», продолжил: – Хорошая машинка, метко бьет. Жаль, боеприпасов к нему нет, так что придется бросить. А ты молодец, хорошо стрелял. Впервые?

– Что впервые? – протупил я, глядя, как Якунов, перезарядив трехлинейку и выбросив пустую обойму, ползет к нам.

– В человека, говорю, впервые стрелял?

– Угу, – выброшенный коротким боем адреналин (нет, понятно, что «выбрасывается» он исключительно надпочечниками, но так как-то более литературно звучит… блин, что за чушь в башку лезет?) пошел на убыль, и меня стало слегка потряхивать. Ну да, все верно, начался отходняк. Перед глазами внезапно возник дернувшийся на подножке кабины шофер грузовика, кулями оседающие возле легковушки ремонтники и последний застреленный фриц, не добежавший до спасения полуметра. Блин, сколько читал о подобном, но никогда не думал, что это произойдет со мной, что придется стрелять в людей…

– Ты тогда тут посиди, мы с Сергеем сами сходим, осмотримся, вдруг кто уцелел.

– Не выдумывай. – Я взглянул поручику в глаза. – Вместе пойдем. А за меня не переживай, справлюсь. На, перезарядись. – Гурский принял у меня «наган». – Пистолет пока у меня побудет, там еще пять патронов осталось.

– Как мы их, а, товарищи?! – сверкая глазами, спросил присоединившийся к нам танкист. – За минуту тварей покрошили!

– Да, неплохо повоевали. – Поручик сноровисто откинул флажок и выбросил из барабана стреляные гильзы. Распотрошив одну из картонок, перезарядил револьвер. – Слушай приказ. Сейчас подходим и, страхуя друг друга, осматриваемся. Оружие проверить, внимания не терять. Раненых… – Он на миг заколебался, жестко докончив: – Раненых врагов, по закону военного времени, уничтожать на месте. Действуем быстро, вдруг кто на дороге появится. Все, вперед.

Рывком преодолев открытое пространство, мы выскочили на дорогу. Я бросился к легковухе, поручик, как единственный из нас способный выстрелить аж целых семь раз, – к «Ганомагу». Танкист же порысил к заднему борту грузовика, собираясь убедиться, что в кузове никого нет. Со стороны бронетранспортера раздалось несколько негромких хлопков – стрелял «наган» куда тише, нежели мой «ТТ». Поначалу я дернулся было, даже присел, но тут же понял, что это Гурский добивает недостреленных фрицев. Из «моих» гитлеровцев живым оказался лишь водитель грузового «Мерседеса» да тот из фрицев, что попытался спрятаться под автомобилем. Кстати, легковушка оказалась «Опелем»: пока бежал, успел разглядеть на капоте эмблему с характерной молнией. Оба уже не жильцы – у водилы грузовика прострелена грудь и, судя по обильно струящийся по подбородку крови, задета аорта или легочная артерия. У второго гитлеровца брюки пропитались кровью от поясницы аж до колен – как ни странно, все три мои пули попали в цель. Оба подранка были без сознания.

Поколебавшись, поднял пистолет… и тут же опустил. Блин, ну не могу я так! Когда стрелял, почти никаких колебаний с прочими угрызениями совести не испытывал, а вот так, с метра, в упор – не могу… Но ведь нужно! Может, зажмуриться? Я снова поднял «ТТ», прицелился в голову водителю штабного автомобиля, успел даже подтянуть спуск, как вдруг за спиной бумкнуло и немец, дернувшись, боком сполз с подножки. Посреди лба появилось небольшое темное отверстие. Резко обернувшись, встретился взглядом с незаметно подошедшим поручиком.

– В подобной ситуации главное – не раздумывать. Просто делай что нужно, и все. Ладно, погляди, что в пассажирском авто, я пока вторым займусь.

Благодарно кивнув, я рванул к «Опелю». Заглянув сквозь запыленное боковое стекло с окруженным сеточкой трещин пулевым отверстием, ничего не рассмотрел и дернул дверцу, отступив в сторону и нацелив внутрь салона ствол пистолета. И правильно сделал: из автомобиля окровавленной головой вниз кулем выпал тучный фриц в офицерском френче с витыми серебряными погонами-«косичками». Ого, это я его что, ухитрился прямо сквозь дверь пристрелить? Да еще и в башку попал? Ни фига себе повоевал впервые в жизни…

Быстро осмотрев салон – больше никого, только на правом переднем сиденье лежит немецкий автомат, – перевернул немца на спину. Судя по темному пятну на кителе, еще одна револьверная пуля попала ему в грудь. Вгляделся в погон с двумя непривычного вида «кубарями», припоминая, чему это соответствует. Как ни странно, вспомнил: оберст, то бишь полковник по-нашему. Неслабый чин, как ни крути, удачно получилось.

Рядом закряхтел Гурский, за ноги оттаскивая от «Опеля» раненого немца. Хлопнул револьверный выстрел, однако на этот раз я оглядываться не стал. И без того кучу острых ощущений за сегодня получил. Вместо этого обошел машину и забрал автомат водителя вместе с не замеченным сразу тощим кожаным портфелем, упавшим с заднего сиденья. Отлично, прихватим с собой, вряд ли жирный оберст там бутерброды с бутылкой шнапса возил, наверняка какие-то важные документы. Кстати, насчет документов… Наклонившись над немцем и стараясь не перемазаться в крови, забрал из кармана удостоверение и еще какие-то бумаги, а из кобуры – пистолет, оказавшийся знакомым по кинофильмам про неуловимого Бонда «вальтером ППК». Оружие надежное, легендарное, можно сказать, но не особо мощное. Сунув пистоль в карман галифе, повернулся к поручику. Пользуясь тем, что танкист нас не слышит и можно плюнуть на субординацию, сообщил:

– Коля, пойдем броневик осмотрим. Нам провизия нужна, да и пулемет неплохо бы к рукам прибрать. А без тебя, боюсь, я его с креплений не сниму. И быстренько шевелиться нужно, времени у нас не особо много: рассвело уже совсем, если кто по дороге поедет, конец нам.

Гурский согласно кивнул, и мы полезли в «Ганомаг», спустя пять минут став обладателями снятого с вертлюга новенького «МГ-34», двух полных патронных коробок к нему, еще одного автомата с запасными магазинами и кое-какой жратвы, обнаружившейся в ранцах перебитых пехотинцев. Поручик попытался было пробормотать что-то насчет мародерствования, но, наткнувшись на мой ироничный взгляд, только смущенно хмыкнул. Честное слово, я б еще и пальцем у виска покрутил, да руки были заняты выворачиванием на пол десантного отсека одного из трофейных ранцев. Взявшись за соседний, Николай Павлович уже без колебаний вывалил содержимое в общую кучу.

– Берем консервы, галеты и фляжки, если найдутся. Складывай сюда. – Я кивнул на пустой рюкзак. – Если найдешь перевязочные пакеты или боеприпасы, тоже бери.

Заглянувший в бэтээр танкист коротко сообщил, что в кузове грузовика только ящики со снарядами, которые тот, видимо, вез к линии фронта. Ну вот, а я переживал. «Мерседес» к этой колонне прибился определенно случайно, из принципа «вместе ехать веселее и безопаснее». Насчет «веселее» – не спорю, а вот с безопасностью у гитлеровцев вышел гросс-облом-с. Оторвавшись от своего увлекательного занятия, предложил «товарищу лейтенанту» собрать у немцев оружие, боеприпасы и фляжки с водой или шнапсом.

От дороги мы уходили неслабо нагруженные. Короткий бой обогатил нас не только пулеметом, двумя автоматами, карабином и десятком гранат, но и запасом пищи как минимум на неделю. «Мосинку» и «ДТ», после недолгого спора с упершимся танкистом, забросили в кузов грузовика вместе с оставшимися бесхозными немецкими «98К». Перед самым уходом я, с деланым удивлением и где-то даже обидой глядя на обоих лейтенантов, сообщил, что совсем негоже оставлять врагу почти не поврежденную технику. Не знаю, удалось ли мне смутить поручика, но Якунов точно выглядел, ну, пристыженным, что ли. Неожиданно выяснилось, что никто из них просто не знает, как правильно поджигать автобронетехнику. Пришлось припомнить читаные книги «про диверсантов».

Расстреливать бензобаки или запихивать в горловины пропитанные топливом тряпки я не стал, просто скрутил с них крышки и обильно облил все три машины и землю под ними бензином из одной из нашедшихся в полугусеничнике канистр. К слову, вот еще один чисто фрицевский фетиш: любили они возить с собой кучу заполненных канистр, особенно на танках. Самое смешное, что порой сами же от этого и страдали, когда в них попадала трассирующая или бронебойно-зажигательная пуля. Убедившись, что поручик с танкистом отошли достаточно далеко и уже скрываются в зарослях, забросил в броневик трофейную «колотушку», благо горящий в два раза дольше, чем у отечественных гранат, замедлитель позволял отбежать подальше. Как граната, «М-24» так себе, но уж разлитый бензин всяко подожжет. А снаряды в грузовике взорвутся не раньше чем через несколько минут: мы ж не в амерском кино, пока еще корпус раскалится до температуры детонации тротила – или что там немцы в снаряды запихивают?..

Короче, дернув фаянсовый шарик, я запулил метров с пяти гранату внутрь «Ганомага» и рванул к своим. Секунд через семь за спиной бухнуло и загудело. Не снижая темпа, бросил короткий взгляд через плечо: обе машины и броневик уже вовсю полыхали. Еще через миг гулко бабахнуло, и грузовик превратился в высоченный пылающий факел. Смотри-ка, бак взорвался… хм, а я был уверен, что такое только в кино бывает. Наверное, полупустой был. Поднажать нужно, как бы и боеприпасы раньше времени не ахнули, иди знай, какое расстояние для этого безопасное. Между прочим, порох в гильзах должен раньше рвануть…

– Хорошо полыхает! – удовлетворенно сообщил мне танкист. – Будут знать, гады, как землю нашу топтать…

– Быстрее, тарщ лейтенант, – прохрипел я, задыхаясь от бега. Вот блин, нашел время патриотическими лозунгами сыпать. А дыхалка подводит, зараза, это да. Хорошо еще, что трофеи тащили сами командиры, у меня с собой только трофейный автомат. – Сейчас снаряды рванут.

Зря боялся: мы отошли от дороги метров на триста, когда позади раскатисто грохнуло, по-моему, даже пару раз. Ну, вот так, значится, граждане фрицы. Как говорится, ауф-видерзейн вам с кисточкой. А нас – с почином…

Глава 8

Напишу я письмо мелким почерком…

И. Кучин

Шли еще почти час, стремясь убраться подальше от дороги. Конечно, антипартизанских ягдкоманд пока нет, как и самого партизанского движения, они позже появятся, так что погони можно сильно не опасаться, но и рисковать не хотелось. Иди знай, кем был покойный полковник, может, и впрямь немаленькая шишка. С другой стороны, немцы почти наверняка решат, что на колонну напали окруженцы, которых в лесах полно, особенно сейчас, под завязку неудавшегося контрнаступления. Да и гильзы от советского оружия на опушке только подтвердят эту версию. Крайне сомнительно, что нас станут искать, рискуя напороться в чащобе на еще одну группу таких же пробирающихся к фронту мытарей.

– Все, привал, – скомандовал наконец порядком запыхавшийся поручик. – Нужно перекусить и отдохнуть. Да и трофеи перебрать.

Мы дружно повалились на землю, ловя ртами воздух. Да уж, неслабая прогулочка вышла, да и утро зашибись как началось. Несколько минут просто лежали, приходя в себя, затем голод взял верх над желанием отдохнуть. Вскрыв три банки консервов, позавтракали тушенкой с галетами, запили водой из фляжек. Предложение танкиста сделать еще и по глотку спирта Гурский решительно пресек, сообщив, что не время, да и вообще это лишнее. Спирт, мол, может пригодиться для обеззараживания. Да, собственно, и не хотелось – ощущение сытости грело душу и тело ничуть не хуже алкоголя.

После завтрака занялись осмотром и сортировкой трофеев. Как ни странно, мы с Гурским за считаные минуты ухитрились набить два ранца весьма немалым количеством всяких нужных (и не очень) на войне вещей. Почему «как ни странно»? Не знаю, как поручик, а я, действуя в условиях жуткого цейтнота на полном адреналиновом «автомате», сейчас просто тупо не помнил, что и когда запихивал в рюкзак. Например, откуда там взялся бинокль, ракетница без патронов и губная гармошка, не помнил точно. Ладно, шутки в сторону: как бы то ни было, прибарахлились мы неплохо. Одних боеприпасов к пулемету две полные коробки с лентой на 250 патронов в каждом – это не считая еще полусотни аналогичных в обоймах, которые Якунов натрофеил в подсумках у пехотинцев. К автоматам имелось по три магазина на ствол – по одному в каждом плюс еще четыре в патронташе. Десять… то есть уже девять гранат. К мелочам можно было отнести мой «джеймсбондовский» «вальтер» и штык к карабину у Сереги. Ну и тот короткоствол, с которым мы начинали бой: «ТТ» с пятью патронами у танкиста и «наган» поручика.

С провизией оказалось похуже – насчет недели я, как выяснилось, приврал. Пять банок тушенки в непривычной формы банках, три рыбные и еще три с какой-то то ли кашей, то ли бобами. Ни одной знаменитой саморазогревающейся банки не нашлось, я даже слегка расстроился: столько о них читал, но так ни разу и не видел. Еще нашлись галеты и сухари, но три здоровых мужика в полевых условиях только на них долго не протянут. А вот в двух захваченных с собой флягах оказалась обычная вода: похоже, привирают историки насчет того, что каждый второй фриц с собой обязательно шнапс таскал. Бутылка какого-то слабенького кислого вина и вправду нашлась, а вот шнапса не было. Хотя, может, мы как раз тех самых фрицев обобрали, которые «каждый первый»…

Вспомнив кое о чем, заглянул в полковничий портфель. Ничего интересного: какие-то бумаги в папках и без них, бритвенный набор (кстати, не лишним будет), исписанная на треть толстая тетрадь в дорогом кожаном переплете (о, неужели тот самый дневник?) и картонная пачка с патронами к пистолету, которые я тут же переправил в карман. Негусто… И самое главное, снова нет карты. Вздохнув, я, даже не раскрывая, забросил в портфель полковничье удостоверение и защелкнул замочки, озвучив последнюю мысль вслух.

И тут поручик меня удивил:

– Отчего ж нет? Очень даже есть, вот, – и вытащил из-за спины офицерскую планшетку немецкого образца.

– Откуда, Ко… э-э, товарищ старший лейтенант?!

– В бронеавтомобиле нашел, на спинке сиденья висела, того, что рядом с водителем. Уложил в ранец, а после забыл.

– Разрешите? – Я протянул руку.

– А ты ее читать умеешь? – удивился танкист.

Блин, а ведь мамлей прав: откуда простому водиле из автобата уметь карты читать? Да сейчас и в Красной Армии далеко не все командиры этому обучены. Прокололся я, ага. Придется срочно что-то придумывать.

– Так это, мужики еще в Финскую обучили. Мне ж много поколесить пришлось, и не только в составе колонны. Там же леса – о-го-го, болот да озер много. Если заблудишься да в глухомани на финских диверсантов напорешься – все, кранты.

– Понятно. – Никакого удивления мое объяснение у танкиста не вызвало. – Все время забываю, что ты уже повоевать успел.

Поручик тем временем распахнул планшетку и, нахмурясь, изучал карту-трехверстку – ну, или как там она у немцев называлась? Трехкилометровка? Кстати, когда-то я читал, что, вопреки расхожему мнению, советские довоенные карты отличались от немецких и лучшим качеством, и деталировкой. Да и печатали их в цвете, тогда как у фрицев часть карт была двухцветными. Хотя могу и ошибаться – по крайней мере эта определенно цветная…

Подобравшись поближе, мы с Якуновым тоже склонились над полевой сумкой. Все надписи, разумеется, на немецком, но карта очень подробная, с указанием не только самых мелких населенных пунктов вплоть до отдельных хуторов, но и дорог, в том числе и «условно-проходимых», водоемов и высот. Да уж, отличная карта – сразу видно, серьезно фрицы к войне готовились! У них вон не только все броды указаны, но еще и отметки о глубинах, скорости течения и даже типах грунта проставлены! Про железнодорожные мосты и не упоминаю – там и вовсе полная техническая характеристика, от материала постройки и размеров до грузоподъемности и высоты над уровнем воды. И ведь откуда-то у них все эти сведения появились, причем еще задолго до войны. Эх, такую б карту да под нос нашим либерально-демократическим «историкам» из девяностых годов сунуть – тем самым, которые про «кровавосталинские» репрессии и аресты несуществующих немецких шпионов на каждом углу и в каждой газетенке орали. Хотя, этим что суй, что не суй, все равно получишь… ну, не переубедишь, в смысле…

Так, вот и Witebsk, и Liozno неподалеку… блин, и опять двадцать пять! Привязаться-то нам не к чему, никаких указателей на дороге не было – как тут сориентируешься? Может, Гурский, как самый опытный, что подскажет? Подозреваю, танкист наш карту не шибко читать обучен, если вообще умеет.

– Да вот сам об этом размышляю, – задумчиво пробормотал поручик, покусывая сорванную травинку. – Возможно, стоило на дороге пленного захватить. Если знать, откуда они выехали, легко бы сориентировались, вряд ли далеко отъехать успели, утро-то только началось.

– И как бы мы его допрашивали? Или вы, тарщ лейтенант, по их разумеете?

– Да, немецкий я знаю, – спокойно кивнул тот, заставив меня удивленно закрыть рот. – Разговариваю не особо чисто, но читаю свободно.

Во поручик дает! Полиглот, понимаете ли. Кстати, коль уж так карта легла.

– Так, может, тогда бумаги фрица, что в легковушке ехал, глянете? Интересно ж, что там за документы такие? – Я пододвинул Гурскому трофейный портфель.

– Пожалуй. – Поручик вытащил папки и тетрадь, раскрыл полковничье удостоверение. Вчитался и, хмыкнув, сообщил: – Ничего себе. Виталя, ты хоть знаешь, кого на тот свет отправил?

– Откуда? – искренне пожал я плечами. – В документы я не заглядывал, все равно по-немецки читать не умею.

– А застрелил ты аж целого замначштаба танкового полка 7-й танковой дивизии, полковника Ганса Ланге! Понятия не имею, отчего он без адъютанта путешествовал, но факт остается фактом. Сейчас просмотрю бумаги, может, еще чего интересного узнаем. Кстати, смешно, по-немецки «ланге» означает «длинный» или «высокий».

Припомнив тучного коренастого оберста, я понимающе фыркнул. Да уж, фамилия в самую точку! Пока поручик перебирал бумажки из папок и листал блокнот, я припомнил, что мне вообще известно про эту самую «7. Panzer-Division». Вроде бы входила в состав 39-го мотокорпуса одной из танковых групп Гота, а командовал ею генерал-майор фон Функ. Участвовала в витебском сражении. Все, собственно.

– А ведь нам повезло, – снова подал голос Гурский, показывая мне раскрытую тетрадь, исписанную убористым почерком. – Полковник Ланге вел личный дневник (услышав последнее, я с трудом сдержал улыбку: угадал, стало быть), последняя запись датирована вчерашним вечером. Так вот, он пишет… сейчас найду и переведу, ага, вот это место: «…сегодня заночевали в очередной жуткой дыре с очередным жутким для нормального человеческого уха названием «Krasnichino». Крохотная деревня, даже не представляю, как здесь вообще можно жить. Но пришлось остановиться, поскольку уже темнело, а передвигаться ночью опасно, в лесах полно попавших в окружение большевиков, готовых обстрелять любую машину просто от собственного бессилия и звериной ненависти ко всему истинно европейскому. Или от безысходности и голода, надеясь украсть из расстрелянной машины хоть кусок хлеба или банку консервов. Радует только то, что в деревне стоит наша доблестная мотопехота, так что за безопасность можно не беспокоиться. Спасибо лейтенанту К., мне выделили дом поприличней – русские варвары даже дома называют не по-людски, не домами, а какими-то «chatami». Завтра с рассветом поеду дальше, максимум к десяти нужно вернуться в полк, так что выехать придется часов в пять.

Жаль, но адъютанта, моего верного Вилли, придется оставить с пехотинцами, он долго крепился, делал вид, что все нормально, и не хотел меня расстраивать, но все-таки разболелся, сильный жар. Его осмотрел ротный санитар, дал какой-то порошок (полагаю, ничего иного у него попросту не было) и сообщил, что завтра больного необходимо отправить в госпиталь. Я распорядился, разумеется. Наверняка виновато то купание в местной реке – здесь даже природа против нас. Ну, да ничего, вышвырнем варваров за Урал, и все изменится…».

Поручик замолчал, глядя на нас довольным взглядом:

– Вот и привязка, как я понимаю, он пишет о деревне Красницыно или Краснишино. Найдем на карте и поймем, где находимся. Колонну мы атаковали около шести утра, значит, ехали они не больше часа.

– Отлично! – подал голос танкист. – А про фронт он ничего не пишет? Где сейчас наши?

– Нет, об этом практически ничего нет, я просмотрел записи за несколько последних дней. Видимо, из соображений секретности. Только короткое упоминание о том, что вчера, девятого июля, пал Витебск. Так что, полагаю, мы где-то восточнее города.

– Вот твари! – Обозвав немцев своим излюбленным, как я заметил, словом, Якунов насупился и закурил очередную папиросину.

– Товарищ лейтенант, а дальше там ничего интересного нет? – сам не знаю отчего, спросил я. Вот честное слово, словно кольнуло: нужно спросить – и все тут.

– Есть, – неожиданно ухмыльнулся тот. – Весьма даже интересное. Вот только верится с трудом.

– Что?

– Да просто дальше он пишет, что скоро их части замкнут кольцо окружения в районе Лиозно, и… Впрочем, давайте я лучше прочту, а то не поверите. Вот оно: «…но самое главное, что уже совсем скоро сын усатого кремлевского варвара будет в наших руках! Знаю, что писать о подобном не стоит, но просто не могу сдержаться! Совсем скоро артполк, где служит отпрыск любителя курительных трубок, окажется в окружении, если уже не оказался. А уж там наша разведка сделает все возможное, чтобы тот не успел пустить себе пулю в лоб или отравиться. Впрочем, подозреваю, парни из разведки вовсе не станут ждать замыкания очередного котла и захватят этого молодого грузина еще до того. Хочется поглядеть на реакцию главного большевика, когда придворные лизоблюды из Генштаба, столь бездарно проигрывающие войну, доложат, что его сын в нашем плену…».

Вот это поворот! Честное слово, услышав поручика, я реально офигел, прошу прощения за мой французский. А я-то голову ломал, как объяснить свое стремление оказаться в районе окружения артбатареи под командованием Якова – а тут такое! Ну, блин… Нет, толстый коротышка Ланге, таки, сделал в своей жизни хоть что-то хорошее. Мне помог. Ну, то есть нам.

– К…как сын т…товарища Сталина?! – на танкиста было жалко смотреть. Он даже папиросу выронил, причем себе на комбинезон. Бросив на Гурского выразительный взгляд – мол, не сболтни лишнего, да и вообще, не выгляди таким равнодушным, – я отбросил окурок и ответил, добавив в голос неуверенности:

– Ну, так это… сын товарища Сталина, старший лейтенант Яков Иосифович в артиллерии же служит. С немцами героически сражается где-то в составе нашего мехкорпуса.

– А т…ты откуда знаешь?!

– Как откуда?! – делано «возмутился» я. – Нам товарищ политрук рассказывал, в пример ставил. Мол, когда всякие трусы с прочими подозрительными элементами стараются отсидеться в тылу и получить «бронь», сын самого товарища Сталина с первых дней войны немцев бьет! Он, между прочим, с двадцать седьмого числа на фронте! Июня, в смысле.

– Правда? – дрожащим голосом переспросил мамлей. – Так и сказал? Не врешь?

– Как можно врать, ежели речь про сына товарища Сталина идет?! Как политрук сказал, так и было. Ну, он, конечно же, не говорил, где именно товарищ старший лейтенант Джугашвили служит, но если сравнить с тем, что немец написал, выходит что тут, в нашем корпусе. Больше-то негде. Он Лиозно упоминал? Упоминал. А туда как раз наши части отступали. Да и не станет фриц врать: к чему ему это? Приукрасить – да, может, любят они, гады, свои великие победы расписывать. Но врать точно не будет. Так что рядом он где-то, точно говорю.

– А… это, а почему тогда Джугашвили? – Танкист задал вовсе не тот вопрос, который я мог ожидать. Блин, это что, снова я прокололся, или он и вправду не знает, что «Сталин» – псевдоним? И чего делать? Снова ссылаться на несуществующего полиглота-политрука?

На помощь мне неожиданно пришел поручик, до того внимательно прислушивавшийся к разговору. Вовремя, стоит признать:

– Как это почему? Это настоящая фамилия старшего сына товарища Сталина, разве не знаешь, Серега?

– Так точно, не знаю, товарищ старший лейтенант. – От волнения тот перешел на уставной язык.

– Ну, так теперь знаешь. Товарищ Сталин специально другую фамилию носит, чтобы, значит, никто его детям поблажек не делал. Одного сына в артиллерию отправил, другого – в авиацию. Мне об этом тоже, э-э, товарищ политрук рассказывал, мол, сражайтесь, как сын товарища Сталина, пулям не кланяйтесь, не посрамите, мол, ну, и все такое.

Н-да, надеюсь, отпавшую челюсть я вовремя подхватил, и мамлей ничего не заметил. И ведь всего раз запнулся, зараза белогвардейская, перед тем, как про «товарища политрука» сказать. Молодец, товарищ золотопогонник, растешь на глазах. И ведь как искренне говорил – я даже почти поверил. Не зря он время на изучение истории Великой Отечественной тратил, вот и пригодилось.

На Якунова было жалко смотреть: как же так, все про сына вождя знают, даже рядовой шоферюга, а он – в пролете?! Понимаю, обидно…

– Мы должны его спасти! Нужно добраться туда и предупредить! Или самим отбить! Или… ну я не знаю… товарищ старший лейтенант, что же делать?! Я у вас, как у старшего командира, спрашиваю.

Гурский сделал вид, что задумался. Хотя кто его поймет, может, и на самом деле задумался.

– По-хорошему, нам бы эти сведения в штаб армии передать или даже куда повыше. Вместе с бумагами покойного оберста – я их просмотрел, ничего особенного, но нашим будет полезно, там прилично информации по второму полку седьмой танковой. Личный состав, укомплектованность техникой, боекомплектом, матчасть, невосполнимые и санитарные потери, еще много чего. Но как это сделать? Нереально. Ладно, давайте пока по карте сориентируемся, хоть узнаем, наконец, где находимся…

А находились мы, как выяснилось, немного восточнее и южнее Витебска – насколько я помнил, под ударами танков Гота части седьмого мехкорпуса отступали, и сейчас в окрестностях царил сущий хаос. Отступающие войска, немцы, окруженцы, снова немцы, настоящий слоеный пирог. Южнее творилось нечто подобное с частями пятого МК. Собственно, Лепельский контрудар сегодня захлебнется окончательно, чтобы через пару дней превратиться уже в смоленское сражение – с тем же самым результатом, впрочем. Смоленск немцы возьмут, это факт. Ну и где нам искать части четырнадцатой танковой, в составе которой сражается и батарея… ну, тут понятно, какая именно. Ломанутся фрицы на Москву – мама не горюй. А заодно Адольф Алоизыч развернет часть войск на Киев. Если бы он этого не сделал, может, чего путного у фрицев и вышло бы – тьфу-тьфу конечно. Но сделает, развернет, никуда не денется. И обломается, разумеется, но это уже зимой. А там и Ржев будет, и Сталинград…

Короче говоря, если вернуться к нашим баранам… то хрен пойми, куда дальше идти. Наверное, все-таки в направлении на Лиозно, надеясь по пути влиться в состав отступающей четырнадцатой танковой дивизии. А уж там как кривая вывезет.

– Слушай, Коль… то есть, простите, тарщ старший лейтенант. – Заметив брошенный на меня быстрый взгляд танкиста, я стушевался. Блин, вот и снова прокололся! Как же надоело быть рядовым шофером, кто бы знал! Ну и чего теперь делать? Нет, были бы у меня документы военного медика – воспользовался б. Хотя, конечно, сразу три выходящих из окружения красных командира – как по мне, так перебор. Вот только дальше что? Ну, вышли к своим, ну, поверили нам… и отправят меня, военврача такого-то ранга, в госпиталь… Дальше, полагаю, понятно: даже самый крутой фельдшер, будь он хоть семи пядей во лбу, оперировать не сможет. Угу, вот и я об этом…

На помощь, как ни странно, пришел сам поручик, с похвальной быстротой въехавший в ситуацию:

– Кстати, Серега, ты не удивляйся, если Виталий меня по имени да без звания называет. Понимаешь, мы с ним вместе чуть ли не с первых дней войны. Ну, с конца июня – точно. Он меня пару раз от смерти спас, в крайний раз и вовсе на себе из-под обстрела вынес. Контузило меня тогда, вот Виталя и оттащил в кусты. Да и долго это выходит: «товарищ старший лейтенант». В бою всего на миг затормозишь – и все, труп. Понимаешь?

– Дык, а чего ж? – Якунов особо не удивился. – Очень даже понятно. Мы в экипаже тоже по именам друг дружку звали. По той же причине: замешкаешься – и бронебойный подарок от немца словишь. Да пусть бы и фугасный, какая там на «бэтээшке» броня! А уж дальше, хочь ты рядовой, хочь полковник – полыхнет бензин или боекомплект рванет – и привет.

– Ну, вот и договорились, – свернул опасный разговор Гурский. – Значит, пока к своим не выберемся, общаемся попросту. Ну что, все отдохнули? Пора бы и в путь. Вот только с оружием нужно разобраться, я такую систему, – он подтянул за ремень трофейный автомат, уложив его на колени, – не знаю. Серега, а ты?

– И я не в курсе, – стушевался мамлей. – Откуда у танкистов трофеи? В первом же бою меня и спалили, твари…

Похоже, мой выход: не зря ж Николай Павлович этот разговор затеял. Вон какой хитрый взгляд в мою сторону украдкой кинул, пока танкист не видел.

– Видал я такой автомат, «эмпэ-сорок» называется. «Машинен пистолен образца сорокового года», ежели по-нашенски. В июне еще кореш у меня в разведбате служил, землячок. Они с такими за передок ходили. Наш-то «ППД» с диском, с ним ползать по нейтралке неудобно, зацепиться может, а этот – плоский. Да и запасной диск на поясе мешает. Вот Ванька и показал, что да как. Смотрите, товарищи командиры…

Взяв в руки «МП» – спасибо просмотренным в детстве и юности фильмам «про войну», – вполне уверенно отомкнул магазин и показал, как передергивать затвор, попутно объяснив, для чего в крышке ствольной коробки вырез, играющий роль предохранителя. Разложив-сложив приклад, решил, что с них достаточно – больше никаких подробностей я просто не знал.

– А разбирать как? – осведомился поручик, на что я вполне искренне пожал плечами:

– Так мне откуда знать? Меня земляк только пользоваться обучил. Кстати, он еще говорил, что, ежели приноровиться, можно короткими очередями бить, на два-три патрона. Или даже одиночными, у него ж переключателя огня нет.

– С пулеметом тоже знаком, Виталь?

– Не, вот тут я не помощник. В разведку с такой бандурой не ходят, так что понятия не имею. Придется нам самим разбираться.

Минут десять потратили на изучение пулемета – дольше всего искали предохранитель, нашедшийся на рукоятке ведения огня, поскольку поднимать крышку ствольной коробки и заправлять ленту оказалось относительно несложно. Да и торчащая справа затворная рукоять тоже особых вопросов не вызвала. Разобравшись с прицельными приспособлениями, поручик с танкистом пришли к мнению, что пулемет определенно хорош, но испытать его в деле все же не помешает.

Затем разобрались с поклажей и оружием. В один из ранцев запихали провизию, во второй – обе ленты к «МГ» (одну прямо в коробке, не с земли ж стрелять) и часть запасных патронов к карабину, который Якунов категорически бросать отказался. Четыре снаряженные обоймы Серега распихал по карманам комбеза – не догадался или побрезговал снять с фрица ремень с подсумками. Документы из портфеля и карту Гурский переправил в свою планшетку, а сам портфель мы на всякий случай прикопали вместе с пустыми жестянками от консервов.

Разобрали оружие, решив, что я и поручик вооружимся автоматами и понесем ранцы, а танкист, как самый молодой, потащит пулемет и карабин, коль уж не хочет бросать. Спорить Серега не стал, хоть и вздохнул пару раз украдкой. Ничего, хай тягает: командиру отряда пулемет таскать статусом не положено, а я уже «старенький», мне и рюкзака с автоматом хватит. С другой стороны, Якунов прав: карабин в некоторых ситуациях вещь полезная. Закончатся боеприпасы, пулемет выбросим – с чем ему дальше воевать, не с «тэтэшником» и штыком же? Патронов-то к пистолету аж целых пять штук осталось. Плюс ко всему каждому досталось по три гранаты – пришлось снова «вспомнить будущее» и объяснить мужикам, почему у фрицев с гранатами не все как у людей, и как ими пользоваться. Трофейный пистоль я так и оставил в кармане, сам не знаю, отчего решив перед товарищами не светить.

Вышли наконец. И поперли навстречу солнцу, то бишь на восток, потихоньку забирая к северу, где, как я надеялся, есть шанс встретить наши части. Кстати, канонада определенно стала тише, что говорило то ли об удалении линии фронта, то ли о том, что на этом участке сейчас особых боевых действий не ведется.

До обеда шли практически без остановок. По пути наткнулись на узенькую полузаросшую лесную дорогу, почти тропу, с едва заметными колеями, оставленными тележными колесами. Выяснять, куда она идет, не стали: во-первых, вела она на северо-запад, во-вторых, если местные ею и пользовались, то крайне редко. Зато и немцев можно не опасаться: автомобиль или бронетранспортер тут не пройдет, мотоцикл разве что. К трем часам пополудни – время я узнал, украдкой вытащив из кармана свои, «командирские», поскольку у остальных часов не было, не догадались затрофеить у разгромленной колонны – вышли к опушке. Разглядев сквозь разрывы ветвей свободное пространство впереди, отошли немного назад, и поручик, прихватив бинокль, отправился на разведку.

Отсутствовал Гурский довольно долго, я даже забеспокоился, однако вернулся невредимым. Напившись воды из фляги, сообщил:

– Не опушка это, а большая поляна, скорее даже луг. Метров сто – сто пятьдесят отсюда. Немцы там разворачивают гаубичную батарею. Позиция, полагаю, временная, на один раз, поскольку и снаряды тут же сгрузили, не стали склад оборудовать. Видимо, собираются отстреляться и уйти, тягачи, полугусеничные такие, вроде того, что мы на дороге спалили, только с открытыми кабинами, там же стоят.

– Интересно. Что-то еще?

– Вот именно, что «что-то еще». Военнопленные там, наши. – Мысленно хмыкнув, я отметил, что слово «наши» поручик произнес абсолютно спокойно, без малейшего внутреннего противления. Похоже, бойцы некогда ненавистной РККА и на самом деле для него теперь свои, что радует. – Помогают орудия устанавливать. Человек двадцать. Думаю, окруженцы – прихватили их по дороге, да и решили использовать в качестве рабочей силы.

– Вот твари! – прокомментировал услышанное танкист. – Расстреляют ж их потом!

– Возможно, – не стал спорить Гурский. – Только не сразу, а после огневого налета и не раньше, чем помогут пушки обратно к тягачам подтащить. Там охраны особой нет: кроме артиллеристов, только водители тягачей и около отделения пехотинцев, видимо, прикрытие. Но эти расслаблены, курят, разговаривают.

– Погоди, Коля… – Я задумался. – Так пушки уже установили?

– Установили, потому пленных в сторону и отогнали. Пойдем, сами посмотрите.

Спустя пару минут мы, укрывшись в кустах и передавая друг другу бинокль, осматривали вражескую артпозицию. Собственно, матерый вояка Гурский описал все верно: не особо широкий луг, окруженный лесом и прорезанный почти по центру узкой грунтовой дорогой, и три раскорячившиеся на врытых в грунт станинах смутно знакомые гаубицы со здоровенными ажурными колесами с узкими резиновыми бандажами. Вроде бы подобные пушки имели калибр то ли сто пять, то ли сто пятьдесят миллиметров и производились еще в Первую мировую. «FH-18» они, что ли, назывались, причем цифра – это год принятия на вооружение. Возле каждого орудия – небольшой штабель зеленых ящиков, часть из которых уже раскрыты, и артиллеристы вытаскивают наружу выкрашенные серым увесистые чушки снарядов и короткие цилиндры зарядов. Так, если ящиков по четыре штуки на орудие и в каждом по два выстрела, значит, залпов будет восемь.

Метрах в пятидесяти от позиции застыли три полугусеничных транспортера – без приставки «броне», но куда более массивных, нежели сожженный «Ганомаг», – тентованный грузовик и угловатый легковой вездеходик «кюбельваген» с запасным колесом на наклонном капоте. Возле машин группками стоят пехотинцы, явно халатно относящиеся к охранным мероприятиям: все без касок и ранцев, некоторые даже карабины прислонили к тягачам. Да, прав поручик, нападения фрицы не ждут и даже не опасаются. А зря…

Чуть поодаль от них сидели или лежали на траве два десятка советских бойцов, те самые пленные, уже закончившие помогать в установке орудий. Охраняли их всего трое фрицев, все вооруженные. Причем двое спокойно курили, не снимая «маузеров» с плеча, да и третий хоть и прохаживался туда-сюда, но карабин на изготовку тоже не держал. Я повел биноклем в сторону пленных: лица не особенно изможденные и не обросшие щетиной, форма не шибко изодранная – значит, долго по лесам не бродили, в окружение и плен попали совсем недавно. У некоторых, правда, свежие ссадины и синяки, но вот именно, что свежие, полученные совсем недавно. Странно как-то… Если рвануться всем скопом, завалить конвойных да дернуть к лесу, до которого считаные десятки метров, вполне можно уйти! Не все, конечно, живыми добегут, но большинство уцелеет. Пока немцы сообразят, что к чему, пока расхватают карабины и откроют огонь, почти все и свалят. Может, они первого залпа ждут, чтоб охранники отвлеклись? Но все равно, что-то здесь не так…

Поводив биноклем из стороны в сторону, понял, что именно не так: метрах в пятнадцати, укрывшись в чахлых кустиках, стоял не замеченный с первого взгляда мотоцикл. Развалившийся в коляске фриц держал пленных под прицелом пулемета. Ага, вот теперь понятно: попытайся бойцы устроить побег, «МГ» нашинкует их в считаные секунды. Ладушки, запомним, авось пригодится…

Передав оптику нетерпеливо сопящему танкисту, я отполз к поручику и негромко, чтоб не услышал Якунов, спросил:

– Ну и чего думаешь, Коля? Можно, конечно, и стороной обойти, но Сергей прав: артиллеристы – не тыловики, пленных с собой не потащат. Отстреляются и порешат наших. Там в кустах, кстати, мотоцикл с пулеметом стоит, вот из него всех и положат.

– Там грузовое авто есть… – неожиданно засомневался тот, хотя раньше и допускал подобное. – Может, они их все же в кузов погрузят? Не верится, что просто так возьмут и расстреляют, конвенция ж…

– Поверь мне, так и будет. Да и нет в грузовике места, он у них наверняка для снарядов предназначен. А конвенция? Ты просто еще слишком многого об этой войне не знаешь. Была бы их сотня-другая – тогда да, возможно, и потащили б с собой, в первое время фрицы с пленными особо не зверствовали и почем зря не стреляли, только комиссаров и евреев на месте уничтожали. Но тут совсем другая ситуация, с двумя десятками никто возиться не станет. Да и вообще, батарее мобильность нужна, не станут же они со скоростью пешей колонны двигаться? Веришь?

– Верю, – глухо буркнул Гурский. – Нападем?

– Обязательно. Вот только нужно продумать, как именно. Ты, кстати, из пушки стрелять, случайно, не умеешь?

– Выпалить-то смогу, дело не хитрое, зарядить тоже, но вот навести… Э-э, Виталий, ты о чем?!

– Да вот, понимаешь, в голову пришло: имеем три гаубицы, кучу снарядов – жалко просто так бросать или подрывать. Их бы развернуть на сто восемьдесят и шарахнуть… ну, куда-нибудь, да шарахнуть…

– Куда ты шарахать… тьфу, стрелять собрался?! – Распахнув глаза «на ширину плеч», Гурский смотрел на меня, словно на сумасшедшего. – Виталий, гаубица бьет навесом, с закрытой позиции! Нужны точные – точнейшие даже! – координаты цели. Ну, или хотя бы квадрата нахождения этой самой цели! Желательно еще и корректировщика иметь, а лучше двух.

– Корректировщика, говоришь? – задумался я. – А ведь у них радиостанции определенно нет. Получается, лупить будут именно по квадратам. Значит, что?

– Ну и что? Вечно ты со своими загадками…

– Да то, что у командира батареи наверняка имеется карта с координатами целей! И наших, по которым нужно нанести удар, и расположений своих войск, куда стрелять ни в коем случае низзя, вот я о чем! Причем карта свежая, не далее как сегодняшняя. Теперь понял?

– Угу, понял… понял, что ты не перестаешь меня удивлять. А наводить-то кто станет? Может, ты? Или немцев попросим: «Мол, помогите нам по вашим войскам отстреляться»?

– Ну, отчего сразу я? Командир батареи, разумеется, так что ты почти угадал. Если мы его, конечно, во время атаки не прихлопнем случайно.

– А если прихлопнем? – скептически хмыкнул Николай Павлович.

– Тогда – по обстоятельствам, – буркнул я. – Может, среди пленных артиллерист найдется. И вообще, не нуди.

– Кто, я?! – возмутился поручик. И, убедившись, что танкист к нашему разговору не прислушивается, докончил: – Ты, определенно, несносен! – и, ухмыльнувшись, прошептал мне в ухо: – Право слово, несносен!

Глава 9

Недолет, перелет, недолет. По своим артиллерия бьет…

А. Межиров

– Ну что, бойцы, начинаем? – Поручик внимательно оглядел нас с танкистом. – Видеть друг друга мы не сможем, знака подать – тоже, так что после первого выстрела каждый четко выполняет свою задачу, а при необходимости помогает товарищу. Цели все помнят? Оружие проверили? Имейте в виду, противник против нас серьезный и достаточно многочисленный, так что так просто, как в прошлый раз, вряд ли получится. Патронов не жалеть, но и длинными очередями не бейте, все одно не попадете. Начинает Виталий, его выстрел – сигнал к бою.

– Так наши ж должны подмочь? Неужто так и будут сидеть? – удивился Якунов.

– Я бы на это шибко не рассчитывал, – покачал головой Гурский. – В лучшем случае захватят карабины охранников. Тут, скорее, наоборот – главное, чтобы они под наши пули не лезли и нам не мешали, а то своих же перестреляем. Все, расходимся на позиции.

И мы разошлись. Точнее, аккуратненько расползлись по кустам. Поручику предстояло самое сложное – выкосить из пулемета основную массу немцев, главным образом тех, что столпились возле машин, перенеся затем огонь на артиллеристов. Автомат он отдал танкисту – Серега со своей фланговой позиции должен был бить по артиллеристам и укрывшимся за транспортерами пехотинцам, недосягаемым для пулемета.

Моей же задачей стало освобождение пленных, для чего предстояло, подобравшись как можно ближе, загасить пулеметчика и охранников, прежде чем они успеют открыть огонь. Первым делом – пулеметчика, с караульными в случае чего наши и сами справятся… ну, по крайней мере хотелось бы на это надеяться. Задача, конечно, не столь и простая: почти сотня метров для автомата все-таки далековато, да и не стрелял я из подобного оружия ни разу. Но тут мне неожиданно повезло: лес со стороны мотоциклиста подходил ближе, чем в других местах, так что удалось сократить расстояние почти вдвое.

Осмотревшись и немного поколебавшись, я все-таки решился и прополз еще метров десять по практически голой земле, надеясь, что начинающая желтеть высокая трава скроет меня от излишне глазастого наблюдателя. Риск, конечно, большой, но зато стрелять буду наверняка. Укрывшись за поросшим совсем уж жиденькими кустиками крохотным холмиком, практически кочкой, перевел дыхание. Нда, вояка из меня тот еще: прополз всего ничего, а пропотел от волнения, что хоть гимнастерку выжимай. И сердце бухает, словно стометровку на скорость с приличным результатом пробежал. Нервы-с. Спокойнее нужно, спокойнее. С ударением на первое «е», ага… Поручику мое самоуправство категорически не понравится, если б спалился, всю б операцию обломал. Ладно, что сделано, то сделано.

Стараясь не лязгнуть ни автоматом, ни подсумком с запасными магазинами, осторожно обполз холмик справа. Все, теперь он более-менее скрывает меня от артиллеристов и пехоты, а вот до байкера-пулеметчика всего метров тридцать-сорок. Да и охранников, по идее, отсюда тоже должно быть видно. Дождавшись, пока пальцы перестанут мелко подрагивать, разложил приклад, беззвучно снял «МП» с предохранителя (специально тренировался) и начал медленно («и печально», как водится, не вовремя прокомментировал внутренний голос), по сантиметру выглядывать из укрытия, пока не рассмотрел среди ветвей отблескивающую на солнце каску и спину. Ну что, пора? Поехали…

Прицелившись чуть пониже среза каски, плавненько вытянул спусковой крючок. Нормальной очереди на три патрона, как из «калаша» в учебке, разумеется, не получилось – говорил же, впервые из такого оружия стреляю, так что спалил чуть не треть магазина, пока отсечку дал. Подозреваю, что большая часть пуль ушла в молоко, поскольку ствол задрался после третьего или четвертого выстрела, но мотоциклисту хватило: я разглядел как минимум два попадания в спину, да и каска как-то странно подпрыгнула на голове. Все, пошла жара – окончательно вывалившись из-за укрытия, двумя очередями добил магазин по опешившим охранникам, только начавшим дергать затворы своих «98К». Одного точно зацепил, уж больно его в сторону бросило, словно пьяного на льду. Да и второго, похоже, тоже, иначе к чему бы ему карабин ронять?

Пока лихорадочно менял магазин, вспоминая, нужно ли передергивать затвор (так и не вспомнил), и вскидывал оружие, пленные с похвальной быстротой сориентировались в ситуевине, и третий немец, успев выстрелить всего один раз, скрылся под телами бросившихся к нему бойцов. Все, конец фрицу, счас его на лоскуты порвут… И, что меня особо порадовало, сразу трое рванулись к мотоциклу – явно за пулеметом. Отлично, значит, будет и поручику с танкистом огневая подмога. Если они, конечно, с пулеметом разберутся…

А поручик уже вовсю воевал, долбя экономными очередями по разбегающимся, словно тараканы при свете, гитлеровцам. Нет, все-таки «костяная пила»[8] – это нечто. Особенно когда по своим лупит – аж сердце радуется. Разбежаться успели не все: только возле тягачей и грузовика валялось восемь тел в фельдграу, да и на артпозиции тоже творился сущий хаос и прочая кровавая вакханалия. Первой очередью Гурский прошелся по пехотинцам, тут же перенеся огонь на артиллеристов, а сейчас бил уже точечно, выцеливая уцелевших. Танкист в общем веселье тоже участвовал, стреляя с фланга по тем, кто укрылся от пулеметного огня за техникой или станинами орудий. Немцы тоже палили в ответ, но как-то жиденько и не слишком прицельно. Ну что ж, поможем мужикам, поскольку благодаря всем моим рискованным переползаниям я тоже вроде как находился на фланге. Сместившись еще на несколько метров, приподнялся для стрельбы с колена – хрен с ней, с маскировкой, зато так обзор лучше и целиться удобнее – и дал короткую очередь в гитлеровца, прячущегося за грузовиком. Ствол снова забросило, и задний борт брызнул щепками, но и в немца я все же попал – выронив карабин, он грузно осел на землю и затих. Высунувшийся из-за автомашины пехотинец попытался ухватить товарища за ремни и затащить за укрытие, но еще одна короткая очередь отбросила его в сторону – я наконец приноровился к девятимиллиметровому детищу сумрачного тевтонского гения. Даже отсечки по три-четыре патрона стали нормально получаться. Ну, почти нормально…

Со стороны военнопленных, теперь уже бывших, внезапно затарахтел, заставив меня дернуться, пулемет. Двое бойцов, видимо, не разобравшись с креплением, просто выкатили мотоцикл из-под куста и открыли огонь. Ай, молодцы парни, быстро справились! Теперь дело пойдет, поскольку для автомата все ж далековато, да и патронов осталось полтора магазина. Остальные пленные сноровисто залегли, с их стороны захлопали винтовочные выстрелы из захваченных карабинов. В отличие от Гурского асами-пулеметчиками красноармейцы не были, потому лупили длинными очередями по всему, что шевелилось и не шевелилось, без их помощи перейдя в несовместимое с жизнью состояние. Тяжелые пули выдирали клочья дерна, дырявили корпуса техники, с визгом рикошетировали от гаубичных станин, рвали кителя лежащих на земле гитлеровцев, подбрасывая вверх крошечные алые фонтанчики. Блин, как бы ребята прицелы не раздолбали! Да и командир батареи, похоже, нам живым уже хрен достанется…

Между прочим, пулемет поручика молчит: то ли лента закончилась, то ли стрелять больше не в кого. Скорее, второе: позицию батареи от меня закрывают расстрелянные транспортеры и грузовик, так что Николаю Павловичу виднее.

На всякий случай пригнувшись, я занял вертикальное положение и помахал рукой, привлекая внимание:

– Эй, бойцы! Хорош патроны жечь! Смотрите, не стрельните сдуру, я свой. За фрицами только приглядывайте, вдруг кто живой.

Навстречу мне бросилось сразу пятеро, один с карабином, остальные без оружия. Добежавший первым парень в вылинявшем «хб-бу» с ходу ухватил меня за руку и затряс, явно собираясь ее оторвать:

– Спасибо, товарищи! Как вы стрелять начали, мы сразу поняли – помощь пришла! Как мы их, а?!

– Ага, нормально вышло, – взглянув на поднимающихся с земли бывших пленных, призывно махнул рукой. – Бойцы, кто вооружен – бегом к машинам и пушкам, проверьте, вдруг немцы живые остались. Только осторожно, прикрывайте друг друга. Остальным – собраться, сейчас к командиру пойдем. Раненые есть?

И, внезапно разглядев вышедших на открытое место поручика с танкистом, с нескрываемым облегчением помахал им рукой, добавив:

– Все вопросы – потом. Вон тот, что с пулеметом – командир и есть, товарищ старший лейтенант Гурский зовут. Он на все вопросы и ответит.

Живы, сволочи! И отчего ж я так рад их видеть?!.

Зачистка много времени не заняла: раненых оказалось мало, перекрестный огонь двух пулеметов не оставил фрицам никаких шансов. Так что спустя пять минут мы уже вовсю обнимались с поручиком и Серегой. Гурский, как и в прошлый раз, выглядел спокойно, где-то даже флегматично, танкист же едва не подскакивал от возбуждения:

– Неслабо мы немчуры накрошили, а?! Нет, ты глянь, а?! Знай наших! Цельную батарею уконтропупили! Товарищ старший лейтенант как зарядил из пулемета, я аж на месте подскочил. А уж как немцы падать начали, я с автомата добавил, два магазина по тварям расстрелял!

От возбуждения танкист тараторил, словно герой довоенного фильма «Семеро смелых», напоминая его даже внешне. В этот момент Серега, видимо, вспомнил, что негоже товарища забывать, да и вообще, на Руси все на троих делить принято, и торопливо добавил:

– И ты тоже здорово воевал! Пулеметчика и охранников знатно завалил!

Врать Серега не умел – со своей позиции он мотоциклиста никак видеть не мог, но я, разумеется, сделал вид, что ничего не заметил. Поручик же лишь ухмыльнулся, незаметно мне подмигнув. Я же, прислушавшись к своим ощущениям, с удивлением отметил, что на этот раз особого отходняка после боя почти нет. Привыкаю, что ли, в людей стрелять? Хреново…

Потом подошли бывшие пленные, и Гурский, не дожидаясь вопросов, сразу же взял быка за рога, показывая, кто здесь главный. Я его отлично понимал: сейчас не время для вопросов и выяснения, кто в каком звании пребывал до окружения и плена. Единоначалие – великая вещь. Наглость, впрочем, тоже. В конце концов, это ведь мы их у немцев отбили, а не наоборот. Значит, и командовать будем мы, по крайней мере пока.

– Бойцы! – К этому времени я уже заметил, что если «наши» для поручика давно именно «наши», то обращения «товарищи» он все же старается по возможности избегать. – Построиться! Быстрее! Слушай приказ: подбитую технику противника осмотреть, оружие, боеприпасы и продовольствие – собрать. Ремни, портупеи, фляги – тоже. Обратить особое внимание на карты и документы, их тоже собрать и сдать мне. Личные вещи не трогать, за мародерство – расстрел на месте. Исключение только наручные часы, они нам пригодятся. Орудия, прицелы не повреждать. Все вопросы – после, сейчас нет времени знакомиться. Товарищ младший лейтенант, – это уже танкисту, – проконтролируйте исполнение приказа. Да, вот еще: артиллеристы среди вас есть? Особенно наводчики? Если есть, шаг вперед. Остальным – разойтись выполнять приказ.

Из нестройной шеренги вышли двое, немолодой коренастый мужик в возрасте «далеко за сорок» и высоченный парень лет двадцати, оба с артиллерийскими петлицами.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Старшина Феклистов, наводчик.

– Рядовой Иванов, зарядный.

– Старшина, гаубицы знаете?

– Знаю, товарищ старший лейтенант, – степенно кивнул тот. – Собственно, я как раз из тяжелого гаубичного полка.

И, хитро улыбнувшись в пышные соломенные усы, мотнул головой в сторону батареи:

– Хотите немцам сюрприз отправить?

– Хочу, и даже не один. Вот только наводить некому. Зато снарядов изрядно. Справитесь?

– А чего ж не справиться, – пожал тот плечами. – Знаю я такую гаубицу.

– Откуда? – слегка опешил поручик. – Она ж немецкая?

– Дык вот потому и знаю, товарищ командир, что германская. На империалистической попользоваться пришлось, когда наши казачки цельных три таких прихватили, да обоз с боеприпасом. Шестидюймовка это, ежели по-нашему называть, а по-ихнему – тяжелая полевая гаубица калибром пятнадцать сантиметров. Дайте мне минуток с десять, с прицелом разберусь – и можно палить. Вот только куда?

Я внутренне напрягся. Если этот старшина успел на Первой мировой повоевать, значит, вполне мог и на Гражданской отметиться. А поручик перед своим переносом как раз под гаубичный обстрел попал, между прочим. Вот старшина сейчас об этом как брякнет – и все, полный аллес. Или сам Николай Павлович вопрос задаст… Пожалуй, это тот самый случай, когда я реакцию Гурского просчитать не могу: если сорвется, ничего хорошего уж точно не будет…

Повернувшись ко мне, поручик внезапно взглянул в упор. Показалось или нет, но в глубине его глаз мелькнула эдакая понимающая смешинка. Догадался о моих душевных терзаниях с прочими сомнениями? Вполне вероятно, с него станется, с золотопогонника!

– Куда, спрашиваешь? А вот сейчас и узнаем. Пойдемте-ка, бойцы, поближе на этих зверушек поглядим.

Осмотр гаубиц много времени не занял, главное было убедиться, что прицелы пулями не поразбивало. Но с этой стороны все оказалось нормально. Боеприпасы тоже не пострадали, хотя кое-где ящики и белели свежими сколами. Заглянув в один из них, я заметил на гильзе неглубокую продольную вмятину от пули и мысленно хмыкнул: да, об этом мы как-то не подумали. Снаряд-то от пули вряд ли взорвется, если только прямо по взрывателю не попадет, а вот порох в гильзах теоретически мог и рвануть. И иди знай, хватило б этого, чтобы сдетонировали все остальные боеприпасы? Если бы все это добро разом ахнуло, мало бы никому не показалось, ни нам, ни фрицам.

– Рикошет, наверное, – сообщил Гурский, тоже заглянувший в ящик. – Или из второго пулемета попали. Я-то по ящикам не стрелял и Сереге наказал.

Красноармейцы уже оттащили погибших немцев от пушек, и сейчас о произошедшем напоминали лишь пятна крови на вытоптанной траве. Командир батареи, судя по «лысому» погону, в лейтенантском звании, как я и подозревал, погиб во время боя, получив то ли шальную, то ли прицельную пулю в шею, однако в его полевой сумке нашлась и артиллерийская карта, и огневой планшет. Ну, или как там они у артиллеристов называются?

Пока бойцы под руководством танкиста готовились ворочать тяжеленные гаубицы, старшина с поручиком, о чем-то негромко переговариваясь, засели за изучение этой самой Schießkarte[9]. Гурский в основном выступал в роли переводчика. Наконец Николай Павлович призывно махнул рукой:

– Виталий, иди сюда, – и пояснил специально для артиллериста: – Не удивляйся, старшина, Виталий Степанович эту идею и придумал. Мы с ним с первых дней войны вместе сражаемся, а перед тем он еще и с финнами повоевал. Опытный боец. И голова у него будь здоров работает.

– Дык, а я разве против? – с явным одобрением старого фронтовика в глазах хмыкнул старшина, протягивая руку: – Архипом Петровичем меня звать.

Я представился в ответ, тут же задав интересующий меня вопрос:

– А далеко эти пушечки бьют-то?

– Верст на пятнадцать точно, может и больше. Все от типа снаряда да навески пороха зависит. Ты не переживай, Виталий Степаныч, нам всяко хватит. Мы тут с товарищем лейтенантом три цели приглядели, вот смотри. В картах-то разбираешься?

– Приходилось.

– Тогда вот, значит. – Артиллерист ткнул грязным пальцем с неровно обломанным ногтем в какое-то обозначение на карте. – Тут у германцев крупный склад боепитания, насколько товарищ лейтенант в обозначениях разобрался, дивизионного уровня. Попасть, конечно, сложно, но зато и одного фугаса хватит, чтобы там все рвануло. А вот туточки, на хуторе, со вчерашнего дня штаб всей их седьмой танковой дивизии квартирует. Вот их бы нам фугасами забросать!

– А третья цель какая?

– Станция железнодорожная, – показал старшина. – Далековато, правда, но должны добить. Правда, есть там эшелоны или нет, нам про то неведомо. Ежели нет, только снаряды зазря переведем.

– Хорошо бы по штабу ударить, – подал голос Гурский. – Заманчиво очень. Вот только избежать жертв среди мирных жителей наверняка не удастся… Нет, туда стрелять мы не станем. Риск слишком велик, я на такое не пойду ни при каких обстоятельствах. Так что придется все же бить по складам боеприпасов.

– Дык, нет их там, жителей-то, – неожиданно для нас обоих сообщил Архип Петрович, с явным одобрением взглянув на поручика. Похоже, слова Николая Павловича про мирных жителей здорово зацепили старого артиллериста. Сильно так зацепили…

– Что? – удивился поручик. – Это-то ты откуда знаешь?

– А оттуда, что мы вчера ночью в аккурат через него проходили. Думали хоть какой-то провизией разжиться, поскольку вторые сутки не жрамши. Да и какой там хутор, название одно – всего-то дворов пять, и все хаты пустые. Ни еды, ни живности, ни икон на стенах. Видно, как фронт приблизился, люди в беженцы и подались. Так что не переживайте, товарищ командир, можно тудой стрельнуть. Да ежели кто б и остался, германцы все одно бы выгнали, им при штабе свидетели да партизаны не нужны.

– Уверен, старшина? – продолжал сомневаться Гурский.

Артиллерист в ответ лишь ухмыльнулся в прокуренные усы:

– А чего ж, уверен. Тут ведь как – провиант да всяких уток с курями могли и немцы смародерничать, это да. Вот только русский человек, дом родной покидая, ни в жисть иконы Божии не оставит, обязательно с собой заберет. А икон ни в одной избе нет, значит, сами они ушли. Вы, товарищ командир, человек, поди, городской, небось и комсомолец к тому ж, вот таких вещей и не знаете…

Услышав про комсомол, поручик едва заметно дернул щекой, но старшина этого не заметил.

– Так что не переживайте, нет там никого. Разве б я такой смертный грех на душу взял, чтоб по бабам с дитями да старикам фугасами лупить? Да ни в жисть, что ж я, убивец какой?! – и, чуть поколебавшись, не стесняясь, перекрестился.

Николай Павлович внимательно взглянул в ставшие серьезными глаза старого артиллериста и медленно кивнул:

– Добро, старшина, тогда командуйте, куда орудия разворачивать.

На приготовления ушло больше получаса: раньше я даже не представлял, сколько сил нужно, чтобы развернуть тяжеленные гаубицы и подготовить их к стрельбе. Хорошо хоть разворачивать их пришлось все же на полные сто восемьдесят градусов.

А время-то шло, и не было никакой гарантии, что на дороге не покажутся немцы. Грунтовка, правда, особо наезженной не выглядела, большие колонны тут явно не ходили, но иди знай… Вон артиллеристы ж приехали? Поручик мои опасения полностью поддержал, выслав в обе стороны по два бойца с пулеметами в качестве охранения, благо к каждому из трофеев имелось еще по целой ленте.

Наконец все было готово, и придирчиво осмотревший позицию старшина остался доволен, хоть и пробурчал что-то насчет «охламонов, которым не то что лопату, но даже и чистку отхожего места нельзя доверить». Отогнав лишних бойцов подальше от пушек, Феклистов приступил к наведению, на несколько минут замирая над каждым прицелом, подкручивая маховички точной наводки и периодически сверяясь с какими-то одному ему понятными расчетами, собственноручно сделанными в блокноте погибшего лейтенанта.

Поручик все чаще поглядывал на трофейные наручные часы, принесенные ему одним из красноармейцев, хмурился и нервно постукивал прутиком по пыльному сапогу. Блин, он бы еще стек где-нибудь раздобыл! Но вообще я его понимаю, очень уж мы долго возимся. Судя по карте, вблизи нет ни поселений, ни скоплений немецких войск, но это по карте.

Покончив с третьей гаубицей, старшина удовлетворенно ухмыльнулся и помахал рукой:

– Готово, товарищ командир. Разрешите открыть огонь?

Дождавшись кивка Гурского, Феклистов отошел в сторону:

– Батарея, по германским войскам залпом – пли! – и резко опустил поднятую вверх руку.

Батарея и пальнула. Да так, что я, хоть и догадался заранее открыть рот и зажать ладонями уши, едва на землю не грохнулся. Никогда не думал, что гаубицы так громко стреляют. Хотя подозреваю, что другие артсистемы бабахают ничуть не тише. Полетели на землю дымящиеся, закопченные гильзы, подносчики пинками отбросили их в сторону, освобождая место заряжающим. Кисло завоняло сгоревшим кордитом, позиция затянулась сизым удушливым дымом, сносимым в сторону леса легким ветерком.

Донельзя довольный старшина – истосковался, видать, болезный, по родному-то делу, а тут еще и комбатром нежданно-негаданно стал – снова рубанул воздух рукой, и батарея дала второй залп. И третий, и четвертый… и так восемь раз. Двадцать четыре осколочно-фугасных снаряда по пятьдесят кило каждый. Если попадем, фрицевских штабистов ждет о-о-очень большой и о-о-очень неприятный сюрприз.

Уничтожив орудия и расколотив ломами прицелы, мы подожгли автотехнику и ушли в лес. От идеи воспользоваться грузовиком или одним из транспортеров отказались сразу: ехать по дороге слишком опасно, а по лесу – практически невозможно, да и следы останутся. Подрывом пушек руководил старшина, поскольку моя фантазия дальше гранаты в ствол не распространялась, да и задача оказалась довольно сложной. Зарядив гаубицы, Феклистов, недовольно бурча себе под нос «такое добро пропадает», запихнул в каждый ствол по булыжнику. Снаряды нашлись в грузовике, видимо, батарея собиралась продолжать огонь с другой позиции, вот и возила боекомплект за собой. К спусковым шнурам старшина привязал найденную в тягаче веревку метров двадцати длиной. Укрывшись в неглубоком лежачем окопчике, отрытом красноармейцами, пока он возился с пушками, артиллерист знаками показал, чтобы мы отошли подальше и залегли, и дернул канат. Бабахнуло, однако, куда слабее, нежели я ожидал – основная часть энергии взрывов ушла на деформацию и разрушение стволов.

Не поленившись, сбегал поглядеть на результат. Да уж, красиво… Как написали – ну, или напишут в самом скором времени – защитники Одессы на стволе захваченной румынской пушки: «Она стреляла по Одессе. Больше стрелять не будет!» Впрочем, эти гаубицы больше вообще никогда и никуда стрелять не будут: у одной ствол разорвало напрочь, у двух других – перекосило, сорвав с лафета, и раздуло, изуродовав сквозными трещинами. Все, отстрелялись, добро пожаловать на переплавку…

Интерлюдия

Хутор Залесье, Витебская обл., 10 июля 1941 года. Штаб 7-й танковой дивизии 39-го моторизованного корпуса

Каждый из выпущенных гаубицами снарядов, с учетом расстояния между безымянной лесной поляной и целью, провел в полете около пятнадцати с половиной секунд. Много это или мало? Вероятно, смотря с чьей стороны смотреть.

Для стапятидесятимиллиметровой осколочно-фугасной гранаты – скорее, много. Ибо и вся жизнь артиллерийского снаряда бесконечно коротка: стремительный старт в облаке рвущихся из ствола пороховых газов, недолгий полет вверх, выход в верхнюю точку баллистической кривой и короткое падение к цели. И эффектная мгновенная смерть, когда рвущаяся наружу тротиловая мощь превращает чугунное тело в сотни иззубренных осколков, в последней своей ярости способных только лишь убивать и калечить, прошивая насквозь хрупкую человеческую плоть, отрывая конечности, разрывая тела в окровавленные клочья.

Для человека, волею наводчика и судьбы избранного целью, – бесконечно мало. Что можно успеть сделать за последние пятнадцать секунд жизни? Да практически ничего. Разве что выйти на крыльцо покосившейся деревенской избы, спуститься по трем скрипучим ступеням крыльца и с улыбкой протянуть руку нежданному гостю и доброму знакомому.

В принципе генерал-полковник Герман Гот, командующий 3-й танковой группой вермахта в составе группы армий «Центр», вовсе не собирался заезжать в штаб 7-й танковой, которой командовал старый знакомец Ханс фон Функ. Но ранним утром какие-то большевистские недобитки расстреляли автомобиль замначштаба «семерки» полковника Ланге, и пришлось изменить маршрут, существенно усилив охрану. Уже в дороге Гот узнал, что они все равно будут проезжать мимо штаба, и решил заехать на хутор, заодно переговорив с Хансом относительно одной интересной новости из Берлина, обсуждать которую лучше исключительно лично, не доверяясь ни шифрованной радиосвязи, ни фельдъегерской почте.

Генерал-майор Ханс Фрайхерр фон Функ приезду товарища обрадовался, хоть и удивился, получив радиограмму. Странно, вроде бы наступление идет своим чередом, и даже окончательно выдохшийся к сегодняшнему дню русский контрудар не внес в первоначальные планы никаких особенно значимых изменений. Да и все подробности они обсудили не далее как на прошлой неделе, во время совместного заседания в оперативном штабе «быстроногого Хайнца», командующего 2-й танковой группы.

Заслышав шум мотора подъехавшего бронетранспортера, фон Функ натянул фуражку, мельком оглядел себя в зеркало, пригладил пальцем небольшие усики и вышел на крыльцо, успев как раз вовремя, чтобы увидеть, как Герман выбирается из легкого двухосного Sd.Kfz.260[10], который тот частенько использовал в качестве личного транспорта. Позади притормозила пара запыленных полугусеничных бронетранспортеров с охраной.

Одернув китель, генерал-полковник с улыбкой двинулся к зданию, заранее протягивая ладонь для рукопожатия. Когда между ними оставалось не более метра, высоко над головой возник едва слышимый, но столь знакомый любому фронтовику свербящий звук падающего снаряда, не похожий ни на заунывный вой авиабомбы, ни на резкий свист мины. Последних мгновений жизни обоим генералам хватило ровно на то, чтобы, стирая с лиц улыбки, взглянуть вверх, в ярко-синее русское небо с неспешно плывущими ватными корабликами легких облачков.

Первый же выпущенный старшиной Феклистовым фугасный «чемодан» с великолепной точностью, которой вряд ли удалось бы достичь специально, накрыл цель, рухнув точнехонько между двумя высокопоставленными генералами. Мощный взрыв не оставил от тел практически ничего, попутно разметав по бревнышку избу вместе с адъютантом и денщиком фон Функа и перевернув набок бронеавтомобиль. И тут же земля содрогнулась от еще двух взрывов: снаряды второго и третьего орудий нашли свои цели. Один разнес хозяйство дивизионных связистов, уничтожив несколько кучно стоящих под натянутыми масксетями радиомашин, второй поднял многометровый огненно-дымный фонтан во дворе хаты, где размещалась охрана генерал-майора.

И, прежде чем гитлеровцы наконец осознали весь кошмар происходящего, все стало еще хуже. Намного хуже – теперь снаряды падали один за другим: красноармейцы, отобранные старым артиллеристом в качестве заряжающих, наловчились и вошли в нужный ритм. Когда отгремел последний удар и ветер прибил поднятую десятками взрывов пыль и дым, хутора больше не существовало в природе. Как не существовало в природе и всего штаба 7-й танковой дивизии вермахта, оставшегося отныне только на бумаге в архивах ОКВ и в воспоминаниях немногих выживших, отделавшихся многочисленными ранениями и контузиями.

На перепаханной глубокими воронками, дымящейся земле валялись обезображенные трупы и обломки изодранного осколками, перекрученного ударной волной металла. Чадно дымили, разгораясь все сильнее, искореженные автомашины и бронетранспортеры. На самой окраине хутора, перегородив и без того узкую дорогу, застыл старенький Pz-I без башни и левой гусеницы, наконец-то завершивший свою беспокойную жизнь, начавшуюся еще на каменистых дорогах Испании. Ветер носил по рыже-черной, иссушенной жаром и тухло пахнущей сгоревшим тротилом земле обрывки каких-то бумаг, шевелил тлеющие окровавленные обрывки униформы, заброшенные взрывами на переломанные ветви потерявших листву деревьев.

Третья танковая группа, которой в ближайшие дни предстояло начать массированное наступление на Смоленск, получила изрядный удар, оказавшись внезапно порядком обезглавленной. Временным командующим на следующий день был назначен генерал-майор Карл фон Вебер, до сего момента руководившей 17-й танковой, изрядно потрепанной в боях с силами 5-го мехкорпуса генерал-майора Ильи Прокофьевича Алексеенко. В реальной истории фон Вебер был смертельно ранен под Смоленском 18 июля и через несколько дней умер в полевом госпитале, став первым погибшим на Восточном фронте немецким генералом. Но сегодняшний разгром, как ни странно, давал ему шанс изменить собственную судьбу.

А вот судьбы Германа Гота и Ханса фон Функа изменились окончательно и бесповоротно. Им уже не суждено было попасть одному в американский, другому в советский плен, выйдя на свободу в середине пятидесятых. Да и известная книга воспоминаний «Танковые операции»[11], изданная в том числе и на русском, уже не будет изучаться после войны генералами и старшими офицерами Советской Армии. Теперь ее просто некому будет написать.

Последние в жизни награды, которыми фюрер собирался наградить генералов в июле – дубовые листья к Рыцарскому кресту для Гота и Рыцарский крест для фон Функа, – были вручены родственникам с пометкой «посмертно»…

Глава 10

Шумел сурово брянский лес…

А. Софронов

Вот таким образом наш невеликий отряд и разросся аж до двух отделений и теперь состоял из двадцати двух бойцов, включая и нас. Двое красноармейцев погибли во время боя – одного застрелил единственным выстрелом караульный, другой поймал шальную пулю и умер, прежде чем его успели перевязать. Именно «успели», а не «успел»: среди окруженцев неожиданно обнаружилась девушка-санинструктор, которую я из-за короткой стрижки и мешковатой формы не по фигуре поначалу принял за худого паренька. Едва узнав об этом, я с облегчением сбагрил ей медицинскую сумку, которую так и таскал с собой.

Первый час поручик гнал наш недовзвод без остановок и в неслабом темпе, справедливо рассудив, что утренний расстрел оберста, пусть даже и занимавшего немаленькую должность, это одно, а вот обстрел штаба целой дивизии и уничтожение батареи – совсем другое. И если мы уложили два с лишним десятка фугасов именно туда, куда собирались, то подобное хулиганство нам так просто с рук могут уже и не спустить. Есть ли в распоряжении фрицев егеря, неизвестно, но вот какие-нибудь фельджандармы с собачками определенно найдутся. А собачки – это совсем плохо. Вот потому Гурский и выдерживал темп, часто меняя направление движения. Встречая ручьи, проходили по воде пару сотен метров, затем снова возвращаясь на твердую землю. Уловка в принципе наивная, опытные преследователи обязательно пустят собачек по обе стороны ручья, отыскивая место, где отряд вышел на берег, но лучше хоть что-то, чем ничего.

Впрочем, узнай мы, насколько успешными оказались наши игры с трофейными пушками, то погнали б отряд еще быстрее… Да что говорить, я бы первым и рванул вперед, причем так, словно за мной не овчарки, а голодные тираннозавры гонятся!

В начале второго часа я нагнал поручика, идущего в авангарде и заодно выполняющего в одно рыло функции головного дозора, и сообщил, что если не сделаем привал, то загоним бойцов вконец. В отличие от нас они уже несколько дней без нормальной еды и отдыха – вроде старшина упоминал, что как минимум двое суток не ели. Да и раненым нужно повязки сменить: во время нашей атаки на батарею никто ранений не получил, просто немцы их захватили уже с тремя «трехсотыми» на руках. Тьфу ты, хорошо, вслух не ляпнул… расслабился, блин. Заодно пора и с людьми познакомиться, поскольку до того не было ни времени, ни возможности: уж больно быстро все произошло.

Гурский, согласно кивнув, скомандовал привал. Красноармейцы тут же облегченно повалились на землю. Я же, выцепив из общей массы санинструктора, озадачил ее сменой помянутых повязок. Девчушка – звали ее, как выяснилось, Валентиной – спорить не стала, тут же приступив к делу. Вот только я, поглядев пару минут на творящееся безобразие, тяжело вздохнул и решительно вмешался в процесс. Странно со стороны выглядит? Откуда, мол, простой шоферюга десмургию знает? Ну и хрен с ним, пусть странно. Я, между прочим, клятву Гиппократа давал, а этим парням еще с фрицами воевать да историю Великой Победы своей кровью писать. И если кто-то из них из-за дурно обработанной раны или неправильно наложенной повязки получит нагноение или заражение крови, это окажется исключительно моя вина, а не этой девчонки, которая, похоже, просто не имеет практического опыта. Ведь чему-то же ее учили на курсах санинструкторов, не могли не учить – перед войной и в первые военные годы кружки «Осоавиахима» давали неплохой уровень подготовки. Это уже потом сроки обучения почти по всем военным специальностям сократили до «ускоренного выпуска».

Короче говоря, в четыре руки мы справились быстро, обработав раны и заново перебинтовав троих легкораненых. Ничего особенно страшного там не было: у одного осколочное ранение головы по касательной, по сути, просто глубокая ссадина, у двух других – пулевые, в руку и бок. В плечо – сквозное, а у второго бойца пуля рассекла кожу и перебила ребро. Впрочем, возможно, и не перелом, а просто трещина – я ж не рентген, в конце концов, сквозь тело не вижу. Конечно, бегать по лесу с давящей повязкой на груди – то еще удовольствие, но уж тут ничего не поделаешь, госпиталя в ближайшем будущем не предвидится.

Глядя, как ловко я накладываю бинты, Валя настолько обалдела, что вполне ожидаемый вопрос «где научился?» прозвучал лишь в самом конце перевязки. Пришлось озвучить старую идею про отца-хирурга, мечтавшего о продолжателе врачебной династии и с детства обучавшего сына всяким медицинским премудростям. А неблагодарный отпрыск возьми да и стань простым военным шофером. Версия прошла на ура: несмотря на свойственную военному времени подозрительность, девушка в моих словах не усомнилась. Да и с чего бы? По большому-то счету я ведь ее работу выполнял, с которой она, мягко говоря, не слишком профессионально справилась. Да и будь я немецким диверсантом, зачем мне противнику помощь-то оказывать?..

Поручик меж тем занимался учетом личного состава – вытащив из полевой сумки тетрадку и карандаш, он с помощью танкиста (писать без привычных «ятей» да «еров» ему было все еще сложновато, вот он Серегу и напряг) составил список бойцов с указанием ФИО, возраста, домашнего адреса, места взятия на воинский учет, последнего места службы и военно-уставной специальности. Да еще и сверил с солдатскими книжками, у кого они имелись. В общем, за дело Николай Павлович принялся всерьез. Красноармейцы отвечали охотно, с ходу признав в Гурском опытного командира и, похоже, испытывая нешуточное облегчение: одно дело – попасть в окружение малоорганизованной толпой, пусть даже и с оружием в руках, и совсем другое – пробиваться к своим в составе отряда, по пути нанося противнику серьезный урон. А после наших образцово-показательных стрельб в последнем никто из них уже не сомневался.

Насчет оружия, кстати, это я не просто так сказал: к немцам-то бойцы попали вооруженными, правда, патронов у них практически не было, по три-четыре штуки на винтовку. Фрицы стволы отобрали да и закинули в грузовик, где мы их и нашли после разгрома батареи. Так что сейчас оружие имелось у всех, даже у санинструкторши. Основная масса красноармейцев вооружилась фрицевскими «98К», благо патронов хватало, а пятеро оставшихся без трофеев взяли свои же «трехи», по-братски разделив последние патроны. Нашедшийся в вездеходе немецкого комбатра «МП-40» с подсумком я без колебаний вручил старшине Феклистову – заслужил. Да и не по возрасту ему тяжеленный винтарь на плече таскать.

Вообще, с этими найденышами нам здорово повезло: в том смысле, что старшим по званию среди окруженцев оказался старшина Феклистов, большинство же были рядовыми или сержантами. Ума не приложу, как бы нам пришлось изворачиваться, будь в их числе командир уровнем выше старшего лейтенанта или комиссар энного ранга. Про чекистов с их хитрой системой званий и своеобразным взглядом на мир я и вовсе молчу – тут бы наша скороспелая легенда вряд ли прошла, эти ребята едва ли не с колыбели приучены копать всерьез и глубоко. Так что, найдись среди бывших пленных особист, туговато бы нам пришлось. Но, к счастью, обошлось.

Четырнадцать красноармейцев вместе с санинструктором… или санинструкторшей? – оказались пехотинцами из состава «нашего с поручиком» 69-го стрелкового корпуса, в основном – 153-й и 229-й дивизий. Двое, рядовой и младший сержант, саперами. Один и вовсе танкистом, чему весьма обрадовался нашедший родственную душу Якунов. Как выяснилось, когда тот выбирался из горящего танка, комбинезон сильно обгорел и был выброшен вместе со шлемом, потому мы его сразу и не заприметили, причислив из-за обычного х/б к пехоте. Ну и герои дня, два наших героических артиллериста, Феклистов и Иванов.

Когда же дошла очередь заносить их в список, меня пробил короткий озноб: служили оба в том самом 14-м гаубичном полку, что мы и собирались отыскать! Ага, именно так, не больше и не меньше!

Интересно, это просто очередное совпадение? Счастливая случайность? Или все-таки нечто совсем иное, сути чего я просто не понимаю? В конце концов, ведь та компьютеризированная бижутерия, что поручик в кармане таскает, тоже ведь выборочно работала: на пулеметную пулю она внимания не обратила, а вот на взрыв фугаса и попадание пистолетной пули очень даже отреагировала. Гм, это что ж получается: если рассуждать подобным образом, и поручик в будущее, и мы оба в прошлое не случайно, что ли, попали? Блин, голова кругом!

Ладно, рассуждения мы пока в сторону отложим да послушаем, что наши боги войны о себе расскажут. Ага, оба они из состава 5-й батареи 2-го дивизиона 14-го гаубичного полка. Насколько помню, в то время полк как раз и состоял из двух дивизионов, в каждый из которых входило три четырехорудийные батареи. А Яков командовал шестой. Получается, Феклистов служил с ним в одном дивизионе – соседи, стало быть, вряд ли командование станет располагать батареи слишком далеко друг от друга. Ого, становится совсем интересно… А что, если пойти, так сказать, ва-банк? Похоже, этот старшина – тот еще крендель. С таким, пожалуй, можно и напрямоту…

Перекинувшись парой слов с поручиком и заручившись его согласием, отозвал в сторону артиллерийского старшину:

– Перекурить не желаете, товарищ Феклистов? Поговорить бы нужно…

– Отчего ж не покурить, боец, – ухмыльнувшись в усы, ответил старшина. Вот же зараза, а ведь он меня определенно раскусил, понял, что никакой я не простой шофер! – Можно и подымить. Отойдем?

– Отойдем, – согласился я, глядя, как поручик раздает бойцам затрофеенные на разгромленной батарее галеты и консервы, одну банку на двоих. Кстати, правильно, жратвы у нас мало, нужно экономить – когда еще удастся прибарахлиться. Но и накормить красноармейцев нужно, иначе далеко не уйдем.

Усевшись под комлем здоровенного вяза, старшина вытащил из кармана галифе кисет и неторопливо набил самокрутку. Прикурил от самодельной зажигалки, сделанной из мосинской гильзы, хитро взглянул на меня сквозь клуб сизого махорочного дыма:

– Так о чем поговорить-то хотел, боец? Или ты того, не совсем рядовой, а? Угадал?

– Угадали, Архип Петрович, в самую, можно сказать, точку угодили. Не совсем.

– Ото ж, – непонятно протянул тот, делая новую затяжку. – Может, мне того, встать следует, а то мало ли какое у тебя звание?

– Нет, вставать не нужно, – улыбнулся я.

Вот же язва, а?! Ну, держись, артиллерист.

– Где служил, старшина? Я германскую имею в виду?

– Где служил, там служил. Хотя, ежели интерес имеешь, отвечу: под началом генерала Брусилова служил, Ляксея Ляксеича. Слыхал, поди? Он в двадцатых оченно Красную Армию поддерживал. – Судя по выражению лица Феклистова, последнее было сказано исключительно для моих ушей. Интересно, он что, совсем ничего не боится, что ли? – Но воевал отлично, особливо в шестнадцатом под Луцком[12].

– Знаю. А кем был?

– Унтером служил, а именно – фейерверкером[13]. Ежели что, так лучшим бомбардиром части считался. За германскую два «Георгия» имею.

– Понятно. А в Гражданскую?

– Вот тут Бог миловал: как в семнадцатом фугас рядом ахнул, так три года негодным к ратной службе и провалялся. Свезло, не пришлось братовьев единокровных насмерть бить. Не взял бы такой грех на душу, ей-ей, не взял. Ну, разочаровал тебя?

– Да скорее наоборот, – задумчиво хмыкнул я.

– Наоборот?! – опешил Феклистов. – Это как?

– Что, думаешь, я шпион германский? – не удержался я, не скрываясь фыркнув.

– Да какой с тебя шпион, – отчего-то расслабился артиллерист. – Шпион с тебя, прощения просим, как с гамна пуля. И не летит, и не ранит, токмо воняет. Да и рожей не вышел. А вот вопросики странные задаешь, и вообще…

– Ладно, Архип Петрович, давай начистоту. Не рядовой я, хоть авто и взаправду водить умею. Да и на Финской побывать пришлось. Вот только то, что я тебе скажу, должно между нами и остаться.

– Дык, давай начистоту, – пожал он плечами. – Видал я, как ты германцев стрелял. Да и идея с батареей хороша. А про то, что ты получше нашей Валюши с бинтами управлялся, и вовсе молчу.

– Глазастый, молодец, – хмыкнул я. – Слушай тогда: мы с товарищем старшим лейтенантом – единственные уцелевшие из группы специального назначения, отправленной в немецкий тыл для выполнения особого задания. Лейтенант Якунов ничего не знает, он к нам случайно прибился. Так нормально?

– Вполне, – солидно кивнул Феклистов. – Вот теперь больше на правду похоже. А по званию ты у нас кто?

– Сержант госбезопасности.

– Лейтенант то исть, ежели по армейскому считать. Командир твой, я так прикидываю, капитан небось, не меньше?

– Типа того, – осторожно кивнул я в ответ.

– Вот и ладно. – Старшина докурил козью ногу, аккуратно притоптал окурок. Похоже, моя принадлежность к всесильному наркомату его не шибко и напугала, несмотря даже на достаточно опасные высказывания про Гражданскую войну. – А спрашивать ты про 6-ю батарею хочешь, верно говорю? Ту, которой сын товарища Сталина командует?

Взглянув на мое лицо, старый артиллерист лишь ухмыльнулся в прокуренные усы:

– Угадал, стало быть. У тебя какие данные, лейтенант?

– Да почти никаких. Есть вероятность, что дней через пять они попадут в окружение и товарищ Джугашвили может попасть в плен…

– Попал уже, скорее всего, – тяжело вздохнул Феклистов. – Мы ж отчего в окружении-то оказались? Немец как вперед попер, так нас с ходу и отсек. Нашу пятую минометными фугасками закидал, да у нас все одно боеприпаса уже не осталось, так что прицелы да замки сняли и разбежались кто куда. А шестая верстах в пяти стояла, снаряды у них еще были, но куда стрелять, неизвестно. Да и связи не имелось.

– Где именно, показать сможешь? Сейчас карту принесу.

– Дык, на што мне карта? – удивился тот, вытянув руку в направлении северо-востока. – Вона туда, верст с десять, и будет их позиция, оттуда мы с Илюхой и драпали, пока наших в лесу не повстречали. Только это позавчера еще было. Може, и нет их там уже.

– А если есть?

Артиллерист несколько секунд размышлял, поглаживая пальцем усы, затем ответил:

– Не знаю я. Ежели не стали пушки да оставшийся боекомплект взрывать, так, может, и сидят на позиции. Они ж не в курсе, как германец прет, может, думают, что помощь будет.

– Добро, после отдыха выходим. Про наш разговор – никому. Немцев в районе много, как считаешь?

– Много-то много, вот только, где они, а где наши, поди разберись. Мы вот, покудова на тех артиллеристов не наткнулись, почитай двое суток по лесам бродили, а германцев не встретили. Сейчас и линии фронта-то, почитай, нет, смешалось все. Только нам это, я так меркую, как раз на руку.

Хлопнув старшину по плечу, я отправился к поручику «на доклад». Хоть я в карты и не играю, но, похоже, расклад выходил весьма интересный. Разумеется, в военном совете участвовал и танкист: в конце концов, какая разница, откуда я получил сведения? Получил – и получил. Не рассказывать же ему про разговор со старшиной о нашей с поручиком фиктивной принадлежности к ОСНАЗУ НКВД?

Уяснив, о чем речь, Серега жутко возбудился, так что Гурскому пришлось его осадить – мол, режим секретности, все дела. После чего поручик произнес перед бойцами короткую речь о том, что, согласно захваченным нами утром документам уничтоженного фашистского полковника – он даже потряс перед ними одной из трофейных папок, – нашим отрядом получены данные о возможности пленения самого товарища Якова Джугашвили. И он предлагает предотвратить это, придя на помощь окруженной батарее (вот будет задница, если батарея, вопреки мнению Феклистова, ни в какое окружение еще не попала). Разумеется, красноармейцы однозначно проголосовали «за». Утрирую, конечно: никто никого не спрашивал и ни за что не голосовал, но решение прекрасно читалось на их лицах. Само словосочетание «сын Сталина», по меркам этого времени, являлось великолепным побуждающим фактором.

Разобравшись с оружием и боеприпасами, двинулись в путь – по прикидкам поручика, до темноты мы должны были добраться до исходного района, ночью провести разведку и утром ударить. Перед выходом Гурский сформировал два пулеметных расчета, так что теперь было кому тащить тяжеленные Maschinengewehr-34, которые – нижней частью спины чую – нам еще ого как пригодятся. Патронов, правда, осталось всего по ленте на ствол, но и это неплохо.

Глава 11

Артиллеристы, Сталин дал приказ…

В. Гусев

До наступления темноты мы протопали километров восемь и, если Феклистов ничего не напутал, находились сейчас где-то недалеко от позиций четырнадцатого гаубичного. Ближе подходить не стали, судя по карте, дальше начинался редкий болотистый лес, вполне проходимый, но не ночью. Вообще, болот в этом направлении оказалось достаточно много, порой приходилось даже обходить или подолгу искать путь, теряя драгоценное время.

По пути пару раз пересекали дороги – одну не особенно и наезженную, но все ж с четко различимыми отпечатками протекторов и траков, так что, убедившись в отсутствии немцев, мы просто перебежали всей толпой на ту сторону. А вот вторая отняла у нас почти час времени: похоже, это была одна из главных дорог, идущих от Витебска к другим городам области, и немцы перли по ней почти что не прекращающимся потоком, спеша, видимо, успеть добраться до цели до темноты. Да еще и лес отстоял от просматривающейся в обе стороны на добрый километр «улучшенной грунтовой дороги шириной восемь метров», как она обозначалась на карте, метров на тридцать, так что пересечь ее с ходу не имелось никакой возможности. Вот мы и лежали в кустиках, дожидаясь, пока фрицевский транспортный поток иссякнет. Впрочем, ослабевшие от голода бойцы внеплановому привалу были только рады, лишь поручик раздраженно хмурился и играл желваками. Наконец стемнело окончательно, и доносящийся со стороны дороги шум моторов прекратился. Выждав еще минут десять, мы благополучно перебрались на ту сторону.

Правда, встретилось на нашем пути и еще кое-что, вот только вспоминать об этом мне абсолютно не хотелась…

На ночлег расположились в километре от грунтовки – подстраховались на всякий случай. Поужинав – на сей раз Гурский расщедрился на целую банку тушенки и три затрофеенные у артиллеристов галеты на каждого, поскольку бойцов следовало подкормить, – он скомандовал отбой, распределив время ночного дежурства. Учитывая количество личного состава, дежурить предстояло парами и всего по два часа вместо обычных четырех.

Сам же поручик подозвал Феклистова и меня и, подсвечивая себе немецким фонариком, засел за изучение карты. Минут пять он водил пальцем по бумаге, затем взглянул на старшину:

– Здесь, как я понимаю?

– Так точно, – вздернув небритый подбородок, по-старорежимному ответил артиллерист. Блин, ну вот чего он нарывается? Ведь знает же с моих слов, кто такой на самом деле «старший лейтенант Лукин». Неужели на самом деле ничего не боится? Или просто когда-то перегорел душой и сейчас ему все равно? Вот не понимаю я его, честное слово, а кого не понимаю, к тому чисто рефлекторно отношусь с опаской.

– Там неглубокий овраг имеется, в добрую версту длиной, там они и стояли. А мы – вона тут, в версте примерно. – Он безошибочно ткнул в карту грязным пальцем. – Ежели подойдете со стороны моей батареи, ориентируйтесь на пушки, думаю, никуда их германцы не утянули, а другим там взяться неоткуда. Только это… може, и мне с вами, а, товарищ командир? Что ж мне тут штаны-то без дела просиживать?

– Нет, – покачал головой Гурский. – Не вижу смысла. Останетесь в лагере. За старшего будет младший лейтенант Якунов, но и вас я тоже попрошу проследить. Боец вы опытный, фронтовик, потому сильно на вас надеюсь. Красноармейцы устали, могут уснуть на посту, а немцев кругом полно, сами знаете. Впрочем, лейтенант пусть тоже пока отдохнет до нашего возвращения.

– Дык, понятно, чего там? – хмыкнул в усы Феклистов. – Вы не волнуйтесь, сделаю в лучшем виде. Да и выспался я давеча, так что обожду, покуда обратно придете. А уж как возвернетесь, так сосну часок до рассвета – и ладно.

– Спасибо… товарищ Феклистов. – Прекрасно знающий, кто такой наш бомбардир, поручик все же на миг запнулся. Ну, это-то понятно: родственная душа, можно сказать. – Ну что, Виталий Степаныч (смотри-ка, запомнил-таки мое «новое» отчество), составите компанию? Прогуляемся немного, ночной прохладой подышим?

– Отчего б и не прогуляться? – усмехнулся я. – Прогуляться мы завсегда готовы, как пионеры. – Дернув руку к голове, я отдал шутливый пионерский салют.

Судя по тому, как блеснули в лунном свете глаза поручика, бросившего на меня быстрый взгляд, про пионеров он понятия не имел – видимо, не успел узнать за недолгое пребывание в моем времени. Или просто внимания не обратил. Н-да, а ведь так и проколоться недолго: хорош же краском Лукин, если про пионерское движение и слыхом не слыхивал!.. Кстати, ну и на фига он меня с собой потащил? Разведчик из меня никакой, я ж даже по лесу тихо ходить не умею, тем более ночью. Шумну, когда не следует, и спалимся оба. Лучше бы Феклистова взял. Или у поручика на сей счет свое мнение имеется? Имелось, как выяснилось.

– Ты, Виталий, не переживай, – первым заговорил Гурский, когда мы удалились от лагеря метров на сто. – К батарее я сам пойду, а ты посидишь, за местностью понаблюдаешь. Да и прикроешь, если вдруг что. Кроме того, Феклистов может не понять – мы ж, по твоей версии, вроде как спецотряд, а вместе в разведку не ушли. Он мужик ушлый, сам видел, сомневаться начнет.

Я пожал плечами – пусть так, версия как версия.

– И, к слову, Виталь, а что это за пионеры такие? Насколько помню, так назывались американские первопроходцы, заселявшие в прошлом и позапрошлом веках дикие территории, но ты ведь определенно имел в виду нечто местное, большевистское?

Едва не заржав – уж больно неожиданным оказался вопрос, – я, не вдаваясь в особые подробности, вкратце утолил его интерес. Выслушав объяснение, Гурский покачал головой:

– Между прочим, недурно придумано. Ты мое отношение… ну, ты понял, о чем я, знаешь, но подобное воспитание молодежи – очень верный ход с точки зрения идеологии.

Хмыкнув, я потопал следом за поручиком, стараясь не наступать на смутно различимые в лунном свете сухие ветки и не провалиться в затянутые темной водой ямы – местность становилась все более болотистой. Нет, все-таки Николай Павлович порой не перестает меня удивлять абсолютно непредсказуемыми вывертами сознания…

Брошенную 5-ю батарею мы обнаружили около полуночи. Как и описывал старшина Феклистов, на заросшей сочной травой здоровенной поляне, размерами куда больше той, где мы разгромили немецких артиллеристов, стояли, задрав в темное небо длинные хоботы стволов, четыре стапятидесятидвухмиллиметровые «МЛ-20» ранней модификации, еще с ажурными колесами облегченного типа. Чуть поодаль грудами горелого, рыже-черного металла темнели четыре сожженных «Сталинца» с открытыми кабинами и впервые увиденный мной в реале арттягач «Ворошиловец». Между прочим, один из самых удачных тягачей для перевозки тяжелых артиллерийских орудий в мире, которым и немцы не брезговали. Правда, этот уже никуда и ничего не повезет: над сгоревшим деревянным кузовом торчат погнутые дуги для натяжения брезента, кабина с лопнувшими от жара стеклами также выгорела дотла. Еще дальше, под деревьями – поваленная армейская палатка и какие-то ящики возле нее. На вытоптанной траве возле орудий валяются целые и разбитые снарядные ящики, сумки с противогазами, каски, распотрошенные патронные цинки, отдельными кучками солидной высоты – стреляные гаубичные гильзы. Старшина не соврал, батарея вела огонь до последнего снаряда, даже под обстрелом или бомбежками – вон сколько воронок по всей позиции, судя по размерам, определенно от авиабомб или крупнокалиберных фугасов.

– Останешься здесь, – шепнул поручик. – Вон тот пригорочек с кустами поверху видишь? Там и затаись, позиция отличная, незамеченным никто не подберется. Я, как вернусь, свистну коротко, чтобы ты не стрельнул с перепугу.

– Лады, – согласился я. – Только свистеть-то зачем? У тебя ж фонарик фрицевский есть, мигни трижды зеленым цветом вон с того направления, я и пойму, что это ты.

– Фонарик? – не сразу понял Гурский, озадаченно нахмурившись. – А, ты про светофильтры? Прости, должен был сам догадаться, я ведь подобные еще на прошлой войне видал. К слову, тоже германские.

– Вот и ладненько. Ты это, Коля, давай не тормози, светает сейчас рано. Обратно когда ждать?

Поручик на мгновение задумался:

– Если унтер не ошибся, до 6-й батареи примерно верста-полторы. Пока подберусь да осмотрюсь на месте… раньше чем через час точно не вернусь. Ты, главное, не засни.

– Не учи ученого. Ладно, иди уж. И это… – Я взглянул ему в глаза. – Даже не вздумай не вернуться. Обижусь.

Поручик кисло ухмыльнулся и неожиданно полез в нагрудный карман:

– Вот держи. Пусть пока у тебя побудет. – Я ощутил в ладони нечто небольшое, но достаточно тяжелое. – Смотри, не потеряй, Виталик!

– Э, ты это чего вдруг удумал, ваше благородие? Кому маменька велела при себе девайс… ну, то есть брошку держать?

– Не спорь. Так лучше. К противнику она попасть не должна. – Гурский торопливо – пожалуй, даже излишне торопливо – убрал руку. Похоже, он для себя все решил. С другой стороны, кто его знает, может, так и правильно.

Потому, сунув высокотехнологичное «украшение» в карман, я молча хлопнул Николай Палыча по плечу – «ступай, мол». Дождавшись, пока Гурский скроется из виду, я нашел подходящее место, откуда неплохо просматривалась и позиция брошенной батареи, и подъездная дорога, и лег на землю. Приготовил к бою, сняв с предохранителя, автомат, уложил рядом пару запасных магазинов. Проверил трофейный «вальтер», который так и таскал в кармане: ну не за ремень же его, в духе бандитских девяностых, засовывать, в самом-то деле? Поколебавшись, разложил на траве три «М-24», предварительно наполовину открутив крышечки-заглушки. Все это не заняло и трех минут. А вот дальше? Дальше делать стало абсолютно нечего. Ну, вот такой уж я человек – абсолютно не умею ждать. Вообще не умею: если маршрутка не приезжает в течение минут трех, тупо иду пешком. Как говорилось в том старом фильме про ковбоя Мальборо и любителя мотоциклов системы «Харлей-Дэвидсон»: «ненавижу ждать и догонять». Короче говоря, разведчик-диверсант из меня никакой…

Помаявшись минут с десять и успев пожалеть о том, что давно и навсегда бросил курить, я наконец устроился более-менее удобно. Одуряюще пахло отцветающей июльской травой, цикады орали, словно проплаченные демонстранты, сверху равнодушно взирали вечные звезды… романтика, короче. Вот только комары… Сказывалась близость болот – откуда-то с северо-востока легкий ночной ветерок нагонял весьма ощутимую сырость, и лежать на земле становилось все более некомфортно. А уж эти звенящие крылышками кровососущие твари вообще отдельная песня! Такое ощущение, что в воздухе безраздельно властвуют вовсе не птенцы Геринга, а мелкие недовампиры, каждый из которых еще и оснащен тепловизором и ночным прицелом, уж больно целенаправленно заходят на цель и кусают, кусают… И ведь не станешь бесконечно хлестать себя по щекам и прочим открытым частям тела – демаскирует, блин!

Короче говоря, комары доставали. Но куда больше доставал периодически накрывающий мой холмик – когда менял направление слабый ночной ветерок – запах. Такой знакомый, тошнотворно-сладкий запах гниющей человеческой плоти. Откуда он брался, я догадывался: у артиллеристов не было времени копать полноценные могилы. И погибших при обстрелах товарищей просто прихоранивали в неглубоких, максимум на штык лопаты, ямах, засыпая сверху землей. Сейчас, в июле сорок первого, все еще искренне верили, что скоро вернутся и перезахоронят павших по-человечески. О том, что ничего этого, увы, не будет, пока никто не догадывался. Как и о том, что подобные захоронения спустя многие десятилетия военные археологи станут называть «верховыми»…

Такой же, только куда более густой запах стоял над разбомбленной дня три назад советской колонной, которую наш отряд обнаружил во время дневного перехода. Несколько грузовиков с противотанковыми пушками на прицепе, трехосный башенный броневик и три танка, съехав с дороги, видимо, пытались укрыться под деревьями, но не успели, увязнув в насыщенной влагой почве и попав под удар пикирующих бомбардировщиков. В том, что порезвились именно «Штуки», можно было не сомневаться: десяток обрамленных пластами вывороченной земли воронок, дно которых уже заполнилось мутной водой, определенно оставили «полусотенные» авиабомбы. Остальные попали в цель. Да и следов от авиационных пулеметов хватало: после бомбометания немецкие летчики несколько раз прошлись на бреющем, добивая уцелевших.

Убедившись, что немцев вокруг нет, мы осмотрели погибшую колонну, хотя никакого смысла в этом в принципе не было. Два «БТ-7» изрешетило осколками от близких разрывов, а «тридцатьчетверка» и вовсе получила прямое попадание в моторный отсек, отчего танк ныне представлял собой фантасмагорическое нагромождение броневой стали со вставшей на дыбы башней, уткнувшейся стволом в землю, да так и застывшей под углом в девяносто градусов к корпусу. Возле бронеавтомобиля, в котором я узнал «БА-10», тоже рванула авиабомба, снеся с погона башню и вдавив внутрь правый борт. Три изрешеченных пулями полуторки и трехтонный «захар»[14] просто сгорели, причем в кузове одного из грузовиков еще и рванули перевозимые снаряды к ПТО, превратив автомобиль в перекрученную ударной волной раму со смятой в лепешку кабиной.

Но горелая и изувеченная взрывами техника – это одно, а вот пролежавшие три дня на июльской жаре трупы – совсем иное. Желто-черные, в лопнувших гимнастерках и галифе, уже мало походящие на людей, но тем не менее остающиеся нашими погибшими товарищами, которых мы не сможем даже по-человечески похоронить…

И еще вездесущие мухи, казалось, слетевшиеся сюда со всех окрестностей. Давящий на нервы мучительный зуд тысяч крыльев. Не знаю, как кому, а для меня облепившие трупы мухи и стали последней каплей. Блевать я, правда, не стал, просто торопливо отошел на наветренную сторону.

После того как пятеро красноармейцев исторгли себе под ноги остатки и без того не слишком обильного обеда, Гурский, выругавшись под нос, поспешил увести отряд обратно в лес. И все равно тот чудовищный запах смерти, словно въевшийся в одночасье в одежду и кожу, преследовал всех нас еще не один час – еще один, кроме запаха сгоревшей плоти, запах войны… этой войны, впрочем, как и любой иной…

Тьфу ты! Сморгнув, я раздраженно потряс дурной головой. Идиот, нашел время для воспоминаний! Еще и таких… жизнеутверждающих, блин! Самое время, ага. Можно подумать, мне и своих воспоминаний не хватает, тех, что с Северного Кавказа привез. Кстати, я ведь так и не успел поручику рассказать, что тоже на войне побывал. Ну, не совсем на войне, конечно, скорее, как это принято называть в моем времени, являлся «участником боевых действий». Короче говоря, «срочку» я фельдшером прослужил, поскольку училище перед самой армией закончил. Когда повестка пришла, особо не сомневался: нужно, так нужно. Сначала на полковом МП, затем при медсанбате и уже перед самым дембелем в госпитале в Моздоке – к счастью, еще до того рокового взрыва в две тысячи третьем. Так что на «боевые» я выезжал от силы раза три. Но и без этого всякого насмотрелся – такого, о чем не то что рассказывать, но и просто вспоминать не хочется. Вообще не хочется. Когда в родной Краснодар вернулся, так в первый год едва с ума не сошел, даже водка не помогала. Особенно когда раз за разом во сне видел, как пацанов на вертушках прямо из боя на сортировку привозят, вместе с «двухсотыми», чтоб дважды технику не гонять…

Взглянув на часы, хмыкнул: что-то поручик задерживается, пора бы ему уж и возвращаться, больше полутора часов прошло. Да и комары, заразы, совсем заели. Жаль, что до изобретения аэрозольных репеллентов еще времени, как… Додумать мысль не успел: сначала метрах в двухстах раздались какие-то крики, и в ответ сухо зашелестел «МП-40» поручика. В ответ бахнуло два раскатистых винтовочных выстрела. Снова автоматная очередь и гулкий «бабах» маузеровского карабина – второй день на войне, а уже научился их различать! Несколько секунд тишины, и опять короткое «тыш-тыш-тышш» трофейного автомата. Вовсе уж короткое, похоже, патроны закончились.

Все, блин, не удалось Николаю Павловичу тихо уйти! Вернее, судя по диспозиции, ушел-то он как раз тихо, но вот на подходе вляпался: то ли преследования не заметил, то ли уже тут на кого-то напоролся. Так, ну и что же мне делать? Впрочем, какая на фиг разница? Товарища выручать, вот что! Как там во второй части «Мы из будущего» говорилось: «Не, хлопцы, вчетвером сюда – вчетвером обратно». Вот именно…

Торопливо рассовав за ремень гранаты и запихнув на немецкий манер запасные магазины за голенища сапог, сполз с холмика, так, чтобы он прикрыл меня от чужих взглядов, и чесанул по кустам в сторону перестрелки. Последние метров двадцать прополз на брюхе по влажной от ночной росы траве, донельзя изгваздав форму. Присмотрев подходящую позицию, огляделся. Еще и луна, зараза, скрылась за облаком – нашла время! И так почти ни фига не видно. Опа, так вот оно что!

Похоже, имеет место как раз второй вариант: на грунтовке застыл мотоцикл с коляской, чуть поодаль – еще один. Фары с натянутыми маскировочными чехлами на обоих горят, освещая происходящее узкими полосками света, за что немцам огромное спасибо. Поручика уже повязали, отобрав автомат: Николай Палыч стоит на коленях, заложив руки за голову. «Ну, это нормально», – как говорил герой еще одного популярного кинофильма. Это мы переживем. Главное, живой. Самое смешное, что фрицы вообще не обращают внимания на окрестности: похоже, решили, что просто взяли случайного окруженца, пусть и в лейтенантском звании да еще и с трофейным оружием. Стоят, курят, обмениваясь короткими смешливыми репликами. Периодически что-то говорят поручику, определенно даже не предполагая, что он понимает, о чем речь. Хм, интересно, что они вообще тут в такое время делают? Вроде ж по ночам они в расположениях сидят, нападений боятся? Может, разведка? Или связисты какие?

А вообще, это неплохой шанс. «Недурственный», как бы сам Николай Павлович выразился. Главное, чтобы Гурский понял, что я уже тут. Понял, как оказалось.

– Виталик, я сейчас упаду ничком, а ты стреляй, – спокойным, даже равнодушным, чтоб не выдать себя интонациями, голосом внезапно сообщил поручик. – У меня важные сведения. Сигнал – немецкое слово «один», полагаю, ты поймешь.

Приколист, блин… Я торопливо подготовил запасные магазины и прицелился, поудобнее уперев локти. Да чтобы русский человек не знал слова «айн»? Не бывает такого!

А Гурский внезапно выдал длиннющую тираду на немецком. Был бы я силен в языках, перевел бы примерно так:

– «Господа солдаты победоносного вермахта! Я русский патриот, который готов встать с вами плечом к плечу на пути большевиков. Как говорил мой командир, встань в строй на счет «раз»!

И ухнул вниз лицом, лишь в последнюю секунду притормозив падение руками.

А я, услышав знакомое eins, выжал спуск, долбя короткими очередями и плавно переводя ствол из стороны в сторону. Как ни странно, мне хватило всего одного магазина – приноровился-таки к девятимиллиметровому творению фирмы «Эрма». Голова ближнего к моей позиции фрица судорожно дернулась, расплескивая в стороны свое малоаппетитное содержимое, второй и третий получили очередь поперек спины. Оставшиеся трое бросились было к мотоциклу, на ходу сдергивая с плеч карабины, но не добежали, срезанные последней, уже «до железки» очередью. Вряд ли всех насмерть положил, но из боя выбил.

Приподнявшись, я окликнул лежащего ничком поручика. И, услыхав ответ, тупо разулыбался, уложив на колени разряженный автомат. Живой, зараза! Остальное неважно – в этот миг мне отчего-то было абсолютно наплевать не только на спасение Якова, но даже и наше вероятное возвращение в мое время.

Поднявшись на ноги, Гурский подобрал ближайший карабин, передернул затвор и, прихрамывая, двинулся к расстрелянным гитлеровцам. Ну а я чего сижу, спрашивается? Торопливо перезарядив оружие, тоже выскочил на открытое место. Опоздал – карабин дважды коротко рявкнул, и поручик, улыбаясь, пошел мне навстречу, отчего-то держась рукой за левый бок. Блин, нежели ранен?

– Хорошо стреляешь, – внимательно взглянув в глаза, сообщил он. И, видимо, уловив что-то в выражении моего лица, вдруг ободряюще хлопнул по плечу перемазанной кровью рукой:

– Да живой я, живой, успокойся. Так, зацепили малость, полагаю, просто царапина. Давай быстренько уходить, нашумели изрядно.

– Рану осмотреть нужно, вон вся гимнастерка в крови.

– Позже, Виталь, сейчас нет времени. Насколько я понял из их разговоров, перед рассветом тут должна проехать какая-то важная шишка, вот их и выслали вперед, дорогу проверить. А следом идет еще бронетранспортер, но у него что-то с мотором случилось, вот они вперед и вырвались. Решили не возвращаться, дождавшись здесь, но нарвались на меня. – Поручик самокритично хмыкнул. – Точнее, это я на них нарвался, поскольку спешил.

– Ладно, тогда возьми у немцев пару перевязочных пакетов, а я пока мотоциклы хоть вон в те кусты откачу, все не так заметно будет. И фрицев туда же.

Пока я ворочал тяжеленные «Цундапы» и оттаскивал с дороги трупы, Гурский подобрал свой автомат и нашел пару индпакетов, заодно вытащив из колясок коробки с патронными лентами. Оружие брать не стали, даже пулеметы, поскольку времени уже не оставалось. Бросать «МГ» было безумно жаль, но мы и так еле успели – едва отошли метров на сто, как вдалеке раздался гул мотора и замелькал приглушенный маскировочными насадками свет фар. Хоть я и видел, что бежать поручику тяжело и гимнастерка на боку все сильнее темнеет от крови, но помочь ничем не мог, поскольку и так тащил на себе оба автомата и коробки с лентами, каждая весом, так на секундочку, больше восьми килограмм.

Судя по гудению мотора за спиной, укрытых в зарослях мотоциклов немцы не заметили, проехали мимо – звук стал удаляться. Расслабляться, конечно, нельзя, хватятся пропавшего авангарда быстро, да и найдут тоже. Собственно говоря, не пользуйся фрицы светомаскировочными фарами, узеньким лучиком освещающими лишь пару метров дороги перед капотом, они б и сейчас мимо не проехали, уж больно ненадежно я их байки замаскировал…

Когда половина пути была пройдена, мы остановились для перевязки. К счастью, пуля и на самом деле лишь рассекла кожу и поверхностные мышцы, правда, на довольно большом протяжении, оттого и столько крови. Хорошо хоть ребро уцелело, еще б на сантиметр выше – и с пару недель дышать Николаю Палычу осторожно и через раз. Но в лагере все равно нужно будет нормально обработать рану и сменить повязку, поскольку в наших нынешних антисанитарных условиях асептика – «наше все», как классик говаривал.

Отдышавшись и несколько минут передохнув, я задал давно волнующий вопрос: что такого важного он разведал, что аж немцев в спешке не заметил?

Ответ меня, увы, совсем не порадовал:

– Похоже, Виталий, мы опоздали…

Глава 12

Если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой…

М. Исаковский

Подробности своей едва не закончившейся столь фатально разведвылазки Гурский поведал мне уже по дороге к ночной стоянке, благо можно было особенно не спешить, да и поручик нуждался в отдыхе. Немцы, даже обнаружив перебитый передовой дозор, вряд ли бросятся ночью искать обидчиков – скорее, просто радируют о необходимости изменить маршрут поездки этой самой неведомой «шишки». К слову, на мой вопрос о том, кто бы это мог быть, поручик лишь криво усмехнулся:

– Ты не совсем верно истолковал мои слова (когда мы оставались наедине, он старался говорить привычным языком. Правда, уж без всяких «право слово» да «премного благодарен»). Разумеется, прямо никто ничего подобного не говорил, просто они ведь не подозревали, что я недурно знаю немецкий, вот и не скрывались. Но по отдельным оговоркам я сделал вывод, что все обстоит примерно так. Некий großer Kopf[15]должен проехать сегодня под утро в этом направлении. Примерно так.

– Ладно, дело ясное, что дело темное, – хмыкнул я. – Жаль, что нет подробностей, а с другой стороны, и не нужно. Не те у нас силы, чтобы сейчас засады устраивать. Так что там с батареей?

С батареей дело обстояло следующим образом. Сначала Гурский слегка заплутал, поскольку оврагов в этой местности оказалось два, и он, по закону подлости, сначала наткнулся на второй, в котором, как выяснилось, располагалась разбомбленная немцами зенитная батарея и остатки какой-то авточасти. Осознав ошибку – в темноте довольно сложно различить тип пушек, особенно после того, как по ним отработали бомбардировщики, перепахав позицию в кашу, – он сориентировался по карте и еще через километр вышел в нужную точку.

С полчаса поручик издалека наблюдал в бинокль за расположением шестой гаубичной, опасаясь засады, однако никакого подвоха не было: батарея погибла. Вот только уничтожили ее весьма странным образом… Побродив по позиции, Николай Павлович убедился, что батарею – в отличие от «соседки» – не бомбили с воздуха и не закидывали артиллерийскими фугасами. Все четыре шестидюймовки так и стояли неповрежденными, даже прицелы и замки на месте. Да и боеприпасы у них еще оставались, складированные в штабеля снарядных ящиков. Немного, но оставались. И самое главное – на земле обнаружилось множество стреляных гильз от немецких автоматов. Именно автоматов, а не карабинов, являющихся основным стрелковым оружием линейных частей вермахта. Гильз от советских трехлинеек почти не встречалось: сопротивления застигнутые врасплох артиллеристы практически не оказывали.

В общем, после осмотра позиции поручик сделал однозначный вывод: обслугу гаубиц внезапно атаковало некое подразделение, имеющее целью не столько уничтожение батареи, сколько захват личного состава. А уж когда он обнаружил в десятке метров тела погибших красноармейцев, аккуратно разложенные на траве, все и вовсе встало на свои места. Немцы искали кого-то конкретного, а всех свидетелей безжалостно уничтожали. Уцелевших после атаки и сортировки добивали контрольным выстрелом в голову, предварительно забирая документы: карманы гимнастерок оказались вывернуты у всех убитых. Единственным исключением стал комиссар, которого Гурский опознал по нашитой на рукаве звезде: его не застрелили, а закололи, пригвоздив к стволу сосны двумя трехлинеечными штыками, вбитыми прикладами на треть длины.

О том, кого именно искала немецкая штурмовая группа, ни у поручика, ни у меня сомнений не оставалось. Что ж, похоже, правы оказались именно те историки моего времени, что рассматривали версию о силовом захвате сына Сталина немецкой спецгруппой: судя по рассказанному поручиком, Яков Джугашвили в плен определенно не сдавался. И то, что он все же был захвачен немцами, вовсе не случайность. Да и на батарее, скорее всего, все же имелся предатель или немецкий агент. За ним целенаправленно охотились – и, увы, эта охота увенчалась успехом.

А мы опоздали…

Хотя, если уж честно, мы и не могли успеть. Нас опередили еще до того, как я узнал, какое сегодня число и вспомнил о витебских событиях середины июля одна тысяча девятьсот сорок первого года…

Короче, к стоянке отряда мы подходили в весьма мрачном настроении – не знаю, как поручик, но я уж точно. Вот и все, конец моим радужным надеждам на бескровную легализацию в этом времени. Теперь или партизанить по тылам – в принципе у нас это недурно (тьфу ты, набрался от Гурского словечек!) получается, – или выходить к своим, где ждет неминуемый и определенно сложный разговор с сотрудниками особого отдела. Недолгий разговор, скорее всего, поскольку ни я, ни поручик даже понятия не имеем о прошлой жизни тех, чьи имена и документы присвоили. Да и в нынешних реалиях откровенно «плаваем»: достаточно спросить любого из нас, сколько стоит булка хлеба или бутылка водки – и все, вакантное место гитлеровского диверсанта занято. Точнее, два места.

Узнав знакомую балочку, заросшую густым ивняком, Гурский коротко свистнул, имитируя какую-то неведомую мне ночную пичугу, привлекая внимание старшины. Услышав в ответ приглушенное совиное уханье, улыбнулся и уверенно потопал вперед, не опасаясь напороться на выстрел. Феклистов встречал нас с немецким автоматом в руках:

– Ну, дык, с возвращеньицем, стал быть. Удачно сходили?

– Как сказать, – буркнул Гурский, устало усаживаясь на землю и приваливаясь к комлю дерева. – Живы остались – и ладно.

– Слыхал стрельбу, слыхал. Ночью звук-то далече разносится. – Усмехнувшись в усы, старый артиллерист вопросительно взглянул на меня. – Да и бочина у командира вон, вся кровушкой пропиталась. На германцев напоролись?

Пожав плечами, ответил:

– Было дело, Архип Петрович. Но отбились, сам видишь, заодно и шестерых немцев положили. Ты вот что, старшина, Валюшу тревожить не стоит, пусть до побудки отдыхает, а вот ее медицинскую сумку принеси. Перевяжу командира.

– Сделаем, – степенно кивнул тот. – Заодно посты проверю, в аккурат менять пора. А лейтенанта-то будить?

– Якунова? Нет, пусть пока отдыхает, закончу с перевязкой, сам растолкаю. Ступай.

Как следует обработав рану – поручик шипел от боли и сдавленно матерился под нос, – я наложил повязку и, заставив Гурского сделать пару глотков спирта, устало присел рядом. Поначалу поручик пить не хотел, так что пришлось провести короткий ликбез относительно того, что сейчас для него алкоголь – исключительно противошоковое и анестезирующее средство, а вовсе не то, что он подумал. Хлебнув следом из танкистской фляги – ну не фрицевский же эрзац-шмурдяк с гордым именем «шнапс» пить? – я несколько секунд молчал, наслаждаясь разливающимся в брюхе теплом, затем, вспомнив кое о чем, вернул поручику брошку:

– Держи и больше никому не отдавай. В мистику я не верю, поскольку человек верующий, но факт, как говорится, остается фактом. Отдал ее мне, вот и получил пулю в бочину. Так что храни при себе, как матушка и советовала.

– Спасибо. – Поручик бережно взял брошку, привычным жестом провел пальцем по поверхности алого камня и убрал в левый карман гимнастерки, поближе к сердцу.

А я задал давно интересующий меня вопрос. Шепотом, разумеется:

– Слушай, ваше благородие, вот не дает мне покоя та шишка, что должна куда-то там проехать. Ты на фронте человек опытный, не то что я: как считаешь, что ж такого могло случиться, если фриц рискнул затемно в путь отправиться? Ночью они не воюют и по дорогам, тем более таким захолустным, не шляются, поскольку боятся, отсюда и вопрос.

Поручик криво усмехнулся:

– Да я, Виталь, и сам голову ломаю. Единственное мое предположение, что это неким образом связано с нашим пленником. Если, конечно, наши не прорвали фронт и не нанесли неожиданный контрудар, что вряд ли – насколько помню твои объяснения, дело обстоит как раз наоборот. Так что сам посуди: захватила группа немецких пластунов – ну, или как там у них отряды спецназначения называются – офицера такого уровня, как сын руководителя целой страны. Куда его дальше девать? Сначала, понятно, в расположение ближайшей армейской части, поскольку места болотистые и самолету не сесть. А ведь он в концлагерь не сразу попал, сначала его в Берлин отправили, надеясь использовать для пропагандистской работы. Это то, что я успел вычитать из этого, как бишь его, Интернета.

– И что? – осторожно осведомился я.

– Да то, что не пехотный же капитан его повезет? – буркнул раздраженный моей непонятливостью поручик. – Не тот уровень, тут игра по высшему разряду идет. Вот ты, захвати сына Гитлера – ну, имейся у него наследник, разумеется, – как бы поступил? Ну, будь ты, допустим, в неплохом чине? Наверняка ж сам за ним поехал? И сам его в столицу доставил? Во-первых, это прекрасная возможность выслужиться, во-вторых, навечно остаться в анналах истории как тот, кто захватил наследника главы противоборствующего государства. Понимаешь?

– Ну, ты, Николай Павлович, просто гений подковерных игр…

– Да при чем тут подковерные игры? – вспылил Гурский, дернувшись и тут же зашипев от боли. – Не понял ты, Виталий. Помнишь, как древние говорили насчет гонца, принесшего победную весть? Вот тот, кто столь важного пленника в Берлин доставит, и есть этот гонец. А это ведь не только слава, но и внеочередное звание и особое отношение верховного главнокомандующего.

– И кто это, по-твоему?

– Понятия не имею, – стушевался Гурский. – Но фигура, определенно, должна быть рангом никак не ниже генерала. Так что вопрос, скорее всего, к тебе, Виталий. Сам же говорил, что историей интересовался.

Я пожал плечами, хоть поручик на меня и не глядел:

– Сложно сказать, мы сейчас в полосе наступления группы армий «Центр». То есть танковых групп Гота и Гудериана, которые позже станут армиями. Впрочем, группа Гудериана наступает не совсем тут. Так что, если исходить из твоей логики, за Яковом может приехать или кто-то из этой сладкой парочки, или любой из комдивов танковых дивизий, у них тоже звания неслабые. Кто именно? Понятия не имею, тут нужно, скорее, на расположение частей на вчерашний день смотреть.

– Какой парочки? – заинтересовался Гурский, но я лишь махнул рукой, мол, не обращай внимания. Ну не рассказывать же ему про рекламу девяностых годов?

– Но вообще, знаешь, Коля, вполне логично. Ты меня почти убедил. Вот только что нам конкретно-то делать? Засаду на той дороге устроить? Так не успеем уже, через полтора часа светать начнет, да и местность, сам видел, неподходящая. Нас просто перестреляют.

– А кто говорит про засаду именно сейчас? – хмыкнул поручик. – Если уж и делать ставку на мои, скажем прямо, ничем не подкрепленные умозаключения, то нам следует перехватить их как раз тогда, когда они станут возвращаться, согласен? То есть у нас есть как минимум несколько часов на то, чтобы выбрать подходящее место и оборудовать позицию. Ну, если они, конечно, все-таки станут возвращаться именно по этой дороге.

– В чем я после нашего недавнего небольшого недоразумения со стрельбой вовсе не уверен…

– Совершенно верно. Скорее всего, они изменят маршрут. Но иной возможности попытаться отбить Якова я просто не вижу. Искать его в мешанине наступающих германских и отходящих наших частей определенно бессмысленно. Погубим бойцов и сами погибнем. Согласен?

– А есть выбор? – криво ухмыльнулся я. – Ладушки, давай так: полагаю, спать нам уже не придется, так что бери карту и подбирай подходящее для засады место. А я танкиста разбужу и вместе со старшиной прикину хрен к рылу. Ну, в смысле обрисую наши ближайшие планы с прочими диспозициями. Выдержишь, Коля? Ты ж, как ни крути, раненый?

– Выдержу, – спокойно блеснул белками глаз поручик. – И похуже бывало. Ступай, а я пока по карте прикину. Как ты там сказал? Хрен к рылу, да?

– Именно. И даже не думай спрашивать, что это означает!

– Знаешь, – задумчиво произнес поручик убийственно-серьезным голосом. – Самое страшное, что я уловил смысл. Чудовищно, но если так и дальше пойдет, я определенно превращусь в человека двадцать первого столетия! И это ужасно…

– Ну, бывает и хуже… гм, короче, не парься, ваше благородие. Кстати, сие выражение к бане отношения не имеет.

– Кошмар, но я и это понял…

Фыркнув под нос, я подхватил автомат и пошел искать Якунова со старшиной.

– Вот таким образом все и обстоит, товарищи. У нас есть шанс, пусть небольшой, но есть. Но выдвигаться необходимо уже сейчас, тогда мы, вероятно, опередим противника. И выполним нашу боевую задачу. Если же нет, – поручик выдержал недолгую паузу, – если гитлеровцы поедут другой дорогой, мы продолжим нашу борьбу в тылу противника. И двинемся, уничтожая их тыловые порядки, в сторону фронта. Как временный командир отряда, спрашиваю: все согласны? Если есть те, кто считает иначе, прошу высказаться здесь и сейчас.

Разумеется, все промолчали – можно подумать, кто-то сомневался. И Гурский отдал команду оправиться, проверить оружие и строиться для ночного марша. А затем сделал мне знак, что хочет о чем-то переговорить.

Когда я подошел, поручик попросил то, чего я уж никак не ожидал:

– Виталий, не сочти за бред, но… ты не мог бы осмотреть рану?

– Что? – ему удалось меня удивить. – Зачем? Я же полчаса назад тебе перевязал?

– И все же… – уклончиво ответил тот. – Понимаешь, на Гражданской меня дважды ранили, и я прекрасно помню те ощущения. Но сейчас определенно что-то не так. Свербит в боку, мочи нет. Давай отойдем?

– Ну, давай, – пожал я плечами. – Только выдумываешь ты, Коля. Ну что могло измениться за тридцать минут? Я же говорил, заживать будет несколько дней. Даже если в рану попала инфекция, ощутишь ты это через сутки, не раньше.

– Виталик, давай обойдемся без демагогии? – вымученно улыбнулся Гурский. – Просто осмотри рану, хорошо?

– Без проблем, – сухо буркнул я. Вот только не хватало, чтобы меня всякие белогвардейские поручики медицине учили!

Размотав бинт и подсвечивая трофейным фонариком, я осмотрел рану. И не поверил своим глазам. Блин, что за бред?! Нет, когда все произошло, я безоговорочно принял и наш перенос в прошлое, и всякие прочие связанные с фамильной реликвией Гурских чудеса, но это… это уже выходило за любые рамки! Рана, которой было от силы часа полтора-два, выглядела так, словно прошло как минимум пара дней!

Шумно выдохнув, я осведомился:

– Николай Павлович, и когда сие непотребство началось?

– Что началось? – искренне не понял Гурский.

– Свербление твое, что ж еще?

Поручик несколько секунд размышлял:

– Знаешь, ты не поверишь…

– Да уж поверю, так что давай коротко, нас бойцы ждут. Без эмоций и излишних подробностей.

– Ну, если коротко, то минут через десять-пятнадцать после того, как ты мне маменькину брошку вернул. Сначала появилось эдакое легкое, едва заметное тепло, разливающееся от левого кармана, а потом в раненом боку так засвербило, что хоть на стену лезь. Вот я тебя и попросил проверить.

– Ну, тогда я тебя поздравляю. Раны твоей по большому счету больше не существует. Ты о бритве Оккама слыхал?

– Разумеется. «Не следует множить сущее без необходимости», но при чем тут это?

– Да при том, что, согласно этому постулату, излечился ты исключительно благодаря своей брошке, понимаешь?

– Похоже, понимаю. – Гурский зябко пожал плечами. – И что?

– Понятия не имею. Но одно знаю точно: эта твоя штуковина определенно заточена на то, чтобы защищать твою жизнь. А вот зачем? Тут я не советчик, сам думай, что ты там в своем прошлом… гм, ну, то есть настоящем, такого насовершал, что тебя столь крутым оберегом одарили.

Несколько секунд поручик молчал, собираясь с мыслями, затем неуверенно изрек:

– Виталий, а если наоборот, если не совершил, а должен совершить? Как тебе такой вариант?

– Вполне, – буркнул я, вновь бинтуя поручика: рана все-таки свежая, несмотря на необъяснимое заживление, еще может открыться, так что пусть пока с бинтом походит. Да и ненужных вопросов не будет: тот же старшина видел, что Гурского ранили и я ему помощь оказывал.

– Пожалуй, так даже и правдоподобнее. Ладно, пошли, бойцы ждут…

Идя следом за поручиком, я продолжал размышлять: вот интересно, в критический для жизни момент Гурского забросило в мое время одного, а сюда нас перенесло уже обоих. Раньше я считал, что это связано с тем, что в момент выстрела пуля отбросила его на меня, но теперь начал испытывать некоторые сомнения. Если всерьез воспринимать то, что озвучил поручику, получается, брошь – ну, или чем там она на самом деле является – воздействует не только на поручика. А значит, вполне вероятно выполняет некую заложенную программу, преследуя какую-то вполне определенную цель? Или даже больше: ею целенаправленно управляют? Кстати, есть и другой вариант: «процесс» все же замкнут на поручика, а я, Якунов, Феклистов и остальные бойцы – не более чем расходный материал? Вернее, вспомогательный? Ну, то есть я, например, был нужен, чтобы подготовить Гурского к переносу – ведь не просиди он целый день в Интернете, не поспорь со мной относительно истории, вряд ли смог бы с ходу воспринять реалии новой мировой войны, да еще и находясь на стороне бывшего противника. Брр, голова кругом…

Впрочем, поручику при любом раскладе не позавидуешь: я только сейчас окончательно осознал, насколько ему тяжело. Это для моих сверстников и молодежи перенос во времени хоть и фантастика, но в определенной мере привычная по многочисленным книгам и фильмам. Как там это называется? Формирование массового сознания, что ли?

Гурскому же, воспитанному в православных догмах и на классической литературе, пришлось туго. Ну не писали Толстой, Чехов и Достоевский фантастику, в то время с этим литературным направлением и вовсе был неслабый напряг: Герберт Уэллс, Жюль Верн… вот и все практически. И никаких «попаданцев» и альтернативной истории… Так что поручик еще неплохо держится. Вовсе не уверен, что я на его месте уже не реализовал бы в жизнь известный детский стишок, касающийся отправившейся в путь шиферной крыши[16].

Подходящую позицию нашли только перед самым рассветом, отмотав вдоль грунтовки несколько километров. Наконец наш придирчивый командир решил, что место будущего боя его удовлетворяет, и отдал приказ оборудовать огневые точки. Не будучи большим спецом в области засадной тактики, я вынужден был признать, что место и на самом деле неплохое, по крайней мере, определенно лучшее из всего, что нам встречалось по пути. И без того узкая дорога здесь оказывалась зажата между двумя пологими холмами, поросшими поверху не особо густым кустарником. Кроме того, один из холмов вплотную прилегал к лесу, что давало нам шанс в случае неудачи быстро и относительно безопасно отступить в заросли.

Но самое главное: всего в сотне метров перед нашей будущей позицией грунтовка немного понижалась, после чего делала довольно крутой поворот, огибая особенно топкое место, заросшее камышом. Именно это и стало главной изюминкой плана поручика: во-первых, поворот и подъем делали невозможным заранее разглядеть, что находится впереди, за изгибом дороги. А во-вторых, если колонна наберет высокую скорость, здесь они в любом случае притормозят. Хотя какая там «высокая скорость» у автобронетехники начала сороковых, едущей по русской проселочной дороге, даже не смешно…

По обеим сторонам грунтовки оборудовали пулеметные позиции, на сей раз настоящие, с первым и вторым номерами и небольшим земляным бруствером впереди, благо шанцевый инструмент имелся, затрофеили у немецких батарейцев. Остальных бойцов Гурский самолично распределил по огневым точкам, заставив некоторых даже отрыть себе неглубокий лежачий окопчик. От последнего красноармейцы в восторге не были, но спорить с командиром, разумеется, не посмели.

Строго-настрого наказав без приказа огня не открывать, а после получения оного бить только по грузовикам или бронетранспортерам, но ни в коем случае не стрелять по легковым автомобилям, буде такие в колонне обнаружатся, поручик отозвал в сторону меня, танкиста и Феклистова. Эдакий мини-военный совет перед боем. Если он, конечно, вообще состоится.

– Короче, так, бойцы. – Гурский в очередной раз обошелся без столь нелюбимого им «товарищи». – Старшина с младшим лейтенантом остаются по левой стороне дороги, мы с Виталием – по правой. Как только наблюдатели за поворотом засекут приближение противника и подадут условный сигнал, никому даже головы не поднимать, ждать моего первого выстрела. Цели я стрелкам распределил, сектора огня, как мог, нарезал, вас же прошу проконтролировать. Гранаты применять только в крайнем случае, прошу особо довести это до личного состава. Вопросы?

– Так нет, – уже привычно ухмыльнулся в усы старый артиллерист. – Че ж тут не понять? Повоюем.

– Вот и ладно. – Гурский поддернул на плече автоматный ремень. – Тогда по местам. Удачи.

– Ну, с Богом, стал быть, – вызвав короткий недовольный взгляд Якунова, кивнул Феклистов. – Пойдемте, товарищ младший лейтенант, вот-вот светать начнет.

Дождавшись, пока артиллерист с Серегой перебегут на ту сторону дороги, мы присели под невысоким кривым деревцем неопределенной породы.

– Как считаешь, Коля, поедут немцы? Наследили мы с тобой ночью мама не горюй.

– Сложно сказать, – задумчиво ответил поручик. – Я карту внимательно проштудировал, других подходящих дорог тут нет, так что, возможно, и поедут. Иначе крюк в добрых сорок верст выходит.

– А насчет позиции, как думаешь?

– Что насчет позиции? – не понял тот.

– Удобная больно. Если вдруг фрицы решат эти холмики заранее под контроль взять? Передовой дозор, все дела. Не дураки же они, воюют, сам знаешь, грамотно, а тут на ближайший десяток километров это самое подходящее место, сам же сказал…

Поручик размышлял несколько секунд, затем отрицательно помотал головой:

– А знаешь, не думаю, Виталь. Смотри: немцам необходимо еще затемно добраться до некой точки, причем время, похоже, поджимает. Скорее, усилят охрану да попытаются проскочить с максимальной скоростью.

– «Усилят охрану» – это ты хорошо сказал. А если ее танками усилят, нам что делать? Трофейными гранатами мы эти железяки не остановим.

– Вряд ли. Танк намного медленнее автомобиля или броневика. Я бы так не поступил, глупо снижать скорость движения. Вот сам посуди, как они должны рассуждать: кто-то расстрелял мотоциклетки, причем на дороге и обочине нашли множество гильз от их же собственного оружия. По отпечаткам колес станет понятно, что обстреляли их не во время движения, а при остановке. Значит, что? Значит, напал некто, вооруженный трофейными автоматами, то бишь очередные окруженцы. Получается, передовой дозор утерял бдительность, остановившись, допустим, по нужде, и, не наладив должным образом боевое охранение, попал под огонь противника. Который после боя немедленно ушел в лес, даже не забрав ни оружия, ни боеприпасов. Как мне кажется, именно последнее должно убедить их в случайности произошедшего. Понимаешь?

– Хотелось бы верить, – пробурчал я. – Кстати, насчет медлительности современных танков ты не совсем прав, на дворе все-таки не империалистическая, но в целом в твоих рассуждениях что-то есть. Ладно, будем надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Расходимся?

– Давай, Виталий, и удачи.

– Тебе тоже. – Я хлопнул поручика по плечу.

Глава 13

Чинарик выплюнул и выстрелил в упор…

В. Высоцкий

Если честно, я не особо верил в успех нашего мероприятия, хоть и держал сие глубоко пораженческое мнение при себе. Относительно «большой шишки» поручик мог просто напутать, неправильно переведя треп расстрелянных мотоциклистов. Кому, скажите, придет в голову рассекать вблизи линии практически не существующего фронта, да еще и по темноте? Немец комфорт любит, по крайней мере пока. Это ближе к Сталинграду он завшивеет и станет вмерзших в лед лошадей да отловленных по подвалам кошек жрать, а сейчас воюет по правилам.

Пока я предавался размышлениям, небо на востоке заметно посветлело: мои навороченные «будущанские» командирские показывали четыре с минутами утра. Скоро совсем рассветет, июль на дворе. Если в ближайший час на дороге никто не появится, можно будет спокойно отходить в лес. Хотя напуганные ночным происшествием фрицы, конечно, могли и изменить время поездки. Но это уже так, натягивание совы на глобус и наивная попытка убедить самого себя, что ты тут вовсе ни при чем, а во всем виновны исключительно обстоятельства, которые сильнее тебя…

И в этот момент раздался короткий свист одного из высланных за поворот наблюдателей, означавший, что дозор засек приближающуюся колонну. Опа, неужели?! Ладно, посторонние мысли прочь, пора действовать.

– Боец! – окликнул я ближайшего ко мне красноармейца с пехотными петлицами, последние полчаса мирно клевавшего носом. От того, чтобы окончательно уснуть, его удерживал лишь приказ поручика, пообещавшего лично покарать каждого задремавшего как предателя Родины, и находящийся под подбородком затвор «трехи», об который он неминуемо расквасил бы нос, опусти голову еще на десяток сантиметров. – Спишь?!

– Нет… – испуганно пискнул тот, смаргивая предательский сон.

– Передай по цепи: боевая готовность! Приготовить оружие, без приказа не стрелять! Гранаты без команды не бросать. Давай!

– Есть!

Вдоль нашей жиденькой цепочки – десяток красноармейцев не столь и много, чтобы перекрыть добрые сто метров дороги, – пронесся сдавленный шепоток репетующих бойцов, заклацали затворы винтовок и карабинов, сочно щелкнула затворная рама пулемета, едва слышно звякнула о край коробки патронная лента в руках второго номера.

Сняв с предохранителя автомат, я поудобнее ухватил оружие за горловину приемника магазина и упер локоть в землю. Уже почти привычно приложился к разложенному прикладу. Три запасных магазина лежали под рукой слева, успев покрыться крохотными капельками ранней росы. Что ж, похоже, не зря мы комаров кормили – сейчас повеселимся.

Неожиданно меня начало нешуточно потряхивать – то ли от утренней сырости, то ли, что вернее, давало о себе знать волнение с прочими «нервами». Блин, только этого не хватало! Нашарив на поясе флягу со спиртом, которую так и не вернул танкисту, сделал пару торопливых глотков. Отдышавшись и смахнув выступившее слезы, встретился взглядом с ближайшим бойцом, умоляюще глядящим на меня, и показал ему кулак. Обойдется. Сейчас верный глаз нужнее, чем смелость, чай, не в атаку идем. Да и «наркомовские» сто грамм пока никто в Красной Армии не вводил, так что перебьется служивый. А вот после боя – может быть. Вроде попустило.

Прислушался – в пронзительной тишине, какая бывает, пожалуй, только на рассвете, уже можно было различить завывание автомобильных моторов. А вот характерного для танков лязга не слышно, что не может не радовать. Секунды ожидания, как всегда бывает в последние мгновения перед боем, тянулись медленно, вязко, словно нехотя складываясь в минуты. Но вот наконец из-за поворота показалась колонна. Первыми, оторвавшись метров на тридцать, ехали два мотоцикла; стволы пулеметов смотрели в стороны обочин. Этих мы, как и договаривались, пропустили – байкерами в фельдграу должны заняться крайние в ряду бойцы, которым поручик разрешил (и даже рекомендовал) без ограничений пользоваться гранатами, поскольку два неподавленных пулемета на фланге – это весьма плохо.

Следом за мотоциклистами двигался полугусеничный бронетранспортер с солдатами – поскольку мы находились пусть и ненамного, но выше дороги, можно было разглядеть покачивающиеся в такт движению каски – и еще один такой же, но с дугообразными антеннами над десантным отсеком и весьма интересным тактическим номером R03 на броне. Если мне склероз не изменяет, буква R означает штаб танкового полка, а цифры – принадлежность к связистам. Плюс – буква G на левом крыле. Короче говоря, если сложить все до кучи, то получится машина связи командира какого-то танкового полка из состава 2-й танковой группы Гудериана.

За броневиками ехало аж целых три легковушки – уже виденный мной в этом времени открытый «Кюбельваген» (правда, из-за поднятого брезентового тента рассмотреть, кто находится внутри, не представлялось возможным) и два обычных легковых автомобиля наподобие того, в салоне которого нашел свой бесславный конец оберст Ланге. Одна легковуха была чуть побольше и покомфортнее, вторая поменьше. На крыльях обеих – какие-то ни о чем мне не говорящие цветные жестяные флажки.

Почти впритык за ними шел еще один бронетранспортер с охраной и размалеванный камуфляжными разводами грузовик-кунг. Что ж, могло быть и хуже… Хотя, конечно, двадцать фрицев, не считая экипажей бэтээров, водителей и пассажиров легковушек, слегка многовато для нашего неполного взвода. А вообще, Гурский все верно рассчитал: когда колонна полностью втянется на зажатый холмами отрезок дороги, под огнем наших пулеметов окажутся как раз идущие первыми и замыкающими бронетранспортеры. Эх, побольше бы таких бывших поручиков в РККА образца сорок первого – глядишь, и избежали б мы того разгрома, что имел место в реальной истории. Ну да ничего, сейчас мы ее, историю в смысле, слегка подправим…

Вслед за короткой сигнальной очередью автомата поручика практически одновременно загрохотали оба наших пулемета. Поначалу не привыкшие к немецкому оружию бойцы сильно мазали, но уже на второй-третьей очереди приноровились. Да и как не приноровиться, если стреляешь с пары десятков метров? Прежде чем тоже открыть огонь, я успел увидеть, как посверкивающая забитыми в ленту трассерами свинцовая плеть мазнула поверх бортов двух прущих первыми бронетранспортеров. Похоже, одна из пуль почти сразу ушла рикошетом вниз, в отделение управления, и достала водилу: едущий в авангарде «двести пятьдесят первый» вдруг судорожно дернулся, рыскнул вправо и замер поперек дороги. Шофер машины связи не успел среагировать, и ее косо срезанный капот врезался в корму ведущего, заблокировав створки десантных дверей. Собственно, с этого момента судьба запертых в бронированном гробу гитлеровцев оказалась предрешена: лезть через борт – верная смерть, пытаться отсидеться внутри – в принципе тоже, поскольку пулеметные пули на таком расстоянии прошивали корпус едва ли не насквозь. А уж после того, как кто-то не удержался и забросил внутрь гранату – и подавно. Бахнуло, выбросив вверх султан мутного дыма, и почти сразу же загорелся бензобак: видимо, взрыв разрушил отделяющую десантный отсек противопожарную перегородку.

Связной «Ганомаг» дернулся, рывком сдавая назад, подмял под себя капот «Кюбельвагена», отчего задние колеса вездеходика даже приподнялись над землей, и внезапно заглох. Вдоль борта с красно-белым трафаретным R03 прошлась, высекая искры, пулеметная очередь – стрелок снова перенес огонь на вторую цель.

Что происходило в хвосте колонны, я не видел, но подозревал, что и там дела обстояли ничуть не хуже. Восьмимиллиметровая броня – плохая защита от тяжелой пули со стальным сердечником калибра «семь-девяносто-два», выпущенной практически в упор. А уж тонкий металл фургона – и подавно, по своему опыту помню, как стандартный армейский кунг прекрасно дырявил даже «семьдесят четвертый» «калаш». А ведь стреляли не одни только пулеметчики, но и остальные красноармейцы, после отступления и окружения стремящиеся выпустить по ненавистному врагу как можно больше пуль, вымещая накопившуюся злость и обиду! Даже мне, несмотря на расстояние, разок по голове стреляной винтовочной гильзой прилетело, так азартно сосед рукояткой затвора дергал! Грузовик с изрешеченной кабиной и кунгом съехал левыми колесами в неглубокий кювет и застыл, опасно накренившись на простреленных шинах и дымя разбитым мотором.

И все же на сей раз игры в одни ворота не получилось. Сначала с одного из мотоциклов ударил длиннющей очередью пулемет и, прежде чем его удалось подавить гранатами, прошелся по огрызающейся огнем позиции на противоположной стороне дороги, похоже, зацепив нашего пулеметчика. Затем долбанул «МГ» с идущего предпоследним бронетранспортера. Этот стрелял уже по нам – над самой головой несколько раз противно взвизгнуло, сверху посыпались срезанные пулями мелкие ветки. Слева от меня, сдавленно вскрикнув, дернулся и обмяк, уткнувшись лицом в приклад винтовки, боец, справа тоже кого-то зацепило. А немецкий пулеметчик, прекрасно понимая, что обречен, продолжал стрелять. В полуметре от меня пули подбросили вверх несколько фонтанчиков земли и выдранной травы, чудом не запорошив глаза. Так вот как оно выглядит в реале, а не на экране! Зараза!

В этот момент снова ожил наш замолчавший «МГ», да и второй стрелок тоже перенес прицел, и две очереди скрестились на полугусеничнике. Все, отстрелялся фриц. Приподнявшись на локте, я заметил, как распахнулась передняя дверца одной из легковых машин и на дорогу выкатился офицер с автоматом, видимо, адъютант или охранник кого-то из пассажиров. С другой стороны выскочил водитель, и тоже с «МП-40» в руках. Укрываясь за капотом, оба открыли огонь. «А вот хамить не нужно!» – азартно подумал я, вскидывая автомат. Короткая очередь с металлическим стуком прошлась по капоту, выбила из лобового стекла несколько крохотных белесых фонтанчиков. Блин, аккуратней нужно, не хватает только рикошета внутрь салона! Снова выстрелил, пытаясь достать офицера. Есть, попал – выронив оружие, фриц боком выпал из-за автомобиля. И тут же кто-то из красноармейцев завалил и шофера.

Уловив краем глаза какое-то движение внутри «Кюбельвагена», успел вовремя пригнуть голову: поверх двери заплясал желтый огонек, на спину снова посыпались сбитые пулями ветки и листья. Видимо, заметив мою позицию по вспышкам выстрелов, едущий рядом с водителем гитлеровец открыл огонь прямо из салона. Меткий, гад!

Сместившись на пару метров, я сменил магазин и, резко приподнявшись, прошил длинной очередью тент на уровне передних сидений. Дверца медленно распахнулась, и на дорогу грузно выпал навалившийся на нее немец в пилотке. Рядом шлепнулся автомат. Надеюсь, никто особо важный в вездеходе не ехал. Готовый продолжить огонь, торопливо осмотрелся… и неожиданно понял, что не слышу выстрелов. Лишь гудело пламя в разгорающемся «Ганомаге» да сухо трещали новогодними петардами рвущиеся в огне патроны пулеметных боеукладок. Вот даже как? Просто физически ощущая, как стекает по коже, словно бы уходя в землю, чудовищное напряжение короткого боя, я несколько раз сморгнул и потряс головой.

– Бойцы! – неожиданно раздался голос поручика. – Продолжать держать противника на прицеле, бдительность не терять. Лейтенант Якунов, красноармейцы Феклистов и Новорощенко, осмотреть колонну. Остальным прикрывать. По пассажирам машин не стрелять.

То, что «Новорощенко» – это я и есть, до меня дошло лишь секунд через пять, когда заметил на себе удивленный взгляд одного из красноармейцев. Тьфу ты, совсем из головы вылетело! Снова сменив магазин, привычно запихнув полупустой за голенище, поднялся на подрагивающие от напряжения ноги и осторожно пошел к дороге с таким расчетом, чтобы подойти со стороны связного бронетранспортера, прикрывшись его бортом. С противоположной стороны показались старшина с танкистом, оба живые, хоть Якунов и подозрительно прихрамывал. Но рассмотреть на темной ткани танкового комбеза кровь было невозможно.

Рывком преодолев открытое пространство, укрылся за корпусом бэтээра и взглянул на его горящего товарища. Несмотря на расстояние в несколько метров, жар ощущался даже здесь. Надеюсь, фрицы внутри ничего шибко взрывоопасного не везли, обидно будет, если вдруг рванет. В этот миг за тонкой, сильно скошенной книзу броней с множественными пулевыми пробоинами и следами рикошетов раздался шорох, стон и едва слышное металлическое звяканье. Так, ну и чего делать? Если встать на гусеницу, моего роста вполне хватит, чтобы заглянуть внутрь, но вот не получу ли при этом свинцовую таблетку в башку? Гранату кинуть? Не хочется, вдруг там чего ценного внутри, но и рисковать без надобности глупо.

Вытащив из-за ремня «колотушку», активировал запал и перебросил через борт, выждав перед этим секунды две. Торопливо присел у гусеницы, зажимая ладонями уши. Бум-м-м! В броню изнутри словно со всей дури долбанули ломом, глухо грюкнула отброшенная взрывной волной половинка десантной дверцы, над корпусом вспух и опал небольшой султан сизого, воняющего незнакомой химией дыма. Вроде не загорелся, а то мне только второго костра тут не хватало… пироман, блин…

Держа оружие наизготовку, осторожно выглянул из-за корпуса, пытаясь сквозь пыльное лобовое стекло с парой свежих пулевых отметин рассмотреть, есть ли кто внутри «Кюбельвагена». Не рассмотрел, разумеется, зато увидел поручика, осторожно крадущегося вдоль третьего «Ганомага». Как ни странно, ему мой пример показался удачным, и через борт полетела граната. Бумкнуло, подбросив бронированные заслонки смотровых люков. Все, и этот готов, шансы выжить внутри нулевые.

Поручик же, направив автомат на обе легковушки, вдруг громко крикнул по-немецки:

– Сдавайтесь, иначе будете уничтожены! Вы видели, что мы не стреляли по вашим машинам. Но если вы не капитулируете немедленно, я отдам приказ открыть огонь! Выходите без оружия. У вас есть пять секунд для принятия решения, – и демонстративно вытянул перед собой левую руку с часами, положив ее на ствол висящего на плече автомата. Палец с курка он, впрочем, так и не убрал, удерживая оружие за пистолетную рукоятку.

С той стороны дороги грохотнули две короткие очереди, и раздался голос танкиста:

– Все нормально, товарищи, тут пара фрицев под машиной прятались, вот мы их и того.

Похоже, именно эти выстрелы оказались последней каплей: пассажирская дверца ближайшей легковухи, той самой, по капоту которой я прошелся очередью, приоткрылась, и на дорогу выбрался немецкий офицер в чине полковника. Вытащив из кобуры пистолет, он дернул щекой и положил оружие на крышу автомашины:

– Хорошо, господа, не стреляйте, мы сдаемся. – Понятно, что кроме kapituliren, я ни шиша не понял, это мне поручик уже после перевел. Впрочем, и догадаться оказалось немудрено.

С другой стороны вылез еще один офицер, тоже без фуражки и постарше возрастом. Но зато с какими шикарными погонами! Витыми, золотистыми, без всяких кубарей и розочек. Я мысленно присвистнул, делая усилие, чтобы не заулыбаться, поскольку прекрасно помнил, что подобные знаки различия обозначают. Вот, значит, и она, та самая большая шишка, из-за которой весь сыр-бор – цельный генерал-майор. Судя по машине связи, наверняка командир какого-нибудь танкового полка. Отличный улов, вот только с Яковом мы, похоже, ошиблись… обидно. Кстати, а почему из второй машины никто не появился? Неужели решили поиграть в несломленных героев? Машинка вроде целая, пара случайных пробоин и рассыпавшееся стекло – не в счет. Хотя вон та обрамленная кружком отслоившейся краски дыра возле ручки пассажирской двери мне как-то не слишком нравится…

Вопросительно кивнув поручику в сторону машины, получил в ответ короткое движение плечами: мол, мне-то откуда знать? И в этот момент передняя дверца приоткрылась, и из автомобиля выбрался, одернув китель, лощеный немец с погонами обер-лейтенанта. Да уж, наверное, это и называется «порода». Морда выбрита аж до синевы, мундир сидит, будто в нем и родился, взгляд… нет, не презрительный или надменный, даже не знаю, как объяснить… короче говоря, сразу ясно, что он просто привык так смотреть на всех, кого не считает равным себе.

Примерно догадываясь, что сейчас будет, я призывно махнул Гурскому. Подойдя, поручик вопросительно дернул подбородком:

– Я вас слушаю?

– Обер-лейтенант Иоахим фон Лестен, адъютант господина генерал-полковника. Полагаю, вы командир этого… – немец сделал почти незаметную паузу, тем не менее выразив оной свое отношение ко всем нам, – подразделения?

– Это именно так, господин обер-лейтенант, – спокойно, даже с легкой ухмылкой ответил Гурский. Ха, а ведь он определенно знает, как ставить на место подобных фон-баронов. Еще бы, с чего ему, прошедшему две войны фронтовику, испытывать особый пиетет перед типичной холеной штабной крысой? Не на того фриц напал, ой не на того…

– Почему не выходят остальные?

– Об этом я и хотел сказать. Господин генерал-полковник ранен, одна из пуль пробила дверь. Я пытался осмотреть рану, но я не медик. Мы сдались добровольно, поэтому вы обязаны оказать ему помощь.

– Разумеется, – кивнул Гурский. И, наспех переведя мне разговор, добавил: – Виталь, глянь, пожалуйста. Серега, – это он уже подошедшему танкисту, – давай сюда бойцов, доложиться о потерях, раненым оказать помощь. Собрать оружие и боеприпасы. Короче, командуй. Старшина, помогите. Только в темпе, времени мало.

И когда я уже взялся за ручку, собираясь открыть дверцу, в голове внезапно щелкнуло, да так, что я едва сознание не потерял. Просто «генерал-полковник» вдруг состыковался с «адъютантом» и «Иоахимом фон Лестеном» в единое целое. И называлось это единое целое очень просто – «Гейнц Вильгельм Гудериан».

Заглянув в полутемный салон и наткнувшись на искаженную болью, но все же вполне узнаваемую знаменитую кривую ухмылку «быстроногого Хайнца», я выдал фразу из тех немногих немецких слов, что некогда почерпнул из советских еще фильмов и книг о войне:

– Гутен морген, херр Гудериан!

А потом я взглянул на сидящего рядом с ним небритого человека в вылинявшей и грязной гимнастерке с петлицами старшего лейтенанта артиллерии, руки которого были скованы непривычного вида наручниками. Взъерошенные темные волосы и близко расположенные глаза на вытянутом смуглом лице выдавали выходца с Кавказа. От осознания очевидной нелепости компании советского командира с немецким военачальником такого ранга меня ощутимо тряхнуло второй раз. Несмотря на трагичность ситуации, губы непроизвольно сложились в глуповатую улыбку, я сморгнул и с трудом протолкнул слова сквозь внезапно ставшее шершавым горло:

– З-здравствуйте, Яков Иосифович! Вас не зацепило?..

Глава 14

Нас вырастил Сталин на верность народу…

С. Михалков, Г. Эль-Регистан

Вот таким невероятным образом и началось утро этого дня, который, как выяснилось гораздо позже, потянул за собой череду взаимосвязанных событий, полностью изменивших привычную историю. Разумеется, изменения эти начались не сразу и не повсеместно и поначалу не были особенно заметны, но ведь и катящемуся под гору снежному кому тоже нужно время, чтобы набрать скорость и превратиться во всесокрушающую лавину. Но в одном я отчего-то был уверен уже сейчас: если в «моей» истории блицкриг благополучно захлебнулся только к концу года (а по сути, под Смоленском), то теперь это произойдет гораздо скорее. Дело, пожалуй, не только и не столько в Гудериане, а в том, что в привычное течение времени привнесены весьма серьезные коррективы.

И мне вдруг стало абсолютно неважно, прислонят ли меня к ближайшей стенке после беседы с первым встречным особистом или придется выдержать колючий взгляд сквозь стекла знаменитого пенсне и вдохнуть ароматный дым «Герцеговины Флор». Мы с поручиком и так сделали практически невозможное!

Впрочем, подобные мысли посетили мою многострадальную башку гораздо позже.

Пока же я, окончательно поверив в невероятную удачу, обернулся к фон Лестену и требовательно протянул руку:

– Ключи от наручников! Живо!

Видимо, тому все стало понятным и без перевода, так что уже через несколько секунд сын генсека немного ошарашенно потирал запястья.

– Товарищ старший лейтенант, вы посидите пока в машине, хорошо? Я вам позже все объясню. Поверьте, это для вашей же безопасности.

Ответом был откровенно недоуменный взгляд, в котором четко угадывались одновременно и оторопь, и поднимающееся из глубины раздражение. С другой стороны, а как бы я повел себя на его месте? Заглянул в машину какой-то немолодой, порядком расхристанный и небритый рядовой и начал указывать. Впрочем, рассусоливать у меня времени не было:

– Феклистов, Якунов, – призывно махнул я рукой. – Мужики, давайте быстренько, вытаскиваем фрица. Да осторожнее вы, под спину поддерживайте! Поднимайте, как мамку родную! Вот сюда его, на травку.

Старшина с танкистом выполнили мою не то просьбу, не то приказ молча, не успев даже удивиться, с чего это я раскомандовался, и только потом ошалело завертели головами, разглядев второго пассажира. Я же торопливо склонился над столь неожиданным пациентом.

Аккуратно сняв портупею и расстегнув окровавленный китель, осмотрел рану. Что ж, похоже, «быстроногий Хайнц» все-таки отбегался: пуля вошла ему в правый бок, пробила кишечник и вышла через левую подвздошную область, судя по кровотечению, задев при этом один из крупных брюшных сосудов. Спасти одного из блистательных гитлеровских военачальников могла лишь немедленная и весьма сложная операция, которую в этом времени сумели бы провести отнюдь не в каждом госпитале, если б вообще сумели. Да и то без малейших гарантий на успешный исход и при условии, что на операционном столе он окажется не позднее чем через полчаса. Короче говоря, никаких шансов у «главного танкиста Рейха» не имелось, о чем я, отойдя в сторонку, и сообщил – через поручика, разумеется, – фон Лестену. Сжав губы в узкую бескровную полоску, он сдавленно спросил (Гурский с каменным лицом переводил):

– Это точно?

– Да. Не смотрите на мою форму, господин обер-лейтенант, я военный врач с неплохим стажем, не раз и не два ассистировавший при операциях. Ваш командир обречен, ему остался максимум час-полтора. Пуля серьезно повредила кишечник и перебила крупный кровеносный сосуд. Он умрет от потери крови куда раньше, чем его убьет перитонит или болевой шок.

– Откуда вы знали, что мы поедем именно здесь? – неожиданно спросил немец, бросив на командира короткий взгляд.

– Мы об этом даже понятия не имели, – ответил за меня Гурский. – Все вышло случайно. У нашего отряда была абсолютно другая цель. Полагаю, вы догадываетесь какая.

– Сын вашего вождя… – опустив голову, пробормотал фон Лестен совершенно убитым голосом. – Ну конечно, он не мог не послать спецотряд, и он его послал… какое чудовищное совпадение…

И тут холеного немца неожиданно прорвало, словно попавшего под залп гвардейских минометов пехотинца, да так, что поручик едва успевал переводить:

– А я ведь знал, я подозревал! Я еще вчера говорил Хайнцу, что это глупая и опасная идея – лично везти его на аэродром! Но он уперся, хотя раньше всегда прислушивался ко мне! Он решил лететь в Берлин вместе с этим, с этим… – Обер-лейтенант внезапно кинулся обратно к автомашине, в салоне которой так и сидел старлей Джугашвили, на ходу дергая клапан пустой кобуры: видать, позабыл, что оружие у него отобрали.

Пробежал он ровно два метра: откуда в руке Гурского появился револьвер, я, к своему стыду, даже не заметил. Негромко хлопнул выстрел, и Иоахим, судорожно дернувшись, сделал еще шаг и кулем осел на землю. Пуля попала точнехонько под левую лопатку. Н-да, все-таки интересно, где милейший Николай Павлович научился так стрелять…

Наблюдавший за этой сценой Гудериан неожиданно слабо взмахнул рукой. Мы с Гурским подошли. Чувствовалось, что говорить «Хайнцу-урагану» было тяжело, он часто останавливался, делая небольшие паузы, заполненные тщетными попытками восстановить сбитое дыхание:

– Иоахим, увы, порой не умел себя сдерживать. Жаль, он был толковым офицером и подавал неплохие надежды. Впрочем, ладно, теперь это уже не важно. Я не слышал всего разговора, но суть уловил. Прошу ответить честно – сколько мне осталось?

– Около часа, господин генерал-полковник. Я могу вас перевязать, но это мало поможет. Ранение смертельное, кровь мне все равно не остановить.

– Хорошо, я так и понял. Наверное, это и есть рок – вчера Герман с Хансом, сегодня я.

– Простите, о чем вы? – заинтересованно переспросил Гурский.

– Вчера русские обстреляли из гаубиц штаб 7-й панцердивизии, почти все погибли, в том числе генерал-полковник Гот и генерал-майор фон Функ… Такими темпами генералы у фюрера закончатся быстрее, чем снаряды у русских… – вымученно усмехнулся Хайнц. А я, услышав перевод, ошарашенно уставился на поручика. Да уж, такого я и представить себе не мог! Ничего себе мы вчера постреляли…

– Впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения, – снова раздался искаженный болью голос Гудериана. – Господа, вы позволите мне завершить жизнь, как и подобает германскому офицеру?

– Разумеется. – Я достал из кармана «вальтер» и взвел курок. Хотел было вытащить обойму, но решил все же не оскорблять Гудериана – в конце концов, хоть и гитлеровец, но понятие об офицерской чести имеет. Протянул рукояткой вперед. – Только один вопрос, не против?

– Нет, – выдохнул Хайнц, устало прикрыв лихорадочно блестевшие глаза.

– Не волнуйтесь, я не выпытываю никаких тайн. Просто интересно: лейтенанта Джугашвили предали свои или захватили ваши диверсанты?

– Наши, группа особого назначения «Бизон». Это все? Тогда давайте покончим с этим, господа. Мне очень больно.

– Прощайте. – Вложив пистолет в холодную руку Гудериана, я отвернулся, краем глаза заметив, что поручик продолжает держать ситуацию под прицелом «нагана».

За спиной коротко ударил одиночный выстрел…

– Виталий, нужно уходить. – Подошедший ко мне поручик протянул три полных магазина. – Держи, ты, так понимаю, почти пустой. А уходить нужно быстро. Ума не приложу, отчего за нас не взялись всерьез еще вчера, но сейчас такое начнется…

– Да уж, шухер будет мама не горюй… – задумчиво пробормотал я, оглядывая наш сократившийся почти на треть отряд. Увы, потери, как выяснилось, оказались велики: немецкие пулеметчики недешево продали свои жизни. Пятеро красноармейцев погибли во время боя, еще двое почти сразу скончались от ран. А вот с ранеными нам повезло, тяжелых не было, лишь трое легких, в число которых попал и Серега Якунов. Он поймал шальную пулю в бедро по касательной. Разгромленную колонну осматривали быстро, забирая только боеприпасы, документы и продукты. Заодно встал вопрос, что делать с пленными. Которыми, между прочим, оказались генерал-майор Вильгельм Йозеф фон Тома и его начальник штаба, полковник Лунге. По иронии судьбы, фон Тома следовал в семнадцатую танковую, чтобы заменить на посту ее прежнего командира, фон Вебера, временно возглавившего лишившуюся после нашего артобстрела командования 7-ю панцердивизию. Усмешка судьбы – или самой истории – была в том, что в моей реальности он ее и так возглавил примерно в эти же дни, заменив смертельно раненного под Смоленском Вебера, который теперь имел все шансы уцелеть. Собственно, теперь уже не возглавит, поскольку отпускать его никто не собирался. Вот такой удивительный выверт злодейки-судьбы…

– Коля, пленных с собой берем? – задал я уже давно мучивший меня вопрос.

– Сам как считаешь? – угрюмо осведомился тот.

– Знал бы – не спрашивал. Ну не расстреливать же? Все ж таки генерал, комдив.

Поручик несколько секунд помолчал, прежде чем ответить:

– Тогда берем. Но если станут серьезно задерживать отряд, сам понимаешь. Нам сейчас главное поскорее до линии фронта добраться, ставки слишком велики. У нас на руках не только Яков, но и целая куча секретной документации, которая обязательно должна оказаться у наших. Ты даже не представляешь, какие любопытные бумаги и карты мы захватили!

– Все-таки «наши», а? – Подмигнув, я легонько ткнул Гурского в бок.

Белогвардеец поморщился:

– Виталий, может, уже хватит меня подначивать? Я русский офицер, прошедший две войны, и свой выбор давно сделал. Я сражаюсь за Родину, за Святую Русь. И да, коль хочешь знать, мне не столь уж и важно, как моя страна называется сейчас.

– Прости, – стушевался я. – Нет, правда, извини, само вырвалось. Просто, сам понимаешь…

– Понимаю. Очень даже хорошо тебя понимаю. Для меня ведь все тоже произошло слишком быстро. Мой, как ты там назвал, перенос, да? – в будущее, и снова война, теперь уже третья. Голова кругом. Так что давай закончим этот разговор, ладно?

– Угу. – Я пристыженно отвел взгляд. И на самом деле, чего это я? Нашел, блин, время.

– Кстати, как ты с лейтенантом – поговорил?

– С Яковом-то? Поговорил. Сложно сказать, но он вроде поверил…

А разговор с сыном Сталина и на самом деле вышел непростой. Яков был слаб и несколько заторможен, да и выглядел он не очень. По крайней мере уже успевший налиться синяк чуть ли не в половину лица его определенно не красил и здоровья не добавлял. Похоже, добровольно сдаваться старлей не стал, вот и огреб по полной. Засветили ему неслабо, и, похоже, прикладом. Как бы еще и сотрясения не было. Кстати, нужно будет одолжить у поручика артефакт и испробовать его на постороннем человеке. Если не поможет, мы ничего не потеряем, если наоборот – будет очень даже здорово. Вот Гудериану брошка точно бы не помогла: никакая сверхбыстрая регенерация не спасет человека с массированным кровотечением и разорванным кишечником, а вот на Якове можно и проверить.

Наскоро осмотрев старшего лейтенанта на предмет ранений, каковых не оказалось, я осведомился относительно того, может ли он самостоятельно передвигаться. Вот тут уж он не выдержал окончательно, и я услышал в ответ насчет того, кто я, собственно, такой буду и по какому праву вопросы старшему по званию задаю? Мол, за спасение спасибо, конечно, но и точки над «i» и прочими «ё» стоит расставить прямо здесь и сейчас. Н-да, похоже, сказывалось чудовищное напряжение последних дней, обреченность и стыд от попадания в плен, наложившиеся на излишне строгое воспитание вкупе с отцовскими генами…

Вообще, судя по тому, что я читал о нем в своем времени, Яков – в сравнении с харизматичным отцом – представлялся мне личностью достаточно заурядной. Не то чтобы забитой и задавленной отцовским авторитетом, но именно заурядной. Сталин не особенно любил старшего сына, уделяя куда больше времени и тепла Светлане и Василию. И хотя Яков вырос столь же упрямым, как и отец, несвойственная другим детям вождя врожденная скромность не позволяла ему винить других в собственных неудачах и проблемах. Лично у меня он всегда вызывал приязнь и расположение, смешанные с легкой жалостью к его незавидной судьбе, не делавшей особых подарков ни в детстве, ни в юности. Да и зрелость, если так подумать, ничего хорошего не принесла. По крайней мере в этом варианте истории…

Но после его наезда я тоже не выдержал. И, плюнув на последствия, не особо стесняясь в выражениях, вывалил лейтенанту все, что думал на тот момент: типа, получив агентурные сведения, согласно которым его неминуемо захватит немецкая спецгруппа «Бизон» (спасибо Гудериану за наводку), за ним была отправлена спецгруппа ОСНАЗ. Которая и полегла практически в полном составе в кровавом бою с гитлеровцами, кроме нас с поручиком… ну, то бишь с капитаном НКВД Лукиным. И если его что-то не устраивает, так милости просим, кто ж спорит, идите лесом… к линии фронта. Оружие и провизию дадим, а дальше – сам.

Ну да, согласен, вспылил и вообще был, как в мои времена говорилось, «неполиткорректен», но сколько ж можно?! Не рассказывать же про концлагерь, побег со смертельным исходом и провокационные листовки, разбрасываемые над нашими позициями?! Про то, что даже Сталин поверил геббельсовской липе и изощренным провокациям. Тогда уж проще сразу признаться в своем будущанском происхождении. Психанул я, короче говоря, не думая в тот момент ни о последствиях, ни о том, что могу случайно и лишнего сболтнуть. Просто нервы не выдержали, что и неудивительно, после столь насыщенных дней…

Но Яков, как ни странно, меня понял. И даже извинился, примирительно сжав рукой плечо. Похоже, как раз эта вспышка и весьма эмоциональный монолог окончательно его и убедили в том, что это не подстава, не игра спецслужб и мы действительно свои. А уж после этого мы и поговорили не то чтобы по душам, но нормально.

Рассказанная старшим лейтенантом история шестой гаубичной оказалась весьма трагичной. Батарею атаковали еще затемно. Вырезав часовых, гитлеровцы навалились с трех сторон, но аккуратно, стараясь не допускать лишних жертв: по палаткам не палили, гранаты не применяли. Судя по описанию камуфлированной униформы, еще не столь распространенной в сорок первом году, матерые волки из какого-то спецподразделения «СС». Почти всех взяли живыми, согнали на лесную опушку – насколько я понял по описанию, именно там Гурский и нашел разложенные с немецкой педантичностью трупы. Несмотря на то что на предложение добровольно выдать комбатра никто не отреагировал, Якова опознали практически сразу – гитлеровцы знали, кого искать. Захватчиков не обмануло даже то, что старлей не успел натянуть гимнастерку, будучи захваченным в нижней рубахе.

Поскольку Яков прекрасно понимал, что в плен ему попадать нельзя, он ударил и повалил ближайшего эсэсовца и бросился к лесу, надеясь, что его застрелят по пути, благо белая нательная рубашка прекрасно заметна даже в темноте. Но стрелять немцы не стали, догнав его и избив. Затем на его глазах, видимо в качестве акции устрашения, казнили комиссара. А вот о том, что и всех остальных артиллеристов расстреляли, для чего-то забрав документы, старший лейтенант не знал и весьма впечатлился моим рассказом. Настолько, что сломал в дрожащих от волнения пальцах три папиросы, пытаясь закурить.

Озвучив наши планы относительно скорейшего прорыва к своим, я оставил Якова докуривать и отправился к поручику, разговор с которым вы уже слышали…

– Знаешь, Виталя… – Поручик кивнул на разгромленную колонну. – Похоже, на этот раз мы сами себя перехитрили.

– Почему это?

– Да потому, что сейчас как раз не грех воспользоваться транспортом, а мы оба бронеавтомобиля… – Гурский упорно называл бэтээры на старый манер, – подорвали. Можно было пустить вперед авто генерал-полковника, наверняка его тут все знают, а следом броневик с бойцами. Пока то да се, мы определенно успели бы отъехать на приличное расстояние.

– Ну, я бы не особенно на это рассчитывал, – скептически пожал плечами я. – Может, и успели бы, а может, наоборот. Напоролись бы на встречную колонну или пост фельджандармерии, и все. С колонной на такой узкой дороге никак не разъедешься, а то, что местные гайцы (поручик промолчал) не решатся остановить автомобиль Гудериана, так это еще вилами по воде писано. Особенно ежели он с час назад уже проезжал в противоположном направлении: ты ж сам говорил, что эта дорога здесь чуть ли не единственная, помнишь? А боестолкновений нам теперь нужно всеми силами избегать.

– Возможно, ты прав. Ладно, давайте выступать. Сразу предупреждаю, идти будем без остановок и привалов, у нас сейчас каждый пройденный километр на счету. Раненые пойдут налегке, я распоряжусь. Все, выдвигаемся. – И поручик решительно пошел к бойцам, при приближении командира торопливо поднимавшимся на ноги. Откровенно пялиться на сидящего на подножке генеральской машины Якова они опасались, напуганные приказом Гурского о соблюдении государственной тайны. Это поручик сам придумал, дабы избежать излишнего ажиотажа: мол, никто не должен догадаться, что среди нас находится столь важная персона, поэтому повышенного интереса к старшему лейтенанту не проявлять, в разговор не вступать, вопросов не задавать, события сегодняшнего утра не обсуждать, и вообще, поскорее все забыть. Ну, примерно в таком роде – я-то сам его не слышал, общаясь с Джугашвили.

Разумеется, порой красноармейцы все же бросали на того быстрые любопытные взгляды, но их можно было понять: это ж какой шик будет после войны неожиданно вставить в разговор эдаким равнодушным голосом: «А я сына самого товарища Сталина видал, вот прям как тебя сейчас, даже ближе. Да что там видал, мы с ним в июле месяце воевали вместе!» Вот только до этого послевоенного разговора еще нужно дожить… но кто в восемнадцать-двадцать лет задумывается о собственной смерти?..

Грустно вздохнув, скользнул взглядом по застывшему на дороге связному бронетранспортеру, пытаясь ухватить за хвост какую-то короткую, но очень важную мысль, мелькнувшую на самом краешке сознания. Что-то связанное с Гудерианом, его броневиком, английской разведкой и фотографиями из Интернета. Ну и в чем прикол? Английская разведка, насколько помню, завербовала главу абвера адмирала Канариса, Гудериан тут ни при чем, фотографий времен войны в Интернете миллионы, а Хайнц вряд ли пользовался радиомашиной в качестве личного транспорта, используя ее разве что для сеансов связи и передачи шифрованных сообщений… Стоп, ну конечно!

Перед глазами встала черно-белая фотография, сделанная в десантном отсеке такой же машины связи – как бы не этой самой! Гудериан стоит в проходе, вдоль борта сидят операторы, перед ближайшим к фотографу – шифровальная машинка с откинутой крышкой, знаменитая «Энигма». Блин, ну конечно! «Энигма», портативная электромеханическая шифрмашина роторного типа! Та самая, за которой чуть ли не с сорокового года гонялась разведка Великобритании! Точнее, гонялась она не за самой машинкой, применявшейся в банковском деле еще с двадцатых годов для защиты переводов, а за роликами – или роторами, – которых в гражданской версии было два, а в военной – от трех до четырех. И в этом полугусеничнике она точно должна быть! Вот это будет подарочек нашей фронтовой разведке и контрразведке! Блин, а я ведь туда гранату запулил, идиот! Хотя роторы, скорее всего, должны уцелеть…

Боясь спугнуть удачу, я торопливо бросился к бронетранспортеру, отвалил в сторону посеченную осколками створку десантной двери и забрался внутрь. Твою мать, сколько ж крови-то! Скотобойня… Осторожно, чтобы не измазаться, пробираясь вперед, осмотрел отсек и вскоре обнаружил искомое. Взрыв сбросил продолговатый чемоданчик с откидной крышкой на пол, сверху навалился труп одного из фрицев. Сдвинув мертвого гитлеровца в сторону, я вытащил шифрмашину. Вроде целая, лишь пара сколов и царапин от осколков. Тяжелая, зараза, куда проще вытащить эти самые роторы, вот только как это сделать? Ладно, позже разберемся.

Выбравшись наружу, я отер валявшейся под ногами немецкой пилоткой корпус «Энигмы» от крови и под удивленными взглядами бойцов порысил к поручику, рядом с которым стоял, что-то ему объясняя, наш самый главный артиллерийский старшина.

– Это еще что? – Гурский кивнул на непонятный ящик.

– Это, чтоб вы знали, товарищ лейтенант, жутко секретная шифровальная машина под названием «Энигма». По нашему, значится, «загадка». И нашей разведке она ой как нужна! Англичане вон до сих пор за ней гоняются, а нам она, можно сказать, на халяв… сама в руки упала! Да нам только за этот чемодан должны внеочередные звания присвоить и по ордену на грудь привинтить. А товарищу Феклистову еще один, за штаб седьмой танковой.

Поскольку из первой части моего эмоционального монолога Архип Петрович мало что понял, он, привычным жестом пригладив усы, степенно спросил:

– Стал быть, не смазал я? Попал, кудой орудии наводил?

– Не просто не смазал, старшина, а отправил на тот свет аж самого генерала-полковника Гота, командира всей 3-й танковой группы, которая тут таких дел наворотила, чтоб ей от поноса сдохнуть! Со всем штабом 7-й дивизии!

– Это дело. Не потерял, значится, сноровки, – удовлетворенно кивнул тот, скрывая довольную улыбку. – А орден? Дык, кто ж мне его даст, свидетелей-то не имеется. Мы ли тудой попали, али другой кто…

– Разберемся, старшина. – Я повернулся к Гурскому: – Коля, ты-то хоть меня понял? Это очень ценная штука. Немцы, конечно, сменят шифры, но, пока это случится, наши будут способны читать любые их сообщения. Да и сам принцип шифровки-дешифровки будет полезно изучить специалистам…

– Да понял я, – одернул меня поручик. – Ты, главное, сам поменьше кричи. Тяжелый ящик?

– Угу. В принципе весь он нам не столь и нужен, только шифровальные роторы, но я понятия не имею, как их оттуда вытащить.

– Хорошо, запихнем в сидор и навьючим пленных, пусть тащат. Это все?

– А что, мало?! – делано возмутился я.

– Тогда выходим, – сухо буркнул тот. И, придержав меня за локоть, шепнул на ухо: – Виталь, очень прошу, успокойся. Я все понимаю, у меня тоже нервы… не того, и тем не менее сдерживай эмоции. Если поможет, хлебни спирта, разрешаю – и вперед. Как минимум до обеда остановок не будет, может, и дольше, идем напрямик к линии фронта, на карте Гудериана как раз указано расположение частей на вчерашний вечер.

– Слушай, ваше благородие, – припомнив недавние мысли, так же тихо шепнул я. – Одолжи ненадолго брошку?

– Яков? – мгновенно раскусил мою идею поручик, расстегнув карман. – Держи. А как ты ему объяснишь?

– Понятия не имею, – честно сообщил я, пожав плечами. – Придумаю что-нибудь.

– Хорошо, только смотри не потеряй. Уходим…

Глава 15

Мы бежали с тобою, опасаясь погони…

Г. Шурмак

Лес гауптшарфюрер[17] разведывательного батальона 2-й танковой дивизии СС Das Reich Отто Шульц, будучи типично городским жителем, не любил. Не боялся, конечно, бояться их, будущих разведчиков, отучили еще на стадии обучения, а учили их очень хорошо, – просто не любил. Или, скорее, опасался. А уж когда полтора месяца назад 46-й моторизованный корпус пересек русскую границу и он впервые увидел их леса… Наверное, именно в тот момент Шульц окончательно и осознал, что давнишние опасения отнюдь не беспочвенны. Лесов у русских оказалось не много, как ему казалось раньше, а очень много. Просто до безобразия много. И ведь это еще только европейская часть их варварской страны, за Уральским хребтом, говорят, леса еще больше, а дороги и вовсе отсутствуют!

Нет, разумеется, к собственно Европе эта страна никоим образом не относится и относиться не может, разве что исключительно географически, но это временно, уже совсем скоро победоносная германская армия исправит ситуацию, вернув истинно европейские земли в лоно цивилизации! Именно земли, поскольку рейхсфюрер Гиммлер вполне четко объяснил, как следует поступать с азиатскими унтерменшами и каково их истинное место в человеческой истории.

Часть обучения гауптшарфюрер проходил в предгорьях Баварских Альп, где их тренировали вести разведку и боевые действия в лесистой местности, но те леса были другими. Вроде бы не менее непроходимыми, изрезанными многочисленными распадками и выходами скального грунта, чего здесь практически не наблюдалось, с озерами и быстрыми ручьями, которые приходилось обходить или форсировать, но все же другими. Европейскими. Цивилизованными. Не грозящими ежеминутно предательским выстрелом из-за каждого куста, где мог спрятаться проклятый русский дикарь с винтовкой.

Уже к концу июня Отто выучил это проклятое русское слово «окруженец», обозначавшее тех оболваненных еврейско-комиссарской пропагандой тупиц, что предпочитают бродить по лесам, вместо того чтобы цивилизованно сдаться в плен, как это делали французы или поляки. Нет, рейхсфюрер определенно прав, призывая не считать этих варваров людьми! А ведь было время, когда Шульц даже испытывал некоторое сомнение относительно излишне резких слов Гиммлера. Пусть и совсем-совсем крошечное, можно и внимания не обращать, но все же сомнение. Теперь же, столкнувшись с этими недочеловеками вживую и потеряв в стычках нескольких боевых камрадов, ему было отчаянно стыдно за собственное малодушие. Разумеется, гениальный рейхсфюрер не ошибся! Восточный варвар-унтерменш – ничуть не более человек, чем еврей или цыган. Ну да ничего, уже совсем скоро они возьмут Москву, повесят их главаря на этой, жаль, название позабыл, их главной площади, где они так любили бряцать своим устаревшим оружием, и война закончится. Объединенная под знаменами и на штыках тысячелетнего рейха Европа очистится от миллионов ленивых бездельников, а германский орел расправит крылья до самого Урала.

Предательски хрустнувшая под ногой сухая ветка оторвала гауптшарфюрера от размышлений о недалеком прекрасном будущем. Обернувшийся на звук командир группы, унтерштурмфюрер Кёхлер, недовольно скривился, показав подчиненному увесистый кулак, поросший редкими рыжими волосами. Scheiße! Непростительный непрофессионализм! И все из-за мыслей о ненавистных большевиках. Они ухитряются гадить даже тогда, когда о них просто размышляешь! Раздраженно засопев под нос, Шульц дернул плечами, возвращая на место сбившиеся лямки диверсионного ранца, поправил ремень автомата.

Проклятый лес, проклятые русские свиньи! Когда сегодня утром их подняли по тревоге и, ничего не объясняя – любимая тема командования: «Все объяснения получите на месте, а сейчас вперед, доблестные солдаты фюрера! Deutschland über alles!», – запихнули в бронетранспортеры, Отто подозревал, что произошло нечто не слишком хорошее, виной чему были, разумеется, комиссары. Так и оказалось. Им предстояло, координируя действия с полевой жандармерией и пехотой, возглавить поисковую операцию и перехватить русскую диверсионную группу, на рассвете разгромившую конвой командующего 2-й танковой, легендарного Гудериана. Видимо, их разведка в кои-то веки сработала нормально (или, что скорее, ей просто случайно повезло), раздобыв сведения о планах генерал-полковника, и диверсанты устроили на пути следования засаду.

В первый момент Шульц даже испытал шок, не поверив, что «Хайнц-ураган» погиб: подобное казалось просто немыслимым. Но еще больше он поразился, узнав, что большевикам удалось еще и освободить важного пленного, сына их усатого вождя, захваченного несколько дней назад. Да еще и утащить с собой секретную шифровальную машину. И задачей их группы – жандармы и пехота выполняли только роль загонщиков, основная роль отводилась именно эсэсовцам – являлась не столько ликвидация диверсантов, сколько захват этого молодого грузина. Ну и шифрмашины, разумеется.

В самом начале преследования задача не представлялась особенно сложной: русские порядочно наследили, спешно уходя в лес, да и служебная собака, вместе с кинологом приданная разведгруппе, уверенно взяла след. Но вот затем начались проблемы. Сначала подорвалась на какой-то хитрой минной ловушке овчарка и ее проводник. Собака с проводником и еще двое бойцов группы погибли мгновенно, еще двое камрадов получили легкие осколочные ранения. А затем большевики пошли через неглубокое, но обширное болото, которое им пришлось обходить – русским терять было нечего, а вот Кёхлер решил не рисковать. После нескольких часов поиска разведчики снова взяли след и нагнали проклятых русских у реки, однако те уже успели перебраться на другую сторону. Пришлось тратить время на форсирование водной преграды. Впрочем, это уже ничего не могло изменить, поскольку шансов снова уйти у большевиков не оставалось. Слишком мизерным и по времени, и по расстоянию был разрыв между отрядами, и сейчас разведчики должны были вот-вот их нагнать.

В том, что те измотаны куда больше отлично тренированных эсэсовцев, ни у кого из парней сомнений не имелось. Еще совсем немного, и они их догонят. У большевиков всегда плохо с провизией, их солдат слаб и дурно экипирован, в этом Шульц был абсолютно убежден, поскольку не раз уже видел этих худющих унтерменшей, бредущих по обочинам дорог в составе колонн военнопленных. Не зря же, даже атакуя колонну Гудериана, они использовали в основном трофейное немецкое оружие, видимо, не доверяя собственному. Нет, разумеется, для подобной акции они набрали в состав диверсионной группы лучших из лучших, но куда им сравниться с ребятами из его разведбата!

Внезапно унтерштурмфюрер резко остановился, опустившись на одно колено, и поднял вверх руку с раскрытой ладонью. Разведчики слаженно выполнили молчаливый приказ, приняв стойку для стрельбы с колена, и ощетинились стволами, контролируя заросли по обе стороны едва заметной полоски притоптанной травы. Гауптшарфюрер мысленно ухмыльнулся: Кёхлер, конечно, редкостный зануда, требующий исполнения устава от сих до сих, но и отличный профессионал. На противника у него, что называется, нюх. Шульц уже почти год воюет под его началом и имел возможность убедиться. Если командир подал команду замереть, значит, противник от них как максимум в нескольких десятках метров. Что ж, прекрасно, вот и они. Сейчас повеселимся! В конце концов, приказа брать пленных у них не было, кроме, разумеется, сына усатого кремлевского вождя. С остальными допускалось поступить именно так, как и советовал рейхсфюрер СС.

Хищно изогнув в неком подобии улыбки кончики рта, Отто бесшумно вывел затворную рукоятку из фигурного выреза ствольной коробки, снимая верное оружие с предохранителя. Пусть он не любил лес, но обожал огневой контакт. Да, он уже давно признался самому себе, что ему нравится убивать. Нет, не мучить пленных или добивать раненых – хотя среди его камрадов и встречались любители подобных развлечений, – а именно убивать в бою. Он любил это сладко сосущее под ложечкой ощущение полной свободы и абсолютного единения с оружием, когда подстегнутое адреналиновой волной сознание фиксирует малейшие детали скоротечного боя. Когда видишь, как твоя – именно твоя! – пуля пробивает противнику голову, выплескивая из затылка небольшой алый фонтанчик; когда твой штык входит ему в живот и ты проворачиваешь неподатливое лезвие, ощущая, как внутри что-то лопается; когда ты швыряешь в блиндаж гранату и, дождавшись разрыва, врываешься вершителем судеб в затянутую дымом, пахнущую сгоревшей взрывчаткой и свежей кровью полутьму, длинной очередью зачищая помещение; когда…

Нет, с точки зрения психиатрии гауптшарфюрер Отто Шульц пока еще не был классическим маньяком, получающим удовольствие от убийств, но определенные наклонности к этому у него имелись. И после войны он вполне мог не суметь сдержать то, что таилось внутри, и превратиться в очередное серийное чудовище, о котором писали бы в разделе криминальной хроники все городские газеты.

Но ему повезло. Вошедшая точно в середину лба, чуть пониже среза затянутой камуфляжным чехлом каски, русская винтовочная пуля навсегда избавила его от подобного мрачного и бесславного будущего. И последний в его жизни алый фонтанчик с частицами размозженной ударом пули мозговой ткани вспух как раз позади его собственного затылка…

…К исходу третьего часа поручик все же разрешил десятиминутный привал, предоставив ослабевшим раненым возможность хоть немного передохнуть и перевести дыхание. Яков держался молодцом, впрочем, даже не подозревая, что это не только и не столько его заслуга. Вот именно: с брошкой я таки придумал, причем так, что и объяснять ничего не пришлось. Все оказалось достаточно просто: поручик – с моей подачи, разумеется, – на правах командира отряда вежливо, но настойчиво предложил ему поменяться гимнастерками с одним из рядовых. Типа из соображений безопасности, ведь в первую очередь немцы будут охотиться именно за командирами.

Спорить все еще подавленный событиями последних дней старший лейтенант не стал. Как и проверять, что находится в нагрудном кармане помимо солдатской книжки и парочки затертых по углам писем. Одним словом, потопал Яков Иосифович наравне со всеми, даже не догадываясь, что при этом проходит курс лечения. Между прочим, довольно-таки интенсивный – гематома на лице побледнела уже через полчаса, а вскоре и вовсе исчезла. Хорошо хоть чесаться лицо не стало, как раненый бок у поручика. Первое время я старался держаться поближе, оценивая результат, и в итоге пришел к выводу, что зеркала ему лучше пока не давать, дабы избежать лишних вопросов. Через час старлей уже пер вперед в числе первой пятерки бойцов, даже помогал ослабевшим тащить оружие или боеприпасы.

Вот тебе и брошка – выходит, не только под одного Гурского она «заточена»… Гм, так это что же получается: если артефакт не только раны лечить способен, но и усиливать общую выносливость организма, значит… ха, так вот отчего Николай Павлович у нас такой бодрый да удачливый! Всего один раз мне брошку отдал – и сразу пулю в бок получил. А я ведь в прошлый наш разговор насчет удачливости поручика просто пошутил… Кстати, я еще тогда, помнится, подумал, не исполняет ли она некую заданную программу, исподволь подталкивая нас к тем или иным действиям. В тот раз мне это показалось научно-фантастическим бредом, а сейчас? Сейчас – нет. Уж больно нам везет, словно кто-то и взаправду делает все, чтобы мы оказались в нужном месте в нужное время.

Последняя мысль мне не особенно понравилась: неприятно ощущать себя марионеткой, управляемой неведомым кукловодом. С другой стороны, все, что мы делали, мы делали исключительно по собственной инициативе, а вовсе не по команде неких звучащих в голове голосов. Разве кто-то заставлял нас нападать на немецкую батарею и освобождать пленных? Разумеется, нет, мы вполне могли бы и мимо пройти. Но как бросить в беде своих? Или освобождение Якова, столь печально закончившееся для «быстроногого Хайнца», – нас опять же никто ни к чему не принуждал. Так что нам, скорее, радоваться нужно наличию столь могущественного покровителя.

Короче говоря – если искать подходящие аналогии, – все происходит словно в любимом романе моего детства, «Таинственном острове» Жюль Верна. Капитан Немо тайно покровительствовал колонистам, приходя на помощь лишь тогда, когда их собственных сил и возможностей не хватало для решения проблемы. Вот и в нашем случае все в некотором роде происходит приблизительно так: сначала нас «десантировали» в нужное время и в необходимой точке пространства, а затем ненавязчиво «подталкивали» в нужном направлении, оставляя тем не менее полную свободу выбора и действий. Дневник погибшего оберста рассказал о готовящемся пленении Якова, старшина Феклистов – о местоположении его батареи и о том, что ее, скорее всего, уже захватили, наш с поручиком ночной разведрейд – о маршруте передвижения некой «большой шишки». Остальное – дело техники и немного удачи. Брошка, каким бы мощным артефактом ни была, пули отклонять не умеет и влиять на сознание двух десятков человек – тоже. Так что остальное мы сделали сами…

Несколько успокоенный подобными мыслями, я поддернул на плече автоматный ремень и двинулся в голову колонны, намереваясь поделиться с поручиком своими мыслями…

…Пользуясь короткой остановкой, Гурский сосредоточенно изучал карту, присев на замшелый ствол поваленного бурей гнилого дерева. Опустившись рядом, я вытянул гудящие ноги – а ведь прошли-то всего ничего, от силы километров десять! Правда, перли через самые непроходимые и глухие места, стремясь выйти к фронту в том районе, где он – согласно трофейной карте – наиболее близко подходил к лесному массиву. Брошку, что ли, на часок одолжить? В качестве подзарядки, блин? Буду, как тот кролик из рекламы батареек. Мысленно усмехнувшись, я осведомился:

– И что пишут, товарищ самый старший лейтенант? Надеюсь, новости хорошие?

– Не слишком, Виталик, – не поддержал шутку тот. – Вот смотри. Вариант выходить через более-менее обитаемые места, где много дорог, полагаю, отбросим? Возможно, противник и не ждет от нас подобного, но транспорт нам все одно не захватить.

– Даже не смешно. Ну, в смысле, конечно, отбросим. Давай сразу план «Б».

– Снова неологизм? – поморщился Гурский. – Впрочем, какая разница. Тогда нам вот сюда, на юго-восток. – Он ткнул пальцем в район, сплошь покрытый лесом. – Крюк, конечно, приличный выходит, в сумме идти километров тридцать, да еще и реку форсировать, зато выйти мы должны в расположение одной из частей отступающего 7-го мехкорпуса. Если, конечно, диспозиция к этому времени не изменится, что тоже более чем вероятно. Проблема в том, что часть пути придется идти через болота. Судя по условным знакам, вполне проходимые, но это по карте, сам понимаешь. Если зима была снежной, а весна дождливой, можем и не пройти. Вот я и сижу думаю…

– Ладно, думай, а я пойду проверю, как там наш Яша. Кстати, заметил, что у него синяк сошел?

– Заметил, – кивнул поручик, оторвавшись от карты. – Значит, брошь?

– Угу, она самая. Так что артефакт твой самого, так сказать, широкого профиля. Иными словами, действует по принципу: кто раньше встал, того и тапки.

– Витали-и-й! – простонал Гурский, убедившись, впрочем, что нас никто не слышит. – Говори нормальным русским языком, душевно прошу!

– Извини. Я в том смысле, что брошка помогает любому, с кем находится в контакте. И чем ближе она к телу, тем лучше. Полагаю, пора ее обратно забрать, он и так вроде вполне бодрый.

– А как? – живо заинтересовался Николай Павлович. – Попросишь вывернуть карман?

– Не. – Я с улыбкой взглянул на поручика. – Твоя помощь понадобится. Вот ты знаешь, как его нынче зовут?

– Яков… а, кажется, понял. Ладно, пойдем, все равно пора привал сворачивать. Время.

«Изъятие» артефакта, как ни странно, прошло без осложнений: поручик отозвал Джугашвили в сторону и, сделав несколько смущенный вид, обратился к старшему лейтенанту:

– Яков Иосифович, простите, есть небольшая проблема.

Мелькнувшее было недоумение почти тут же сменилось поникшими плечами, а в уголках губ прорезались застарелые складки. Понятия не имею, о чем он подумал, но определенно о чем-то нехорошем. И я внезапно с какой-то особенной остротой ощутил, сколько пришлось испытать в жизни этому сильному внешне, но такому ранимому в душе парню. Какое там, на фиг, барское высокомерие, которым так привыкли кичиться сынки нынешних – да и прошлых, если уж начистоту, – правителей?! Передо мной стоял просто усталый человек, вся прошлая жизнь которого мало походила на безоблачное существование сына вождя величайшего в мире государства… Яков меж тем расправил плечи и негромко, но твердо сказал:

– Если вы хотите сказать, что у нас нет шансов прорваться и впереди гитлеровцы, прошу позаботиться о том, чтобы я не попал в плен. Разумеется, я стану сражаться наравне с остальными до последнего патрона, но, если не смогу или не успею застрелиться, прошу вас об этом позаботиться. Вы же знаете, я всего лишь обыкновенный артиллерист, но в плен мне нельзя. Ни в коем случае нельзя. Мой отец не…

Перехваченное внезапным спазмом горло сказало много больше любых слов…

Мы с поручиком коротко переглянулись. Блин, да ведь он сейчас подумал, что наша с «лейтенантом Лукиным» задача не только в спасении его жизни, но и в том, чтобы не допустить его повторного пленения! И сам попросил застрелить его в случае опасности! Вот это мужик!..

– Гхм, товарищ старший лейтенант, да при чем тут это? Вы меня не поняли. Просто, вы ведь теперь в некотором роде рядовой, а документы свои смотрели? Как вас зовут, знаете? В каком подразделении служите?

Джугашвили несколько секунд непонимающе глядел на поручика, затем оттаял лицом:

– Да, простите, действительно, не понял. Глупо вышло. Но в плен сдаваться в любом случае не стану, прошу иметь это в виду. А документы – вот, пожалуйста. – Он полез в карман, вполне ожидаемо наткнувшись пальцами на брошку. – Это еще что?

– Виталий, – нахмурившись, Гурский решительно забрал у Якова украшение и протянул мне. – Разберись. Если это личный предмет, может, память там или еще что, верни бойцу, если смародерничал – возьми на заметку, выйдем к нашим, разберемся. Только тихонько, отзови в сторонку и уж там разбирайся.

Снова обернувшись к удивленному неожиданной находкой артиллеристу, он как ни в чем не бывало продолжил, раскрыв потрепанную картонку красноармейской книжки:

– Так, а зовут вас нынче, товарищ Джугашвили…

Поскольку сценку следовало доиграть до конца, я отозвал в сторону нужного красноармейца, задав тому пару ничего не значащих вопросов в духе, не местный ли он, а то, мол, скоро начнутся болота и нужен проводник. Получив вполне ожидаемый отрицательный ответ, коротко переговорил с Феклистовым и танкистом, сообщив о принятом поручиком решении и о том, что привал закончен и пора поднимать бойцов и пленных. Оглядев готовый к выходу отряд, хмыкнул – ну чистые революционные матросы, блин! Каждый второй крест-накрест перепоясан пулеметными лентами, которые в целях экономии веса решили брать без патронных коробок, у многих за ремнями трофейные «колотушки»… стоп, а это откуда? Заметив в раскрытой противогазной сумке одного из красноармейцев, в которой он торопливо копался, что-то разыскивая, несколько знакомых ребристых «лимонок» вперемешку с консервными банками, картонными пачками патронов и еще какой-то мелочовкой, подошел:

– Откуда гранаты, товарищ боец?

Поскольку все уже привыкли, что я, несмотря на петлицы рядового, вроде бы имею право командовать, вопросу тот не удивился:

– Так это, в одном из броневиков нашел, там, на дороге. Видать, немцы где-то трофей взяли, а я обратно забрал. Неча им нашими гранатами воевать, да и не нравятся мне их, слабые какие-то и неудобные. Пока ту крышку открутишь, да пока дернешь…

Заглянув внутрь, пересчитал гранаты – ровно четыре штуки. В голове тут же мелькнула интересная мысль относительно их скорейшего использования:

– А что, товарищ красноармеец…

– Сергеев, – мгновенно среагировал на паузу тот. – Рядовой Сергеев.

– Так вот, а что, боец Сергеев, нам говорит устав относительно переноски ручных оборонительных гранат типа «Ф-1» с вкрученными запалами?

Боец погрустнел.

– Вот именно. – Я невозмутимо кивнул головой, забирая гранаты. – Зато идти легче будет, считай, я у тебя цельное кило забрал.

Поравнявшись с поручиком, с чрезвычайно довольным видом продемонстрировал ему находку. Скользнув взглядом по ребристым корпусам, Гурский равнодушно пожал плечами:

– Не понимаю причин твоей радости. Обычные осколочные гранаты, у нас на империалистической подобные были, только французского производства.

– А вот скажи, Николай Павлович, ты как считаешь, погоня за нами уже вышла?

– Полагаю, да, – уже с интересом взглянул на меня тот. – И что?

– Собачки меня смущают, очень сильно смущают, вот что. Опытных следопытов мы нашими периодическими хождениями по ручьям надежно со следа не собьем. Болото – уже лучше, но до него еще дойти нужно. Вот и хочу из этих игрушек минную ловушку устроить.

– Ты разве умеешь? – удивился поручик.

– Думаю, смогу. Помнишь, я тебе рассказывал, что во время кавказской войны в госпитале служил? К нам много всяких интересных людей попадало, разведчики, спецназ всякий разный, вот у них и нахватался. По верхам, конечно, но, думаю, справлюсь. – И добавил уже совсем тихонько: – Понимаешь, в этом времени о подобном вовсе не слышали. Вот только место, где ловушку ставить, ты сам подбери, я в этом не разбираюсь, а ты, так понимаю, не раз и не два в разведку ходил.

– Какое конкретно место нужно? – деловито осведомился Гурский, оставив мое предположение об участии в разведывательных похождениях без комментариев.

– Такое, по которому преследователи гарантированно пойдут как по единственно возможному пути. И желательно компактно, в идеале – один за другим. Ну, что-то вроде узкого овражка или русла пересохшего ручья, склоны которого сильно заросли кустарником… А чтобы они никуда не свернули, мы собачкам метку оставим, бинт окровавленный, например, или пилотку, якобы случайно потерянную.

– Понял тебя, – с серьезным видом кивнул тот. – Добро, присмотрю. Ладно, ступай к Якову, не стоит его одного оставлять, мало ли что…

Минер из меня был, конечно, тот еще, однако рассказов раненых спецназовцев – и гэрэушных, и из числа «вованов»[18] – вкупе с прочитанными книгами хватило, чтобы слепить из четырех «Ф-1» и двух немецких гранат нечто более-менее дельное и работоспособное. Две обычные растяжки, еще две – похитрее, из числа тех, что срабатывают в метре над землей не только при задевании, но и при попытке разминирования. Ну, на десерт еще две не слишком надежные мины из трофейных «двадцать четвертых», которые, по идее, должны были рвануть от ударной волны основной ловушки. Или если на них тупо упадет кто-то из подорвавшихся преследователей. Разумеется, ни проволоки, ни тонкой бечевки у меня под рукой не имелось, так что пришлось извести часть шнурков от красноармейских ботинок (чему бойцы были, мягко говоря, не рады, поскольку затягивать обувь половинкой шнурка – то еще удовольствие), все имевшиеся в наличии нитки и даже завязки от немецких папок с документами. Как следует все замаскировав, я осторожно переступил незаметные среди травы и прошлогодних листьев растяжки, бросив поверх одной обрывок бинта с бурыми пятнами засохшей крови. Сыпанул сверху пригоршню перепревших листьев – вроде бы пытались спрятать, но в спешке, не особо стараясь. Обученная идти по следу собака, как мне кажется, обязательно схватит столь сильно пахнущую догоняемой дичью тряпицу зубами, активировав запал на одной из «простых» ловушек, а уж там и остальные сработают. Ну, будем надеяться, все получится, как задумано, и преследователей у нас поубавится…

Мельком подумал о том, сколь быстро я из спасателя человеческих жизней превратился в того, кто их забирает, но тут же прогнал несвоевременную мысль. Не то время и место, чтобы пацифизмом с прочими интеллигентскими рефлексиями маяться. Или расстрелянную санитарную колонну позабыл? Жалеть этих можно будет не раньше окончания войны, никак не раньше… Раздраженно сплюнув под ноги, я махнул рукой Феклистову, добровольно вызвавшемуся мне помогать – судя по выражению физиономии старого артиллериста, сейчас мне придется ответить на кучу вопросов, – и мы быстрым шагом двинулись вдогонку отряду.

Отойдя метров на десять, оглянулся. Нет, поручик все-таки спец, тут и говорить нечего: место подобрал – загляденье. Стороной никак не обойдешь, больно заросли кругом густые и колючие, а тут кусты образуют нечто вроде узкого прохода по дну крохотного не то овражка, не то просто дождевой промоины. Ну не станут же фрицы через колючки ломиться, с чего бы? Видно же, что мы именно тут прошли, вон как натоптали, да еще и мешающие проходу ветки, не стесняясь, обламывали. Действительно, откуда грязным русским свиньям знать, что такое маскировка и для чего она нужна? Вот именно, на то и расчет…

А еще через час мы подошли к болоту. И если поначалу поручик еще испытывал определенные сомнения, идти ли напрямик или обходить по менее топким местам, то после того, как далеко за спиной, на самом пределе слышимости, хлопнуло несколько взрывов, вопрос решился сам собой. Выломав слеги подлиннее, наш небольшой отряд, вытянувшись гуськом, двинулся в темную воду, покрытую колышущимся упругим ковром ряски.

Глава 16

И вновь продолжается бой…

Н. Добронравов

Чтобы описать наши болотные похождения, мне хватило буквально трех слов: мокро, противно и мерзко. Болото я видел впервые в жизни, о чем нисколько не жалею – как по мне, так и ну его на фиг. Переть вперед с черепашьей скоростью по грудь в прохладной, воняющей тиной жиже, ежесекундно рискуя потерять в липкой трясине сапоги, отнюдь не предел мечтаний. А учитывая, что многие красноармейцы были в ботинках, могу себе только представить, какими эпитетами они меня награждали. Ко всему прочему, приходилось еще держать над головой оружие и ранцы… вы потолок когда-нибудь белили? Помните, как быстро руки затекают? Ну, так и представьте, что в руках у вас не легонький малярный валик, а пятикилограммовый кусок металла с гордым именем maschinenpistole, подсумок на четыре запасных магазина – еще килограмма полтора – и набитый всякой крайне нужной для выживания фигней ранец весом под добрых десять кило. Представили? Вот примерно так все и обстояло…

Справедливости ради скажу, что подобное мучение продолжалось не столь уж и долго: спустя примерно полчаса дно поднялось, и дальше мы брели уже по пояс в воде, так что можно было повесить оружие на шею и забросить за спину ранцы и солдатские сидоры, у кого они имелись. Идти стало чуток веселее. Искупаться «с головкой», оскользнувшись на илистом дне, ухитрились всего трое: наш санинструктор Валюша (не простудилась бы девка), один из бойцов и немецкий оберст, который в тот момент как раз тащил тяжеленную шифровальную машинку. Последний, видимо, решив, что за подмоченный трофей ему немедленно обломится «вышак», поднялся на ноги и, передав угловатый сидор с «Энигмой» Вильгельму фон Тома, замер в картинной позе со скрещенными на груди руками, облепленными болотной тиной. За что и огреб не пулю, конечно, а увесистый тумак в ухо от приставленного присматривать за пленными старшины, отчего Лунге искупался еще разок, а его орган слуха стал похож на покрасневший от стыда вареник:

– Ну и чего встал, вражина? Бери мешок, да вперед, нечего честной народ задерживать. Или думаешь, их генеральское благородие за тебя потащит? Так не евонная очередь. Ну, форвердс, говорю, шнель. Тьфу ты, вот же германец непонятливый стал, вовсе нормального языка не разумеет. – Укоризненно покачав головой, Феклистов впихнул ему в руки потемневший от воды вещмешок и подтолкнул в спину. – Форвердс, говорю давай! Вперед, стало быть…

А затем болото как-то внезапно и закончилось: еще несколько минут назад мы из последних сил брели по склизкому, засасывающему ноги дну и вдруг выбрались на твердую почву. С одежды стекали грязные ручьи, в сапогах жизнерадостно хлюпала, выплескиваясь при каждом шаге, вода. Прилипшие к обмундированию клочья тины и ряски делали нас похожими на прошедших подготовку в центре спецназа бомжей.

– Не останавливаться! – внезапно рявкнул поручик, заметив, что кто-то из бойцов собирается опуститься на землю. – Нужно отойти подальше. – Он с сомнением взглянул на широкую полосу разорванной ряски, которая вовсе не собиралась затягиваться, и на истоптанный берег. – Хотя бы на несколько километров. Заодно немного обсохнем и согреемся. Все, вперед. Феклистов, пусть теперь машину генерал несет. Бегом марш!..

Километра через три наш отряд окончательно вымотался, даже неугомонный поручик. Впрочем, Гурский все же выглядел посвежее других – видимо, сказывалось действие артефакта. Команда «отдых» прозвучала хрипло, красноармейцы и пленные в изнеможении опускались на землю прямо там, где стояли, приваливались спинами к стволам деревьев. Усталость оказалась столь сильной, что мне даже было абсолютно наплевать на липнущую к телу влажную одежду и хлюпающую в сапогах воду. Хотя ногами, следуя совету генералиссимуса Суворова, нужно будет заняться в первую очередь, благо сухие портянки, нарезанные по совету поручика из наиболее заношенных гимнастерок еще в первый день, в ранце имеются, целых три пары. Так что можно будет поделиться с Яковом и еще кем-нибудь, поскольку у Гурского свой запас имеется. Санинструкторше вон отдам, пусть у девчонки хоть ноги сухими будут, коль уж искупаться ухитрилась.

Полежав без движения несколько минут и ощутив, как начинает клонить в сон, я решил, что хорошего понемногу, и занялся ревизией ранца. Припомнив единственный данный мне поручиком урок, с трудом перемотал портянки и, морщась, натянул мокрые сапоги. Не сказать, чтобы ногам стало вовсе уж сухо и комфортно, но все ж куда лучше, чем до того. Оставшиеся две пары отдал, как и собирался, Джугашвили и Вале, причем девушка, узнав, что они хоть и нарезаны из списанных гимнастерок, но еще ни разу не использовались, обрадовалась, будто я ей шубу подарил. Причиной столь неожиданной реакции оказалось то, что Валентина решила сначала использовать их в качестве полотенца для лица и влажных волос и только потом для переобувания. Н-да, мне бы и в голову не пришло… Нет, все-таки женщина остается женщиной всегда и везде, и война – отнюдь не исключение.

Оглядев лица отдыхающих бойцов, я вздохнул и потопал разговаривать с Гурским: вовсе не нужно быть психологом или медиком, чтобы понять, что оголодавшие и ослабевшие люди без длительного отдыха и кормежки далеко отсюда не уйдут. А долго оставаться на месте чревато: даже если фрицы пойдут в обход болота, времени у нас не так и много. Вряд ли мои растяжки угрохали кроме собаки больше трех-четырех человек, так что основной отряд будет продолжать преследование. И наша главная задача сейчас – сбить их со следа.

Вот примерно в таком ключе я и высказался, присев рядом с отдыхающим поручиком. Николай Павлович задумчиво кивнул:

– Ты абсолютно прав, люди устали, если гнать их таким темпом и дальше, отряд окажется полностью небоеспособным. Нужно устроить привал и накормить бойцов, полагаю, около часа у нас есть. Затем уходим в этом направлении. – Гурский раскрыл планшетку со слегка подмокшей с одного бока картой. – Если не удастся сбить погоню со следа, нам придется… – Он сделал небольшую паузу, словно решая, стоит ли продолжать. И сообщил твердым голосом: – Придется принять бой. Иначе до завтрашнего утра нас просто загонят.

С трудом удержавшись от улыбки – уж больно поручик в этот момент напоминал актера Владимира Машкова в роли каперанга Мазура из популярного кинофильма, – даже слова почти совпали! Тот, правда, если мне склероз не изменяет, говорил «мы принимаем бой», – я ответил:

– Тоже так считаю. И все же нужно постараться уйти без стрельбы. Но ты, как двинемся, все же присматривай место для засады. На крайний случай можно будет оставить заслон с одним из пулеметов. Бойцов, конечно, жаль, но и выбора у нас нет – теперь мы просто обязаны любой ценой выйти к фронту.

– Полагаешь, я этого не понимаю? – поморщился Гурский. – Более чем понимаю, увы…

После обеда настроение личного состава заметно поднялось, поскольку на этот раз поручик распорядился выгрести наши скудные запасы провизии почти подчистую, оставив в качестве НЗ лишь три банки тушенки. Так что каждый умял по целой консерве с несколькими сухарями или галетами, запив парой глотков шнапса. Немцев тоже накормили, пожертвовав банкой консервированной каши с мясом и двумя сухарями. Красноармейцы на подобный перевод продуктов глядели хмуро, но старшина Феклистов быстренько сунул парочке особо недовольных кулак под нос, напомнив, что командир на то и командир, чтобы лучше знать, как оно в жизни правильно, а как – наоборот. Позволив людям передохнуть еще минут пятнадцать, поскольку особой скорости от насытившихся бойцов ожидать было глупо, поручик скомандовал подъем.

Шли в темпе, но не надрываясь, экономя силы для долгого марш-броска. Через пару часов поручик слегка повеселел, да и места пошли более проходимые, не приходилось постоянно обходить подтопленные низинные места или перебираться, теряя время, через нагромождения бурелома. Но самое главное – впереди снова стала слышаться далекая, едва можно различить, канонада. Как бы там ни было, к фронту мы определенно приближались.

Останавливались только дважды: сначала – чтобы умыться и наполнить фляги из полноводного ручья, затем – обнаружив упавший советский самолет. Наверное, в нашей ситуации следовало, не теряя времени, просто пройти мимо, но я разглядел в кабине искореженного падением на лес лобастого «ишачка» погибшего пилота. Не спрашивая разрешения, махнул поручику рукой, «идите, мол, догоню», и порысил к истребителю. Никогда не увлекался военной археологией, но тем не менее слишком хорошо помнил, насколько тяжело опознавать павших бойцов, до сих пор числящихся пропавшими без вести. Потому и решил забрать у летчика документы – пусть хоть семья узнает, что он погиб героем. Кроме того, возможно, ошибаюсь, но семье командира, факт гибели которого подтвержден документально, вроде бы платили пенсию, а вот тем, чей кормилец пропал без вести, только небольшое пособие. Хотя, могу и ошибиться, в документах тех времен я не силен, увы. Уже забираясь на крыло, заметил боковым зрением подходящих красноармейцев – Гурский отчего-то остановил отряд.

Судя по внешнему виду пилота, истребитель сбили дня три-четыре назад. Стараясь не глядеть на обезображенное лицо летчика и пореже дышать, с трудом расстегнул летную куртку и нащупал в кармане потемневшей гимнастерки картонку удостоверения личности. Поколебавшись, забрал еще пистолет и планшетку, где тоже могли остаться какие-то личные вещи или бумаги. Спрыгнув с изодранной пулями и ударом плоскости, наткнулся на взгляд поручика. Отчего-то смутившись, развел руками:

– Виноват, тарщ старший лейтенант. Просто подумал, может, у него мать или жена имеется, дети там. Пусть знают, что погиб как герой, – и протянул тому документы, пистолет и планшет.

И тут поручик меня удивил, вот, честное слово, удивил:

– Отряд, смирно! Бойцы, сегодня утром мы не смогли предать земле наших павших товарищей. Вы знаете, что на счету была каждая минута, что нам нужно было уходить от преследователей, которые и сейчас идут за нами. Не сможем мы похоронить и этого героя. – Поручик раскрыл командирскую книжку. – Младшего лейтенанта Еременко Тимофея Ильича. Но мы обязаны помнить о нем. Салют в честь героя!

Вылущив из рукоятки «ТТ» обойму и передернув затвор, убеждаясь, что в стволе нет патрона, Гурский поднял пистолет над головой и трижды вхолостую щелкнул бойком.

– Отряд, продолжить движение, держать темп. Вперед, бойцы!

Во дает товарищ поручик – я б так точно не смог! Аж мурашки по коже. И не только у меня: успел заметить, как некоторые красноармейцы торопливо смахивают выступившие на глазах слезы. Нет, все-таки кадровый офицер-фронтовик, к какой бы армии он ни принадлежал и на какой войне ни сражался, это профессионал экстра-класса! Знающий не только, как правильно воевать, но и какие слова произнести в тот или иной момент. Вот только два коротких внимательных взгляда, поочередно брошенных на него Яковом и Феклистовым, меня немного смутили. Хотя, конечно, их тоже можно понять: ведь мы с Гурским для них – бойцы отряда особого назначения, эдакие «специалисты узкого профиля», заточенные под конкретную боевую задачу, – и вдруг такое красноречие с прочими эмоциями. С другой стороны, мы что, не люди, что ли? Зато бойцы определенно вдохновились: вон какими глазами на поручика сверкают! Похоже, зауважали куда больше, нежели до того…

А еще через час, форсируя на подручных средствах реку, не то саму Лучесу, не то один из ее крупных притоков, мы поняли, что сбросить с хвоста погоню не удалось. Гитлеровцы показались на берегу, когда мы уже уходили в лес по другую сторону русла. К сожалению, нас тоже заметили и даже обстреляли, к счастью, никого не зацепив. Ну, вот и все, тихо добраться до линии фронта нам не удалось: теперь немцы слишком близко, можно сказать, в затылок дышат. Значит, придется, как недавно сказал поручик, принимать бой…

Одно хреново: излишне шустрые эсэсманы не оставили нам шанса не то что разорвать дистанцию, но и подготовить толковую засаду. А в том, что это именно «электрики», сомнений, увы, не оставалось: подобный камуфляж вермахт не использует, да и река не настолько широка, чтобы не разглядеть в бинокль петлицы с печально известными сдвоенными молниями…

* * *

– Готов? – тихонько шепнул Гурский, легонько сжав мое плечо. Похоже, поручик волновался; впрочем, немудрено. Когда выяснилось, что за нами идут не какие-нибудь там фельджандармы или обычные пехотные зольдатики (тоже, кстати, противник весьма опасный), а самые настоящие эсэсовцы, мне лично стало не до шуток. Как и поручику, который примерно представлял, кто это такие. А вот танкист с Джугашвили, как ни странно, об этих самых Waffen-SS почти ничего не знали. Якунов про них вообще не слышал, поскольку за свою недолгую фронтовую карьеру ни разу не сталкивался. Более же подкованный в информационном смысле Яков искренне считал, что занимаются они исключительно «охранными мероприятиями и карательными акциями на оккупированных территориях». Пришлось кратко просветить, после чего наш сложившийся как-то сам собой разношерстный военный совет из Гурского, Джугашвили, танкиста и старшины засел за разработку засады, поскольку оставлять заслон и уходить в отрыв было поздно.

Правда, оставался неплохой шанс уйти только с Яковом и пленными, оставив остальных в прикрытии, тем более жестокая логика войны однозначно говорила в пользу именно такого решения. Но тут старлей проявил неожиданную твердость, заявив, что сейчас он намерен поступить не как сын товарища Сталина, а как простой командир Красной Армии. И что он лучше застрелится, чем бросит бойцов, заплативших жизнями товарищей за его освобождение. Все наши попытки изменить его решение – особенно старались поручик с Якуновым, а вот Феклистов, наоборот, поглядывал с искренним уважением – уперлись в непробиваемую стену: мол, в плену он уже побывал и назад не собирается, зато намерен смыть позор кровью, хоть собственной, хоть вражеской! Короче, переклинило Яшу конкретно и намертво… насчет «намертво» – тьфу-тьфу, конечно…

В общем, как бы его ни била жизнь в детстве и юности и как бы к нему ни относился Сам, сейчас парень проявлял не столько упрямство, сколько именно что характер. И я неожиданно подумал, что так, возможно, даже лучше. Или не лучше, а правильнее, что ли? Погибнет? Значит, нам так и не удалось изменить его судьбу. Но зато погибнет не подавленным несколькими годами концлагерей и изощренными геббельсовскими провокациями, но так и не сломленным узником, а свободным человеком, боевым офицером, встретившим смерть с оружием в руках! Хотя, конечно, если все так закончится, мне лично будет не просто обидно, а обидно просто до безумия, прошу прощения за тавтологию! Поскольку, как ни банально звучит, за сегодняшний день я, сравнивая реального Якова Иосифовича с тем, как его описывали в моем времени, успел как-то даже привязаться к этому нелюдимому парню…

– Да готов я, готов, – буркнул я. – И вообще, успокойся. Они, конечно, элита, все дела, но не киборги же? Обычные люди, просто обученные немного лучше нас. А вооружены мы даже лучше.

– Кто?

– Что «кто»? – не врубился я, но потом дошло: это Гурский на «киборгов» отреагировал.

– А, понял. Неважно, Коля, «неологизм», как ты говоришь. Как-нибудь потом объясню.

Неожиданно я, как обычно не вовремя, тихонько фыркнул себе под нос.

– Ты чего? – с подозрением в голосе шепнул поручик, видимо, ожидавший от меня каких-нибудь очередных «киборгов».

– Да вот, просто подумалось: тебе ведь, как старшему группы, за освобождение Якова, уничтожение нескольких высших военачальников вермахта, захват секретных документов и шифромашинки Звезда Героя Советского Союза положена! Скорее всего, даже не одна, а с чем-нибудь еще, вроде ордена Ленина.

– Издеваешься? – насупился тот, услышав ненавистное имя. – Нашел время… и вообще, я, между прочим, Георгиевский кавалер!

– Самое смешное, Коля, что не издеваюсь и даже не шучу. Звезда тебе по совокупности заслуг всяко выходит, точно говорю. И при чем тут Георгиевский кавалер? После сорок третьего особого запрета на ношение полученных за Первую мировую наград не будет. Думаешь, вы с Феклистовым единственные, кто в ту войну кровь проливал? Поверь, это не так.

– Давай после об этом поговорим, хорошо? И кстати, все, внимание, вон они идут! Один, два, три… восемь…

…Как я уже говорил, времени подготовить достойную встречу воспитанникам Пауля Хауссера и Генриха Гиммлера[19] мы никак не успевали, так что пришлось импровизировать. Первым делом укрыли в небольшом овражке Валю с одним из раненых, у которого после болота и беготни по лесам снова открылось кровотечение, и пленных. Генерал-майора фон Тома сковали трофейными наручниками, а оберста Лунге просто связали ремнями. Я было предложил сковать руки не просто так, а вокруг ствола подходящей толщины деревца, но поручик, поглядев на меня, словно на дурачка, буркнул, что это уж перебор и издевательство над пленным, пребывающим не только в высоких чинах, но и возрасте. Ну, нет так нет, не сильно-то и хотелось…

Несостоявшийся командир 17-й панцердивизии, несмотря на усталость и подавленность всем происходящим, аж кипел от возмущения, пребывая в крайне оскорбленных чувствах, поскольку перед этим дал слово офицера и дворянина не пытаться бежать. Не дававший никаких обещаний Ланге оказался куда сдержаннее и просто презрительно молчал, гордо глядя поверх наших голов. Беда с этими фонами да баронами, экие они, оказывается, обидчивые да гордые. И как только с таким апломбом войну собирались выигрывать?

Оставив раненому красноармейцу один из автоматов и строго-настрого наказав им с Валентиной с шифровальной машинки и пленных глаз не спускать, в случае побега стреляя по ногам, мы отправились занимать позицию. Не знаю, что именно подумали немцы, увидев, как Яков уходит вместе со всеми, но что удивились – точно. Фон Тома вон даже раздраженно бурчать себе под нос перестал, ошарашенно округлив глаза: не ожидал, что тот, для спасения кого потрачено столько сил и погибло столько людей, вдруг возьмет автомат и пойдет в бой, словно рядовой боец! Ха, а ты как думал, фриц? Мы, русские, такие, невзирая на национальность…

Прекрасно понимая, что за нами идут вовсе не некие абстрактные носители сдвоенных молний, а подготовленные именно для поиска и уничтожения вражеских диверсантов и партизан спецы – а иначе как бы они смогли целый день переть за нами, словно привязанные невидимой нитью? – я больше всего боялся, что нас обнаружат слишком рано. Потому бойцы получили строжайший приказ: замаскировавшись, больше не шевелиться и не переговариваться, что бы ни случилось. Как выразился поручик, стремясь как можно доходчивее донести до них всю серьезность момента: «Пусть лучше на вас какой зверь нужду справит, приняв за бугорок лесной, чем из-за вашей халатности боевые товарищи погибнут». Красиво, короче, сказал, вот только я все равно испытывал большие сомнения относительно того, что не обученные ничему подобному красноармейцы сумеют пролежать без движения хотя бы час. С другой стороны, вряд ли у нас этот самый час имеется, подозреваю, фрицы куда раньше подгребут. Главное, чтобы они дозор по сторонам от натоптанной нами тропки не пустили, тогда все наши ухищрения до одного места. Опытный егерь или фронтовой разведчик нашу маскировку с пяти метров расколет, если вовсе не с десяти…

Обошлось: эсэсовцы шли гуськом, один за другим, выдерживая положенную дистанцию. Грамотно идут, это тебе не сидящие в бронетранспортере солдатики, одной очередью всех не накроешь. Держа бинокль так, чтобы не выдать себя случайным бликом в свете садящегося солнца, пересчитал фрицев. Отлично, все восемь в наличии. Можно работать. В первую очередь нужно выбить пулеметчика, вон он, третьим идет. «МГ» у него в варианте ручного пулемета, то есть с круглым коробом-магазином на полсотни патронов, так что огонь откроет сразу, ленту-то ему заправлять не нужно.

Приблизившись метров на сто, немцы внезапно остановились и, повинуясь жесту командира группы, присели, контролируя фланги. Блин, неужели что-то заподозрили? Вроде не должны, они ведь только-только нашу крайнюю пулеметную позицию миновали… хотя кто этих волков знает? Лишь бы ни у кого из красноармейцев нервы не сдали, немцам еще метров сорок нужно пройти, чтобы в сектор обстрела второго пулемета втянуться. Ну и чего застыли, видите же, нет тут никого, птички вон лесные поют, ветерок листиками шелестит, солнышко, блин, к закату клонится… ну, форверд же, камрады, форверд!.. Уф, пронесло – немцы начали осторожно подниматься на ноги. Вот и хорошо, вот и ладуш…

Кто именно из наших выстрелил, мы после боя так и не узнали. Но, как зачастую и случается в жизни, выстрел, вряд ли особенно прицельный, оказался поистине снайперским. Еще не успев опустить бинокль, я прекрасно разглядел, как пуля угодила точнехонько в лоб одному из эсэсовцев, растянувшему губы в довольной ухмылке. Понятия не имею, чему он так радовался в последний миг своей жизни, но явно, что не случайной удаче излишне нетерпеливого русского бойца…

А дальше размышлять стало просто некогда, поскольку все наши первоначальные планы организованной толпой отправились коту под хвост и пришлось… нет, теперь уже даже не импровизировать, а попросту стараться свести к минимуму потери. В том, что оные неминуемы, повода сомневаться не было: прежде чем наши пулеметчики вместе с остальными бойцами врубились, что все пошло не по плану, и открыли огонь, фрицев на месте уже не оказалось. И две длинные, патронов по двадцать, очереди лишь впустую перепахали опустевшую тропу и посекли близлежащие кусты. Собственно говоря, эффективный огонь сейчас мог вести лишь тот пулемет, что должен был зажать их с левого фланга, поскольку правофланговый установлен так, что почти не накрывает немцев, и бойцам придется под огнем менять позицию. Ну не ожидали мы, что войнушка столь рано начнется, не ожидали!

Оставив на земле два трупа – кто-то из эсэсовцев все же оказался недостаточно расторопным, – немцы укрылись в зарослях, начав стрелять в ответ. Жаль, что вторым убитым оказался не пулеметчик: когда фрицы установят пулемет, нам придется совсем кисло… Все, блин, уже установили! Резанувшая по нашим позициям очередь прошлась над головами, срезая ветки и с глухим стуком ударяя в плюющиеся щепой стволы деревьев. Вот зараза, у их maschinengewehrschütze, похоже, первый патрон уже в стволе был и затвор заранее передернут! Профессионал, блин, Анка-пулеметчик…

– План «Б», полагаю? – припомнив очередной мой «неологизм», убийственно-спокойно осведомился закаменевший лицом поручик, лежащий неподалеку от меня.

– Нет, Коля, аллес, закончились планы! – заорал я, добавив несколько таких выражений, что даже попривыкший к моей манере разговора Гурский только растерянно сморгнул. – Стреляй, Коля, стреляй! Если они сейчас нас по кустикам обойдут да с флангов прижмут, полярный лис всем! И тем, кто в овражке, тоже! Так что патронов не жалей, они нам могут больше уже не понадобиться!..

– Не учи ученого, – сквозь зубы выдохнул Гурский, щедро поливая лес длинной, на весь магазин, очередью. Стараясь не отстать от Николая Павловича, я тоже спалил свои первые тридцать патронов. Видимо, не безрезультатно: попал – не попал, но немцев разозлил. На миг прервав стрельбу, «тридцать четвертый» со всей дури лупанул по нам. Снова посыпались щепки, сбитые листья и какой-то поднятой рвущими дерн пулями лесной мусор. Мы с Гурским дружно уткнулись мордами в землю, пережидая короткий свинцовый шквал и искренне сожалея, что не можем секунд на пять уменьшиться в размерах раз эдак в сто.

– Виталик, все спросить хочу, – неожиданно проорал поручик. – Ты в Бога веруешь?

– Верую, конечно, сам же крест видел, когда мы переодевались.

– Прекрасно. Тогда вот что. – Перевалившись на бок, Гурский торопливо перезарядил автомат, дослал первый патрон. – Тогда молись, как только можешь! И делай, как я! Готов?

Я понятия не имел, что задумал поручик, но определенно нечто очень нехорошее, ужасно опасное и немыслимо героическое. Например, рывком уйти с пристрелянного места и кустиками рвануть во-он в ту сторону, намереваясь первыми обойти противника с фланга. Он что, серьезно? Их же шестеро, а нас всего двое?!

– Готов, Коля. Рванули?

– Давай…

И мы рванули. Сначала бегом и пригнувшись – никогда не думал, что умею так быстро бегать по лесу, на полном автомате перепрыгивая какие-то кочки, с разбега продираясь сквозь кусты и перескакивая через вросшие в землю упавшие деревья. Затем, когда наш забег засекли и по стволам снова бойко затукали пули, мы плюхнулись на землю и поползли по-пластунски.

– Еще немного, – ободряюще хрипел поручик где-то справа, – близко уже, метров тридцать всего. Держишься?

– Нет, блин, сплю на ходу!

Потом я, кажется, нес еще какую-то чушь – память просто не сохранила большей части тех воспоминаний, только какие-то хаотичные, не связанные между собой обрывки. Перепачканная землей и засохшей болотной тиной гимнастерка ползущего первым Гурского, мое собственное сиплое дыхание, слышимое, казалось, аж на противоположном конце леса, резкая боль в колене, напоровшемся на не замеченный в траве камень, торопливый набат стучащей в висках крови, короткий металлический лязг зацепившегося за ветку автомата… и, финалом, искаженное гримасой ярости лицо здоровенного эсэсовца в глубокой каске, затянутой камуфляжным чехлом…

Сознание, как уже бывало в моменты крайнего напряжения, фиксировало мельчайшие, никому не нужные, детали: нашивку унтерштурмфюрера с узкой зеленой полоской и двумя дубовыми листьями с желудями над ней, небольшой шрам на покрытой рыжеватой щетиной щеке, застрявшую в петельке нашлемного чехла веточку…

Встреча оказалась настолько неожиданной для нас обоих, что мы даже не стали стрелять, просто сцепившись в рукопашной. Собственно, эсэсовец выстрелить и не мог, меняя опустевший магазин, а мой «МП» был в левой руке, вот я и ударил кулаком правой. Фактор неожиданности оказался на моей стороне, уклониться фриц не успел, получив неслабый хук в челюсть. Однако уже в следующую секунду он отмахнулся разряженным автоматом, и теперь уже я нехило словил тяжеленной железякой в живот, да так, что даже оружие выронил, переломившись в поясе. Если он сейчас добавит по затылку, мне конец. Боднув его головой, подхватил под колени, резко дергая на себя и вверх. Получилось: не ожидавший от противника подобной прыти унтерштурмфюрер – память совершенно не к месту подсказала вдруг, что это звание соответствует армейскому лейтенанту, – потерял равновесие и упал на спину. Ну а я соответственно навалился сверху. Несколько секунд мы просто мутузили друг друга кулаками под аккомпанемент близких очередей – похоже, поручик тоже с кем-то воевал, правда, не столь первобытным способом, – затем фриц рывком сбросил меня, в свою очередь придавив к земле. Вот же бугай, мать его!

Когда он успел вытащить заточенный по обеим кромкам штык, я пропустил, успев в последний момент лишь подставить под опускающуюся руку левое предплечье. Лезвие замерло буквально сантиметрах в десяти от груди. Хрипло дыша мне в лицо сквозь сведенные судорогой ярости желтоватые зубы, эсэсовец усилил нажим, и я понял, что долго не продержусь, от силы секунд пять. Попытавшись пару раз съездить правой рукой ему по ребрам, лишь рассадил костяшки об автоматный подсумок, наткнувшись на что-то твердое в собственном кармане. Пистолет! Собрав последние силы, зарычал, отталкивая гитлеровца, и наконец пропихнул руку в карман галифе. Оставался ли в стволе патрон, я не помнил, да и времени вспоминать не оставалось – лезвие штыка уже коснулось гимнастерки, проколов ткань, – потому просто взвел курок и, направив ствол куда-то вверх, нажал на спуск. Кожу обожгло выстрелом, затворная рама больно ударила в бедро, но и немец вдруг дернулся, на секунду ослабив натиск. Хэкнув, я приподнял его над собой, выдернул, разрывая карман, оружие и, уперев ствол в камуфлированную грудь, трижды нажал на спусковой крючок. Несколько мгновений эсэсовец непонимающе смотрел на меня, затем сдавленно всхлипнул и обмяк.

Отвалив в сторону тяжеленную тушу и пытаясь протолкнуть в сдавленные легкие порцию воздуха, я зашарил по траве в поисках автомата – это описывать нашу схватку долго, на самом же деле все заняло не больше десятка секунд, и бой продолжался. Перекатившись на бок, быстро осмотрелся, найдя взглядом поручика. Укрываясь за посеченным пулями стволом, Гурский увлеченно лупил куда-то короткими очередями.

О, а вот и мой автомат! Подтянув оружие за ремень, приподнялся, собираясь помочь товарищу огнем, но заметил метрах в пяти за его спиной пригнувшуюся камуфлированную фигуру. Фи, как некрасиво в спину стрелять! Сместив прицел, срезал гитлеровца очередью, оставившей на ткани маскировочного костюма строчку темных отметин. Вздрогнув, поручик быстро оглянулся – немец еще падал – и коротко кивнул в благодарность. Хотел улыбнуться в ответ, но вынужден был уткнуться носом в землю: кто-то из фрицев заметил мои телодвижения со стрельбой и перенес огонь на меня. Очередь прошлась буквально в полуметре, запорошив голову прелой листвой. Блин, хорошо поручику, у него дерево есть, а мне как быть? Да вот как – торопливо отполз чуть в сторону, кое-как укрывшись за телом унтерштурмфюрера. Не дерево конечно, но от автоматных пуль защитит. Главное, чтоб пулеметчик на меня не отвлекся, иначе нашинкует обоих в капусту. Рыжему верзиле-то уже все равно, а мне будет обидно и больно…

Выставив из-за неожиданного укрытия ствол, дожег магазин куда-то «в направлении противника» и торопливо перезарядился. Прилетевшая в ответ очередь прошлась по трупу, заставляя мертвого эсэсмана легонько дергаться при каждом попадании, но навылет ни одна пуля не прошла. Что ж, спасибо, фриц, защитил. Хоть какая-то от вашей братии польза. Бросил взгляд на поручика – почему не стреляет? Гурский торопливо скручивал защитный колпачок у гранаты, еще две «колотухи» с уже подвытянутыми из рукояток шариками лежали на земле. Активировав запал, поручик, как я его учил, выждал пару секунд, коротко размахнулся и запулил гранату в дальние кусты. Следом вторую с расчетом, что упадет она на несколько метров левее, и третью, еще дальше в сторону. Кстати, неплохо получилось: гранаты взорвались одна за другой, по кустам словно прошлись очередью из не существующего в этом времени автоматического гранатомета. Пора позицию менять, у немцев, между прочим, тоже гранаты имеются, а дурной пример, как учит история, заразителен…

Убедившись, что занавешенные грязно-серым дымом кусты перестали огрызаться огнем, рванул вперед, спустя пару секунд шумно плюхнувшись на землю рядом с поручиком.

– Спасибо, Коля, – прохрипел я, пытаясь отдышаться. Каждый вдох пока давался с трудом, бугай-унтер хорошо мне ребра помял. – Вовремя ты со своим артналетом…

– Аналогично, – улыбнулся тот, запихивая в приемник автомата последний магазин. – Ты тоже не опоздал. Виталь, ранен?! – тревожно добавил он, разглядев на моей груди бурое пятнышко. – И лицо в крови.

– Не, это так, хулиганы ножиком слегка кольнули. Лицо? – Я мазнул себя по щеке, с удивлением разглядев на ладони алые пятна. – Понятия не имею, наверное, фриц забрызгал, когда в него свои попали. Что делаем? Если вперед попремся, как бы под свои пули не попасть.

И в этот момент оба наших пулемета замолчали, и, хотя выстрелы вокруг еще грохотали, я внезапно понял, что и немецкий «МГ» тоже не стреляет. То ли стрелок меняет короб, то ли нашим удалось его подавить. Удивленно переглянувшись с Гурским, я открыл было рот, собираясь предложить, пока затишье, рвануть вперед, как вдруг раздалось такое знакомое и родное: «Ур-ра!» Да они там что, совсем с ума посходили?! Какая атака в лесу?! Судя по округлившимся глазам поручика, наши мысли совпадали.

Первые двое красноармейцев, оба с автоматами, шумно вывалились, стреляя длинными очередями, из кустов неподалеку от нас. С другой стороны появились еще трое, но что это были за трое! Впереди, отчего-то с «МГ-34» в руках, бежал Джугашвили, за ним старшина и кто-то из бойцов. Как ни странно, пулемет старлей держал вполне профессионально, за пулеметную рукоятку и скособоченные сошки. Торчащая из окна приемника патронная лента судорожно дергалась, уползая внутрь, на срезе пламегасителя плясал желтый огненный венчик.

Ну, Яша, ну, блин! Мало тебя отец народов в детстве порол! Больше нужно было! Рот артиллериста был широко распахнут, но что именно он кричал, «ура» там или что-то по-грузински, за грохотом выстрелов разобрать было невозможно.

– Вперед! – первым поборов оторопь, пихнул меня локтем поручик. – Огонь! Ура!!!

Поскольку ничего более умного мне в голову не пришло, я неожиданно даже для самого себя заорал:

– За Родину! За Сталина! Ура!

И бросился вперед, вламываясь в посеченные пулями заросли вместе с остальными красноармейцами, многие из которых теперь тоже кричали «за Сталина!», причем я вовсе не был уверен, что имелся в виду именно вождь, а не тот, кто бежал сейчас рядом с ними…

На чем бой, собственно, и закончился – до настоящей рукопашной не дошло, троих последних эсэсовцев, к этому времени уже по несколько раз раненных, просто добили, причем одного – лично Яков, расстрелявший к тому времени все патроны и использующий пулемет в качестве здоровенной дубины.

То, что недавний вопрос Гурского оказался пророческим и в этой атаке я поймал-таки свою пулю, навылет пробившую левый бицепс, заметил только после боя, почувствовав, как по руке, щекоча кожу, бежит что-то теплое и липкое…

Глава 17

В бой победный Сталин нас ведет…

Г. Гридов

Пока перепуганная Валюша, похожая на маленькую взъерошенную синичку, перевязывала раненых, в число которых на сей раз попал и ваш покорный слуга, красноармейцы под командованием поручика прочесав окрестности, убедились, что никто из фрицев не ушел живым. По уже заведенной традиции, собрали оружие, боеприпасы и провизию.

Настроение, несмотря на победу, было мрачным – и вовсе не из-за раны, тем более что Гурский первым делом засунул в мой карман брошку, и я уже ощущал описанный им зуд в раненом плече. В бою погиб Серега Якунов и еще четверо бойцов. Танкист, старавшийся постоянно находиться поближе к Якову, и в последнюю атаку пошел вместе с ним, видимо надеясь, случись что, успеть заслонить собой старшего лейтенанта. Смерть его оказалась мгновенной: не пробежав и первых трех метров, Сергей получил пулю в голову.

Кроме погибших в сократившемся наполовину отряде появилось и трое раненых. Если у меня и еще одного бойца ранения были легкими, то шансов у третьего, увы, не было: одна пуля попала в живот, вторая в бедро, перебив кость. Тащить его с собой мы не могли, да и не выдержал бы он транспортировки, и я тайно надеялся, что он, как ни жестоко это звучит, умрет раньше, чем мы будем готовы идти дальше.

– Вот и снова из-за меня гибнут люди, – неожиданно глухо проговорил сидящий рядом со мной Яков. Парень волновался, из-за чего кавказский акцент, до того практически отсутствовавший, стал более заметным. – Я хотел умереть как мужчина, в бою, но это за меня снова сделали другие. Сначала бойцы моей батареи, затем – ваши. Да ведь и вы с лейтенантом тоже потеряли всех своих людей ради моего спасения…

– Товарищ старший лейтенант… – Мгновение поколебавшись, я все-таки продолжил говорить, убедившись, впрочем, что нас никто не слышит. – Яша, хочу, чтобы ты понял кое-что…

Услышав неожиданное обращение, артиллерист дернулся было, но тут же вновь понуро опустил плечи. То ли признал, что я имею право так его называть, то ли окончательно в депрессию с прочим самоуничижением ударился. Вот, блин, ну и как его растормошить? Нет, можно, конечно, продемонстрировать мои «будущанские» часики, рассказав, что никакого специального отряда ОСНАЗа не было, так что и казнить себя не за что, а мы с поручиком – простые путешественники во времени, причем еще и из разных эпох. Это его уж точно отвлечет, гарантированно, можно сказать… вот только как бы Яков Иосифович при этом вовсе с катушек не съехал. Парню и так тяжело, а тут еще и какие-то «хронопроходимцы». Нет, точно не стоит.

– Так вот, пойми главное: все, что произошло, во многом просто немыслимое совпадение, череда случайностей, приведшая к такому, – я покрутил в воздухе кистью правой руки, – неожиданному результату. Да, атака на твою батарею была заранее спланирована и блестяще проведена немцами, но в чем тут твоя вина? Вот ответь, в чем? В том, что ты, как настоящий советский человек и красный командир, решил не отсиживаться в тылу, не прятаться, прости за резкие слова, за спиной товарища Сталина, а воевать? Нет в этом твоей вины и быть не может! Согласен?

Джугашвили, по-прежнему глядя в землю перед собой, лишь коротко дернул плечами. Вот же упрямец! Ну ладно, слушай дальше:

– Отлично, будем считать, согласен. Теперь насчет нападения на колонну Гудериана – даю тебе слово, мы даже понятия не имели, кто именно в ней едет. Вчерашней ночью мы с лейтенантом хотели просто добраться до расположения батареи, чтобы убедиться, что ты не попал в плен. Или освободить, если это уже произошло. Когда выяснилось, что мы опоздали, на обратном пути напоролись на немцев, при допросе которых и узнали, что перед рассветом по дороге проедет некий большой начальник. Дальше, полагаю, понятно? Хоть мы и провалили основное задание, никак не могли упустить шанс нанести противнику урон, тем более что и бойцы, и оружие с боеприпасами имелись. Вот и решили устроить засаду. Так что, как видишь, и здесь твоей вины нет. Или снова не согласен?

– Но сейчас-то снова погибли бойцы… – Покрасневшие от усталости глаза старлея глядели на меня в упор. Взгляд был тяжелым, подавленным, но где-то в глубине уже мелькала искорка робкой надежды. – И лейтенант Якунов. Да и тебя вон тоже ранили.

Ага, отлично, Яша принял-таки навязанный стиль общения, тоже обратившись ко мне на «ты». Уже прогресс.

– Ну, тут-то уж совсем просто! – широко улыбнувшись, ободряюще сжал его плечо. – Мы все – и бойцы, и лейтенант с сержантом, и ты, и даже вон Валюша, – я шутливо кивнул в сторону санинструкторши, – просто спасаем свои жизни, как ни банально это звучит. И возвращаемся к своим, чтобы затем снова бить врага везде, где он только появится. Вот и вся моя философия. И как бы вы, товарищ старший лейтенант, ни спорили, нет в этой самой философии места для вашей вины. Поди, когда тому эсэсману пулеметным прикладом полбашки снесли, никакими комплексами вины не маялись?

Джугашвили робко улыбнулся – едва ли не впервые с момента нашего знакомства.

– Так что хватит переживать, нам еще фрица до Берлина гнать, да Гитлера на фонаре вешать. Вот там за всех наших павших и сочтемся. И вот еще что…

Отстегнув тугую пуговицу, я снял с пояса почти пустую флягу погибшего танкиста:

– Давай помянем погибших да станем собираться. Этих мы перебили, да не ровен час еще кто к нам прилепится. До утра мы, кровь из носу, должны до наших дотопать…

Подошедший поручик, узнав, за что пьем, понимающе кивнул и тоже сделал глоток. С минуту помолчали, вспоминая павшего товарища – шебутной, но искренний и немного наивный Серега, так уж вышло, оказался первым, кто повстречался нам в этом времени, и мы уже успели к нему привязаться. И от этого на душе становилось еще тяжелее.

Вернув мне фляжку, Гурский сообщил:

– Собираемся, мужики, нужно уходить. Один из немцев был еще жив, когда мы его нашли, так что удалось задать пару вопросов, прежде чем помер. Их группа, к счастью, была единственной, но кроме них следом за нами бросили еще фельджандармов и пехоту. Правда, если он не соврал, в этом квадрате их нет, но засиживаться на одном месте все равно опасно. Кстати, собака у них действительно была, тут ты угадал. Подорвалась на наших минах вместе с проводником и еще двумя эсэсовцами. Виталий, как твоя рана? – Вопрос, разумеется, был с подтекстом, понятным только нам двоим, но не отвечать же прямо, что, мол, пустяки, через часок окончательно зарастет?

– Нормально, командир. – Я незаметно подмигнул Гурскому. – Вообще не болит. Да и какая там рана, так, тьфу, глубокая царапина. Валюша меня перевязала, так что до свадьбы заживет.

– Добро, тогда я к бойцам пойду, а вы с товарищем лейтенантом пленных развяжите, пусть немного кровь разгонят перед дорогой, засиделись, поди.

Увидев, как я подхожу к ним со свежеперевязанной рукой, в покрытой темными пятнами подсохшей крови гимнастерке и с трофейным штыком на поясе (заточку эсэсовского «хынжала» я собственной кожей оценил еще во время драки, так что после боя немедленно прибрал его к рукам вместе с ножнами), немцы заметно напряглись, чисто интуитивно подтянув в подсознательном защитном жесте поближе к животу согнутые в коленях ноги. Ну, понятно, решили, что я решил отомстить за погибшего товарища. Или их выражение моего лица напугало? Похоже, правильно мне жена говорит, что я за собственными эмоциями следить не умею…

Наклонившись над сжавшимся Лунге, освободил тому стянутые ремнем кисти, кивнув на ноги: мол, самообслуживание, херр полковник. Разомкнув следом наручники на запястьях фон Тома, убрал браслеты в карман – нужный девайс, вдруг еще разок пригодится – и отошел в сторону, наблюдая, как фон-бароны, неумело орудуя затекшими руками, освобождают стреноженные нижние конечности.

– Danke… – пробормотал генерал-майор, не глядя мне в глаза. Судя по покрасневшим ушам, фрицу было слегка стыдно за предположение о моей кровожадности.

– Битте шён, – буркнул я, использовав еще одно из знакомых мне из просмотренных фильмов «про войну» немецких слов. И, припомнив любимую детскую книжку про четырех отважных танкистов и собаку, не удержался и выдал:

– Гиб мир зи, битте, дизен фрош![20]

– Was?! – на округлившего глаза сверх всякой меры фон Тома было жалко смотреть, и я с трудом сдержал готовое вырваться «капуста, квас», просто указал рукой на сидор с шифровальной машинкой, развернулся и потопал прочь.

Гордый зараза оберст так и промолчал, не опустившись до выражения благодарности грязной русской свинье. Вот же гад неблагодарный! Ну и ладно, сам виноват, значит, тебе первому груз и тащить. И парочку пулеметных лент в придачу, ибо, как говорится, не фиг…

Лишнее оружие, которого после боя у нас оказалось в избытке, с собой решили не тащить: закинув в чащу затворы, притопили вместе с патронами в небольшом бочажке, предварительно наполнив фляги свежей водой. Теперь все бойцы были вооружены исключительно автоматическим оружием. Правда, патронов к такому количеству «МП-40» оказалось не столь уж и много, меньше, чем по три магазина на ствол, но зато и скорострельность значительно возросла. Как там это называется, «масса залпа», что ли? Или это только у артиллеристов? Нужно будет у Феклистова поинтересоваться, так сказать, ради общей эрудиции.

Несмотря на сократившийся количественно отряд, поручик все-таки решил взять с собой оба пулемета, столь успешно служившие нам в последних боях, благо патронов к ним оставалось еще изрядно. Причем на одном из них мы даже сменили, изрядно повозившись, ствол на менее изношенный, сняв его с эсэсовского, пришедшего в полную непригодность после того, как ему покорежило пулей затворную коробку и расщепило приклад. Насчет замены – это уж я дотумкал перед самым выходом, припомнив, что именно возможность быстрой смены перегретого ствола считалась одним из главных плюсов «МГ-34».

Несколько часов, почти до самых сумерек, шли без остановок – чтобы сэкономить время и подкормить бойцов, Гурский разрешил на ходу пожевать галеты, затрофееные в ранцах перебитых эсэсманов. Найденную там же банку сгущенного молока разделили между ранеными (по понятной причине свою долю я отдал Валюше – рана практически не болела, можно было возвращать артефакт поручику). Пленным тоже выделили по несколько галет: возможно, пухлому Лунге и хватало собственных подкожных запасов, но генерал-майор похвастаться особо плотным телосложением не мог и наверняка испытывал неслабый голод. Галеты фрицам я раздал лично – нет, что вы, как говорилось в той бородатой шутке «Русского радио», я не злопамятный, просто злой и память у меня хорошая. Поначалу оберст было гордо вздернул подбородок, собираясь отказаться от большевистской подачки, но наткнулся на взгляд фон Тома, раздраженно дернул щекой и взял свою долю, процедив сквозь плотно сжатые зубы нечто вроде слов благодарности. Ну и то хлеб – корона ж не упала? Зато, как до передка дотопаем, не станет демаскировать отряд бурчащим животом…

А затем поручик, в который раз сверившись с картой, и своей, и найденной в планшете погибшего унтерштурмфюрера, остановил отряд, наказав выставить охранение и сидеть тихо, словно мыши под веником, и вместе с Феклистовым пропал почти на четыре часа. Вернулись разведчики уже ночью. Устало привалившись спиной к комлю здоровенной сосны, под которой сидел я, Гурский долго пил из протянутой фляжки, а затем произнес только два слова:

– Дошли, Виталий…

Рассказ отдышавшегося и утолившего жажду поручика много времени не занял. Сначала они со старшиной просто шли, ориентируясь на четко слышимую канонаду, куда-то «в сторону фронта», до которого, судя по тому, что уже можно было различить ружейно-пулеметную стрельбу, оставались считаные километры. Затем разведчики наткнулись на болото, лезть в которое в сумерках, разумеется, не стали, двинулись в обход. Когда лес поредел, они вышли к достаточно широкой грунтовой дороге, на которой застыло десятка полтора попавших под авиаудар наших танков и автомобилей с пушками на прицепе. Понаблюдав некоторое время за грунтовкой, Гурский рассудил, что немцы просто не могли плюнуть на столь удобный путь, ведущий прямиком к фронту. Следовательно, коль они не растащили по обочинам остовы сгоревших грузовиков и разбитые танки, значит, колонну отступающих войск разбомбили не далее, как сегодня днем. Да и внешний вид погибших бойцов тоже это подтверждал.

Сделав вывод, что фронт уже совсем близко, они с Феклистовым отправились дальше и буквально в километре наткнулись на расположившуюся на опушке леса немецкую тыловую часть. Близко подходить, конечно, не стали, опасаясь напороться на часовых, ограничившись наблюдением в бинокль. Дымили полевые кухни, копошились в моторах затянутых маскировочными сетями грузовиков шоферы, чуть дальше под деревьями удалось рассмотреть несколько многоместных палаток. Выяснять, кто такие, обычная пехота, какое-нибудь банно-прачечное хозяйство или кашевары, смысла не было, так что двинулись дальше, обходя немцев по широкой дуге.

А еще через неполный час лес закончился. Впереди лежало обширное открытое пространство, которое уже можно было считать полноценной линией фронта. По крайней мере с той точки, откуда Гурский вел наблюдение, удалось разглядеть в сгустившихся почти до полной темноты сумерках изогнутую линию немецких окопов, огибающую небольшой овраг, и несколько расположенных по флангам укрепленных бревнами пулеметных точек.

Пронаблюдав до темноты и набросав в свете запускаемых немцами осветительных ракет примерную схему немецкой обороны, поручик прикинул, как лучше пробираться на ту сторону. Овраг, к сожалению, отпадал: во-первых, он шел параллельно окопам, во-вторых, немцы не настолько глупы, чтобы не заминировать его. Подсвечивая прикрытым ладонью трофейным фонариком с опущенным синим светофильтром, Гурский сделал в блокноте еще несколько пометок и решил возвращаться.

Назад шли напрямик, оставляя в стороне и болото, и тыловиков, так что обратная дорога заняла почти вдвое меньше времени. Несмотря на имеющиеся карту и компас, под самый конец пути разведчики слегка заплутали, но, наткнувшись на уже знакомую грунтовку, сориентировались и благополучно вышли к лагерю.

Передохнув с полчаса и подкрепившись одной на двоих со старшиной банкой каши с мясом, поручик скомандовал подъем. Отдохнувшие красноармейцы с готовностью поднимались с земли, выстраиваясь привычным порядком: завершение блужданий по немецким тылам и скорое возвращение к своим настроило всех на нужный лад. Первым, показывая дорогу, шел Гурский, следом я, Джугашвили и пленные, за ними старшина, в обязанности которого входило присматривать за немцами, и остальные бойцы, по очереди тащившие пулеметы и боекомплекты к ним.

К началу третьего ночи мы, ни разу не сбившись с пути, вышли в точности туда, куда и планировали. Потратив еще сорок минут на наблюдение и разработку окончательного плана перехода, спрятали, прикрыв травой и прелыми листьями, оба ненужных более пулемета в какой-то яме и двинулись вперед. Бросать верные Maschinengewehr-34 было немного обидно, но и ползти с тяжеленными железяками через немецкие окопы и нейтральную полосу нереально. Да и патронные ленты без коробок не потащишь, звякнет разок или зацепится за что-то в темноте – и все, спалились…

Как ни странно, линию немецких окопов мы преодолели без проблем: поручик не зря столько времени потратил на наблюдение. Да и время перевалило за три часа ночи, притупив бдительность часовых, а обычные пехотинцы уже видели десятый сон, так что шансы оказаться замеченными отлучившимся по нужде фрицем были минимальны. Дождавшись, пока весь отряд подтянется к неглубокому окопу, поручик со штыком в руке спрыгнул вниз и, убедившись, что поблизости никого нет, махнул рукой.

Место он выбрал не случайно: с одной стороны траншея заканчивалась тупиком с вырубленными в глине ступеньками, с другой – делала резкий изгиб-поворот, не позволявший рассмотреть, что делается в глухом «аппендиксе». Перебравшись на ту сторону, мы растянулись на добрых два десятка метров и поползли в сторону советских окопов, пережидая запускаемые с поистине немецкой педантичностью через каждые пять-семь минут осветительные ракеты. Остальное вам уже известно: последний из преодолевающих проволочное заграждение бойцов то ли зацепил колючку, то ли уронил одну из установленных старшиной подпорок, и резко дернувшаяся проволока выдернула шток из взрывателя «шпринг-мины»…

Спихнув драгоценный сидор в ближайшую воронку, я рванулся вперед, ухватил Якова за ремень и сильно дернул, указывая направление движения. Ссыпавшись следом за старлеем, кое-как разместился рядом, осматривая в свете подвешенной над головой «люстры» автомат. Вроде нормально, а то показалось, будто зачерпнул стволом землицы. Под боком зашевелился, пихая меня острым локтем, пытающийся разложить приклад Джугашвили: воронка оказалась неглубокой и тесной для двух мужиков и угловатого ящика.

Стреляли теперь со всех сторон: к первому немецкому пулемету, лупящему практически одними трассерами, присоединился второй, вразнобой захлопали карабины. Спустя несколько секунд со стороны наших позиций тоже затарахтел пулемет, судя по длинным очередям, «Максим», и забухали «трехлинейки», звук которых я уже успел выучить. Немцы стреляли в основном туда, где располагалась колючая проволока: видимо, решили, что на мину напоролась русская разведгруппа, собирающаяся навестить их позиции в поисках «языка». Вполне логичное предположение, вот только наших бойцов жаль. Если кто-то из замыкающей тройки и уцелел под шрапнелью, сейчас их шансы уцелеть стремились к нулю. Наши же били по немецким окопам, наводя оружие по вспышкам пулеметов противника. И, похоже, небезуспешно: один из «МГ» вдруг замолчал. А спустя миг и второй. Или у них просто патроны в ленте закончились? Сколько им там на перезарядиться времени нужно, секунд пять? Десять?

Высунувшись из обрамленной пластами вывороченной земли воронки, торопливо осмотрелся в свете последней догорающей ракеты. Ни поручика со старшиной, ни пленных не видно, наверное, успели укрыться. Хорошо, ежели так. А там у нас кто? Осветительная ракета погасла, но перед этим я успел разглядеть санинструкторшу, вместе с одним из красноармейцев тащившую в нашем направлении кого-то из раненых бойцов. Твою мать, Валя! Нашла время! Так, и что делать? Может, пока темно, рвануть на помощь? Все, поздно, уже не темно: вслед за неслышимыми за канонадой хлопками сигнальных пистолетов над нами вспыхнули две осветительные ракеты. Да ложись же дура, замри!

Внезапно ожил немецкий пулемет, к счастью, только один, второй молчал. Молодец наш пулеметчик, задавил-таки гада! Вот только надолго ли?

Пихнув в бок Якова, торопливо зашептал ему на ухо:

– Вот что, Яша, за машинку отвечаешь головой. Если что, дождись, пока попритихнет, и ползи к нашим. А сейчас прикрой, только сильно не высовывайся. Просто выпусти пару магазинов над землей в направлении их окопов и стволом туда-сюда поводи.

– А ты? – опешил тот.

– Там Валя. Попробую вытащить, жаль девчонку.

– Я с тобой! – решил проявить кавказский характер старлей, но к подобному я был готов, рявкнув в ответ:

– Нет! Ты должен дойти к нашим вместе с машиной, пленными и документами. Это спасет тысячи жизней и, возможно, изменит весь ход войны. Пойми, это огромная ответственность, и мы с лейтенантом не собираемся ее бесконечно тащить только на себе. Теперь твоя очередь, Яша. Все, прикрой…

Выбравшись из воронки, торопливо пополз туда, где в последний раз заметил санинструктора. На Валю наткнулся в тот момент, когда погасла вторая «люстра». Потряс за плечо:

– Валюха, жива?

– Ой, это вы? – Что-то в ее голосе мне очень не понравилось. Категорически не понравилось. – А ребята погибли, когда по нам из пулемета попали. А я почему-то ног не чувствую. Сначала было больно, а сейчас уже нет. И спать хочется. Это хорошо, да? А как ваша рана, тоже уже не болит? Мы уже доползли, да?

– Доползли, Валюша. Теперь все будет хорошо. – Скрипнув зубами, я ухватил девушку за ремень и потащил к заранее примеченному кусту, росшему на крохотном пригорочке, за которым можно худо-бедно укрыться. Тело санинструкторши казалось совсем легким, тянуть ее было вовсе не трудно. Добравшись до укрытия, навалился сверху и замер: над головой вспыхнули одна за другой еще две ненавистные «люстры». Пока горели, рассыпая искры, ракеты, я успел бросить короткий взгляд на ее ноги. Увы, так и есть, пулеметная очередь прошлась по бедрам, примерно посередине между коленями и ягодицами. Судя по кажущимся в контрастном химическом свете абсолютно черными галифе, Валя уже потеряла много крови, видимо, пуля перебила бедренную артерию. Значит, все…

Ракеты погасли, и я, нащупав в санитарной сумке жгут, на ощупь наложил резиновую ленту на правую ногу потерявшей сознание девушки. Левую пришлось перетягивать ее собственным ремнем, потому вышло топорно и ненадежно. Да и смысла, если честно, уже не было: даже если ее прямо сейчас отправить в санбат, все равно не довезут. Но и не дать ей пусть и эфемерного, но шанса я не мог. Не как фельдшер, как человек… и мужик…

Интенсивность стрельбы меж тем снизилась: немцы, похоже, решили, что с нарушителями покончено, наши тоже не стали попусту тратить боеприпасы. По крайней мере в этот раз в небо взмыла всего одна «люстра». И вдруг произошло то, чего я ожидал меньше всего: со стороны наших позиций несколько раз хлопнуло, и спустя пару секунд раздался противный вой падающих мин. Когда-то я читал – да и от поступавших в госпиталь ребят не раз слышал, – что нет ничего хуже, чем попасть под минометный обстрел. Но сейчас я наслаждался этим выворачивающим душу звуком.

Первый залп лег с недолетом, короткими вспышками высветив немецкие окопы, второй – накрыл цель. Спустя еще два залпа все стихло: видимо, мин у наших оказалось не столь и много. Осветительная ракета погасла, и нейтральная полоса погрузилась в тишину. Дующий со стороны немецких окопов ветерок принес тухлый запах сгоревшего тротила.

Нащупав пальцами сонную артерию, попытался уловить едва ощутимое биение жизни. Как ни странно, пульс еще был – совсем слабый, нитевидный, но был. Неожиданно раздавшийся рядом голос поручика едва не заставил меня испуганно заорать.

– Я так и знал, что ты на месте не усидишь. Держи, возможно, еще не поздно, – в мою ладонь легло что-то небольшое, узнаваемо-тяжеленькое.

– Поздно, Виталик, – буркнул я, тем не менее запихивая брошку в карман Валиной гимнастерки. – Остальные все живы?

– Лунге погиб, прямо в голову попало. И Феклистова зацепило, когда стрелять начали, но неопасно, пуля по касательной скальп на темени содрала, я перевязал, как сумел. Ладно, потом поговорим. Ну что, потянули? – Гурский подхватил Валентину под мышку. – Бери с другой стороны…

Спустя полчаса – немцы больше не стреляли, видимо, отходя от неожиданного минометного обстрела, – мы были в наших окопах, где нас, как выяснилось, встречали, первым делом разоружив. Не особенно вежливо подталкивая в спину, еще не отошедшие от короткого боя вздрюченные красноармейцы во главе с пехотным лейтенантом отвели всех в командирский блиндаж.

Из бросаемых бойцами отдельных реплик мы с Гурским сделали вывод, что имело место очередное невероятное совпадение: оказывается, они ждали возвращения с той стороны разведгруппы, потому и готовились угостить фрицев минами. Собственно, увидев среди нас немца с генеральскими погонами, нас поначалу за разведчиков и приняли, тут же, увы, убедившись, что мы не слишком похожи на ушедшую вчерашней ночью группу. Недолгая перепалка на повышенных тонах закончилась признанием того, что наше требование срочно отвести к командиру или особисту в принципе вполне правомочно. Вот нас и отвели. Единственное, на чем мне удалось настоять, так это на срочной отправке раненой девушки если не в медсанбат, то хотя бы на ПМП[21].

Как вести себя в разговоре, мы с Гурским, донельзя измотанные событиями сегодняшнего сумасшедшего дня, не особо представляли, но тут неожиданно проявил себя Яша. Да так, что я едва на пол не грохнулся. Смерив взглядом заспанного капитана, ожидавшего нас в блиндаже, он неожиданно осведомился стальным голосом:

– Товарищ капитан, вы знаете, кто я?

– Что? – Обалдевший от подобного напора со стороны заросшего щетиной красноармейца в грязной изодранной гимнастерке, капитан аж подскочил, едва не опрокинув сколоченный из досок стол. – Ты что себе позволяешь?! Да я тебя сейчас…

– Я – старший лейтенант Яков Иосифович Джугашвили. Рядом со мной – генерал-майор Вильгельм фон Тома. Требую немедленно предоставить мне связь как минимум со штабом армии!

– Да мне по…ть, кто ты такой! Связь ему! Ты там в своих горах хоть раз телефон-то видал?

Судя по прищуренным глазам и раздувающимся ноздрям Якова, пехотный капитан определенно сказал лишнее. Пора было брать инициативу в свои руки, что Гурский и сделал… Ну, по крайней мере попытался:

– Товарищ капитан, разрешите прояснить ситуацию? Старший лейтенант Лукин.

– Заткнись, – оборвал его тот. – Ефименко, зайди!

Насколько я помнил, так звали одного из бойцов, что сопровождали нас по пути. Ну, или конвоировали, что скорее.

– Сержант, бери вот этих вот да веди…

– Отставить. – Обернувшись, мы с поручиком и Яшей встретились с оценивающим взглядом подтянутого, словно и не четыре утра, командира с петлицами младшего лейтенанта НКВД.

– Андрей, выйди, покури на свежем воздухе, – спокойным голосом произнес тот, обращаясь к капитану.

– Что?

– Потом объясню, давай бери папиросы, и чтобы я тебя с полчаса не видел, если не хочешь под трибунал угодить. Время пошло, Андрюха…

Дождавшись, пока за капитаном захлопнется щелястая дверь, сколоченная из досок от снарядных ящиков, энкаведист неспешно обошел стол. Достав папиросы, бросил помятую картонную пачку на стол, но закуривать не стал. Неожиданно взглянул Якову в глаза и произнес то, чего все мы ожидали меньше всего:

– Ну, здравствуйте, Яков Иосифович! Я ведь вас еще там, снаружи узнал, а почему не сразу пришел, так транспорт приказал готовить, через десять минут выезжаем, к утру будем в штабе фронта. А на товарища капитана не обижайтесь, он командир дельный, просто устал, наверное. Сами знаете, какие у нас тут дела… А это что за ящик?

– Шифровальная машина «Энигма», захвачена нами при разгроме колонны генерал-полковника Гудериана.

– Гудериан? – опешил особист, скользнув взглядом по фигуре фон Тома.

– Погиб во время боя. Также нашей группой уничтожен генерал-полковник Гот и генерал-майор фон Функ вместе со своим штабом. Зато нами захвачен генерал-майор Вильгельм фон Тома. – Услышав свое имя, немец занял некое подобие строевой стойки, коротко дернув подбородком. – И документы особой важности, которые должны быть доставлены в Москву как можно скорее.

Несколько секунд тот смотрел на Яшу – нет, не ошарашенными даже, а именно что обалдевшими глазами, затем выдавил, дернув пальцами воротник гимнастерки:

– Это… точные сведения?

– Товарищ младший лейтенант госбезопасности, разве я похож на шутника? – дернул уголками губ Джугашвили, в голосе которого снова прорезался грузинский акцент. – Мои товарищи могут все подтвердить.

Блин, а вот это он, пожалуй, зря! Боюсь, с этим парнишкой наша легенда насчет некоего спецотряда не прокатит.

– Товарищи, это так? Вы вообще откуда?

– Простите, товарищ лейтенант, – неожиданно твердым голосом ответил поручик. – Не обижайтесь, но на этот вопрос мы отвечать не имеем права. Вы должны понимать. Все подробности – только непосредственному командованию. Там. – Гурский дернул подбородком в сторону бревенчатого потолка.

– Понял. Едете с нами?

– Я – да, а вот мой товарищ пока, – Гурский интонировал это самое «пока», незаметно мне подмигнув, – останется здесь. Ну, если вы, конечно, не против.

Последнюю фразу особист истолковал верно: «Мол, ты хороший мужик, но есть многое, о чем тебе знать не стоит…»

– Коля, что ты за бред нес? – зло прошипел я в ухо поручику, когда энкавэдист умчался готовить транспорт.

Вместо ответа тот обернулся к Яше:

– Товарищ лейтенант, вы не могли бы оставить нас ненадолго?

Если Джугашвили и удивился, то вида не подал, молча выйдя из блиндажа. Фон Тома поручик, видимо, не стеснялся – все равно по-русски ни шиша не понимает.

– Можешь мне не верить, но брошка… я не знаю, как объяснить. Она мне… э-э… ну, сообщила, что мы с тобой выполнили задание и можем вернуться домой.

– Коля, ты это… не переутомился? Не контузило тебя?

– Так и знал, что ты подумаешь подобным образом! – раздраженно и в то же время грустно дернул Гурский щекой. – Нет, я не сошел с ума. Это… я просто вдруг понял, что знаю, что все именно так и обстоит…

– Но ведь она у Вали… ну, была…

– С Валей все в порядке, поверь, я знаю. Теперь она выживет. А брошка… когда ты отправишься домой, она… э-э… «инактивируется», я правильно произнес это ужасное слово? Превратится в простое украшение. И сейчас уже неважно, где она, у меня, у тебя или у девушки. Там еще говорилось что-то про наведенное поле высокой плотности, но уж этого я вовсе не понял.

Н-да уж, подобных терминов поручик точно знать не мог…

– Почему ты остаешься, Коля? – Нащупав в кармане «командирские» – смотри-ка, не потерял! – я вложил часы в протянутую в прощальном жесте ладонь поручика.

– Тебе не понять, но попытаюсь объяснить… – Неожиданно Гурский, изменившись в лице, до боли сжал мое плечо и потащил к выходу из блиндажа. – Виталий, прощай, время! Я весьма горд, что сражался рядом с тобой плечом к плечу! Право, как же много хочется сказать, когда нет времени даже на прощальное рукопожатие!

– Это она тебе сообщила? – с легкой иронией осведомился я, однако ответить поручик не успел, торопливо делая шаг назад.

Перед моими глазами вспыхнуло знакомое ослепительно-алое сияние, и все исчезло…

Эпилог

НИИ глубокой хронокоррекции МО СССР, 2035 год

* * *

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

П. Герман

Негромко пшикнув герметизаторами, металлопластиковые двери лифта разошлись в стороны, и из кабины вышел немолодой человек в военной форме с тремя полковничьими звездами на погонах. Нарукавный шеврон с изображением песочных часов, символизирующих обратимость течения времени, указывал на принадлежность к отделу «7» при Главном разведуправлении Министерства обороны.

Привычно козырнув вытянувшемуся при его появлении охраннику, сидящему в небольшой стенной нише, прикрытой пуленепробиваемым стеклом, он двинулся вдоль коридора, освещенного мягким светом потолочных люминесцентных панелей. Покрытый гасящим звук покрытием пол скрадывал шаги, отчего казалось, будто человек двигается совершенно бесшумно, словно вовсе не касаясь подошвами пола.

Остановившись перед дверью, ничем не выделяющейся среди десятка себе подобных, полковник одернул китель, поправил фуражку и коснулся подушечкой большого пальца сенсора замка. Желтый огонек мигнул, сменившись зеленым светом, и дверь бесшумно ушла в стену, открывая проход.

– Здравия желаю, Леночка, как служба? – Изобразив легкий поклон, вошедший шутливо приложил ладонь к козырьку, приветствуя сидящую за столом в приемной миловидную девушку в форме старшего прапорщика. – Все хорошеешь, красавица? Смотри, вот зайду однажды к товарищу генералу, и твоя красота меня ослепит окончательно. А это уже получится подрыв обороноспособности Родины, поскольку слепые полковники армии не нужны!

– Ой, ну вы как скажете, товарищ полковник! – зарделась девушка, смущенно уставившись в стол. – Нашли тоже красавицу…

– Представь себе, именно красавицу. Эх, где мои двадцать лет! Отбил бы у майора, ей-ей отбил! Ладно, Алексей Михайлович у себя?

– Где ж ему быть… ой, то есть простите, товарищ полковник, у себя, конечно! Сейчас доложу. – Девушка коснулась сенсорной клавиши селектора.

– Вызывал, Алексей Михалыч? – дождавшись, пока за спиной закроется дверь и на настенной панели загорится зеленый глазок заработавшего защитного контура, предохраняющего кабинет от любых видов прослушивания, с улыбкой спросил полковник.

Сидящий за массивным дубовым столом – между прочим, настоящим, а не с современной имитацией! – офицер в расстегнутом кителе с генеральскими погонами поднялся из кресла, протянув гостю широкую ладонь:

– Вызывал, Пал Петрович, как не вызывать. Давно не виделись. Чай, кофе – или по-мужски?

– От кофе – давление и нервы, – понимающе усмехнувшись, ответил полковник. – Наливай уж, коньяк у тебя хорош. Так чего звал? Отчет по коррекции в параллели «Земля-2» я тебе еще вчера сбросил, неужто не просматривал?

– А может, просто коньячком старого боевого товарища угостить захотел, такой вариант ты не рассматриваешь? Ладно, шучу. Присаживайся. Просматривал, конечно, не в том дело.

Генерал выставил на стол пузатую бутылку коньяка, две рюмки и тарелку с заранее нарезанной легкой закуской. Разлил по первой:

– Ну, за встречу, а то и вправду давненько не виделись. А коньячок у меня и на самом деле отменный, тут ты прав, не та бурда, что в бывшей Франции до присоединения гнали. Настоящий крымский. Ладно, не о том разговор. За встречу!

Выпив, офицеры продолжили разговор:

– Так вот, Паша, с отчетом все в порядке, вектор исторического движения задан, точка невозврата пройдена, так что скоро, коль аналитики с отделом стратегического моделирования не ошиблись, они присоединятся к нам. Так что остается всего одна неизмененная реальность… к слову, нашли подходящих фигурантов на «Земле-3»?

– Нашли, – кивнул полковник, бросив в рот кусочек острого сыра. – Пси-карты составлены, совпадения по основным параметрам выше восьмидесяти процентов. Сейчас как раз заканчиваем проверять все линии вероятностей, это займет еще неделю, максимум две. Между прочим, хотим опробовать методику академика Сарычева.

– Решились-таки на обмен сознаниями? – оживился генерал, легонько прихлопнув ладонью по столу. – И как думаешь, получится? Не оплошаете? Все ж ничем подобным в Союзе пока никто не занимался.

– Как это никто? – искренне удивился собеседник, задержав потянувшуюся к тарелке руку. – Ты как будто забыл, что группа Сарычева существует уже три года, методика обмена пси-матрицей между донором и реципиентом отработана, аппаратура…

– Да ты не понял, Паша. Ну, или я не так сформулировал, извини. Все это мне, разумеется, известно – я имел в виду, что никто не занимался на практике двусторонним обменом сознания между разными эпохами, да еще и в параллельных мирах. Только в теории.

– А, вот ты о чем… да, действительно не понял. Знаешь, вероятность весьма высока, по крайней мере сам Анатолий Анатольевич в успехе не сомневается. Попробовать в любом случае стоит, ведь если все удастся, это снимет множество проблем с личностной и социальной легализацией фигурантов в прошлом. Все-таки одно дело – заброска в собственном теле, и совсем иное – подсаживание матрицы непосредственно человеку того времени. Вон вспомни, сколько потребовалось расчетов вероятностей, только чтобы обеспечить наших «попаданцев» униформой! А подвести к Джугашвили и Гудериану? Да и модули переноса, если честно, не слишком удобны, приходится выводить и поддерживать дополнительную вероятностную линию на случай банальной потери его фигурантом.

– Да что ты мне объясняешь, будто зеленому салаге, – пробурчал Алексей Михайлович, разливая по рюмкам коньяк. – Разумеется, если все получится, это будет серьезнейший прорыв. Вот только Всесоюзная премия нашему дорогому академику и на этот раз не светит, увы, ибо секретность в ближайшие полвека все одно не снимут, а может, и больше. Жаль Толь Толича, мог бы уже третью получить, да ни одной не имеет. Ладно, давай махнем по второй. За наше общее дело, за историю набело!

– Слушай, Паша, вот еще что хотел спросить, – дождавшись, пока полковник закусит, продолжил разговор хозяин кабинета. – Как считаешь, почему все-таки поручик Гурский отказался возвращаться? Ведь в момент финальной активации модуля ему сообщили, что в свое время он вернется за несколько часов до гибели и у него появится шанс уцелеть, изменить свою судьбу?

Собеседник неожиданно задумался на несколько секунд, прежде чем ответить:

– Сложно сказать, Алеша, подобное даже на самом сверхмощном компьютере не просчитаешь… Лично мне кажется, причин тут как минимум две. Первая – ему просто оказалось нечего делать в своем веке, поскольку он прекрасно понимал, что живым ему из Крыма не выйти, значит, и до семьи все равно не добраться. Плюс все то, что он успел узнать в будущем о событиях двадцатых—сороковых годов. Понимаешь, Гурский внезапно ощутил свою полную ненужность на той войне, которую прежде считал своей, а зная, чем все закончится, еще и всю ее бессмысленность.

– А вторая причина?

– Вторая, как мне думается, в том, что вот на Великой Отечественной он со своими весьма специфическими умениями как раз оказался и к месту, и ко времени! Сам посуди, что поручик в своей жизни вообще видел, кроме двух войн да революции между ними? Он же кадровый офицер, в тылу отсиживаться не привык, да и нет у него никакой гражданской профессии. А тут он снова нашел смысл жизни: защищать Родину, причем от врага внешнего, а не внутреннего, как на Гражданской войне. К слову, если уцелеет, возможно, и семью отыщет, кто знает? Кстати, после окончания коррекции и налаживания канала связи с тем миром можно будет попытаться проследить его судьбу, все-таки первый случай в истории нашей службы, когда фигурант отказался возвращаться. Если, конечно, в их архивах найдутся какие-то данные.

Помолчали, после чего генерал наполнил рюмки по третьему разу:

– Ладно, Петрович, я тебя понял. Давай за поручика, что ли? Пусть ему повезет.

Внезапно улыбнувшись, Алексей Михайлович заговорщицки подмигнул товарищу:

– Гм, а вот все же интересно, дал ему Сталин Звезду Героя?..

Сайт автора – www.tarugin.ru

Форум – http://forum.amahrov.ru

Примечания

1

Sprengmine 35 – немецкая выпрыгивающая противопехотная мина кругового поражения. Упрощенно называется просто «прыгающей миной».

2

Строка шуточной песни «О вреде курения» (музыка – В. Быстряков, слова – Н. Олев и А. Балагин) из советского мультфильма «Остров сокровищ».

3

По некоторым данным, фразой «Вставайте, граф, вас ждут великие дела!» слуга будил французского аристократа и известного историка герцога Сандрикура Максимилиана Анри де Сен-Симона (1720—1799).

4

«И на вражьей земле мы врага разгромим, малой кровью, могучим ударом!» – строки из песни «Если завтра война» (музыка – Даниил и Дмитрий Покрасс, слова – Василий Лебедев-Кумач, 1938 год).

5

Автор Николай Кирмель, издана в Москве в 2013 г.

6

Реальные слова Я.И. Джугашвили, в описываемое время – комбата 14-го гаубичного артполка 14-й танковой дивизии. Попал в окружение под Витебском, возле города Лиозно. Два года содержался в немецких концлагерях. В апреле 1943 года был убит охраной лагеря при попытке побега.

7

Махрушев немного ошибается – в оригинале сталинская фраза звучала так: «Я солдата на фельдмаршала не меняю».

8

Костяная пила – жаргонное фронтовое название пулеметов MG-34 или MG-42. Впрочем, некоторые считают, что это название относится только к MG-42.

9

Schießkarte (нем.) – артиллерийская (стрелковая) карта.

10

Sd.Kfz.260/261 – легкий четырехколесный бронеавтомобиль, в течение всей войны использовался в танковых и моторизованных частях вермахта в качестве связного или БА специального назначения.

11

Имеются в виду мемуары Г. Гота «Танковые операции». На русском языке книга была издана «Воениздатом» в 1961 году. Воспоминания бывшего генерал-полковника и на самом деле подробно изучались советскими офицерами в качестве примера успешных танковых операций начального периода войны. Что касается наград – в реальной истории оба генерала действительно получили их в середине июля 1941 года.

12

Имеется в виду знаменитый Брусиловский прорыв, вошедший во все учебники истории.

13

Фейерверкер (пер. с нем. – «работник огня») – унтер-офицерское воинское звание (должность) в артиллерии Русской императорской армии.

14

Жаргонное армейское название грузового трехтонного автомобиля «ЗиС-5».

15

Немецкий жаргон, примерный перевод: «большой начальник» (дословно: «большая голова»).

16

Имеется в виду шутливый стишок: «Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша».

17

Звание в частях СС, соответствующее обер-фельдфебелю в вермахте, унтерштурмфюрер (см. ниже) – лейтенант.

18

«Вованы» – жаргонное название внутренних войск. В данном случае речь идет о спецназе ВВ.

19

Оберстгруппенфюрер Пауль Хауссер – один из основателей войск СС, рейхсфюрер Генрих Гиммлер – их руководитель во время войны.

20

«Дайте мне, пожалуйста, эту лягушку» (искаженный немецкий язык).

21

ПМП – пункт медицинской помощи (полковой).

Content

Олег Таругин
Товарищи офицеры. Смерть Гудериану!

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Примечания